В журнале «Москвитянин» за 1855 г. опубликована опись имущества, оставшегося после кончины свт. Димитрия Ростовского. Перед «Росписью книг келейных» значатся «два глепоса (globus), небесный да земной, во станках столярных»1. Этим предметам и посвящено наше сообщение. Нам о судьбе глобусов свт. Димитрия ничего не известно, кроме строки в описи и того, что они, как и все имущество и библиотека, по указу Петра 1 должны были прибыть в Москву. Однако, несмотря на отсутствие сведений, мы не можем не увидеть в этих глобусах яркий штрих – добавление к восприятию личности свт. Димитрия. К тому же, глобусы в русской культуре того времени традиционно связывают с мирской средой и светским образованием. Нам представилось необходимым попытаться собрать свидетельства о появлении глобусов в духовной культуре и особенно в назидательной аллегории. Очевидно, они не такое уж исключительное явление в сфере русской духовной культуры второй половины XVII – начала XVIII в., как и данные о строении мира. Примечательные сведения содержатся в монографии И.А. Шляпкина «Св. Димитрий Ростовский и его время (1651-1709 г.)», например, о переведенном с латыни «Позорище всея вселенныя, или Атласе новом», в 1661 г. вложенном патриархом Никоном в Воскресенский Новоиерусалимский монастырь, о «Космографии» 1665-1667 гг., о переведенной с польского «Книге, глаголемой планетник изданной от древних философов…» 1677 г., об утраченном опусе «О заживаню глоба террестра или земного, о заживаню сферы армилярной и глобуса небесного и таблицы Климов» и «Беседах о седми планетах небесных»2.
Астрономия в числе семи свободных наук входила в систему духовного обучения того времени – об этом ярко свидетельствует текст пьесы (или диалога) «Действа о семи свободных науках», созданный, очевидно, в 1702-1703 гг. автором из Славяно-греко-латинской академии для представления при царском дворе3 с главной целью пропагандирования знаний. В диалоге выступают аллегорические фигуры Грамматики, Риторики, Диалектики, «Мусики», Арифметики и Астрономии (диалог сохранился не полностью). Весьма протяженный и насыщенный по смыслу, в том числе в связи с философией, монолог Астрономии является весьма примечательным свидетельством своего времени: сочетание духовной риторики с конкретными вещами, определяющими суть этой науки. Фигура Астрономии здесь предстает словно с двумя глобусами – земным и небесным:
Небо ль сотворенно и земля велика,
Светил поставленно, в мере вся колика,
Аз знаю…
Небесну высоту в розмере полагаю,
Земную широту всю росполагаю
Вся верно4.
Астрономия заявляет свои практические функции:
В морях, в реках знати вся путешествия…
Паче же в небесных зрак разделения
О крузех…5
И предлагает необходимый для этого предмет:
Ничто не возможет, како размеряти
Чрез гльобозд6
В конце монолога отчетливо обозначена необходимая связь Бога – Творца вселенной и человека, могущего получить необходимые практические знания в качестве отражения и следствия этой связи:
Мною бог являет времена и лета,
Людем подавает, яже суть от света
Вси знати7.
В первой четверти XVIII в. было выпущено несколько изданий, представляющих устройство земли и неба, в том числе гравюры с земным и небесным глобусами8. Нельзя не обратить внимание и на календари, которые представляли космический строй в связи с церковными праздниками и святцами, сочетая их иногда с аллегориями четырех времен года и четырех частей света на западный манер9.
Когда мы говорим о глобусах у свт. Димитрия Ростовского, следует принимать во внимание не только общее развитие науки, но и фрагменты о строении вселенной в духовных текстах авторов, чьи труды, безусловно, использовались свт. Димитрием, – это, в первую очередь, Иоанникий Галятовский и Антоний Радивиловский. Так, в «Ключе разумения» Иоанникия Галятовского во второй проповеди на Благовещение показан строй космоса с небесами и планетами, а во второй проповеди на Успение Богородицы10 представлен образ Марии на луне, в венце из двенадцати звезд, притом каждая звезда рассматривается сквозь призму астрономических знаний, с духовным истолкованием каждой: «Астрологове розмаитыи звезды, розмаитыми именами называют <…> Офиухус – оужа держачий, и Пречистая Дева, оужа пекелнаго держит в моци своей, которому стерл голову през Христа <…> Лера, Лютня – значит згоду, богды на лютне струны згождаются, выдают вдачную гармонию…»11 В «Слове на Вознесение» из «Огородка» Антония Радивиловского дана сходная картина строения вселенной, с истолкованием небесных сфер и планет в духе христианской риторики. В «Третьем слове на Успение Богородицы» автор говорит о планетах и двенадцати звездах по отношению к Марии, которая сравнивается с Солнцем: представляется своеобразная духовная система из семи священных планет, где три планеты над Марией-Солнцем означают Святую Троицу, а три планеты под ней – три иерархии Ангельские12. Свт. Димитрий Ростовский в своих проповедях также мог обращаться к теме строения космоса и небес на основе духовной риторики. Так, в «Слове на Рождество Христово», сказанном в Чернигове в 1698 г., он говорит о трех небесах, уподобляет вертеп небу, а Божественную любовь – тверди небесной13. В «Слове в субботу четвертыя недели великаго поста»14, определяемом темами: «Поминайте наставники ваша» (Евр. 13, 7) и «Поминай последняя твоя» (Сир. 7, 39) – автор предлагает путешествие «умными ногами», осмысливая прошлые и настоящие времена: «Оумнии бо нозе и назад и впред бродят, и толь суть скороходнии, яко единым шагом и древних лет доходят, и будущая постизают»15. Свт. Димитрий здесь так проходит мысленным взором страны и царства, словно прослеживает их по глобусу: «В начале прохожду порубежную между Европою и Азиею страну, Лакедемония нарицаемую <…> От Лакедемонии в Грецию вшед, и в Афинейских славных премудрых училищах философских слышав <…> от Афин пошол в Делфию <…> От стран Греческих пошел во Египет <…> Но оуже пора домой воротиться… Возвращаяся вспять, иду тем путем, имже Моисей ведяше древле люди Израильския из Египта пустынею…»16.
Эта духовная география, исходя из темы проповеди, насыщается аллегорическими сюжетами о тщете всего земного, в том числе и самих царств. Царям напоминается о бренности: «Смертна тя быти памятствуй, о царю! А не во веки живуща. Днесь седиши на престоле, а оутро можеши быти во гробе»17. Повествуется и о пире царя Птоломея, с поднесением ему блюда, на котором «положена трупья голова без тела, без власов, без кожи, самая токмо кость… Зри царю! Таков и ты будеши»18. Строки свт. Димитрия здесь совпадают с общими традициями осмысления судеб земного мира. Например, в русском переводе «Космографии» 1670 г. читаем: «Возведем очеса мысленнии и посмотрим разумным видением и побеседуем душевным разсуждением о превращении престол сильных иже есть царств…»19.
Напоминание царю о бренности – древнейший тезис и общая традиция. Воспоминание о падении великих царств прошлого – это своеобразная морально-назидательная география и история «древних лет», которая иногда действительно может исходить от созерцания земного глобуса. В европейской системе символов и аллегорий XVII в. земной глобус часто использовался как обозначение бренности всего земного. Вместе с тем, он мог символизировать весь земной мир, означая буквально «Всё».
Это «Всё» могло стать знаком спасенного мира, когда земной шар увенчивался крестом и помещался в руке Христа. По другой устойчивой западной традиции, земной глобус (или земная сфера) был символом греховного бренного мира под властью смерти, тогда его изображали в композициях «Vanitas» и даже под ногами аллегорической фигуры смерти, – например, в «Иероглифах смерти» Х. Де Вальдеса Леаля 1672 г. (Севилья, Госпиталь де ла Каридад)20. Земная сфера могла изображаться под ногами Христа и святых, презревших суету этого мира21. В лейденских «ученых» натюрмортах типа «Vanitas» XVII в. земной глобус присутствует особенно часто; иногда на него может быть наброшена черная вуаль – знак неминуемого конца всего земного – или к нему приложен листок бумаги с текстом о суете сует (Еккл. 1,2)22. В некоторых случаях глобусов может быть два – земной и небесный – и тогда они представлены по определенной схеме, демонстрирующей иерархию вещей и категорий. Особенно показателен натюрморт «Vanitas» Э. Коллиера, созданный во второй половине XVII в. и хранящийся в Лейдене23. Два глобуса изображены рядом, притом небесный поставлен ниже земного. К земному глобусу прикреплена записка: «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» («Суета сует, все – суета»). На столе лежат три книги: сборник любовных песен «Cupidoos lust–hof», «Иудейская война» Иосифа Флавия и поэма Дю Барта «Сотворение мира» («La Sepmain ou la creation du monde»). Таким образом, представлены темы сотворения и разрушения (история разрушения Иерусалима) и греховность земной любви24.
Аллегорические композиции с фигурами двух путти – небесной и земной любви, – взвешивающими две сферы, небесную и земную, так, что небесная опускается ниже из-за большего веса, встречаются в южнонидерландской графике и сборниках эмблем первой половины XVII в.25 Они означают предпочтение духовных вещей и выбор небесной доли, что параллельно теме Пифагорейского знака и выбора пути, то есть развилки, в которой один путь ведет к гибели (земной и широкий), другой – к спасению (небесный и узкий, тернистый). Иногда это спасение обозначается в них распятием и монограммой Христа26. Это ряд аллегорий, характерных для стран контрреформации. Протестанты также использовали эти темы, но переводя их в жанровые сцены или натюрморт. Таков и натюрморт Э. Коллиера, рассмотренный нами выше.
Отходя от этих аллегорий и возвращаясь собственно к глобусам, напомним, что в XVII в. они изготавливались в большом количестве и присутствовали в кабинетах ученых людей, а также кунсткамерах. Часто делали сразу «пару»-земной и небесный. Прекрасные образцы их можно видеть, например, в дрезденском Физико-математическом салоне.
Однако нельзя не предположить, что, попадая в кабинет духовного автора, оба глобуса, помимо своего научного, или познавательного, назначения, направляли и строй размышлений о соотношении земного и небесного, так или иначе, совпадая с образами духовных аллегорий.