Архиепископ Иоасаф Оболенский был рукоположен во владыки Ростовские и Ярославские (1481 г. ) в непростое время для Русской Церкви. Конец 70-х – начало 80-х гг. XV века ознаменовались спором между великим князем Московским Иваном III и митрополитом Геронтием о направлении хождения крестного хода во время совершения чина освящения церквей. Поводом к конфликту послужило освящение Успенского собора Московского Кремля в августе 1479 г., проведенное митрополитом, с точки зрения Ивана III, неправильно («яко не по солнечному въсходу ходилъ митрополитъ съ кресты около церкви»)1. Споры, то затихая, то возобновляясь с новой силой, продолжались более двух лет. Иоасаф был возведен на Ростовскую кафедру в июле 1481 г.: «Того же месяца 22 поставлен архиепископом Ростову Иоасаф Оболеньскых князей пресвященным митрополитом Геронтием»2.

По справедливому мнению М.С. Серебряковой, деятельность ростовского архиепископа нельзя рассматривать в отрыве от деятельности и поступков его родственников, поскольку род князей Оболенских уже со второй половины XIV в. состоял на московской службе, а ближайшие родственники Иоасафа занимали видные военно-административные посты, входили в непосредственное окружение сначала Ивана III, потом Василия III3. Более того, двоюродный племянник Иоасафа, Василий Иванович (сын известного воеводы Ивана Стриги Оболенского), стал под именем Вассиан пострижеником Отроча монастыря в Твери, затем его настоятелем, а с 1477 г. являлся епископом Тверским († 1508).

Немаловажно, что архиерей пока еще независимой Твери был настроен лояльно по отношению к Москве. Позиция Вассиана Тверского дала ему возможность остаться на епископской кафедре и после падения Тверского княжества в 1485 г. Характерно, что тверской летописец счел нужным подчеркнуть в записи под 1485 г.: «Князь же великий Иванъ Василиевичь всеа Руси великую княиню Настасию Борисовну и бояръ тверьскыхъ много, и князей на Москву свелъ, <... > а владыку Васиана съ Твери не свелъ»4. Вассиан останется на Тверской кафедре вплоть до смерти в 1508 г.

Несомненно, приближение Оболенских, тем более архиерейский сан одного из них, давали повод Ивану III обратить внимание на еще одного представителя рода – Иоасафа. Подсказать кандидатуру насельника Ферапонтова монастыря, мог преподобный Мартиниан, в свое время обласканный отцом Ивана III Василием Темным и даже бывший его духовником. Иоасаф – постриженик Мартиниана – являлся одним из ближайших учеников преподобного. Неслучайно бывший архиепископ Ростова удостоился чести быть погребенным подле Мартиниана. Более того, Иоасаф приходился родственником Ивану III. Согласно «Житию Мартиниана», после смерти Иоасафа игумен Сильвестр «положи советъ з братиею и въсхоте погребсти мужа того близъ преподобнаго Мартиниана, помянувъ доброродие его, понеже сродникъ он бяше великаго князя, но и постриженникъ преподобнаго Мартиниана и ученикъ». Анализ родословных списков XVI – XVII вв. показал, что Иоасаф, как и Иван III, – Рюрикович в 18-м колене6. Родство с великим князем, сыгравшее определенную роль в вопросе о месте захоронения бывшего епископа, могло быть и одной из причин его архиерейского возвышения.

Немаловажно и то, что десятью годами ранее, осенью 1471 г., еще один ферапонтовский представитель, игумен Филофей, стал епископом Пермским7. К началу 80-х гг. XV столетия у великого князя московского, по-видимому, не было причин для недовольства Филофеем. Удачный опыт поставления архиерея из Ферапонтова монастыря давал основания обратить взор на обитель как на место пребывания еще одного человека достойного принять епископский сан.

Через месяц после совершения таинства рукоположения Иоасафа, 24 августа 1481 г., митрополит Геронтий оставит кафедру и уйдет в Симонов монастырь, захватив с собой, однако, митрополичью ризницу. Это позволяет считать, что глава Церкви предполагал показательный ход, рассчитывая своим демаршем повлиять на Ивана III и вынудить великого князя смириться. Поставление Иоасафа, также как рукоположение Герасима на Коломенскую кафедру 29 июля и поставление на Рязанскую кафедру Симеона, имевшее место, видимо, около того же времени, были последними иерархическими действиями Геронтия перед уходом в Симонов8. И это представляется весьма значимым.

Б. М. Клосс и В. Д. Назаров отмечают, что новый виток противостояния между Иваном III и митрополитом Геронтием, вылившийся в уход митрополита, начался не ранее рубежа июля-августа 1481 г., поскольку рукоположение новых владык предполагало определенное согласование позиций митрополита и великого князя, почти наверняка исключая возможность открытой конфронтации9. Мы считаем, что поставление трех епископов один за другим, за несколько недель до ухода Геронтия, следует рассматривать как прелюдию перед очередным витком противоречий, попытку распределить силы. Вероятно, согласование позиций митрополита и великого князя по вопросу о епископских кандидатурах имело форму компромисса. Так, обращает на себя внимание, что один из новопоставленных иерархов, Симеон, был духовником Геронтия. То есть сомневаться в близких отношениях между митрополитом и Симеонм не приходится. Иными словами, митрополит провел на рязанскую кафедру своего человека. Иван III же, согласившись на кандидатуру Симеона, мог настаивать на рукоположении лица, в котором был заинтересован сам. Этим человеком, возможно, являлся Иоасаф. Представляется вполне логичным, что вопрос о крестных ходах был заново поднят именно после того, когда были заняты три свободных архиерейских кафедры.

В иерархии Русской Церкви XV века Ростовская владычная кафедра стояла первой после архиепископии Новгородской. Предстоятель Ростова также являлся архиепископом (в Русской Церкви XV века было два архиепископа). Ивану III было немаловажно чувствовать опору такого владыки. И Иоасаф не подвел великого князя Московского. В разгоревшемся с новой силой споре вокруг хождения «посолонь» ростовский архиерей поддержал Ивана III, в то время как русское духовенство в подавляющем большинстве приняло сторону митрополита, не приняв доводы великого князя: «... А по великом князе мало их, един владыка Ростовский князь Асаф да архимандрит Чюдовский Генадей... »10. Неизвестно, что побудило Иоасафа выступить в поддержку Ивана III – преданность, благодарность за рукоположение или собственная продуманная точка зрения. Но, так или иначе, в 1481 г. у Ивана III не было оснований считать, что он ошибся с выбором владыки Ростовского.

Между тем, отношения между Иоасафом и великим князем Московским, видимо, меняются. В конце 1488 – начале 1489 г. архиепископ оставил кафедру11. Традиционная формула основания отречения архиерея – по болезни – повторяется и в случае Иоасафа. Однако не всегда болезнь являлась истинной причиной. С большой долей вероятности мы можем считать, что между архиепископом и Иваном III разгорелся конфликт или, по крайней мере, возникли серьезные разногласия, обусловившие отказ церковного иерарха от кафедры. Существует мнение, согласно которому гнев Ивана III был не причиной, а следствием самовольного ухода Иоасафа12, при этом наиболее вероятным основанием отречения ростовского владыки считаются его «аскетические устремления», желание уединенной жизни13.

Между тем, вряд ли стоит сомневаться в том, что Иоасаф вынужденно оставил кафедру, при этом со стороны великого князя и митрополита не было предпринято ничего существенного для разбирательства в сложившемся положении. Наоборот, все было обставлено именно так, чтобы не привлекать чрезмерного внимания к обстоятельствам отречения. На это указывает послание архиепископа Новгородского Геннадия митрополиту Зосиме, написанное в октябре 1490 г., через два года после отречения. Геннадий сетует: «Коли архиепископ Ростовский Асаф владычество оставил, и где было по нас всех послати, да о том съборне накрепко обыск учинити, и они мне туто и в поминки не учинили... »14. Как видно из приведенного отрывка, надлежащего расследования причин отречения Иоасафа проведено не было. Более того, к свидетельству нежелательных лиц, таких как Геннадий, предпочли не обращаться вовсе. Каковы же основания ухода Иоасафа?

Согласно предположению Н.А. Казаковой и Я.С. Лурье, Иоасаф занял позицию вокруг вопроса о ереси «жидовствующих», не соответствовавшую точке зрения великого князя Московского15. Впрочем, ересь могла быть не единственной причиной разногласий. Не случайно архиепископ Новгородский Геннадий в послании Иоасафу, написанном в феврале 1489 г., уже после ухода ростовского владыки, пишет о каком-то «телесном (т. е. мирском) деле», побудившем Иоасафа отречься от кафедры16.

Предположительно, возникновение трений между Иоасафом и великим князем Московским следует отнести ко времени, начиная с 1485 г. В этом году незадолго до похода на Тверь к Ивану III перебежали двое бояр великого князя Тверского Иван Микулинский и Иосиф Дорогобужский. Иван III дал Иосифу в кормление Ярославль17, входивший в окормление владыки Ростовского и крупнейший, наряду с Ростовом, город епархии. Великокняжеские наместники времен Ивана III почувствовали нарождавшуюся силу единодержавия и позволяли себе вольно обходиться с подвластными территориями. Ярославская земля уже познала на себе тяжелую руку великокняжеских ставленников. Так, в 1463 г. Иван Агафонович Сущий, направленый Иваном III в только что присоединенные к Москве ярославские земли, действовал настолько рьяно в проведении московской политики, что ростовский летописец на тайном языке «простой литореи» окрестил его «сущим дьяволом». Отношения между архиепископом и Иосифом Дорогобужским вполне могли не сложиться.

Более того, 1485 г. стал временем начала грандиозного строительства в Москве. Итальянские архитекторы приступили к возведению нового кирпичного кремля: «Того же лета, июля в 19 день, заложена бысть на Москве на реке стрельница, а под стрельницею выведен тайник; а поставил ее Онтон Фрязин». Территория кремля увеличивалась, многие сооружения, препятствовавшие строительству, включая храмы и монастыри, сносились. Разрушение святынь вызывало недовольство современников, в частности уже упоминавшегося архиепископа Новгородского Геннадия, уделившего обширную часть своего послания к митрополиту Зосиме осуждению действий великого князя20. Для нас наиболее существенным является то, что при ликвидации храмов устранялись и кладбища, при этом останки усопших перезахоранивались в Дорогомилове: «... кости мертвых выношены на Дорогомилово... », – сообщает архиепископ Геннадий в письме к митрополиту. А село Дорогомилово уже в начале XV в. было вотчиной ростовских архиереев. Под 6920 (1411) г. Львовская летопись свидетельствует о строительстве там церкви: «Того же лета создана бысть церкви на Дорогомилове Благовещение, октябяря 6, епискупомъ Григориемъ Ростовъскимъ»21. Здесь же 28 августа 1515 г. скончался ростовский архиепископ Вассиан Санин22. Вряд ли Иоасаф мог благословить перезахоронение – предприятие сомнительное, с точки зрения благочестия. Очевидно, Иван III действовал, не считаясь ни с духовным авторитетом владыки, ни с его правами вотчинника.

В этом отношении представляется значимым обратить внимание на построение и освящение архиепископом Иоасафом 1 октября 1485 г. деревянной церкви в честь Положения Риз Пресвятой Богоридицы в селе Бородавы23. Сам праздник ведет свое начало из Византии V века. Во время правления императора Льва Великого двое его приближенных привезли в Константинополь из Палестины Ризу Богоматери, для которой на берегу Влахернского залива был выстроен храм. 2 июля 458 года состоялось перенесение святыни. С тех пор в этот день ежегодно празднуется «Положение Риз Пресвятой Богородицы во Влахерне».

Выбор посвящения для Бородавской церкви, как и для всякой другой, естественно, не мог быть случайным. Посвящение же празднику Ризоположения являлось очень редким для средневековой Руси. Очевидно, какие-то серьезные обстоятельства привели к тому, что архиепископ Иоасаф выбрал именно этот богородичный праздник. Обратим внимание, уже в Византии, благодаря ряду чудес, Ризоположение стало олицетворять заступничество Богородицы во время нашествия врагов и связывалось с надеждами на дарование Ею мира, что нашло отражение также в тропаре праздника: «... Темже молим Тя мир граду Твоему даровати и душам нашим велию милость».

Ни в 1485, ни в 1484 гг. нашествий на Ростовские земли не было. Если предположение о начале трений между Иоасафом и Иваном III из-за событий первой половины 1485 г. верно, то построение осенью того же года церкви в честь Ризоположения можно рассматривать в качестве материального выражения молений владыки Пресвятой Богородице о даровании мира в отношениях с великим князем Московским. Иными словами, Бородавская церковь – это обетный храм. Об особом значении Бородавской церкви для Иоасафа говорит и следующее обстоятельство. 1 апреля 1489 г., уже будучи на покое в Ферапонтовом монастыре, бывший архиепископ получил от нового владыки Трифона жалованную грамоту, освобождавшую церковь Ризоположения от всех податей Ростовской кафедре24.

В рассмотрении вопроса об отказе Иоасафа от кафедры особого внимания заслуживает его отреченная грамота. Она сохранилась до нашего времени в сборнике, предположительно составленном при дворе епископа Пермского Филофея между 1492-1494 гг.25 Грамота практически полностью соответствует отреченной новгородского архиепископа Сергия, датируемой 1484 г.26, за исключением того, что в Сергиевой отписной отсутствует его собственное имя и имена архиереев, к которым обращается бывший владыка (везде заменено на «имярекъ»). Возникает вопрос, почему Иоасаф использовал текст именно этой грамоты в качестве формуляра своей отреченной? Ведь существовало несколько других вариантов, причем два из них, как и Сергиев, появились в 80-е гг. XV в., незадолго до ухода Иоасафа. Речь идет об отписных грамотах архиепископа Новгородского Феофила (датируется 1482-1483 гг. )27 и епископа Суздальского Феодора, составленной в один год с Сергиевской. Более того, грамота Феодора в основной своей части (начиная со слов «своея ради немощи оставил есми свою епископию... ») становится на некоторое время образцом и используется с некоторыми изменениями позднейшими владыками. Филофей Пермский29, Геннадий Новгородский30, Никон Коломенский31 составляют свои отписные на основе отреченной Феодора. Интересно, что Филофей Пермский, посчитавший необходимым поместить в своем сборнике именно Иоасафову отреченную, перед собственным уходом обращается к другой грамоте.

Так почему же Иоасаф единственный использовал в качестве формуляра отреченной грамоту Сергия, и никто из других владык не последовал его примеру? Возможно, дело в символике того времени. Известно, что Сергий покинул новгородскую кафедру из-за психического расстройства. Не исключено, Иоасаф, прибегнув к тексту Сергиевой грамоты, стремился показать современникам, что причины его ухода также кроятся в области душевного недуга. Если данное предположение верно, то становится ясным смысл загадочного восклицания ростовского летописца словами из 11-го Псалма Давида, отразившегося в Типографской летописи после сообщения о хиротонии Иоасафа: «Увыи! Увыи! Погибе благоверный от земля, грехъ нашихъ ради, по Давиду: «Спаси мя, Господи, яко оскуде преподобный, яко оумалишася от сынов человеческых, суетна глагола кождо искреннему своему»»33 (Пс. 11, 1 – 3). Естественно, болезни могло и не быть на самом деле (отметим, что Иоасаф прожил после ухода из Ростова более двадцати лет). При этом создавалось удобное прикрытие от излишнего внимания на будущее, а также снималась ответственность за прошлое – с сумасшедшего, как известно, взятки гладки.

Действительно, никаких преследований Иоасафа со стороны великокняжеской власти после отречения, по всей видимости, не было. Об этом косвенно свидетельствует «Житие Мартиниана Белозерского», из которого известно, что бывший архиепископ хранил в монастыре некое «съкровище»34. Вероятно, Иван III не упустил бы возможности наказать иерарха, лишив его состояния. Конфискация имуществ неугодных была отличительной чертой его правления. Интересно, что Геннадий Новгородский в 1489 г. опасался гнева великого князя не только на Иоасафа, но и на Ферапонтов монастырь, ставший приютом бывшего владыки, о чем поведал в послании к Иоасафу: «Да однова нечто государь князь великый въспалу учинит и на монастырь тебе же для, ино тебе и за то ответь дати»35. Однако в 1502 г. Рождественский собор обители был расписан ведущим иконописцем того времени Дионисием, причем, по мнению большинства исследователей, именно по заказу Иоасафа. Вряд ли в случае продолжавшегося конфликта и «въспалы» Ивана III на монастырь, Дионисий, создавший в 1481 иконостас Успенского собора Москвы (кафедрального храма митрополии и главного строительного детища Ивана III), имел возможность согласиться на заказ в Ферапонтове36.

Итак, подведем некоторые итоги. Поставление архиепископа Иоасафа на архиерейскую кафедру Ростова в 1481 г. следует рассматривать в контексте спора между Иваном III и митрополитом Геронтием о крестных ходах. Вероятно, великий князь Московский рассчитывал, что Иоасаф станет его сторонником, таким же преданным, каким был предыдущий владыка Ростовский Вассиан Рыло. Однако постепенно отношения между Иваном III и Иоасафом меняются. С большой долей вероятности мы можем говорить о напряженности в отношениях архиепископа и великого князя, обусловившей отречение архиерея. Размолвка между ними могла начаться около 1485 г., а поводом к ней послужили строительные работы в московском кремле, ущемившие интересы Иоасафа. Обстоятельства отречения Иоасафа остаются до конца не ясными. Предположительно, невозможность дальнейшего служения архиепископа была объяснена его психическим расстройством. Так или иначе, уйти с кафедры ему дали спокойно, и дальнейшего преследования со стороны великого князя не было.

  1. Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). СПб., 1910. Т. 20. 4. 1. С. 335; см. также: ПСРЛ. М., 2001. Т. 6. Вып. 2. Стб. 286.
  2. ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 329; ср.: «Того же лета (1481) поставленъ бысть Ростову архиепископъ Иосаф, бывалъ князь Оболеньскии, а приведоша его с Белаозера из Ферапонтова манастыря» (ПСРЛ. Т. 6. Вып. 2. Стб. 312).
  3. Серебрякова М.С. О родословной владыки Иоасафа Оболенского // Сообщения Ростовского музея. Ростов, 1994. Вып. 6. С. 3-16; Н.А. Казакаова и Я.С. Лурье считали Вассиана Тверского двоюродным братом Иоасафа (Казакова Н.А., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – начала XVI века. М.;Л., 1955. С. 119-120).
  4. ПСРЛ. СПб., 1863. Т. 15. Стб. 500 (репринт, М., 2000).
  5. Житие Мартиниана Белозерского // Преподобные Кирилл, Ферапонт и Мартиниан Белозерские / Изд. подготовлено Г.М. Прохоровым, Е.Г. Водолазкиным, Е.Э. Шевченко. СПб., 1993. С. 284.
  6. Серебрякова М. С. О родословной владыки Иоасафа... С. 5.
  7. ПСРЛ. Пг., 1921. Т. 24. С. 192 (репринт – М., 2000).
  8. Там же; ПСРЛ. Т. 25. С. 329.
  9. Клосс Б. М., Назаров В. Д. Полемическое сочинение 1481 г. о хождении «посолонь» // Московская Русь (1359-1584): Культура и историческое самосознание. М., 1997. С. 365; ср.: «Того же месяца (июля) 29 поставлен бысть Коломне митрополитомъ Геронтиемъ епископом Герасимъ. Того же лета поставленъ бысть Рязани епископъ Семионъ, бывъи у Геронтия митрополита духовник» (ПСРЛ. Т. 25. С. 329).
  10. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 2. Стб. 314; Т. 20. Ч. 1. С. 348.
  11. «Въ лето 6997... », см.: ПСРЛ. Т. 6. Вып. 2. Стб. 325; Т. 12. СПб., 1901. С. 220 (репринт, М, 2000); Т. 20. Ч. 1. С. 353; А. А. Титов приводил свидетельства несохранившихся до нашего времени ростовских источников, согласно которым это произошло 6 сентября 1488 г. (Титов А.А. Летописец о ростовских архиереях. СПб., 1890. Примечания к летописи архереом ростовским. С. 16. ); 15 января 1489 г. на ростовскую кафедру взошел Тихон Малышкин (Архиерей Русской Православной Церкви (Московской митрополии) (1448-1589) // Макарий (Булгаков), митрополит. История Русской Церкви. М., 1996. Т. 4. Ч. 2. С. 355).
  12. Бриллиантов И. Ферапонтов Белозерский, ныне упраздненный монастырь, место заточения патриарха Никона. К 500-летию со времени его основания: 1398-1898. СПб., 1899 (репринт М., 1994). С. 53-54.
  13. Попов Г.В. Поездка Дионисия на Белоозеро // Древнерусское искусство. Художественные памятники русского Севера. М., 1989. С. 30-45.
  14. Казакова Н.А., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения... С. 374; послание опубликовано также в: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской Империи археографической экспедициею императорской Академии наук (далее – ААЭ). СПб., 1836. Т. 1. № 381; Русская историческая библиотека (далее – РИБ). Изд. 2-е. СПб., 1908. Т. 6. Ч. 1. № 115. 1.
  15. Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения... С. 200; здесь же см. критику авторами предположений об обличении Иоасафом Софьи Витовтовны и его причастности к нестяжателям как причин конфликта с Иваном III.
  16. Там же. С. 317; см. также: Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV в. М., 1982. С. 544; Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 2000. Т. 7. С. 450.
  17. ПСРЛ. Т. 6. Вып. 2. Стб. 321; Т. 20. 4. 1. С. 352.
  18. ПСРЛ. СПб., 1910. Т. 23. С. 158 (репринт, М., 2004).
  19. ПСРЛ. СПб., 1859. Т. 8. С. 216 (репринт, М., 2001); см. также: ПСРЛ. М.; Л., 1962. Т. 27. С. 287, 358; Т. 39. М., 1994. С. 163.
  20. Казакова Н.А., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения... С. 377-378; см. также: Забелин И. История города Москвы. М., 1905. 4. 1. С. 140-142 (репринт – М., 1995); выражаю признательность Н.С. Борисову, обратившему мое внимание на данное обстоятельство.
  21. ПСРЛ. Т. 20. 4. 1. С. 229; Никоновская летопись относит это событие к 6921 году (ПСРЛ. Т. П. С. 219).
  22. ПСРЛ. СПб., 1904. Т. 13. С. 24 (репринт, М., 2000).
  23. Сохранился антиминс этой церкви, из надписи на котором мы и узнаем дату освящения храма: «Освятися олтарь великаго Господа Бога Спаса нашего Иисуса Христа въ церкви Пресвятые Владычицы нашея Богородицы честнаго Положения Ризы смиренным архиепископомъ Иоасафомъ при благоверномъ князе Иване Васильевиче и сыне его великом князе Иване Ивановиче въ лето 6994 на память Покрова Пресвятые Богородицы» (Бриллиантов И. Ферапонтов Белозерский, ныне упраздненный монастырь... С. 51. Прим. 4; см. также: Никольский К.Т., протоиерей. Об антиминсах православной Русской Церкви. СПб., 1872. С. 293- 294. Рис. Б).
  24. Акты социально-экономической истории Северо-восточной Руси конца XIV – начала XVI в. М., 1958. Т. 2. №331.
  25. ОР РГБ. Ф. 178. №3271. Л. 17 об. – 18. Исторический сборник конца XV века; его описание см.: Кудрявцев И.М. Сборник последней четверти XV – начала XVI в. из Музейного собрания // Записки отдела рукописей ГБЛ. М., 1962. Вып. 25; по мнению А.Д. Седельникова, сборник был составлен в одном из трех мест – Москве, Новгороде или Иосифо-Волоцком монастыре, причем вероятнее всего, в Новгороде (Седельников А.Д. Рассказ 1490 г. об инквизиции // Труды комиссии по древенруской литературе. Л., 1932. Т. 1. С. 48-49).
  26. РИБ. Т. 6. 4. 1. №112. 1; Русский феодальный архив XIV – первой трети XVI века (далее – РФА). М., 1987. 4. 2. №70.
  27. РИБ. Т. 6. 4. 1. №110; ААЭ. Т. 1. №378 (неправильно датирована издателями 1479 г. ); РФА. 4. 2. №77.
  28. исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею (далее – АИ). СПб., 1841. Т. 1. №94; РИБ. Т. 6. 4. 1. №112. 2; РФА. 4. 2. №79.
  29. РФА. 4. 2. №85.
  30. ААЭ. Т. 1. №384; РФА. 4. 2. №99.
  31. АИ. Т. 1. №114. 1; РФА. 4. 2. №97. 1.
  32. ПСРЛ. Т. 20. 4. 1. С. 351; Т. 6. Вып. 2. Стб. 319; В обеих летописях архиепископ Сергий ошибочно назван Симеоном.
  33. ПСРЛ. Т. 24. С. 202; Е. Е. Голубинский, отмечая данное обстоятельство, распространял слова летописца на три архиерейских поставления, имевших место летом 1481 г. (кроме Иоасафа, были рукоположены Герасим Коломенский и Симеон Рязанский), и предположил, что «этот «загадочный плач Иеремиин» можно толковать так, что либо в епископы были поставлены люди недостойные, либо они достигли сана недостойными путями» (Голубинский Е.Е. История Русской Церкви. М., 1997. Т. 2. Первая половина тома. С. 559).
  34. Житие Мартиниана Белозерского. С. 274.
  35. См. прим. 15.
    Впрочем, к услугам Дионисия равно прибегали великокняжеские и оппозиционные им круги, и рассматривать его действия в первую очередь необходимо как действия иконописца-ремесленника, а не общественного деятеля, связанного с какой-либо узкогрупповой организацией (Попов Г. В. Поездка Дионисия на Белоозеро. С. 44-45); отметим также, что, согласно мнению некоторых исследователей, росписи Рождественского собора были выполнены по инициативе самого Дионисия и являлись его вкладом на помин души, а не заказной работой, задуманной монастырскими властями {Шаромазов М.Н. Ферапонтов монастырь. Страницы истории. Путеводитель по экспозиции. М., 2002. С. 37-38); подробнее о работе Дионисия в Ферапонтовой монастыре см. публикации в кн.: Древнерусское искусство. Художественные памятники русского Севера. М., 1989; см. также: Нерсесян Л. Дионисий иконник и фрески Ферапонтова монастыря. М., 2002.
Приложение

Отреченная грамота Иоасафа Ростовского

Се яз, Іасаи, смиреныи архиеп(и)с(ко)пъ Ростовскiи и Ярославскыи, прошу, и молю, и челом бью г(о)с(поди)ноу и щ(т)цю своемоу Геронтiю, митрополиту все# Роуси, и щ С(вя)тhм Д(у)сh брати своеи б(о)голюбивым архиеп(и)с(ко)помъ и еп(и)с(ко)пом: архиеп(и)с(ко)поу Великого Новагорода и Пъскова Генадiю, Нифонтж, еп(и)с(ко)поу Соуждальскомоу и Тороусскомоу, Семiщноу, еп(и)с(ко)поу Рязанскомоу и Моуромскомоу, Васьаноу, еп(и)с(ко)поу Тфhрскому, Герасимоу, еп(и)с(ко)поу Коломенскомоу, Прохору, еп(и)с(ко)поу Сарьскомоу и Поддонскому, Филоиею, еп(и)с(ко)поу Пермьскомоу, и всhм с(вя)щенным събором все# Роусскiа митрополиа. Прошоу прощенiа щ том, еже дон(ы)нh пасщх щт Б(ог)а вроученоую ми паствоу, архиеп(и)с(ко)пiю Ростовъскоую и Ярославскоую, и наиде на м# велика немощ, и щ сем свhд(е) телествоующоу С(вя) томоу Д(у)хоу, ея ж(е) ради ничто ж(е) могоу с(вяти)т(е)льскаh дhиствовати. И тог(о) рад(и) щставих тои великыи степень с(вяти)т

(е)льства, архиеп(и)с(ко)пiю Ростовьскоую и Ярославьскоую, и изыдох въ смиреныи въ иноческiи образ. И щт н(ы)н(h) ничто ж(е) могоу с(вяти)т(е)льска# деиствовати, ни ж(е) архиеп(и)с(ко)п(о)мъ нарицатис(я). И г(о)с(поди)нъ мои Геронтiи, митроп(о)лит все# Роуси, съ б(о)голюбивыми архиеп(и)с(ко)пы и еп(и)с(ко)пы и со в(се)ми с(вя)щенными съборы все# Русскiа митрополiа избер(ут) и постав#т на тои великiи степен с(вяти)т(е)льства на мо(е) // мнh никако ж(е) с(вяти)т(е)льска# дhиствовати, ни архиеп(и)с(ко)пщм нарицатис(я), а пребывати ми въ смиренном въ иноческом житiи. Смиреныи Iасаи, преж(е)бывшiи архиеп(и)с(ко)пъ Ростовскiи и Ярославскiи, сiе подписал своею рукою.*

* Слово «рукою» написано на правом поле.

Т.Ю. Субботина

Выпись по посадским землям Ростова из собрания А.А. Титова

Всем, кто занимался или просто интересовался историей Ростова, знакомо имя А.А. Титова как крупного собирателя и популяризатора различных материалов (чаще всего рукописей) исторического содержания. В некрологе, написанном В.А. Талицким, близким Андрею Александровичу человеком, который был связан с ним не только деловыми отношениями (он служил у Титова бухгалтером), но и теплой дружбой, основанной на общем интересе к родной истории, так говорится о собрании рукописей А.А. Титова: «История этого богатейшего собрания, рассказанная самим собирателем, такова: почин делу положен был еще прадедом покойного; после него собиранием рукописных памятников занимались дед и дядя. Ими собирались рукописи преимущественно богослужебного и церковно-исторического характера; было их очень немного; наибольшая же часть собрания приобретена самим Андреем Александровичем. Рукописи покупались в Ростове, Ярославле, Москве, С.-Петербурге и других городах, но самое значительное количество их куплено было в Нижегородской ярмарке. Каждую ярмарку покойный собиратель почти ежедневно ходил по лавкам антиквариев, по толкучке и редкий день не удавалось ему что-либо приобрести. Свое собрание в полном составе Андрей Александрович принес в дар Императорской Публичной Библиотеке»1. В коллекции насчитывалось более 4500 экземпляров рукописей.

Данное сообщение основано на материалах одной из рукописей этого собрания, которая называется «Выпись от ростовских межевых дел ведомства межевщика капитана Долбилова ростовскаго купечества поверенным Авраму Михайлову сыну Горбунцову, Михайлу Яковлеву сыну Шелудякову с полевого журналу, по коему имелось обхождение в прошлом 1759м году по городу Ростову, ростовцов посацких людей дворовым и огородным землям каждого порознь...» (далее – «Выпись»). На первом листе рукописи рукой Андрея Александровича подписано: «Куплено у Ник. Петр. Хлебникова. Заплочено 50 р – 1882 г. июня 5». Такого рода надписи обычно имеются на всех приобретенных Титовым рукописях и книгах.

Поиск материала именно по посадским землям Ростова проводился целенаправленно, т.к. автору уже приходилось заниматься топографией Ростова до его перестройки в кон. XVIII в. по Высочайше конфирмованному «регулярному» плану2. В опубликованном плане Ростова, составленном командой межевщика Тимофея Долбилова в соответствии с указом 1754 г. о Генеральном межевании земель, приведены только «разночинческие» и церковные земли (включая принадлежавшие Дому Ростовского митрополита), и отсутствуют данные об основном тягловом населении ростовского посада. Интересующий нас документ был обнаружен в собрании А.А. Титова, хранящемся в Российской Национальной библиотеке, в двух экземплярах, идентичных по содержанию. Первый экземпляр «Выписи»3 – это подлинник с подписями капитана Т. Долбилова и поручика Якова Байера фон Вексфенуза и датой – декабря 16 дня 1761 г., а второй4 – копия с него, скрепленная по полям записями: «Староста Данило Соловецкой» и «С подлинною читал подканцелярист Гаврила Конанов». Был заказан микрофильм-копия второго экземпляра, так как он имеет лучшую сохранность, но оказался не лишен описок и неточностей, неизбежных при переписке документов большого объема.

Документ заканчивается фразой: «А дана сия выпись на вышеписанные дворовые и огородные земли ростовскому купечеству впредь для ведома и владения им теми землями безспорно». Такие Выписи традиционно давались именно представителям купечества как наиболее авторитетной части посадского населения и служили обоснованием прав собственности на землю при проведении последующих межеваний или при купле-продаже участка в случае утраты владельцем собственных «крепостей». Так, межевщику Тимофею Долбилову предъявлялись Выписи «от ростовского купечества с писцовых города Ростова градским землям книг писма и меры во 132м (1624) году Федора Дурова да подъячего Ильи Петрова», а также «Выпись с писцовых и межевых книг 193 и 194 (1685 и 1686) годов писма и меры столника Петра Шетнева да подъячего Федора Чиркина, предъявленная от ростовского купечества, коя и с данными из Вотчинной коллегии со оных писцовых и межевых книг копиями явилась сходственна»5.

Рассматриваемый документ представляет собой рукопись объемом 260 листов, скоропись втор. пол XVIII в., в переплете втор. пол. XIX в. Выделяется не менее 6 почерков, и с изменением почерка писца существенно меняется орфография. Текст разбит на абзацы, названные «статьями», внутри которых нет практически никаких знаков препинания, и включает 610 статей – описаний землевладений, находящихся внутри градской окружной межи за пределами земляной крепости и принадлежащих посадским людям.

Градская окружная межа Ростова была обозначена, в соответствии с инструкциями о межевании, столбами, расположенными на расстоянии 50 сажен; около столба вырывалась яма, в которую клались камни. Эти столбы с ямами нумеровались и служили межевыми признаками для земельных участков, расположенных непосредственно у окружной межи. Номера десятков наносились на столбы в виде зарубок, а номера внутри десятка обозначались количеством камней в яме около соответствующего столба. Пример из землеописания: «...А означенный столб перваго десятка третей, и в яме положено три камня. От тех ямы и столба подле земли оного Хорошавина дорогою, имеющейся от Спасского монастыря, коею дорошкою ганяют скот на выгон, длиннику до улицы Николской тритцать сажен». Окружная межа г. Ростова начиналась от озера между Яковлевским и Спасским на песку монастырями (первый из которых считался находящимся внутри городской территории, а второй – за ней), и имела большую протяженность, так как включала в себя «слободу что у старых Варниц» (при этом Троице-Варницкий монастырь был за градской межой); а заканчивалась у озера у Богоявленского монастыря, который также был за межой.

Формула описания земельных владений существенно отличается от той, что использовалась для разночинческих и церковных земель в упомянутом опубликованном плане Ростова. Она содержит сведения обо всех размерах участка, тогда как ранее указывалась только его площадь в квадратных саженях. Такая подробность межевания посадских земель обусловлена тем, что это описание составлялось именно для земельного налогообложения, поэтому важно было с наибольшей возможной точностью зафиксировать его границы и размеры. Порядок описания землевладений следующий:
1. Назначение земельного участка. Чаще всего это «дворовая и огородная земля», есть просто «земля», «огородная земля», «сенокосная земля».
2. Социальный статус владельца. Так как это выпись по посадским землям, во всех случаях это «земля ростовца посацкого человека» или, если владение не разделенное, «земля ростовцев посацких людей».
3. Имя, отчество и фамилия владельца или владельцев.
4. Обозначение «починного места, откуда оная земля мерять началась». В большинстве случаев участки имеют вытянутую приблизительно прямоугольную форму и, соответственно, размеры – «длинник» (один и другой) и «поперешник» (задний и передний). Обычно участок узким концом выходит на улицу, и от улицы начинается измерение: «началась поперешником в переднем конце от земли (указывается владелец соседнего участка) улицею до повороту и до земли» (указывается владелец участка с другой стороны), и далее – размер в саженях.
5. Указание всех размеров участка. Если участок имеет простую, почти прямоугольную форму, то после его размера от «починного места» до поворота следует фраза: «А оттуды поворотя вправо (или влево) круто (или не круто, или не очень круто, или отлого, или очень отлого, или поворотя чуть – вариантов множество) длиннику до (указывается следующий ориентир – чья-то земля, улица, проулок, избный угол, пруд, колодезь, а то и черемховый, или рябиновый, или ивовый кустарник) столько-то сажен. Затем снова повторяется фраза: «а оттуды поворотя... круто», и аналогичным образом приводится размер до следующего ориентира. Если участок имеет сложную форму, то эти измерения приводятся много раз, для каждой линии, образующей контур участка. Чтобы не повторять при описании размеры, уже указанные при обмере соседнего участка, применяется фраза: «А другой длинник (или поперешник) мерян по смежности з землею вышеписанного ... и мера явствует выше сего». Когда описание участка закончено и все размеры указаны, следует фраза: «Где оная земля и кончилась».
6. Указание «посторонних владельцев», то есть владельцев земель, расположенных по сторонам от описываемого участка. Их имена называются почти каждый раз, как указывается размер одной из сторон участка: «А оттуда поворотя вправо круто длинником до Николской улицы шездесят пять сажен. Направе огородная и дворовая земля вышеписанного Степана Рахманова, а налеве сенокосная земля без строения ростовца посацкого человека Герасима Якимова сына Бутина». Если к участку примыкает не чья-то земля, а улица или берег озера, или ров, или пруд, или речка, они тоже указываются: «...длиннику к озеру прямою линеею до повороту по речке Игуменке дватцать восемь сажень. Направе оных Родионовых, а налеве владения за речкою Игуменкою их же Родионовых, а от той речки Игуменки поворотя вправо круто поперешнику подле озера до земли вышеписанных Александра и Василья Родионовых семнатцать сажен. Направе огородная земля вышеписанных Самсона да Тараса Родионовых, а налеве берег озера».
7. Обоснование прав собственности на землевладение. Начинается словами: «А меряна за ним та земля по...» В простейшем варианте – «по отводу ево» и «по безспорному с посторонними владельцами владению», в других случаях – по купчей (часто указывается дата сделки и фамилия продавца, причем в большинстве случаев продавцами земель являются вдовы), по сказке, по крепостям, по раздельным записям, по рядной записи, по данной, по приговору ростовского магистрата, по наследству, по писцовой 132 году книге письма и меры Федора Дурова да подъячего Ильи Петрова, по приговору ростовского купечества из «выморочных порозжих» земель, «по показательству бывших при том посацких людей, от купечества поверенных и отводчиков-старожилов», а также «по старинному владению, как прадед и дед и отец ево владели». Приведен один случай передачи земли другому владельцу «по закладной, которую он (Григорий Федулов сын Недошивин) заложа просрочил», и один – за неплатеж денег по векселю.

Приведем пример полной «статьи» землеописания: «Земля ростовцов посацких людей Михаила Сергеева сына, Ивана Федорова сына Конановых. Началась от улицы, которой ездят с Малого Заровья на Николскую Болшую по Благовещенской улице, до повороту и до земли бывшаго посацкаго человека Максима Максимова сына Голицына жены ево вдовы Овдотьи Федоровой дочери тритцать одна сажень, а от той Благовещенской улицы поворотя вправо круто длиннику до повороту и до улицы Малой Тюшковой шесдесят сажен. Направе дворовая и огородная земля вышеписанных Михаила и Ивана Конановых, а налеве дворовая и огородная земля вышеименованной вдовы Авдотьи Голицыной. А от оной Голицына земли поворотя вправо круто поперешнику в заднем конце до вышеписанной улочки Малого Заровья по показанной улочке Малой Тюшковой до повороту тритцать семь сажен. А оттуды поворотя вправо круто длиннику в другом конце до вышеписанного починного места, откуды оная земля началась мерять, по вышеписанной улице Малого Заровья семдесят сажен, где оная Кононовых земля кончилась. А меряна за ними Кононовыми та земля по безспорному владению и по поданой от них скаске и по писцовой 132го году книге».

По такой формуле описано подавляющее большинство посадских землевладений, и только два участка в Ростове (земли Ивана Григорьева сына Гогина и Михаила Васильева сына Серебреникова) и два – в Варницах описываются с использованием «морской» терминологии: «Земля ростовца посацкого человека Ивана Григорьева сына Гогина, которая имелась с соколником Петром Щаповым в споре. Почин меже учинен от земли ростовца посацкаго человека Ивана Нестерова сына Замораева. Взяв румб от норда к весту пятдесят один градус прямою линеею до земли посацкаго человека Ивана Иванова сына Одинцова дватцеть шесть сажен с полуаршином. Направе Заровская улица, а налеве двор и земля Ивана Гогина. А от той Заровской улицы поворотя влево круто от зюйда к весту тритцать четыре градуса угол восемдесят пять градусов по линее до поворота и до огородной земли соколников Купреяна, Василья, Петра Щаповых дватцеть три сажени...» Таким же образом даются размеры всех 6 отрезков, образующих контур земельного участка.

Так же описан участок Серебреникова: «Земля полотняной фабрики содержателя Михайла Серебреникова. Началась по Воскресенской улице от земли Семена Малгина. Взяв румб от зюйда к осту сорок шесть градусов линея идет до земли соколника Григорья Кекина десеть сажен. Направе Серебреникова, а налеве Кекина. Оттуда поворотя вправо круто от зюйда к осту сорок деветь градусов астрелябической угол восемдесят пять градусов тритцать минут, линея идет дватцеть три сажени с половиною...» и т.д.

Аналогично дается описание двух участков в Варницкой слободе (Григория Семенова сына Булатова и Гаврилы Борисова сына Кононова), но сам характер описания существенно отличается: названия сторон света обозначены латинскими буквами, а вместо фразы «взяв румб» применено слово «пеленговал».

Межевание участков и их описание производилось последовательно, один за другим, начиная от окружной градской межи у Яковлевского монастыря полосой по одну сторону московской большой столбовой дороги (у озера) до земляной крепости, затем снова от городской межи у Яковлевского монастыря по другой стороне мостовой дороги до земляной крепости, а далее «веером» вокруг крепостного рва по улицам Большой Заровской, Запольской, Воскресенской, Введенской, Малой Заровской, Малой и Большой Тюшковой (она же Благовещенская), Ветровке, Большой и Малой Никольской, Лазаревской и снова по обе стороны большой мостовой дороги до выгонной земли у Богоявленского монастыря. Заканчивается описание землями, расположенными «в слободе старых Варниц».

Из текстов этих описаний можно узнать множество интересных сведений. Например то, что на ростовском посаде имели земли с дворами московский купец Никифор Лазарев сын Ветошников и санктпетербургский купец Леонтий Алексеев сын Горбылев, а на соседних участках проживали их родственники (возможно, эти купцы ростовского происхождения?). Или то, что ростовское купечество, кроме частных владений, имело несколько участков для корпоративного пользования – в тексте упоминаются участки ростовского купечества, купленные «для постою», «для отводу квартир», «имеющиеся для квартирования и постоев», которые, очевидно, использовались как доходные во время ярмарки. Любопытен также, на наш взгляд, тот факт, что часто в документах особо выделяются калмыки (например, в исповедных росписях ростовской церкви Воскресения на рву за 1782-1802 гг. выделены в специальный раздел «крещеные калмыки»), и в рассматриваемой выписи также отмечен один из посадских людей – «калмык лицем»: «Земля бывшаго ростовца посацкого человека Ивана Иванова сына Селянкина, дочери ево Феклы Ивановой дочери Алексеевской жены Михайлова сына, калмыка лицем по улочке Золотой Горке...» И далее в тексте она именуется Феклой Калмыковой. На этом же примере, так же как и на множестве других, можно убедиться, что женщина, даже если она фактически являлась владельцем земельного участка, не воспринималась как юридическое лицо – хозяином землевладения считался ее умерший («бывший») муж или отец: «Дворовая и огородная земля бывшаго ростовца посацкого человека Григорья Петрова сына Шелудякова, жены ево, вдовы Марфы Матвеевой дочери...»; «Дворовая и огородная земля артилериского кузнеца Ивана Самойлова сына Князева, а по смерти ево владеет по наследству дочь ево родная...» Наводит на размышление тот факт, что в районе Никольской на Сполье улицы и Андреевского монастыря в описании восьми участков фигурирует ров, возможно, вырытый для отвода воды (т.к. место это низменное, называемое Ямами), а может быть, это – другая часть старинного рва, остатки которого прослеживаются цепочкой прудов в Заровье? Словом, каждый исследователь сможет найти в тексте что-то интересное для себя.

Несомненно, главная историческая ценность рассматриваемого документа состоит в том, что его текст в совокупности с уже опубликованным планом Т. Долбилова и с чертежом В.А. Собянина6, подаренным музею в 2003 г. А.Е. Зайцевым, позволяет восстановить полную топографию и топонимику Ростова середины XVIII в.: названия и расположение слобод, улиц и переулков, речек, рвов и прудов на городской территории, а главное – полный состав землевладельцев, относящихся ко всем социальным слоям населения, живших за пределами земляной крепости. Полный текст Выписи будет опубликован в сборнике Сообщения Ростовского музея, выпуск XVI.

  1. Некролог «Андрей Александрович Титов» М., 1911. С. 19-20.
  2. См. ИКРЗ, 2002. Ростов, 2003. С. 143-153; СРМ. Вып. XIV. Ростов, 2003. С. 285-327.
  3. РНБ. Инв. Тит. 4560.
  4. РНБ. Инв. Тит. 2766.
  5. СРМ XIV. С. 296-297.
  6. ГМЗРК. Ар-1317. Собянин Всеволод Александрович (20.11.1882-?) – секретарь правления и казначей Ростовского научного общества по изучению местного края, член его культурно-исторической секции, в 1925 г. неоднократно выступал с докладами по исторической топографии Ростова. Работал юристконсультом Уездного исполнительного комитета.

Очередное земское собрание на заседании 14 октября 1910 г. заслушало доклад председателя земской управы С.М. Леонтьева «о пожертвовании потомственной, почетной гражданкой Александрой Федоровной Мальгиной на устройство приюта для временного призрения детей бедных больных родителей»1. В своем заявлении от 21 сентября 1910 г., через доверенного Василия Ивановича Ивановского, Мальгина уведомила Ростовскую земскую управу о готовности пожертвовать деньги на устройство приюта при Ростовской земской больнице. По ее условию, приют должен быть имени покойного мужа Всеволода Александровича Мальгина2 и принимались бы в него дети, родители которых находятся в больнице или лечатся дома, но не могут дать подросткам необходимого внимания, а также сироты в т.ч. беспризорные. В приюте предусматривалось иметь от 4 до 6 кроватей, половину которых занимали бы мальчики, а другую девочки3. Для наблюдения за деятельностью приюта она предложила учредить наблюдательный комитет, куда бы входили: председатель земской управы, главный врач земской больницы, священник, смотритель больницы, представитель заявителя Ивановский, а также сама А.Ф. Мальгина4.

Об условиях, на которых она решила пожертвовать деньги, в заявлении читаем: « … Жертвуемые мною 5000 руб. будут представлены в земскую управу, как только будут выведены стены нижнего этажа, а 1000 руб. на оборудование приюта … как только готово будет помещение для приюта»5. Из этих денег 5000 руб. предлагалось израсходовать на постройку церковного корпуса, соединяющего госпитальный и амбулаторный корпуса больницы, где на нижнем этаже нового строения, под церковью, и разместился бы приют. Ростовское земство должно было ежегодно, в течение 10 лет, начиная с 1912 г., вносить деньги равными взносами, чтобы «к 1922 году вновь полностью восстановить этот капитал, который затем должен уже оставаться неприкосновенным для обеспечения %% с него устраиваемого приюта»6. Наряду с этим, она предложила, чтобы приют содержался не только на средства от частных пожертвований, но и за счет земства.

12 октября 1910 г. Мальгина написала еще одно заявление доктору Ивановскому для представления в земскую управу, в котором выразила готовность пожертвовать еще «4000 рублей рентой по номинальной стоимости на устройство … приюта в больничном церковном корпусе»7. Но также, как и в первом своем заявлении, она поставила условие, что перечислит деньги только после постройки стен первого этажа здания.

Заявления Мальгиной обсуждались 14 октября 1910 г. (очередное) и 18 мая 1911 г. (экстренное) на уездных земских собраниях. В частности, на собрании 18 мая 1911 г. управа сочла весьма нужным и полезным учреждение предполагаемого приюта на 4-6 мест, а денег, исходя из учета жертвуемых сумм «считая в среднем постоянно занятыми каждый день 3-4 места … на содержание и уход призреваемых достаточно»8. По приведенной управой смете, стоимость содержания одного взрослого призреваемого в богадельне обходится земству в 48 руб. за год, а на основании данных бывшего в Ростове с 22 сентября 1900 г. по 1 января 1902 г. подобного приюта, стоимость его содержания (со средним количеством 3-4 места) была 400 руб. годовых9. Учитывая это, земская управа представила собранию на утверждение «пожертвования А.Ф. Мальгиной на изложенных ею в заявлениях … условиях»10. Земское собрание согласилось с мнением управы и постановило: «Принять пожертвование на условиях заявительницы»11. 3 июня 1911 г. земская управа направила архитектору Ярославского губернского земства Николаю Юрьевичу Лермонтову письмо с приглашением на обсуждение подготовленного им проекта церковного корпуса12. Следует заметить, что план был подготовлен Лермонтовым раньше, т.к. сбор пожертвований на постройку корпуса производился земством с ноября 1900 г.13 Земское собрание в заседание 28 сентября 1900 г. признало необходимым «иметь домовую церковь при больнице, с одним алтарем в честь иконы «Всех Скорбящих Радости»14, и вынесло постановление, уполномочивающее управу на получение у губернатора разрешения на постройку церкви и открытие подписки для сбора добровольных пожертвований. Необходимость постройки церкви была вызвана тем, что «богослужение (только всеношная – по субботам и перед особыми праздниками) совершается в комнате, которая служит и конторой больницы, и перевязочной для грязных больных и хранения инструментов; службы по всем умершим совершаются в часовне»15, а больные, которых ежегодно лечится в больнице около 1600 человек (в основном местные православные крестьяне и мещане), лишены возможности удовлетворения своих религиозных потребностей. В ответ на просьбу земской управы губернатор предложением от 24 ноября 1900 г. за № 1987 сообщил ей, что «к устройству домовой церкви при больнице и к открытию подписки для сбора пожертвований на этот предмет препятствий не встречается»16.

Образованная комиссия в составе председателя управы С.М. Леонтьева, члена управа Н.И. Шультена, архитектора Н.Ю. Лермонтова, священника о. Константина Преображенского, старшего врача В.И. Ивановского, врачей С.Я. Гоффеншефера, Н.И. Розова и смотрителя больницы А.М. Станкевича рассмотрела план постройки 10 июня 1911 г. и внесла некоторые поправки. В частности, было предложено окна из храма в коридор сделать по осям фасадных окон, а по середине навесить двери для входа в церковь, из алтаря проделать запасной выход в коридор. Над храмом должна быть установлена одна глава с приспособлением для устройства небольшой звонницы. Пол вестибюля на первом этаже, в церкви и кухне предлагалось выложить «из метлахских плиток»17.

Согласно пояснительной записки, составленной к плану, 3-этажный церковный корпус должен быть построен между зданиями больницы и амбулатории и выходить фасадом на Московскую улицу18. По проекту он как бы делился на две части, из которых в нижнем этаже со стороны двора располагалась кухня, имеющая сообщение с больницей через проход под парадной лестницей, а по лицевой стороне здания детский приют, изолированный от больницы, и имеющий отдельный выход во двор. На лицевой стороне постройки так же предусматривалась домовая церковь «в два света» с хорами, которая занимала бы второй и третий этажи. С надворной стороны размещались жилые помещения, отделенные от храма капитальной стеной. Планом предусматривалась так же надстройка третьего этажа над вторым этажом больницы, который бы служил соединением вновь выстраиваемого корпуса с мезонином больницы при «одной общей высоте»19. На этом третьем этаже здания должны были размещаться палаты для соматических больных. Здесь необходимо заметить, что пожертвованный братьями Мясниковыми дом под земскую больницу был двухэтажным с мезонином20. О наличии мезонина можно судить и по описи имущества, находящегося в здании, при передаче его земству, согласно которой часть вещей находилась и на третьем этаже. Толщина наружных стен первого этажа по плану должна была быть в 3, а внутренних в 2,5 кирпича21.

По плану, парадный вход в амбулаторию закрывался вновь возводимым корпусом, поэтому для входа в нее планировалось сделать пристройку с лестницей со двора здания. Церковь перекрывалась парусным сводом из бетона по системе «Монье»22. Парусный свод, используемый при постройке соборов в Потти и Евпатории, был избран как дающий наименьший распор и более удобный для росписи. Отопление церковного корпуса предполагалось осуществлять при помощи голландских печей с вентиляцией, но впоследствии комиссия от этого отказалась и решила отапливать корпус с помощью «водяного отопления низкого давления с постановкой железного котла Корнвалийской системы»23. Из подготовленной Лермонтовым сметы следовало, что затраты на постройку соединительного корпуса должны были составить 33960 руб.24

Проект церковного корпуса с пояснительной запиской к нему (руководствуясь ст. 96. строительного устава) был направлен на утверждение в губернское правление, а также письмом от 18 июля 1911 г. за № 2775 архиепископу Ярославскому и Ростовскому Тихону для разрешения постройки домовой церкви при земской больнице25. Отношением от 17 сентября 1911 г. губернское правление сообщило об утверждении плана постройки26, а из Ярославской духовной консистории пришел ответ в управу, что «со стороны ярославского епархиального начальства не встречается препятствий к устройству домовой церкви»27.

Для поставки кирпича на строительство корпуса были назначены торги, к участию в которых допускался лишь тот, кто заранее представил на комиссию образцы выпускаемой продукции. В процессе работы комиссии выяснилось, что кирпич, предложенный Никифором Ивановичем Вахромеевым, является непригодным для строительных работ, поэтому он не был допущен к торгам28. Учитывая это обстоятельство, комиссия подготовила «кондиции» по качеству кирпича, из которых следует, что он должен быть размером 6х3х1,5 вершка, красным, обожженным и приготовленным из хорошо промятой глины и иметь в изломе однообразное сечение. При погрузке такого кирпича в воду на 15 минут он должен вбирать ее не более 1,25 фунта29. Перед началом торгов, назначенных на 20 февраля 1912 г. все участники ознакомились с предложенными комиссией «кондициями» под роспись.

Согласно результатам прошедших торгов, подряд на поставку кирпича по цене 19 руб. 90 коп. за тысячу с доставкой на место получил торговый дом «А.П. Селиванова С-въя»30. 27 февраля 1912 г. доверенный от этого торгового дома Александр Иванович Селиванов и Ростовская земская управа заключили условие о том, что Селиванов принял с торгов поставку для Земства «350000 красного кирпича для постройки корпуса с домовой церковью и приютом… на сумму…6 965 рублей»31. Поставка булыжника для фундамента была отдана крестьянам деревни Михайловской, Перовской волости32.

На 19 июня 1912 г. были назначены торги на получение подряда на выполнение всех строительных работ по постройке корпуса, оцененных земской управой в 22305 руб., однако на них никто не явился33. Учитывая это, земская управа вновь назначила торги на 21 июля 1912 г. с подрядом только на земляные, каменные, бетонные и кровельные работы на сумму в 9000 руб., но и на этот раз участников торговаться не нашлось, кроме одного подрядчика П.И. Комарова34. В сложившихся условиях управа согласилась с предложением торгового дома «П.К. Мыльников с С-м и Ко» взять выполнение только земляных, каменных, бетонных и кровельных работ без торгов35. Исходя из условий, заключенных между управой и Мыльниковым, работы должны были начаться не позднее 1 августа 1912 г. и закончиться «вчерне» не позднее 10 октября 1912 г.36 Письмом от 8 августа 1912 г. за № 3285 комиссия уведомила Леонтьева о том, что на проходившем 7 августа 1912 г. совещании было принято решение использовать в строительных работах «Романовский» цемент Товарищества Трехгорного цементного завода, находящегося в Москве у Дорогомиловской заставы37. В ответ на предложение комиссии Леонтьев 11 августа 1912 г. ответил, что «цоколь должен быть сложен на портландском цементе»38.

Торжественная закладка церковного корпуса состоялась 31 августа 1912 г., а молебен по такому знаменательному событию отслужил архиерей Иосиф (епископ Угличский)39. Для принятия участия в таком значимом для Ростова событии, управой были разосланы приглашения жителям не только нашего края, но и проживающим в других регионах страны. В частности, 27 августа 1912 г. управой было направлено приглашение петербургскому купцу Александру Григорьевичу Коровину, в котором сообщалось: «31 сего августа … имеет быть при Ростовской земской больнице молебствие, по окончании которого состоится закладка соединительного корпуса с домовой церковью и приютом. Сообщая об этом, имею честь просить Вас пожаловать на закладку церкви и приюта»40.

Все работы по строительству соединительного корпуса в этом году продолжались немногим более месяца. В сообщении из «Торгового Дома Мельникова» в земскую управу от 29 октября 1912 г. читаем: «Работы прекращены 9 октября вследствие наступивших морозов»41. За это время удалось заложить фундамент, сложить стены первого и части второго этажей и положить между этажами железные балки42.

По рекомендации священника церкви Рождества Богородицы на Горицах о. Константина Преображенского, исполняющего в больнице церковные требы, на очередном земском собрании 10 ноября 1912 г. церковным старостой при больничной домовой церкви был избран старший врач, коллежский советник В.И. Ивановский43. На утверждение его в этой должности земская управа направила письмо в Ярославскую духовную консисторию, на что 30 апреля 1913 г. получила ответ с резолюцией правящего архиерея: «Исполнить когда будет построена больничная церковь в Ростове»44.

Примечательно, что население нашего края также принимало посильное участие в постройке церкви и приюта при земской больнице. 31 июля 1912 г. Ивановский направил в земскую управу письмо, в котором предлагал возобновить «разрешенного уже сбора частных пожертвований … а так же помещение с той же целью кружек в помещениях больницы, амбулатории, аптеки»45. Управа согласилась с этим обращением и 7 августа 1912 г. направила письмо (исх. № 3269) Ярославскому губернатору, в котором просила его «разрешить возобновление сборов по подписным листам…а также разрешить выставить кружки в помещениях:…земской управы, больницы и других лечебницах Ростовского уезда»46. Получив разрешение губернатора47, управа обратилась 18 сентября 1912 г. к о. Константину Преображенскому написать «обращение религиозного содержания»48, которое будет помещено на подписных листах. В написанном Преображенским обращении читаем: «С устройством церковно-приютского корпуса больным и выздоравливающим будет где помолиться … поблагодарить Бога за выздоровление. Для родных тех, которым Господь судил умереть в больнице, будет возможность вынести дорогой прах в храм (а не в мрачную часовню, как теперь). Для многочисленных матерей будет утешение, что детей их будут крестить в храме (а не в конторе, как теперь). Бедные больные, имеющие малолетних детей, с охотой и покойно пойдут на излечение в больницу – зная, что их дети будут в приюте – рядом с ними, в полном покое и уходе»49.

Летом 1913 г. земская управа обратилась к жителям города и уезда с просьбой о пожертвовании денег на строительство домовой церкви при земской больнице. Необходимость в этом была вызвана тем, что выделенные в 1912 г. деньги в сумме 13221 руб., включая и пожертвованные 4781 руб., были уже израсходованы, а для того, чтобы полностью закончить строительство церковного корпуса, необходимы были еще 20739 руб.50 Население края откликнулось на обращение управы. Так, прихожане церкви села Вощажникова собрали для этого 10 руб., а протоиерей о. Иоанн Сретенский отправил их в управу переводом51. Священник о. Павел Соколов из села Вексицы, согласно духовного завещания заштатного священника о. Иоанна Кременецкого, передал управе «5% облигацию 2-го внутреннего займа 1905 г. в сто руб.»52.

Весной 1913 г. работы по строительству церковного корпуса при земской больнице возобновились. Из представленной 1 апреля 1913 г. в земскую управу доктором Ивановским справки следует, что «подрядчик Мыльников поставил 18 рабочих для продолжения кладки церковно-приютского корпуса»53. Работы по строительству соединительного корпуса было закончены в конце лета 1913 г. и выполнены, согласно заключенных между земской управой и подрядчиком условий, а 9 сентября 1913 г. Мыльников потребовал окончательный расчет за проделанную работу54.

31 октября 1913 г. управа сделала доклад земскому собранию (очередная сессия) о постройке церкви и приюта где отметила, что при постройке здания остались невыполненными бетонные работы, начать которые будет удобно с весны 1914 г. Кроме этого, в связи с постройкой соединительного корпуса, остался закрытым основной вход в амбулаторию и аптеку из-за чего больные, которых в базарные дни в комнате ожидания бывает до 100 человек, и медперсонал пользуются одним узким ходом со двора здания. Учитывая это, управа предложила собранию сделать заем на 7754 руб. в кассе для городов и земств необходимых для выполнения работ, связанных с постройкой (предусмотренной проектом Лермонтова) надстройки на 2 палаты над больницей между мезонином и церковью, а также лестничной клетки и входа с воротами в амбулаторию и аптеку55. Собрание передало доклад на рассмотрение ревизионной комиссии, которая согласилась с мнением управы, отметив, что имеющийся при строительстве церкви и приюта перерасход денег может быть «покрыт из ожидаемой жертвы Мальгиной в 5000 рублей»56.

На земском собрании 13 ноября 1915 г. был заслушан доклад управы о завещании А.Ф. Мальгиной, из которого следовало, что на основании т. 10, 1-й части, 1091-й статьи свода законов гражданских прокурором Ярославского окружного суда 22 июня 1915 г. за № 5821 была направлена в управу выписка духовного завещания Мальгиной, утвержденная этим судом 7 апреля 1915 г. Из доклада следовало, что помимо уже полученных 5000 руб. управа должна получить еще 5000 руб. (не переданных ею при жизни), а также 2000 руб. на оборудование приюта и 2000 руб. «на взнос вечным капиталом в неприкосновенный капитал церкви, а всего 9000 рублей, каковые … пока не переданы»57.

С постройкой церковно-приютского корпуса58 здания земской больницы и амбулатории были объединены в один большой больничный корпус, который сохранился и до наших дней.

  1. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 66.
  2. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 67 об.
  3. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 66 об.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 67.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 67.
  6. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 8, 69.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 67 об.
  8. Журнал экстренного Ростовского уездного земского собрания. 1911 года. Ярославль., 1911. С. 125.
  9. Журнал экстренного Ростовского уездного земского собрания. 1911 года. Ярославль., 1911. С. 125.
  10. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 8.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 805. Л. 8.
  12. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 1.
  13. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 133.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 113. Оп. 1. Д. 29. Л. 155.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 113. Оп. 1. Д. 29. Л. 155.
  16. РФ ГАЯО. Ф. 113. Оп. 1. Д. 29. Л. 155 об.
  17. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 6 об.
  18. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 11.
  19. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 11.
  20. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 896. Л. 98 об.
  21. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 11 об.
  22. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 11 об.
  23. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 213.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 203.
  25. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы очередной сессии 1912 года. Ярославль., 1913. С. 225.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 842. Л. 36 об.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 17.
  28. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 33.
  29. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 43.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 44.
  31. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 54.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 33.
  33. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 80, 82.
  34. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 92, 93.
  35. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 126.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 123.
  37. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 135, 197.
  38. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 137.
  39. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 147.
  40. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 132.
  41. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 896. Л. 98 об.
  42. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 195.
  43. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 206.
  44. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 237 об., 238.
  45. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 131.
  46. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 133.
  47. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 164.
  48. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 164.
  49. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 276.
  50. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 203.
  51. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 277.
  52. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 300, 300 об.
  53. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 234.
  54. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 821. Л. 235.
  55. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы. Очередная сессия 1913 года. Ч. I. Ярославль., 1914. С. 117, 478, 479.
  56. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы. Очередная сессия 1913 года. Ч. I. Ярославль., 1914. С. 480.
  57. Журнал Ростовского уездного земского собрания очередной сессии 1915 года. Ярославль., 1916. С. 29, 536, 537.
  58. С сентября 1919 г. начались работы по переоборудованию домовой церкви под различные помещения больницы. Окончить работы в этом году не удалось из-за недостатка рабочих рук и отсутствия необходимых строительных материалов. 21 февраля 1920 г. заведующий отделом здравоохранения Ростовского УИКа направил письмо в губернский отдел здравоохранения в котором сообщал, что «соединительный корпус в большей своей части уже занят различными больничными учреждениями» в т.ч. изолятором на 50 кроватей и осталось «достроить третью часть (помещения предназначавшееся под церковь)». (РФ ГАЯО. Ф. Р. 149. Оп. 1. Д. 76. Л. 18.).

Ростовская епископия – одна из древнейших, установлена в XI в., ее основатель святой Леонтий, принял хиротонию из иноков Киево-Печерского монастыря1. Когда в России в конце XVI в. было учреждено Патриаршество, епископия Ростовская стала митрополией: архиепископ Варлаам (1587-1603) хиротонисан из игуменов Кириллова Белозерского монастыря, а с мая 1589 г. – митрополит Ростовский, Ярославский и Устюжский2. В Лествице соборных властей («Лhствице властем»), составленной в Патриаршей канцелярии в 1599 г., ростовский владыка занимает третью степень после митрополитов Новгородского и Казанского3. 11 декабря 1586 г. из архиепископов Ростовских хиротонисан на Московскую митрополию Иов, с 1589 г. – патриарх Московский и всея Руси4. Для общецерковных и государственного значения событий приглашались царем и патриархом в Москву в Кремль ростовские митрополиты: Варлаам (1619-1652) участвовал в работе земского собора 1648/49 г. и поставил подпись под Соборным Уложением 1649 г. вторым, после патриарха Иосифа5. Митрополит Иона в 1664 г. находился постоянно в столице, исполняя обязанности местоблюстителя Патриаршего престола6.

О патриархе Филарете Никитиче Романове-Юрьеве7 имеются сочинения как церковных, так и светских историков. Большинство авторов изучали его преимущественно государственную деятельность и отчасти церковную8. Филарет как участник (и невольник) событий Смутного времени при первом и втором самозванцах интересовал авторов в связи с его последующей главенствующей ролью в государстве. Методика анализа повествовательных источников (летописи, хронографы, сказания), а также записок современников (иностранных и отечественных) слабо еще разработана в плане раскрытия духовного облика Филарета. В исторической литературе представлены как бы два лица – Филарет в Смутное время и патриарх Филарет, отец и соправитель царя Михаила Федоровича Романова.

Церковный историк А.П. Смирнов, посвятивший монографию патриарху Филарету, собравший объемный источниковый материал, отказался оценивать поведение своего героя во время Смуты, так он пишет: «Быстрые перемены в жизни и действиях Филарета Никитича в Смутное время загадочны и трудно понять, чем руководился он в тех случаях, когда судьба сталкивала его с двумя самозванцами, ... но Филарету Никитичу привелось быть устроителем Земли Русской вместе с сыном своим Михаилом Федоровичем. Эта деятельность его объясняет нам многое из его раннейшей жизни и прежнего образа действий и дает возможность несколько уяснить его нравственный характер»9. Невозможно не принять суждение киевского историка Е.К. Сташевского: все писавшие о патриархе Филарете «больше описывают, чем определяют», даже когда речь идет о государственном управлении; по его словам, авторы не шли «далее выяснения характера этой бесспорно выдающейся личности»10.

До сих пор не исследована пастырская деятельность Филарета на митрополичьей Кафедре в Ростове с 1606 по октябрь 1608 гг.* Об этом сравнительно небольшом отрезке его жизни сохранились документальные материалы – грамоты, правда, в небольшом числе. Годы, связанные с пребыванием Филарета в Ростове, оказались наиболее тяжелыми для всей страны. С.Ф. Платонов считал это время – царствование Шуйского «сложнейшим моментом в истории Смуты»11. Академик Л.В. Черепнин определяет его «кульминационным пунктом» Смутного времени, когда произошло «... антифеодальное восстание, предводительствуемое Болотниковым. Правительство Шуйского бросило все силы на его подавление. Под Москвой образовался Тушинский лагерь. Усложнилась международная обстановка. Надвигалась открытая агрессия Речи Посполитой и Швеции»12. Летописи, хронографы, сказания создавались уже после мятежных событий, они не отражают духовной напряженности переживаемого момента.

Обратимся к фактам, их датировке, чтобы представить цепь событий и роль в них Филарета Никитича. В конце июня 1605 г. в Москву вступил Лжедмитрий с казачьими и польскими отрядами. Им были освобождены из тюрем и ссылок осужденные правительством Годунова, в их числе и старец Филарет. В Хронографе XVII в. сообщается: «Розстрига, хотя убо к народом во льсти своей показатися, иже он есть царъский сын ... и сего ради благородныя и великославныя от заточения и из темниц изводит ... Тогда же и Филарет, великий старец с сыном своим Михаилом и с братом Иваном Никитичем от Поморъских стран из заточения прииде»13. Возвращение Филарета в Москву состоялось не ранее осени-зимы 1605 г.14 Авторы XIX в. к этому времени относят и поставление Филарета на митрополию в Ростов, где находился еще митрополит Кирилл15. Макарий (Булгаков) пишет: «Когда совершилось посвящение Филарета Никитича на Ростовскую митрополию, с точностию неизвестно, но без сомнения, до мая 1606 г., когда Лжедимитрия не стало»16. С.Ф. Платонов, придерживаясь такого же мнения, относит событие к весне 1606 г., «не во время майского переворота, а еще при власти Самозванца»17 Р.Г. Скрынников, а ранее П.М. Строев посвящение Филарета в сан митрополита определяют маем 1606 г.18

Принятие хиротонии старцем Филаретом в мае 1606 г. представляется реальностью. Поскольку он не был иеромонахом, по каноническим правилам не мог быть сразу же посвящен в митрополиты19. В Хронографе извещается о его поставлении по православному чину: « ...едва священным Собором умолиша и поставиша его митрополитом Ростову граду и Ярославлю»20. Сразу же затем говорится о возведении на Патриаршество Гермогена из митрополитов Казанских, что произошло в начале июня 1606 г.21 Можно только предполагать: Филарет был посвящен на Ростовскую митрополию после майских событий и гибели Лжедмитрия22. Он не мог не знать про готовящийся переворот, организаторами которого были бояре во главе с князьями Шуйскими. Царь Василий Шуйский назначил Филарета главой представительной комиссии в Углич для перенесения тела царевича Дмитрия в Москву. Ему в помощники определен астраханский архиепископ Феодосий, пострадавший от Лжедмитрия. Правительство Шуйского не пользовалось, как известно, доверием народа. Летом – осенью 1606 г. особенно вырос авторитет деятельного патриарха Гермогена как духовного пастыря всей Земли. В его окружение входил митрополит Филарет.

Приезд Филарета в Ростов состоялся в начале осени 1606 г. С ним находился, вероятно и малолетний сын Миша (будущий царь)23. От 30 ноября 1606 г. дошла грамота Филарета Никитича на Устюг Великий в соборный храм Успения протопопу Константину с братией. Грамота «с прописанием», то есть в нее включен текст богомольной грамоты патриарха Гермогена «О молебствии во всех церквах по случаю войны царя Василия Иоанновича с приверженцами второго Самозванца, укрепившимися в селе Коломенском»24. Грамота Гермогена – это воззвание к народу встать за «Святую и Богом любимую» Русь против иноземных врагов, которые хотят ее «не токмо обесчестити, но и конечно разорити, и святыя церкви в римские костелы хотя превратити, и люди Божия погубити»25. Патриарх ставит высокие цели перед народом – защита православия, оборона государства во главе с царем, уберечь отечество и людей от кровопролития. Поощряется и приветствуется героическое сопротивление врагу, – приведен пример подвига, который совершили тверичи во главе с архиепископом Феоктистом (почти безоружными), защитив город от вооруженного неприятеля. По Гермогену, крепкое государство – мирное царство, в котором живут «в мирh и в повинении, и в любви; и боляре б, и князи, и христолюбивое воинъство, и вся православные крестьяня в любви и в повинении ему, Государю»26.

Гермоген многократно обращался к митрополиту называя его любовно сыном («сыну»); наказывает читать его грамоту в соборной церкви несколько раз; списки с нее разослать в монастырские села, приходы епархии. Грамота патриарха написана эмоционально, ярко, несет в себе мощный заряд энергии и воодушевления. Филарет со своей стороны, обращаясь к устюжскому протопопу наказывает поступать так же, как и он сам поступил: «И как к вам ся наша грамота придет, и ты б шел во святую соборную церковь ... и призвал града Устюга и из уhзду архимаритов и игуменов, и попов, и дьяконов, и освященный Собор, и князей, дворян и приказных людей, и детей боярских, и торговых людей, и всех православных крестьян», чтобы читать его грамоту несколько раз («не по один день»)27.

Другая грамота Филарета «с прописанием богомольной грамоты патриарха Ермогена о мятеже в северских и резанских городах, об усердии к престолу тверитян и смолян, о походе служилых людей к Москве… о поражении коломенских мятежников и о молебствии во всех церквах», также как и первая от 30 ноября и оправлена устюжскому протопопу с братией28. По объему она пространнее первой за счет текста патриаршей грамоты. Фактически в ней дается сводка военных действий. Прежде всего бросается в глаза оперативность и организованность действий митрополита Филарета: список с первой патриаршей грамоты и дополнениями от митрополита составлен и отправлен на следующий день по получении; а список со второй патриаршей грамоты и текстом от митрополита Филарета сделаны в тот же день и тотчас отправлены адресату. Подобные митрополичьи грамоты рассылались в соборные церкви по всей епархии.

В заключении следует отметить, митрополит Ростовский Филарет строил пастырское «делание» в форваторе патриотической деятельности патриарха Гермогена в наиболее сложный момент Смутного времени, когда необходимо было собирать силы народные для отпора внешней агрессии и преодолевать «междуусобную

  1. По Амвросию, Ростовскую епископию основал великий князь Киевский и всея Руси Владимир Святославич в конце Х в. – Амвросий (Орнатский), иеромонах. История российской иерархии. М., 1807. Часть I. С. 114; П.М. Строев основание Ростовской кафедры относит к концу XI в., связывая с именем святого Леонтия, убитого язычниками. – Строев П.М. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской церкви (Далее. – Строев. Списки). СПб., 1877. Стб. 329. Ростовских иерархов именовали иногда «наместниками убо Леонтия чюдотворца и прочих по нем святых». – Сказание Авраамия Палицына. Подготовка текста и комментарии О.А. Державиной и Е.В. Колосовой. Под редакцией Л.В.Черепнина М.- Л., 1955. С. 123.
  2. Строев. Списки. Стб. 333.
  3. См. «1599 г. Лhствица о соборных властех, кои были в 107-м году на Соборе у Иева патриярха на Москве». Под общей редакцией М.К. Любарского // ЧОИДР. 1912. Кн. 2. Отд. III. С. 39; Румянцева В.С. Опыт классификации монастырей в России в XVII в.: Вологодская степень // Церковь в истории России. М., 1977. Сборник 1. С. 83-84; Она же. Монастыри и монашество в XVII в. // Монашество и монастыри в России. XI-XX вв. Исторические очерки. Ответственный редактор Н.В. Синицына. М., 2002. С. 167-168.
  4. Строев. Списки. Стб. 6, 331.
  5. Соборное Уложение 1649 года: Текст. Комментарии. Подготовка текста Л.И. Ивиной. Комментарии Г.В. Абрамовича, А.Г. Манькова, Б.Н. Миронова, В.М. Панеяха. Руководитель авторского коллектива А.Г. Маньков. Л., 1987. Приложение. Список рукоприкладств на свитке Соборного Уложения 1649 г. С. 404.
  6. Каптерев Н.Ф. Приезд в Московский Успенский собор Никона патриарха и дело Ростовского митрополита Ионы. М., 1887. С. 277-329 (ГПИБ, оттиск).
  7. О старинном боярском роде Романовых-Захарьиных-Юрьевых см. лит.: Селифонтов Н.Н. Сборник материалов по истории предков царя Михаила Федоровича. Генеалогический и исторический материал по печатным источникам. СПб, 1901. Ч. 1; при царе Борисе Федоровиче Годунове Романовы подверглись опале в 1600-1601 гг.: старший из пяти братьев Федор Никитич, двоюродный брат царевича Дмитрия и царя Федора Ивановича, был насильно пострижен в монахи и до 1605 г. находился в Сийском Антониевом монастыре «за приставом». О причинах опалы Романовых и близких к ним лиц из придворной знати источники не дают точных сведений; в литературе не имеется единомыслия по так называемому «Делу Романовых». – Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время. 5-е изд. Ответственный редактор чл.-корр. Я.Н. Щапов. Статья Е.В. Чистяковой. М., 1995; Скрынников Р.Г. Социально-политическая борьба в Русском государстве в начале XVII в. Л., 1985; Вовина В.Г. Патриарх Филарет (Федор Никитич Романов) // Вопросы истории. М., 1991. № 7-8. С. 53-74; и другие.
  8. См. краткий обзор лит.: П-в. С. Филарет // Русский биографический словарь. Под редакцией А.А. Половцева. СПб., 1901. С. 103; Сташевский Е.К. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Киев. 1913. Часть 1. С.190-194; Платонов С.Ф. Указ. соч. С. 369-411 (Примечания).
  9. Смирнов А.П. Святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея России // Чтения в Обществе любителей духовного просвещения (Далее. – ЧОЛДП). М., 1873. Кн. 1. С. 111.
  10. Сташевский Е.К. Указ. соч. С. 190.
  11. Платонов С.Ф. Указ. соч. С. 193.
  12. Академик Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI-XVII вв. М., 1978. С. 156.
  13. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. Собрал и издал Андрей Попов (Приложение к Обзору Хронографов русской редакции). М., 1869. С. 193-194.
  14. Автор статьи о патриархе Филарете называет датой его прибытия в столицу 1606 г. – Русский биографический словарь. С. 96.
  15. Ростовский митрополит Кирилл хиротонисан из архимандритов Троице-Сергиева монастыря в марте 1605 г. – Строев. Списки. Стб. 333.
  16. Макарий (Булгаков), митрополит. История Русской церкви. М., 1996. Кн.VI. С.80.
  17. Платонов С.Ф. Указ. соч. Примечания. С. 386.
  18. Строев. Списки. Стб. 333; Скрынников Р.Г. Указ. соч. С. 315.
  19. Неизвестно, когда и где Филарет принял священство. В последней своей книжке Скрынников пишет: «Самозванец побоялся оставить его (Филарета. – В.Р.) в столице и отослал в Троице-Сергиев монастырь, где старец жил до апреля 1606 г. – Скрынников Р.Г. Три Лжедмитрия. М., 2003. С. 234.
  20. Изборник. С. 194.
  21. Строев. Списки. Стб. 6.
  22. Лжедмитрий и патриарх Игнатий могли назначить (или даже нарекли) Филарета в митрополиты, но последний не торопился принимать сан по церковному чину.
  23. А.П. Смирнов указывает на рукопись костромского Богоявленского монастыря: в ней сообщалось о прибытии Филарета в Ростов после обычных поездок в столицу первого февраля 1607 г. «с сыном своим» (ЧОЛДП. 1873. Кн. III. С. 120).
  24. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи, Археографическою экспедициею имп. Академии наук (Далее. – ААЭ). СПб. 1841. Т. 2. № 57. С. 126-129.
  25. ААЭ. Т. 2. № 57. С. 126.
  26. ААЭ. Т. 2. № 57. С. 128.
  27. Там же.
  28. ААЭ. Т. 2. № 58. С. 129-135; см. также грамоту ростовского митрополита Филарета от 8 декабря 1606 г. на Устюг протопопу Константину с братией « с прописанием царской грамоты, о поражении предводителя мятежников Истомы Пашкова под Москвою и о взятии его в плен». ААЭ. Т. 2. С. 135-137; см. грамоту Ростовского митрополита Филарета от 12 июня 1607 г. в Соль Вычегодскую протопопу Благовещенского собора Луке с братией, «с прописанием богомольной грамоты патриарха Ермогена, о молебствии по случаю победы царского боярина князя Голицына над приверженцами втораго Самозванца при рhякh Восмh». – ААЭ. Т. 2. С. 166-168.

В фонде № 1183 – «Московская Синодальная контора» в РГАДА находится несколько сотен дел, имеющих непосредственное отношение к Ростовскому Спасо-Яковлевскому монастырю. Одно из них, датированное 1902 г., «Дело с ордером обер-прокурора Святейшего Синода о поручении Его сиятельству г. Прокурору Конторы обревизования монастырей Ростовского Спасо-Яковлевского и Спасо-Евфимиева», и послужило основным источником для нашего небольшого исследования1. Сразу стоит отметить, что в фонде № 1407 «Спасо-Яковлевский монастырь», также хранящемся в РГАДА, есть несколько отчетов и различных ведомостей о состоянии монастыря с 1885 г. по 1916 г., а также дела «О доставлении г. Прокурору Московской Синодальной конторы по присланным формам ведомостей о состоянии монастыря, личного состава монашествующих» конца Х1Х – начала ХХ вв., однако отдельного комплекса материалов о ревизии 1902 г. среди них нет. Также нами были рассмотрены входящие документы 1902-1904 гг., «Реестр бумаг исходящих» 1902 г. и ведомости за 1901 г., содержащие сведения по данной теме2.

Дело о ревизии монастыря небольшое, всего 51 лист, с внутренней описью. Среди подшитых в него документов лишь один имеет отношение к Суздальскому Спасо-Евфимиеву монастырю, остальные же касаются Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря. Начинается дело с ордера № 3500 Обер-прокурора Св. Синода прокурору Московской Синодальной конторы действительному статскому советнику князю Алексею Александровичу Ширинскому-Шихматову от 25 апреля 1902 г. следующего содержания: «Поручаю Вам отправиться в г. Ростов Ярославской губернии для обозрения Спасо-Яковлевского монастыря, и в г. Суздаль Владимирской губернии, для обозрения Спасо-Евфимиева монастыря, об исполнении сего моего поручения имеете Вы в свое время же мне донести»3. Вероятнее всего, что решение о ревизии Ростовской обители было вызвано тем, что ровно через месяц, 25 мая, должно было начаться празднование в честь 200-летия прибытия святителя Димитрия на ростовскую кафедру. К этому событию готовились практически все духовенство, значительная часть населения города Ростова и всей Ярославской губернии. 27 апреля прокурором Московской Синодальной конторы было отправлено письмо секретарю Ярославской духовной консистории с просьбой прислать копии ведомостей «о монашествующей братии» Спасо-Яковлевского монастыря, его капиталах и земельных угодьях4. Вскоре, 2 мая, Архиепископом Ярославским и Ростовским Иосифом было послано распоряжение настоятелю Спасо-Яковлевского монастыря Иакову: «...предписываю вам, отец архимандрит, допустить вышеозначенное лицо до обозрения вверенного вам монастыря в хозяйственном отношении», а уже 4 мая настоятель монастыря архимандрит Иаков с сопроводительным письмом направил князю А.А. Ширинскому-Шихматову затребованные ведомости за 1901 г., а именно «…о церквях, имениях, землях и угодиях, 2) о числе братии, временных послушниках и служителях, 3) сведения о средствах содержания, 4) о капиталах в билетах, 5) отчет о приходе, расходе и остатке неокладных сумм, при этом Иаков ссылался на «словесное личное распоряжение» князя5. Таким образом, вероятнее всего, что князь посетил и осмотрел обитель лично, а затем потребовал бумаги для их более тщательного изучения. Примечательно, что указанные документы сохранились и в подлинниках, подшитых в отдельное дело под названием «Ведомости Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря» за 1901 г., хранящееся в фонде Спасо-Яковлевского монастыря, и в виде копий, подшитых в означенном деле о ревизии6. Разница между ними заключается в том, что все подлинники рукописные и заверены подписями настоятеля, наместника, ризничего и казначея. Часть копий отпечатана на машинке, к тому же на них имеется только подпись настоятеля. Рассмотрим эти материалы более подробно. Состоящая из нескольких пунктов ведомость о Спасо-Яковлевском Дмитриеве первоклассном мужском монастыре, находящемся в Ростове Ярославской губернии, за 1901 г. содержит довольно подробные сведения о местоположении обители, его истории с ХIV в. по начало ХХ в., частично почерпнутой из «Церковных ведомостей» № 15 за 1888 г., на что имеются ссылки в нескольких местах7, а также данные обо всех зданиях и земельных владениях монастыря. Любопытно, что после описания каждого храма или строения обязательно следуют примечания, где отмечена степень их сохранности и перечислены проведенные в 1901 г. ремонтные работы. Так, например, известно, что в Дмитриевской церкви были настланы новые полы из металахских разноцветных плиток, оштукатурены стены и потолки, часть стен окрашена масляной краской с разделкой под мрамор, сметена пыль, «накопившаяся от времени», а в целом проведен и окончен ремонт храма «во всех частях», кроме нескольких икон из местного ряда иконостаса. Вероятно, столь значительный объем работ был проделан в связи с предстоящими торжествами. Проводились ремонтные работы в настоятельском корпусе и братских келиях. Следует отметить, что храмам и зданиям внутри монастыря, как и строениям за его пределами, в ведомости посвящены самостоятельные разделы. Так, в седьмом пункте сообщается о принадлежащем монастырю двухэтажном здании гостиницы со странноприимным домом в 43-м квартале на улице Спасской. Кстати, в примечаниях тут же говорится и о проведенных работах. По Яковлевской улице около корпуса гостиницы была проложена новая подземная труба из бревен вместо сгнившей старой, «для стока воды в озеро через городскую трубу»8. Особым пунктом выделены земли и угодья за городской чертой – пустоши, озеро Рюмниковское близ деревни Рюмники, монастырский лес и луга, с указанием их площади в десятинах. Большинство этих владений, как следует из ведомости, были сданы в аренду в конце ХIХ в. на шесть лет и приносили монастырю определенную прибыль9.

Несколько ведомостей отражают финансовое положение Спасо-Яковлевского монастыря на 1901 г. Отдельный документ содержит сведения о средствах, выделяемых на содержание обители10. Так, ежегодно из государственного казначейства сюда поступала сумма в 1851 рубль 79 коп., в том числе на содержание обители 951 рубль 79 коп., и 960 рублей – на наем служителей для проведения различных хозяйственных и ремонтных работ. Ведомость «о капиталах монастыря, заключающихся в процентных бумагах, с обозначением годового процента дохода» наглядно показывает, что монастырь располагал очень значительными суммами. Так, капитал, находящийся в государственных ценных бумагах, равнялся 121 583 рублям, а всего, включая бумаги и процентные билеты различных частных банков Москвы, Нижнего Новгорода и т.д. составлял 196 784 руб. 10 коп., при этом 80292 руб. 70 коп. шло в пользу монастыря, в том числе на производство ремонтных работ 29312 руб. 56 коп., 28575 руб. выделялось на трапезу братии и странников, 116581 руб. – непосредственно братии и настоятелю. В пользу церковно-приходской школы, состоящей при монастыре, полагалось всего 2815 руб. 20 копеек. Только доход от процентов по вкладам за год составил 7733 рубля. Сохранившиеся ведомости позволяют судить и о других видах монастырских доходов. Так, например, кружечный, свечной и кошельковый сборы за год равнялись 2861 руб. 85 коп, доходы от молебнов – 2498 руб., от крестных ходов – 553 рубля, 595 руб. поступало от продажи просфор. Особую статью дохода составляли предоставляемые места под могилы, пожертвования на трапезу братии и на деревянное масло, вместе всего 755 руб. Сдача в аренду усадебных и луговых земель, лесов и пустошей приносила около 649 руб. в год, 194 руб. 50 копеек давала гостиница и 302 руб. 40 коп. – два деревянных флигеля с мезонином. Всего статей монастырского дохода по ведомости насчитывалось шестнадцать, но фактически в Спасо-Яковлевской обители их было меньше. Например, при монастыре не имелось часовни, соответственно эта статья дохода отсутствовала. Итоговый отчет о расходах и доходах монастыря за 1901 г. отчасти дублирует сведения, содержащиеся в ведомостях, но в чем-то и дополняет их11. Так, из этого документа известно, что от 1900 г. к 1901 г. оставалось 2087 руб. 20 коп. наличными и 194 229 руб. 10 коп. ценных бумагах. Любопытно, что особую статью дохода составляла продажа хвороста, старого сена и капусты. От жертвователей за 1901 г. поступило 3504 руб. 73 коп., и 194 руб. 50 коп. – на братскую трапезу. Интересная информация представлена в отчете о расходах обители. Так, например, на покупку свеч было потрачено 606 руб. 40 коп, на производство ремонтных работ 6855 руб. 47 коп. Всего же в пользу настоятеля и братии пришлось 4679 руб. 71 коп., не считая трапезных расходов. Учитывая, что в монастыре тогда было всего восемнадцать человек монашествующих, считая настоятеля, то сумма очень приличная.

Послужной список братии за 1901 г. содержит интересные сведения о штате, а также о социальном составе, возрасте, образовании и поведении монашествующих12. Известно, что по штату в монастыре полагалось 33 человека – настоятель, наместник, казначей, 8 иеромонахов, 4 иеродиакона, 18 рядовых монахов и 5 больничных. Но на деле в обители их было 18, в том числе настоятель, наместник, казначей, 9 иеромонахов, 4 иеродиакона и всего 2 рядовых монаха, т.е. недоставало 15 человек, однако при этом находилось на испытании 20 послушников и 10 наемных служителей. Большинство монахов в 1901 г. были весьма преклонного возраста, в том числе трое – старше 70 лет, пятеро – от 60 до 70, и всего трое сравнительно молодых людей от 30 до 40 лет, причем самому молодому было 30, а самому старшему, благочинному иеромонаху Иосифу, 77. По социальному происхождению большинство из них – 8 человек были представителями крестьянства, 5, включая и настоятеля, происходили из духовного сословия, один – иеромонах Михаил, до пострижения Аполлон Петрович Берг, потомственный дворянин, сделавший успешную карьеру по полицмейстерской части и награжденный орденом Св. Станислава 3-й степени. Остальные монахи были представителями мещанского сословия, при этом подавляющее большинство из них являлись уроженцами Ростовской земли.

Образовательный уровень братии на начало ХХ в. был крайне невысок. Ровно половина, 9 человек, не учились нигде и имели так называемое «домашнее образование», 6 прошли полный курс различных духовных училищ. Сын священника настоятель архимандрит Иаков, возглавлявший монастырь с 1898 г., обучался в Черниговской духовной семинарии, окончил курс богословских наук, был награжден орденом Св. Анны 3-й и 2-й степени и орденом Св. Владимира 4-й степени. Уже упомянутый выше дворянин иеромонах Михаил имел высшее светское образование. При этом, судя по ведомости, почти все монашествующие были людьми «качеств отлично хороших, к послушанию способны» или же «качеств весьма хороших». Правда, недостаток образования иногда являлся препятствием для несения службы. Например, в характеристике иеромонаха Ионы 65 лет, имевшего домашнее образование, было указано: «качеств хороших, однако к послушанию не вполне способен по малограмотности»13. Лишь один иеродиакон Антоний, будучи качеств хороших», «иногда невоздержан бывает в хмельных напитках», но тем не менее «к послушанию способен»14.

Таким образом, судя по рассмотренным документам, на начало ХХ в. монастырь располагал значительными денежными средствами, преимущественно в ценных бумагах, и неплохими земельными угодьями, сдаваемыми в аренду. Однако число монашествующих было менее положенного по штату, новых пострижений в монастырь не производилось.

К сожалению, мы не имеем сведений о том, какое заключение было сделано князем А.А. Ширинским-Шихматовым о состоянии Спасо-Яковлевского монастыря перед самым празднованием 200-летия прибытия Святителя Димитрия на Ростовскую кафедру, но судя по тому, что 16 мая им были отосланы в монастырь все ведомости с благодарственным сопроводительным письмом , без каких-либо замечаний15, состояние дел в монастыре было признано вполне удовлетворительным.

  1. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1. 1902 г. Д. 72.
  2. См.: там же. Ф. 1407. Д. 460, 1090, 205 и др.
  3. Там же. Ф. 1183. Оп. 1, 1902 г. Д. 72. Л. 1.
  4. Там же. Л. 2.
  5. Там же. Л. 3.
  6. Там же. Ф. 1407. Д. 1090; Ф. 1183. Оп. 1. 1902 г. Д. 72. Л. 5-45.
  7. См., например, Ф. 1183. Оп. 1. 1902 г. Д. 72. Л. 5 об.
  8. Там же. Л. 6-6 об., 8.
  9. См.: там же. Л. 9-9 об.
  10. Здесь и далее см. там же. Л. 10-17.
  11. Там же. Л. 45.
  12. Там же. Л. 18-40.
  13. Там же. Л. 27.
  14. Там же. Л. 32-33.
  15. Там же. Л. 47.

1. Политическая география Древней Руси периода раздробленности исследуется давно и плодотворно. Как правило, обращение к данной теме происходит в рамках изучения политической истории отдельных русских земель. Меньшее внимание уделяется историко-культурному аспекту проблемы, а именно тому, как меняющуюся внутриполитическую реальность воспринимали современники и как она влияла на их географический кругозор. Серьезным исключением тут является, пожалуй, только изучение понятий «Русь» / «Русская земля» (и родственных им). Между тем, диапазон подобных исследований может быть расширен. В частности, это относится к Северо-Восточной Руси – одному из крупнейших регионов страны, который со временем превратится в территориальное ядро Московского государства.

2. В настоящем докладе мы попытаемся выяснить, как этот регион воспринимали новгородские летописцы, труд которых отразился в старшем изводе Новгородской I летописи (далее – НIЛст). Памятник дошел до нашего времени в списке XIII – XIV вв., начиная со статьи 6640 г. заключающем в себе, как показывают новейшие исследования, достаточно сохранные – не подвергшиеся серьезной редактуре – тексты владычного летописания второй трети XII – первой трети XIV в. (А.А.Гиппиус); к работе был привлечен также младший извод летописи (далее – НIЛмл), в том числе и для восполнения лакуны старшего извода с 6781 по 6806 г. Отношениям Новгорода с князьями Северо-Восточной Руси, которая во второй четверти XII в. выделилась в самостоятельную княжескую область, владычные летописцы уделяли большое внимание, описывая порой и внутренние происшествия в землях ближайшего соседа. В этой связи встает вопрос: воспринимали ли они данный регион как единое целое в эпоху его действительного единства (до начала XIII в.) и раздробился ли он в их сознании потом, в эпоху его действительного дробления, другими словами – какой фактор, политический или географический, определял их восприятие этой древнерусской области прежде всего? Хотя исчерпывающих ответов летопись не дает, обращение к тем обобщающим региональным топонимическим понятиям (хоронимам), с помощью которых составители новгородской владычной хроники определяют Северо-Восточную Русь и ее представителей, позволяет сделать некоторые наблюдения.

3. Начиная со статьи 6642 г. и далее на протяжении почти полувека политическим центром Северо-Восточной Руси в новгородской летописи последовательно изображается Суздаль (действительно сменивший при князе Юрии Долгоруком в этом качестве древнюю столицу области – Ростов), а обитатели края именуются «суждальцами». Примечательно, что в большинстве случаев, когда на пространстве с середины 30-х по рубеж 70-80-х гг. XII в. встречается слово «Суждаль», оно соседствует с именем князя. В некоторых случаях (под 6684 и 6688 гг.) оно, возможно, обозначает не только город, но и всю область, подчиненную суздальскому князю, – название столицы как бы олицетворяет ее (на такое хоронимическое использование этого урбонима в Ипатьевской летописи в свое время обратил внимание А.Н.Насонов). Однако если подобное обобщающее употребление слова «Суждаль» в указанных выше хронологических рамках можно лишь предполагать, то понятие «суждальцы» систематически используется именно в обобщающем смысле, обозначая людей суздальского князя, представителей его земли. Единственным исключением тут является чтение под 6684 г., где, повествуя о смуте у соседей, новгородский летописец называет «суждальцами» одних только жителей г. Суздаля, отделяя их от «ростовьцев», «володимирьцев» и «переяславьцев».
Следует отметить, что «суздальская» терминология для обозначения Северо-Восточной Руси и выходцев из нее со второй трети XII в. распространяется не только в новгородском, но и в южнорусском летописании (где далее употребляется, по крайней мере, до середины XIII в.), что свидетельствует о той важной роли, какую сыграло появление самостоятельного княжеского стола в Суздале для осознания современниками региона в качестве новой политико-географической реальности. В XIII в. обобщающие понятия, образованные от названия этого города, проникают и в летописание Северо-Восточной Руси, превращаясь, таким образом, в своего рода самоназвания (эндохоронимы), характерные для жителей этого региона. Тем удивительнее, что новгородские летописцы после статьи 6688 г. на протяжении 70-ти (по НIЛмл) или даже 80-ти (по НIЛст) лет ни разу не воспользовались ни одним из обобщающих понятиий разбираемой группы. Перемена эта кажется тем более резкой, что приходится на время наибольшего расцвета Владимиро-Суздальской Руси при князе Всеволоде Большое Гнездо и на период, когда владычную летопись, согласно выводу А.А.Гиппиуса, вел один и тот же человек – священник Герман Воята (с конца 1160-х гг. по 1188 г.). При этом никакой адекватной замены «суздальской» терминологии вплоть до 30-х гг. XIII в., т.е. на протяжении полувека, в среде новгородских летописцев подобрано не было. В некоторых сообщениях этого времени, касающихся Северо-Восточной Руси, летописцы словно бы специально избегают любых обобщающих географических определений и предпочитают обозначать этот регион и людей из него через их принадлежность правящему князю.
Новое появление обобщающих «суждальских» понятий в летописании Новгорода относится уже ко второй половине XIII – началу XIV в. Употребляются они по сравнению с XII в. достаточно редко, уступая место новым терминам (речь о которых – ниже), но по-прежнему устойчиво соседствует с упоминанием великих князей. В договорах Новгорода с русскими князьями, сохранившихся со второй половины XIII в., «суждальские» понятия продолжают встречаться до второй половины XV в., причем опять-таки только в тех из них, договаривающейся стороной в которых помимо самих новгородцев выступают князья великие.

4. В южнорусском летописании XII в., а также во владимирском и ростовском летописании последней четверти XII и (реже) XIII в. помимо преобладающих «суздальских» встречаются еще и «ростовские» термины для обозначения интересующего нас региона («Ростовская земля», «ростовцы» и др.). В этом, надо полагать, проявлялось живое еще воспоминание о былой столичной роли Ростова в крае и находило свое выражение сохранявшееся до XIII в. значение города как церковной столицы «Суждальской земли». По сравнению со своими восточными и южными коллегами новгородские летописцы оказались не столь чувствительны и к первому, и ко второму. На всем протяжении НIЛст имеется только одно чтение, где слово «ростовцы» употреблено в обобщающем смысле (под 6681 г.). Во всех остальных случаях название города и производные от него используются для обозначения местных лиц и объектов. Не исключено, что перед нами свидетельство того, что новгородцы осознали политическое единство соседнего региона позднее, чем это случилось на Юге (от которого долгое время зависела Ростовская земля), – уже во времена политической гегемонии в крае Суздаля.

5. Отказавшись в конце XII в. от «суздальской» терминологии, летописцы Новгорода начали изображать новым политическим центром соседей город Владимир (столичные функции к которому перешли во второй половине XII в., при сыновьях Юрия Долгорукого), не используя при этом название города или однокоренные слова в обобщающем смысле. Быть может, именно осознание факта смены столицы и заставило новгородских летописцев надолго отказаться от «суждальской» терминологии, хотя, как мы видели, южных и северо-восточных летописцев данный факт не смутил, и они использовали ее и впоследствии. Однако если «терминологический кризис» у софийских книжников действительно был порожден перенесением княжеского стола из Суздаля во Владимир, то следует заключить, что в XII в. «суждальские» понятия имели для них прежде всего политический, а не географический смысл.
По мере дробления Северо-Восточной Руси, начавшегося после смерти Всеволода Большое Гнездо в 1212 г., в новгородской летописи у Владимира остается все меньше «столичных» черт, и в сообщениях второй половины XIII – начала XIV в. особый статус города отмечается лишь изредка и притом весьма невыразительно.

6. Начиная со второй трети XIII в. (точнее – со статьи 6742 г.) новгородские летописцы начинают использовать по отношению к Северо-Восточной Руси новые обобщающие понятия «низовьчи» / «Низовьская земля» / «Низ», которые далее встречаются в НIЛст регулярно вплоть до конца памятника, т.е. на протяжении столетия (а затем, как можно судить по НIЛмл, с середины XIV в. постепенно исчезают из употребления в среде владычных летописцев, хотя в договорах Новгорода с великими князьями термин «Низ» продолжает употребляться до XV в. включительно). В научной литературе нет общепринятой точки зрения на происхождение этих новгородских терминов, хотя понятно, что они были как-то связаны с речной сетью и для новгородцев XIII в. еще не обозначали Нижней Волги и ее обитателей, как это будет в русском языке впоследствии (самый ранний пример такого употребления, видимо, сохранила под 6737 г. Лаврентьевская летопись). Туманным остается и их конкретное географическое содержание. В исследовательской литературе довольно распространено отождествление «Низовьской земли» с Северо-Восточной Русью, авторы словарей и изданий справочного характера сверх того указывают на Поволжье как на своего рода географический стержень региона. При этом не ясно, означал ли «Низ» в понимании новгородцев всю стремительно дробящуюся «Суждальскую землю» (некогда единую и простиравшуюся от Москвы до Белоозера и Устюга), либо только некую ее часть, выделяемую по географическому или политическому признаку. Ответ на данный вопрос не удается получить, к сожалению, и при обращении к тексту летописи. Если у понятий изучаемой группы и был четкий географический смысл (что не обязательно), то показания памятника на сей счет оказываются слишком разрозненными, а порой и противоречивыми, чтобы выявить его. При этом бросается в глаза другое: очевидная соотнесенность этих понятий с фигурой великого князя. За исключением нескольких случаев в летописном повествовании хоронимические определения с корнем низ- встречаются рядом с упоминаниями либо действий самих великих князей и их порученцев, либо действий против них. Что-то подобное мы видели выше, касаясь «суждальских» понятий, и примечательно, что автор летописной статьи 6809 г. (ср. ее редакции в НIЛст и НIЛмл) называет воинов «полков низовьскых» «суздалцами», т.е. фактически ставит знак равенства между двумя терминами. На синонимичность понятий «Суждальская земля» и «Низ» указывают и договоры Новгорода с великими князьями этого времени. Не исключено, что для новгородца XIII – начала XIV в. «Низовьской землей» (равно как и «Суждальской») была уже не вся территория Северо-Восточной Руси (как ее понимает современный исследователь в качестве совокупной вотчины Всеволодичей), а прежде всего те ее области, которые в той или иной степени находились под прямым контролем конкретного великого князя владимирского.

7. Все сказанное позволяет предполагать, что при формировании пространственных представлений новгородских летописцев рассматриваемого времени о Северо-Восточной Руси (в современном понимании) системообразующими выступали в первую очередь не географические, а политические факторы. Единство региона олицетворялось для них фигурой великого князя, а также – первоначально (в XII в.) – и его стольным городом. Изменение политических реалий вело к изменению конкретного значения географических понятий. Это следует учитывать при интерпретации летописных хоронимов, имеющих отношение к данному региону Руси.

…Жизнь наша была вообще самая русская, хотя и городская, а не деревенская
А.Л. Кекин

Данная работа – это очередной этап проводимого нами на основе неопубликованных документальных источников, хранящихся в ГМЗРК1, исследования культурной традиции ростовской купеческой среды Ростова XIX в. На этот раз в поле зрения – 1840-е годы и «Записи» Алексея Леонтьевича Кекина2.

Ростовец, Санкт-Петербургский купец, почетный гражданин Петербурга и Ростова, крупный предприниматель, миллионер, самый щедрый благотворитель Ростова, Алексей Леонтьевич оставил воспоминания, являющиеся, благодаря его наблюдательности, блестящей памяти и литературным способностям, ценнейшим источником для изучения среды ростовской купеческой элиты, которой принадлежала семья Кекиных. Род Кекиных, известный в Ростове с нач. XVII в., отличался удивительной устойчивостью и предпринимательской активностью: на протяжении трехсот лет он был здесь одним из самых состоятельных и уважаемых – и, как представляется, не только за весомый капитал, но и за определенные качества, таланты, свойственные целому ряду его представителей. Это единственный ростовский купеческий род, история которого была написана и опубликована до революции3. А.Л. Кекин прожил в Ростове до 15 лет, но родного своего города не забывал никогда, о чем свидетельствуют и его «Записи», составленные в нач. 1880-х гг.

С возрастом люди склонны идеализировать прошлое, память человеческая избирательна, но даже по прошествии времени она хранит впечатления наиболее сильные, события самые яркие и важные. И особая ценность «Записей» в том, что в них детские воспоминания оформлены, осмыслены и пропущены через призму опыта умудренного жизнью человека, который вольно или невольно акцентирует наше внимание на самом главном, ненавязчиво и незаметно донося понятия, воззрения, видение мира, систему ценностей, свойственные его кругу в его время. А изобилие всевозможных сведений – от топографии до этнографии, которые даются «Записями», позволяет, нисколько не преувеличивая, назвать их энциклопедией жизни Ростова в 30-40-е гг. XIX в.

К этому времени Ростов в основном уже перестроен по Высочайше конфирмованному плану 1779 г. «…До того город был непрерывный, и у самых меньших валов, что около Кремля, уже были дома и улицы4. Так, «…почти напротив церкви Всех Святых, у самого меньшего вала была деревянная церковь Воскресения, которая сгорела и не возобновлена. До 50-х г. стояла тут маленькая невхожая часовенка, означавшая место храма, и еще вторая церковь была, тоже около валов, против Никольской улицы и церкви св. Исидора»5. То есть, со времени перепланировки прошло почти полвека, но предания о прежнем облике города в памяти ростовцев живут и передаются из поколения в поколение.

Столь долговременное бытование здесь этих преданий удивительно, но не случайно. В представлениях граждан Ростова именно с тем, былым городом ассоциируются и прочно связаны история их родов, деяния предков, память о которых, судя по «Записям» – так же сохраняется и передается. Сведения о доме Кекиных, собранные Николаем Алексеевичем Кекиным, хорошо известны его внучатому племяннику Алексею Леонтьевичу, и он своим родом гордится. Эта гордость наполнена воспринятым от предков сословным духом; ее питают чувство собственного достоинства, самоидентификация, профессиональное сознание, уважение к семейному занятию, осознание его важности (прадед А.Л. Алексей Григорьевич Кекин отказался от нобилитации6).

А.Л. Кекиным унаследованы от предков и капитал, и доброе имя, и жизненная позиция, которую выражает кредо: «Весь мир работать и работать должен прежде всего»7. Его слова о Леонтии Федоровиче, который «рабочий человек был»8 звучат, как похвала.

Стиль жизни Кекиных был свойственен многим и многим ростовским купцам. Значительная их часть находилась в постоянных разъездах по делам торговли, причем можно отметить цикловой характер этих разъездов, маршруты которых четко определены. При хороших профессиональных навыках, соответствующих способностях, удачном стечении обстоятельств и размахе разъездная торговля приносила высокую прибыль. Заметим, что активное купечество снисходительно относилось к тем, кто «дома жил». В ростовском купечестве таких называли «вотчинниками», и их было немало. Высокий и стабильный доход им обеспечивали средства, получаемые от сдачи в аренду родовых лавок во время знаменитой ростовской ярмарки, которая в исследуемый период времени находилась в самом расцвете. П.В. Хлебников, к примеру, имел от своих лавок до 40000 руб. годового дохода. Между «вотчинниками» и теми, кто родовых лавок не имел, долгое время существовало противостояние, которое закончилось в 1841 г., когда стараниями городского головы И.Ф. Кекина был построен общественный Гостиный двор9.

Широкие торговые связи несли. Ростову и ростовцам и благосостояние, и культуру. В описываемое время у ростовской купеческой элиты «золота…было так много, что оно отягощало, и платили лаж за бумажки, а серебро для нас представляло наказанье без причины счетом его в рублях и еще несноснее – в мелочи, которой много было, называемой «слепой», старинной, что трудно было разбирать стоимость»10. Элита составляла «4-5 домов богатых молодых купцов», давала «тон и пример всему городу» и возглавляла местное «интеллигентное общество», кое, «хотя и невелико тоже было,… все же оно тогда представляло домов 20-30»11. Оно имело собственную культурную традицию, которая проявлялась во многих сторонах общественной, духовной и семейной жизни. На примере конкретной семьи познакомимся с субкультурой элиты ростовского купечества.

Семья Леонтия Федоровича и Любови Ивановны Кекиных жила в собственном каменном 20-ти комнатном 2-х этажном доме-усадьбе, располагавшейся на самой престижной улице Ростова – Московской (Покровская, совр. Ленинская, 32). По демографическому типу (супруги, их дети, мачеха, незамужняя сестра Л.Ф., племянница Л.И.) эта семья является расширенной; по типу отношений – патриархально-авторитарной, с ясно прослеживающейся иерархией. Каждый член семьи занимал определенное положение и имел соответственный круг обязанностей; отношения строились по четкой модели. Старших полагалось почитать, старость их покоить; супругам – уважать друг друга, детей растить в строгости, давать им необходимые для самостоятельной жизни навыки, устраивать их брак; детям – беспрекословно повиноваться.

Глава семьи Кекиных Леонтий Федорович, он же – глава дела, сосредотачивал в своих руках и власть, и средства. Он должен был (и обеспечивал) семье должное содержание, снабжал ее всем необходимым и передавал нужные умения сыновьям. Рабочий день независимо от того, находился он дома или в отъезде, начинался очень рано – в 5-6 час. утра. Находясь дома, в Ростове, летом он работал в саду – до чая, «подрезывал и чистил деревья, замазывал и прививал яблони, вишни, делал отсадки дичков, выпиливал сушь»11. После утреннего чая (летом в 8 час., зимой – 9) занимался документами «писал», затем в базарные дни отправлялся в кремль. «…Там сходились – вроде биржи – у лавки Хранилова ростовские богачи и сообщали новости с пристаней, из СПб и прочие, и местные». Возвращался к обеду (1-2 пополудни), после которого ложился отдыхать до 5-6 час., до чаю, а после до ужина писал письма, читал газеты. «…А не в базарные дни или приходил кто-либо, или уходил к Пичугину…занимались письмом в книгах или по долговым претензиям, сочиняли прошения»12. Торговлю Л.Ф. вел крупную, предпринимателем он был сильным. В Ростов для него поступали целыми обозами выписанные им товары из СПб, в основном бумажная пряжа. Кекин сотрудничал с фирмами Томас Рейт и К0, Шалю, Шау, Пихлау (Рига), с российскими производителями – Мазуриным, Серебряковыми, Малютиными, Борисовскими, Крафтом, Меняевым, Морозовым, Скуратовым. Пряжу он отправлял на продажу в Казань (впоследствии в Чистополе завел бумагопрядильную фабрику). Из Казани Кекиным вывозились: сало, русское масло (их отправляли в СПб); мед, который перерабатывался («перепускался») близ Ростова, а также козий пух. Его покупали неочищенным, затем раздавали чистить переработчикам в Ростове и по деревням, далее в ярмарку собирали, расплачивались с работниками, а очищенный пух отправляли заграницу. Кроме торговли, Кекины занимались дисконтированием13. Осуществлялся этот четкий и беспрерывный товарооборот с помощью приказчика В.Г. Куракина и подраставших сыновей, которые с 12-летнего возраста вводились в дело.

Л.Ф. Кекин до 6-8 раз в год, в летнее время (июнь) и в декабре выезжал на 2-3 недели в Москву, на собственных лошадях (степные вятки Лебедь, Комар, Муха, купленные на Мензелинской ярмарке). Путь на Москву проходил «в три пряжки – Переславль – Троица – Москва». Если предполагалось задержаться в Москве на неделю, лошади оставлялись на Шуйском подворье, где Кекины обычно останавливались, если дольше – отсылались на утро в Ростов, а к отъезду из Москвы выписывались. В Москве Кекины «…жили экономно, ужинали не каждый день, никогда не обедали, – никогда, а утром за чаем сухари, в чаю ели, с Ростова привезенные». Дневной распорядок в Москве был еще более жесткий, чем в Ростове: вставали в 6 утра, весь день ходили по «рядам и конторам, в Биржу, но не в здание, чтоб входную плату не вносить», а оставались на площади перед ней «на снегу и дождю», с 3 до 5 час.14 Были еще и другие поездки – в Казань (декабрь-апрель, через озеро на Мясниковку-Писцово-Иваново-Шую-Пучежь-Балахну-Нижний), Ярославль (до 10 раз в год), Рыбинск (2 раза) и Нижний Новгород на ярмарку (сер. августа- нач. октября). Таким образом, дома, в лоне семьи Леонтий Федорович проводил не более полугода15.

Но длительное отсутствие главы семьи не сказывалось на течении установленного семейного порядка. Дом вела Любовь Ивановна. Отношения ее с супругом были далеки от эгалитарных (и даже в имущественном плане). Л.И. (урожд. Юрина, г. Романов) происходила из достойной купеческой семьи, но была «бедная», т. е. за ней денег дано не было, только приданое.

А.Л. сохранил о своей матери самые теплые, наполненные любовью и грустью, воспоминания, рисующие ее выразительный портрет и привлекательный образ.

«…Не похожа она была на купчих, а на барыньку: невысокого роста, круглолицынькая, не худая, но и не толстая, средняя; беленькая, нежненькая, … грациозная, с милыми голубыми глазками, прекрасные русые волосы и коса; прекрасного нрава, довольно умна. Нежная, кроткая, добрая»16. Л.И., как и полагалось представительницам ее круга, прекрасно одевалась: среди ее вещей А.Л. называет «белый салоп с черным, как смоль, лисьим воротником», шелковые, атласные, бархатные платья. Она никогда не носила ни чепчиков (кроме ночных), ни косынок, только «маленький шелковый платочек повязывала, когда на молитву вставала». Ее сложную прическу «весьма искусно» выполняла горничная (у Л.И. были и накладные «букли николаевских времен», но она их надевать не любила). Собираясь на бал или в гости, Л.И. обязательно затягивалась в корсет, надевала закрытое платье, предпочитая не декольте, а вышитые воротнички; на голову накидывала «мантильку, сетку или легкий убор». Золотые и серебряные украшения, перчатки, ридикюль (один из них был «такой оригинальный, черного бархату, и вышиты на нем узоры огуречными семенами, с золотыми блестками») дополняли и завершали ее наряд. Интересно, что детям (двум младшим сыновьям 5-8-летнего возраста) дозволялось, уже «после прически, зашнуровки корсета и платья входить в уборную…И мы продолжали одевать мамашу, подавали ей вещи, перерывали их, все, что ей угодно было надевать, подавали»17.

Любовь Ивановна выезжала редко, иногда с супругом, а больше с дочерью, когда та подросла. Очень любила кататься в коляске. Интересно, что маленьких сыновей, как пажей, ставили при этом на запятки, была такая мода18.

«…Из-за ласкового нрава все любили к ней ездить. Руку ее целовать имел право только полицмейстер, впоследствие – генерал-майор В.Л. Берсенев, М.А. Кекин – и больше никто. Мамочка хорошо вышивала, могла кроить, (это редко кто мог), писала плохо, самоучкой, но писала. На фортепьянах играла с 3 пиесы, в преферанс играла по маленькой с дамами. Она не танцевала, кроме польского экосеза, где ходят только вдвоем»19.

У хорошей хозяйки (а Л.И. именно такой и была) день всегда был занят самыми разнообразными делами. Утром приходила прислуга («Матвеевна») – «за приказом» (принять распоряжения, при этом «выдавался людям чай, сахар по бумажке»). Кушанья стряпала кухарка. Л.И. на кухне бывала редко, но «указывала и напоминала кухмистерше, и поэтому всегда все выходило хорошо». На стол подавали в том числе: пироги «глянцевые, воздушные и простые», паштеты с тмином, говядину с яйцом, подливки20. Варенье, соленья (рыбу, мясо) Л.И. всегда готовила только сама. Для этого 2-3 раза в год («подобно богине Диане, сходы мамаши на кухню были») во время ярмарки и перед Рождественским постом она появлялась на кухне, которую к ее приходу особенно тщательно вымывали и выскабливали. В те времена предпочитались оптовые закупки. В марте делался годовой запас рыбы. Закупались осетры (более 10), белорыбица (1-3), белуги (3-4), севрюги, стерляди (20). Рыба готовилась по особому, собственному рецепту Л.И., «по градусам солености» и держалась в бочонках. Делалась и «душеная» (очевидно, маринованная, – Е.К.) осетрина в банках – с корицей, гвоздикой, душистым уксусом21.

Второй «сход» Л.И. в кухню бывал в конце ноября, когда до Рождества по первопутку в Ростов привозили говядину, свинину тушами, гусей, уток, поросят, окорока – «все мороженое и недорогое: 2-7 руб. говядина за пуд, 2 р. – гуси». Л.И. наблюдала за солением мяса, и все приготовлялось очень вкусно, особенно гуси. Говядину также солили тушами «посол самый нежный»22. Хранилось все это в двух погребах, имевшихся в доме; погреба были устроены в двойном срубе, загруженном льдом, но не глубоко, т.к. в Ростове грунтовые воды располагаются близко к поверхности земли23.

Со всем этим большим хозяйством Л.И. могла бы справиться и без помощи «по кладовой» сестры мужа Марии Федоровны, если бы не почти ежегодные роды. Многодетность освящалась церковью. За 19 лет супружеской жизни Л.И. произвела на свет 12 детей, из которых выжило только пятеро. Все дети родились дома, всех она выкармливала сама, а растила с помощью няней, «по старине» – «свиванья, присыпанья, укутыванья и перекормленья». Зимой на улицу детей не выводили (это считалось вредным для здоровья); и все равно мало кто из них избегал болезней – корь, скарлатина, дифтерит составляли смертельную опасность24.

С шести лет детей учили грамоте (это делали, как правило, дома, и самые свободные члены семьи; в случае с А.Л. – его 18-летняя кузина Елизавета). В Ростове того времени были и городские учебные заведения – приходские училища; Кекин их называет три. В дневном пансионе при одном из них, 2-м, у Ф.К. Назарова с 8-ми лет он учился письму25. С 12-ти лет уже помогал отцу в ведении дел. «…Мой день после окончания школы был таков: утро или шла приемка и отдача сахару, пуху козьего пуху или меду. Затем счета писались, ходил в город за получением и со счетами. Иногда золота, серебра надают – едва несешь. На почту ходил за письмами и с письмами, случалось по 4 раза в день, и ежедневно – по 2 раза»26; с 16-ти стал полностью самостоятельным27.

Большое внимание в семье Кекиных уделялось религиозному воспитанию детей. Как и все ее родственницы, Л.И. была очень набожна, «твердо держалась старообрядчества, но не была противу Церкви, общества и затворничества не избирала». В храмы она ходила редко, к поздней обедне или вечерне в собор. Молилась дома: с 5-ти утра читала «Псалтырь, Полунощницу, канон Воскресенью, акафист, канон святому или того, чья память, и еще по лестовке». Такие книги, как Пролог, лежали в детской постоянно открытыми, и детям их читала тетушка28. Начиная с пяти лет, дети должны были по воскресеньям вставать со второго звона, идти молиться в кабинет к отцу, бабушке или матери – читали каноны, Псалтырь. Отметим удивительную веротерпимость этой семьи, где Мария Федоровна была «рьяная старообрядка», а Анна Леонтьевна, ее мачеха, находилась в лоне официальной церкви, но «они мирно жили сами по себе и никогда не спорили о вере, а каждая в своей комнате молилась». Дети же, крещенные по православному обряду, молились и с тетушкой, и с бабушкой29.

В глубокой вере Л.И. черпала силы смиренно принимать утраты, из которых самыми тяжелыми были болезни и смерть близких. Особенно часто умирали дети. Равные в смерти, не все дети получали равные последние проводы. Мертворожденную девочку, «которую приватно называли Олей», похоронили в маленьком ящичке, любимца же семьи 5-летнего Петю – в гробике, причем похороны были «парадные, приехали родственники, курили уксусом, провожали до могилы, устроили большой поминальный обед»30.

И сама Любовь Ивановна готовилась к уходу из жизни в полном соответствии с религиозной моралью и обычаем: благословила детей, дала им наказы, простилась с ними и близкими, постилась и усердно молилась до своего последнего часа31.

О религиозности семьи говорит и соблюдение ею церковного ритуала. У Кекиных строго соблюдались все посты – великий, успенский, рождественский, петровский. В это время пища была исключительно «постная», только в Благовещенье и Вербное воскресенье подавалась рыба, в Вербную субботу – икра разных сортов. 1 и 7-ю недели поста все ели без масла. В чистый понедельник – до вечера ничего. Для детей устраивали обед в 2-3 часа и чай раз в день на 1-й и 7-й неделе; «старухи же ничего горячего вареного не ели весь пост»32.

Любопытно, что искренняя и глубокая вера в Бога сочеталась в этом семействе, как, очевидно, и во всем Ростове, с верой в приметы, а неукоснительное соблюдение религиозных ритуалов – с применением в повседневной жизни магических действий. Например, при трудных родах открывали царские врата в ближайшей церкви, «курили синей бумагой» (синий цвет – сакральный у славян – Е.К.). Видеть пожар, слышать писк самовара, треск мебели, неожиданный стук – предвещало несчастье. Погоду предсказывали по стаду коров – если первой идет черная, будет пасмурно, если рыжая – солнечно33.

Церковные службы, как уже отмечалось, не всегда и не все Кекины посещали исправно, но на Вербное воскресенье – бывали обязательно. В Покровской церкви в этот день богослужение проходило очень торжественно. Посреди храма ставился большой деревянный брус с отверстиями, в которые «укреплялись ветви вербы, и делалось так высокое прекрасное дерево. После освящения древа народ разбирал веточки, и древо таяло, уменьшалось. Особенной толкотни не было, только шум ломаных сучьев»34.

Церковные праздники, из которых самым главным был Пасха, встречали торжественным разговеньем. На Пасху ходили в церковь освящать куличи и «из сыру обыкновенной творожной пирамиды». Рождество отмечалось не столь торжественно: «…просто подавали с утра чай со сливками и барашек из масла»; к чаю приходили гости (кто-нибудь из родственников и близких друзей). Особенно весело проходили святки, когда устраивались гаданья, например, на курах. Их приносили в комнату, ставили в очерченный мелом круг диаметром 1,5 саж., и раскладывали вокруг кучками овес, воду, в которые клали кольца. В какую сторону курица откинет кольцо, в ту и замуж выходить. «Если выкинет из круга, в этот год выйти. Далеко если, то и замуж далеко, близко – так близко. Пьет много – муж будет пьяница, сядет – ленив, ест много – обжора, буянит – буян». Жгли и бумагу, клали на поднос, смотрели на тень, судили по ней о будущем. На Святках в дом Кекиных приезжали ряженые – один раз – «военные с музыкой на холщевых конях», человек 25-30, среди которых были «арапы, турки». Незваные гости были наряжены генералами и танцевали кадриль на этих конях. В другой раз – «…польки, вальсы, кадрили, очень мило маскированы итальянцами, турками, неграми, арапами, греками, англичанами, были с полчаса, не более». Как тут не вспомнить святки у Ростовых в романе «Война и мир» Л.Н. Толстого! «Иногда в Святки ездили кататься по городу, если в санях, то видели толпы ряженых, и толпы, ходящие за ними по кремлю». Чаще ездили в теплом возке, обитом сафьяном: «Как сейчас помню луну… мы смотрим на освещенные зданья, на толкотню в кремле, на пустоту Окружной улицы, где возвращались домой. Снег, бывало, хрустит под возком, лошади мчатся до дому»35.

Сам Л.Ф. лично ездил поздравлять с большими праздниками только к брату Ивану Федоровичу и полицмейстеру – полковнику В.Л. Берсеневу, «правившему Ростовом лет 20 по-николаевски». По количеству даваемых при этом денег можно судить, на какой ступени ростовской иерархической лестницы находился тот или иной чиновник. Квартальным надзирателям, сортировщику почтамта, священнику приходской церкви «со святом» давали 1 р., (варницкому – 50 коп.), помощнику почтмейстера 2-3 р., почтмейстеру, приставу – 5 р., соборным священникам, думскому секретарю 3 р., полицмейстеру – 10. «Немного и мне приходилось носить эти праздничные [деньги – Е.К.] с поздравлением ответным их визитам, что было мне очень неловко»36. Семья Кекиных благотворительствовала: 6-8 раз в год «кормили нищих»37.

Помимо церковных, Кекины отмечали и семейные праздники – именины, свадьбы. В Ростове свадьбе обычно предшествовал сговор, проводившийся непременно в доме невесты и по определенному ритуалу, который стал доподлинно известен благодаря рукописи А.Л.

Сговор «…начался в 7 часов вечера. Приехали – сначала наша родня, а в 8 час. жених с родней и Ларцем, составляющем и доселе немалую суть сговора. Сейчас по приезду встретили жениха по старине: батюшка, матушка и все его родные. А священник с крестом и свечами сейчас вышел посреди залы и пред образы и начал читать молитвы, причем делалось полное обрученье, переменялись кольца у жениха и невесты (…в СПб, где сговора не бывает и иногда после обрученья расходятся, что нехорошо и немыслимо в Ростове, где сговор обыкновенно за 1, 2 или 3 для до свадьбы, в сущности – начало венчания и свадьбы по-старому). Затем, как только кончил священник молитвы и чтенье, то поздравил обрученных. Она [невеста – Е.К.] по наказу его [жениха] поцеловала и затем поразошлись в стороны, и пред женихом стали проносить подарки. Он обращался к невесте и просил ее принять, а она кланялась – не низко, а так, для порядку, кивала и подарки проходили далее по порядку. 1-й поднос несли две горничных, на нем был Ларец, т.е. шкатулка, ящик палисандровый, хорошей работы. Помню рисунок на крышке: Мазепа, привязанный к дикому коню поляками и пускаемый на все 4 стороны, или момент прибытия к казакам, только Мазепа был привязан на спину коня. В Ларце том, как после мы все смотрели, были платочки вышитые и шелковые, все больше для раздачи подругам по обычаю, затем воротнички вышитые гладью и кружевные, и рукавчики, затем перчатки лайковые и простые, затем духи, мыло, помада, гребешки, затем сережечки, брошечки, браслетки – все недорогие, для подарков подругам. 2-й поднос несли два лакея. На нем были 2 головы сахару, обвитые розовыми лентами и 6 ф. чаю, тоже все в [лентах – Е.К.]. 3-й поднос несла одна девушка. На нем были конфекты, бонбоньерки разнообразные и причудливые, которые наутро, т.е. на девичнике или позже на 3-й день, т.е. пред накануне свадьбы, всегда рассылались c особым посланным подругам.<…> 4-й поднос был – конфекты и мармелад для вечернего угощения. Это стародавний какой-то порядок даже, что все угощения, сласти и вина в этот день от жениха. <…> 5-й поднос был с материами шелковыми на платья для папа и мама, сестры и гувернантки. 6-й поднос – сукно на сертуки папа и нам, 3-м всем детям, 7-й – людям подарки – для прислуги, для няни и для горничных на платья недорогой шерсти и для кучера кумач и плис. Затем, когда эта процессия прошла, убыла по назначенью. Затем подали шампанское на подносах бокалы и папа и папа возгласил «За здоровье новообрученных», и все стали брать бокалы и чокаться в знак поздравления с женихом и невестой. Поздравляли их, затем поразошлись все по комнатам, чему мы все были рады. <…> Когда разошлись все по комнатам (их было 20 у нас), то подавали уже чай, кофе. Сейчас и танцы начались. Дьячок заиграл, <…> и все наши более или менее влюбленные пары натанцевались досыта»38.

Таким был сговор в семье Кекиных, а семействах попроще после сговора устраивались не бал с танцами, а игры – в фанты, жмурки, пустынника (закрывалось лицо и должно было наугад отвечать на вопросы), и с 9 до 6 час. ужин, но он мог быть «из 30-ти перемен»39.

В семьях ростовских купцов (и не только элиты) в 30-40-е гг. свадебное торжество проводилось в форме бала. Надо сказать, что в это время балы в Ростове давались довольно часто. П.В. Хлебников, И.Ф. Кекин устраивали их от 6-ти до 10-ти в год. Городничий Берсенев, Н.И. Морокуев, И.А. Титов, В.А. Мальгин, Л.Ф. Кекин, В.А. Мальгин, А.А. Серебреников, Ф.Д. Пичугин, полицмейстер С.Н. Полосин, предводители дворянства Протасьев, Бабкин и Чертков давали вечера 3-6 раз. В домах А.А. Мальгина, П.А. и П.П. Щаповых, М.А. Хлебникова, Н.Х. и И.Н. Быковых, И.В. Кекина, М.М. Кайдалова вечеринки происходили 1-2 раза в год. Всего около ста (!), то есть, исключая посты, разумеется, каждые 3-4 дня в Ростове был или бал, или вечеринка40.

Наличие такого большого их количества представляет собой определенный показатель уровня развития коллективного быта, который говорит не только об открытости общества, но о формировании гражданского общества в Ростове. Отдельные семьи не представляли собой крепости, куда был запрещен вход посторонним лицам. Каждая семья находилось и в тесном контакте с родственниками и со своей корпорацией, в данном случае – купеческой. Знаменитые ростовские балы, о которых писали И.И. Хранилов и И.С. Аксаков41, собирали от 100 до 300 гостей. Как правило, проводились они по случаю крупных семейных событий – свадьбы, именин, новоселья, а также в честь приезда высоких гостей – губернатора, дивизионных генералов и т.п. Начинались балы в 7-8 часов вечера, оканчивались в 2-3 утра «богатым ужином и шампанским». Для балов дамы обязательно готовили новые наряды, на балах играл военный оркестр, привозимый из Ярославля (это стоило 60 р.), и молодежь «кружилась в вальсах и кадрилях, а старики сидели за преферансами, составляя своего рода Думу и сообщая новости». Бал мог стоить хозяину до 3000 р. Вечеринки обходились значительно дешевле (45-50 р.), начинались они также в 7-8 час. вечера, оканчивались раньше – около 12. Гостей на них собиралось от 50 до 150 (в зависимости от размеров помещенья). Музыка на таких вечерах была «местная» (дьячок из Ивановской церкви с тремя музыкантами) или «5-6 еврейских концертистов с неизбежным цимбалом». Главный интерес вечеринок также составляли танцы для молодежи и преферанс для «старшего возраста и дам, из которых немногие продолжали танцы, а предпочитали преферанс, или сидели, глядя на дочек»42. Кроме балов и вечеров в ростовском обществе были весьма популярны пикники, поездки на лодках по озеру в Поречье и «на Три Воды», не говоря уже о практически ежедневных и обязательных праздничных взаимных визитах43.

Удивительная открытость ростовского купеческого общества с восхищением отмечается приезжими. Вся жизнь обитателей ростовского купеческого дома того времени проходила на виду у родственников, знакомых, соседей. Вот и у Кекиных течение повседневной жизни, помимо праздничных приемов, оживлялось постоянными визитами родственников и знакомых; приходами учителя танцев, музыкой. В доме было фортепиано и ручной орган, который «кроме танцев играл и русские пьесы. Горничная ручку вертела, и он играл»; очевидно, выписывались газеты и журналы, покупались книги – Л.И. любила читать44.

Несмотря на внешние проявления развития процесса демократизации ростовского купеческого общества (балы, праздники), нравы в это время продолжали оставаться очень строгими, и соблюдение приличий, т.е. определенных правил и норм поведения, было неукоснительным и обязательным. Например, нельзя было свататься, минуя родителей. Совершенно неприличным считалось передавать девушке на выданье письмо в книге. Смеяться над старшими, пусть даже посторонними45.

Моральные принципы того времени во многом выражены в наказах, полученных Алексеем Леонтьевичем Кекиным от матери перед ее смертью: «Ну, Алексеюшка, живи хорошо, будь трудолюбив, милостив, чужого не бери и своего не теряй тоже. Никого не обижай, особенно же напрасно»46.

Слова эти не утратили своей актуальности и сейчас.

Таковы были быт и нравы элиты Ростовского купечества, которое сам А.Л. Кекин называл интеллигенцией, в 30-40-е годы XIX века. Именно тогда были заложены основы будущего блестящего периода развития гражданского общества в Ростове, которое через десятилетие уже будет удивлять приезжих своей «совершеннейшей свободою, независимостью, самостоятельностью, безо всяких претензий и чопорности»47, из среды которого в дальнейшем выйдут спасители Ростовского кремля и основатели Музея Церковных древностей.

Итак, в исследуемый период ростовское купеческое общество:
• было стратифицировано;
• элита его имела высокий уровень культуры;
• этот уровень поддерживался широкими торговыми связями;
• имело черты, сближающие его с дворянством (балы, следование моде, стремление к культуре);
• при этом сохраняло традиции и обычаи старины (свадьба, замененная бальным вечером, но и – сговор в неизменном виде);
• внутрисемейные отношения носили публичный характер; но отношения в семьях сохраняли патриархальность.

  1. Крестьянинова Е.И. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 60-х годах XIX в. (по письмам С.А. Кекиной) // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С.177-185.; Ее же. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 80-е годы XIX в. (по воспоминаниям А.А. Титова) // ИКРЗ. 2002. Ростов, 2003. С. 185-199; Ее же. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 50-е гг. XIX в. (по «Журналу» А.П. Маракуевой // ИКРЗ. 2003. Ростов, 2004. С. 281-291.
  2. ГМЗРК. Р-468. Данная рукопись была прочитана и переведена И.В. Сагнаком (3/4 объема) и Е.И. Крестьяниновой (1/4 объема). И. В. Сагнак предполагает опубликовать полностью текст «Записей» в своей книге о Кекиных, над которой в данное время работает. Выражаю Игорю Владимировичу Сагнаку глубокую благодарность за возможность познакомиться с частью переведенной им рукописи.
  3. Титов А.А. Кекинский летописец. Ярославль, 1887.; A. Nero. Родные картинки. С. Петербург, 1899. С. 154-165.; Талицкий В.А. Алексей Леонтьевич Кекин и гимназия его имени в г. Ростове, Ярославской губ. Москва, 1910.
  4. ГМЗРК. Р-468. Л. 1.
  5. Там же. Л. 1 об.
  6. Там же. Л. 20 об.
  7. ГМЗРК. Там же. Л. 3.
  8. ГМЗРК. Р-468. Л. 27 об.
  9. Там же. Л. 1.
  10. ГМЗРК. Р-468. Л. 2 об. Лаж (ажио-лаж) – приплата сверх номинальной цены денежных знаков и процентных бумаг.
  11. Там же. Л. 22.
  12. ГМЗРК. Р-468. Л. 22.
  13. Там же. Л. 23. Л. 9. Л. 26. Дисконт – та процентная сбавка с цены векселя, которая делается при учете; дисконтирование – учет векселей: продажа или покупка векселей до наступления их срока.
  14. Там же. Л. 22.; 22 об.; 26.
  15. ГМЗРК. Р-468. Л. 23.
  16. Там же. Л. 16. (на ярмарку супруг ей давал 5 рублей, и она все тут же раздавала).
  17. Там же. Л. 17., 16.
  18. ГМЗРК. Р-468. Л. 11.
  19. Там же. Л. 17.
  20. Там же. Л. 17 об.
  21. Там же. Л. 17.
  22. Там же.
  23. Там же. Л. 16 об.
  24. Там же. Л. 3.
  25. Там же. Л. 5
  26. Там же. Л. 22.
  27. Сагнак И.В. Наследство Алексея Леонтьевича Кекина и Ростовский университет // На земле преподобного Сергия Радонежского. Вып. III. Ростов, 2004. С. 106.
  28. ГМЗРК. Р-468. Л. 15.
  29. Там же. Л. 6 об.
  30. Там же. Л. 10 об., 11., 11 об.
  31. Там же. Л. 13.
  32. Там же. Л. 7 об.
  33. Там же. 12.; 12 об.; 13.
  34. ГМЗРК. Р-468. Л. 7.
  35. Там же. Л. Л. 9 об.
  36. Там же. Л. 8 об.; 9.; 9 об.
  37. Там же. Л. 17.
  38. ГМЗРК. Р-468. Л. 19 об.
  39. Там же. Л. 21 об.
  40. Там же. Л. 2.
  41. Хранилов И.И. Ростовский уезд и город Ростов Ярославской губернии. Москва, 1859. С. 57., 58.; Барсуков Н. Жизнь и труды М. Погодина. СПб., 1898. 1. 11. С. 124-125.
  42. ГМЗРК. Р-468. Л. 2 об.
  43. Там же. Л. 3. «Три воды» – место слияния рек: Вексы и Устья, которые образуют Которосль. Находится близ с. Николо-Перевоз Ростовского р-на Ярославской обл.
  44. Там же. Л. 22.
  45. Там же. Л. 13., 14.
  46. ГМЗРК. Р-468. Л. 13.
  47. Указ. соч. Барсукова Н. 125.

Долгие годы основным источником по истории Ростовской ярмарки являются «Материалы», изданные А.А. Титовым в 1881 г. В основе данной работы – «Записка о Ростовской ярмарке». Как известно, она была обнаружена Андреем Александровичем в бумагах его деда, Ивана Андреевича Титова. Как замечает сам автор: «В бумагах моего деда Ивана Андреевича Титова (бывшего ростовского городского головы) я нашел любопытную «Записку о ростовской ярмарке». Имя составителя этой «Записки» мне неизвестно, равно неизвестны в точности год ее составления и повод, по которому она была написана. Несомненно лишь то, что «Записка» изложена хорошим языком, толково, хотя и с примесью канцелярского слога. Вероятно и то, что автор названной рукописи был близко знаком с экономическим бытом города Ростова вообще и с местною ярмаркой в особенности. Последние сообщаемые им сведения касаются 1817 года, т.е. рисуют состояние ярмарки почти за 65 лет до нашего времени»1.

В областном архиве нам удалось найти еще несколько исторических записок начала XIX в., посвященных ярмарке, этому весьма заметному явлению в жизни не только Ростова, но и России. Цель нашей публикации – познакомить ученых и читателей с этими документами, которые являются интересными и богатыми источниками по истории Ростовской ярмарки.

Начнем с того, что обобщающие обозрения Ростовской ярмарки были сделаны в период с 1818 по 1831 гг. В свое время А.А. Титов сокрушался, что «повод к составлению «Записки» не известен»2. Сейчас можно смело говорить, что поводы были следующие: во-первых, сбор сведений в связи со строительством в Ростове ярмарочного Гостиного двора; во-вторых, составление исторических описаний знатнейших в России ярмарок для «Журнала Министерства Внутренних дел» и, в-третьих, подготовка публикации «Исторический взгляд на Ростовскую ярмарку» для Ярославских Губернских Ведомостей. Все «Записки» и «Сведения» «страдают примесью канцелярского слога»3, так как являются официальными документами, составленными либо в Ростовской городской думе, либо в Ростовской полиции, либо в канцелярии Ярославского губернатора. Точную дату появления ряда этих документов установить пока не удалось, но можно утверждать, что первые из них относятся к 1818 г. Речь идет о трех «Записках о Ростовской ярмарке», среди которых и та, которую опубликовал А.А. Титов. «1818 – вот приблизительно верное обозначение времени составления «Записки», – пишет Титов в «Материалах о Ростовской ярмарке»4. В фонде «Канцелярия ярославского губернатора» ГАЯО есть «Записка», практически подобная той, которую опубликовал А.А. Титов, лишь с некоторыми незначительными расхождениями и дополнениями, одно из которых весьма существенное, так как позволяет назвать точную дату составления «Записки», ставшей основой для «Материалов о Ростовской ярмарке»5. На страницах документа читаем: «Примером тому может служить: пред ярмаркою сего, 1818 г., при бывших торгах в думе, за меняльные столы цена против прошлого года наддана откупщиками почти двойная…»6, таким образом, эта «Записка» точно была составлена в 1818 г. Можем определенно назвать также причину ее появления, как и двух других «Записок о Ростовской ярмарке», относящиеся к 1818 г., – это строительство ярмарочного Гостиного двора7. Здесь уместно сказать несколько слов об «эпопее» его сооружения в Ростове. За пятьдесят лет, в течение которых эта проблема занимала ростовское общество, было разработано около 10 проектов. Составление трех упомянутых выше «Записок» о ярмарке связано с проектами городского головы Николая Кекина, который предлагал строительство одноэтажного каменного здания на 1000 лавок в 1,2 млн. руб. путем акционирования8, и генерала-лейтенанта А.А. Бетанкура. Последний разработал двухмиллионный проект сооружении гостиного двора за счет казны9. Судя по документам, генерал-лейтенант Августин Августинович Бетанкур – один из самых прославленных инженеров-экспериментаторов, механиков, гидротехников Европы, главный директор путей сообщения России, по приказу царя Александра I лично побывал в Ростове в сентябре 1818 г.10 Цель его поездки: найти наилучший вариант для сооружения ярмарочного Гостиного двора, для чего А.А. Бетанкур лично осмотрел город, место для ярмарки и потребовал собрать всю необходимую информацию о ней. По его распоряжению 31 октября и 2 ноября 1818 г. ярославский губернатор направил запросы в городскую полицию и думу со следующими вопросами, касающимися ярмарки: о начале и постепенном разрастании ярмарки; какие меры были приняты правительством для развития торговли на ярмарке; каковы были доходы ярмарки в том или ином году; какие товары привозили на ярмарку, в каком количестве и на какую сумму; городская дума должна была указать, на каком основании существовала и существует ярмарка, а также, сколько денег получала городская казна от ярмарок11. Данные вопросы и определили структуру трех историко-статистических описаний Ростовской ярмарки.

Одна из них – «Записка о Ростовской ярмарке»12, опубликованная А.А. Титовым, вероятно, была сделана в Ростовской полиции. Об этом можно судить по рапорту ростовского полицмейстера Симановского ярославскому губернатору Гавриле Герасимовичу Политковскому, в котором говорится: «На запрос губернатора от 31 октября сего 1818 г. «собрать тщательнейшим образом сведения, касающиеся доначального основания ростовской ярмарки и далее до постепенного ее распространения и о прочем, собранные сведения при сем особою Запискою к Вашему превосходительству предоставляются»13. В этом же деле есть «Записка о Ростовской ярмарке», также, скорее всего, относящаяся к 1818 г., так как факты, приводимые в ней, заканчиваются 1818 г.14 Составлена, судя по всему, в Городской думе, так как очень подробно указаны доходы городской казны от сдачи в наем ярмарочных мест, начиная с 1784 по 1817 гг. Кстати, по неизвестным причинам отсутствуют данные за 1785, 1786, 1787 гг. Любопытно, что минимальный сбор за торговые места был в 1797 г., он составил 67 рублей, максимальный – в 1816 г. – 55 тыс. 978 руб. 32 коп., а в 1790 г . сбора вообще не было15. Третья «Записка» 1818 г., возможно, происходит из канцелярии губернатора, так как достаточно лаконична и особую роль в усилении Ростовской ярмарки автор отводит единственному фактору – учреждению наместничества в 1777 г.16 Особое внимание в этом документе уделяется современному состоянию бывшего архиерейского дома. Данной информации нет больше ни в одном из обнаруженных историко-статистических обозрений ярмарки, так же, как и информации о состоянии ростовской воды. По поводу архиерейского дома говорится следующее: «По выводе архиерейской кафедры из Ростова в Ярославль, небольшая только часть помянутого дома оставлена в заведывание архиепископом, а прочее отдано в распоряжение гражданского правительства и в сем последнем отделении первоначально помещались все ростовские присутственные места. Но по мере как здания сии приходили в ветхость, а некоторые и в самое разрушение, оные были выводимы в дома партикулярные. Ныне выводится и последнее казначейство, ибо своды уже в самой кладовой треснули. Одна полиция держится еще до времени в низу одного корпуса. В двух только церквях, находящихся в связи зданий архиерейского дома, бывает изредка богослужение, а в прочих трех совсем оное прекращено, по причине, что кровля совершенно обветшала, многие балки валятся, окошки по большей части птицами выбиты и переплеты сгнили, своды местами провалились, железные связи разорвались и т.д. Ярославский архиерей во время приезда своего в Ростове занимает весьма малую часть покоев для дома отделенных, в остальных же помещается соборный настоятель с причетом и некоторые соборные служители, а прочие, и в особенности подвалы под домами, отдаются в наймы под складку товаров во время ярмарки. Доход от сего в пользу архиерейского дома, сколько известно, простирается до 5,5 тыс. рублей»17. Характеристика ростовской воды дана неслучайно, Министерство Внутренних Дел, генерал А.А. Бетанкур требовали, чтобы подробнейшим образом были охарактеризованы условия жизни в Ростове во время ярмарок. Потому в «Записке» сделано следующее замечание, которое, судя по всему, было скорректировано вышестоящим чиновником (сверху над предложением сделаны исправления, они приведены в скобках – Н.Г.): «Главный недостаток в Ростове есть неимение хорошей воды (в Ростове нет достаточно хорошей воды). Вода озерная мутна (несколько мутна) и неприятна (не совсем приятна), а особенно для приезжающих. Коренные же обыватели к оной привыкли и употребляют ее безвредно. Находятся многие колодези по домам, в коих вода также не совсем хороша. Достаточные люди, а особливо для чаю, посылают за водою за девять верст по Ярославской дороге на реку, называемую Устье, которая после образует реку Которосль, к селению Никола Перевоз, и в иные не близкие от города места»18.

Здесь стоит остановится на вопросе о происхождении Ростовской ярмарки. На сегодняшний день в историографии утвердилось мнение, что ярмарка в Ростове появилась в XVII веке. Впервые об этом упоминается все в той же «Записке о Ростовской ярмарке», опубликованной А.А. Титовым19. В ней приводится легенда о времени и обстоятельствах возникновения знаменитой Ростовской соборной ярмарки, согласно которой в смутное время царь Борис Годунов повелел патриарху и архиереям публично проклинать Лжедмитрия I и его сторонников. В Ростове такие «недели православия» «для торжественного проклятия бывших и настоящих самозванцев» стали проходить, как считает М.Б. Булгаков, по приказу митрополита Филарета Романова с 1606 г.20 Естественно, что такие массовые съезды духовенства и светского населения, особенно крестьян, сопровождались стихийным торгом, который постепенно превратился в постоянный. В истинности этой версии сам Андрей Александрович усомнился. Позвольте и нам усомниться, и для этого есть основания, за исключением, пожалуй, одного: массовое богомолье – одна из причин зарождения Ростовской ярмарки. Один из аргументов, на наш взгляд, заслуживающий внимания и более предметного изучения, таков: Ростов – издревле торговый город и религиозный центр, что вполне предполагает существование регулярного, большого торга с более раннего времени. Во-вторых, вряд ли стоит «приписывать появление ярмарок в России случаю», как это сделал автор упоминаемой выше «Записки»21. Как правило, ярмарки возникали по причинам экономическим. В одной из «Записок» о причинах ярмарки прямо говорится, «побуждающим было…торговля и самое усердие к святым мощам, здесь почивающих угодников»22. Наконец, в обнаруженных исторических записках о Ростовской ярмарке о начале ярмарки приводятся интересные предания. Так, в анализируемой «Записке», говорится следующее: «Ростовская ярмарка название сборной и основание получили с древних лет, можно полагать с 989 года, то есть с введения православной веры: при князе Владимире, ибо в том году в Ростове построен первый собор во славу Успения Пресвятой Богоматери, учреждено епископство и за благочестивую жизнь и подвиги к просвещению народа верою, тем же князем Владимиром грамотами преподобному Авраамию, ростовскому чудотворцу, дарованы многие села, земли для устроения обителей, церквей и содержания их. Авраамий, просвещая народ верою, положил первую неделю четырехдесятницы собираться народу в соборную церковь для общего моления и в то же время сбор годовых оброчных податей привозим был от подведомственных епископству крестьян и как по тогдашним временам крестьянству не были еще промышленность и другие обороты известны, чем бы можно было приобретать деньги, то они на платеж податей привозили домашние избытки, чрез что ввелась купля и продажа и оборот денежного приобретения, и тем начальность установилась и достигла допоздних времен сборная Ростовская ярмарка»23. Если верить этой легенде, учредителем Ростовской ярмарки является преподобный Авраамий, ростовский чудотворец, и ярмарка в Ростове существует, по крайней мере, с XI в. А в «Сведениях о Ростовской ярмарке» 1829 г. говорится буквально следующее: «Начало Ростовской ярмарки теряется в древности (Ростовская ярмарка скрывает свое начало в древности) и в городских архивах, истребленных большей частью пожарами, о причинах основавших оную никаких письменных документов нет. По изустному же преданию, сопряжая оные с историческими происшествиями, по одному предположению из вернейших причин начала ярмарки должны быть следующие:
1. Во время существования Ростовской епархии для отправления церковного обряда православия в первое воскресенье Великого поста по распоряжению тогдашних ростовских архиереев (имена неизвестны) и всей епархии имело съезд в Ростове все почетнейшее духовенство, а вместе с оными по побуждению благочестия на праздник сей и стечение народное противу обыкновенного было гораздо значительнее. Недавно еще были старцы, кои помнили бывшее при архиепископе Арсении великолепие при отправлении церковного служения не только в день сего праздника, но и даже в храмовые праздники Ростовского собора, как то: Успения Божьей матери, угодников Божьих Леонтия, Исайи и Игнатия, на дни коих съезжалось со всей епархии Ростовской, которая заключала в себе городов гораздо больше, чем ныне, не только почетнейшее духовенство, но из многих городов приезжали граждане в виде депутатов.
2. Когда в числе прочих привилегии пожалованы монастырям, из коих первому в Ростове Авраамиевскому при жизни еще основателя онаго святейшего архимандрита Авраамия Великим князем Владимиром, и архиерейским домам земли и села в немалом количестве, и когда в последствии времени, принадлежащих одному архиерейскому дому в Ростове крестьян умножилось до 12 тысяч душ, то съезд оных с платежом оброка на оное же время служил тоже укоренением ярмарки, и от сих то двух случаев полагать должно установилась Ростовская ярмарка под названием сборной.

И как в особенности по второй причине съезда народного, потребность в деньгах была необходима, что и заставляло приезжавших сбывать избытки своих произведений, а сие и послужило поводом по времени к приезду и из других городов торговцев такого рода произведений»24. «Записка о происхождении Ростовской ярмарки и о настоящем состоянии оной» 1822 г., содержащаяся в фонде «Канцелярия ярославского губернатора» в деле 134, уточняет, что ярмарка в Ростове существует «исстари», и именно «конная торговля во время сбора оброка архиерейским домом привлекала в Ростов окрестных жителей, некоторые из которых привозили собственные припасы и изделия для продажи»25.

Любопытнейшая «Записка о Ростовской ярмарке» находится в составе того же губернаторского фонда26. Она отличается богатым фактическим материалом, его анализом и взвешенными авторскими оценками. Предположительно, составлена в 1826 г.: описываемые события ограничиваются 1826 г., и в документе прямо говорится о том, что строительство Гостиного двора в Ростове остановилось «по встретившимся недоумениям с апреля месяца прошлого 1825 г.»27. Скорее всего, данное обозрение сделано городской полицией, поскольку в «Записке» подробно описывается организация ярмарочной торговли. Дело в том, что за порядок на ярмарке, в том числе и за организацию ярмарочной торговли, отвечала городская полиция, она же ежегодно отчитывалась перед губернатором по итогам работы ярмарки, потому наиболее полной информацией о ней владело именно это учреждение. Например, ярославский губернатор Михаил Иванович Бравин в одном из описаний Ростовской ярмарки отмечал, что большим подспорьем для сбора сведений о ней были замечания «по сей части, время от времени делаемые бывшим в Ростове полицмейстером господином коллежским советником Симановским, умершим в 1826 году, который в должности полицмейстера находился восемнадцать лет»28. В указанной «Записке» основательно описывается развитие ярмарки, ее обустройство, начиная с 1755 г.29 Представлен список товаров, которые преобладали на Ростовской ярмарке в конце XVIII – начале XIX вв., охарактеризован социальный состав участников ярмарки, торговый оборот, доходы города и частных лиц30. Как уже отмечалось, содержится много фактов по организации ярмарочной торговли с 1789 по 1826 гг., причем критикуется откупная система, которая являлась, по мнению автора, причиной многих злоупотреблений на ярмарке31. Кроме того, отмечен упадок ярмарки с 1818 г.32 В связи с этим говорится о необходимости благоустройства ярмарки, конкретно, о необходимости строительства ярмарочного Гостиного двора, и непременно внутри крепости, у церкви Спаса-на-торгу, где располагались общественные балаганы33. И по этому поводу в «Записке» дана краткая историческая справка – перечень основных проектов сооружения в Ростове Гостиного двора, которые предлагались с 1794 по 1826 гг.34

В 1829 г. появляется очередная серия «Записок» о Ростовской ярмарке. Во-первых, это было связано с возобновлением издания «Журнала Министерства Внутренних Дел» (далее – «ЖМВД»). Одна из задач журнала – сообщать о состоянии различных ведомств, за работу которых отвечало данное министерство. Поскольку ярмарки находились в его ведении, 12 декабря 1828 г. ярославскому губернатору было направлено отношение от редактора «ЖМВД» с просьбой доставить сведения о Ростовской ярмарке, «яко знаменитой в империи»35. 19 января 1829 г. губернатору Михаилу Ивановичу Бравину были представлены «Сведения о Ростовской Ярмарке», составленные ростовским полицмейстером совместно с Городской думой и упомянутые выше по поводу истоков Ростовской ярмарки36. Среди особенностей данного документа следует выделить подробное описание расположения ярмарки в 1828 г.: где, каким товаром торговали в лавках вотчинников и на общественных местах (в балаганах, на Мытном дворе и на площадях); указана география приезжающих на ярмарку купцов, говорится о значении ярмарки для города и узда (городской казны, архиерейского дома, жителей города и окрестных сел)37. Эти сведения были опубликованы частично в 1831 г. в № 35 «Ярославских губернских ведомостей». На страницах еженедельника читаем: «После известия о Ростовской ярмарке в нынешнем 1831 г. (№ 32, с. 820-892), любопытству отечественной публики предлагается здесь историческое обозрение о начале, постепенном возрастании и ходе оной от самого первого появления до сего 1831 года»38.

На основе этого описания 4 февраля 1929 г. губернатор М.И. Бравин направил редактору «ЖМВД» «Сведения о Ростовской ярмарке»39, которые более лаконичны, содержат больше статистических материалов, а также замечания губернатора по поводу перспектив ярмарки40. Здесь же даны сравнительные таблицы привоза товаров на Ростовскую ярмарку в 1821, 1825 и 1828 гг. и характеристики ярмарок, сделанные ростовским полицмейстером Симановским41.

В заключение необходимо еще раз подчеркнуть несомненную значимость историко-статистических описаний Ростовской ярмарки для изучения истории торговли, ремесла, торгово-промышленных отношений не только Ростовского региона, но и всей России. Благодаря этим источникам мы можем проследить становление и развитие Ростовской ярмарки, выделить ее особенности, проанализировать организацию и специфику ярмарочной торговли, охарактеризовать социальный состав участников ярмарки, ее торговые обороты в то или иное время, доходы города и частных лиц, определить ее местное и всероссийское значение.

  1. Титов А.А. Материалы для истории Ростовской ярмарки. Ростов, 1881. С. 3.
  2. Там же.
  3. Там же.
  4. Там же. С. 13.
  5. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 18 – 21 об.
  6. Там же. Л. 21 об.
  7. Там же. Л. 13; ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 134. Ч. 2. Л. 5 – 14.
  8. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 29 об.
  9. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 134. Ч. 5. Л. 200 об.
  10. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 134. Ч. 2. Л. 5 об.
  11. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 13 – 18; ГАЯО. Ф. 73. Оп. 3. Д. 134. Ч. 2. Л. 11 – 12 об.
  12. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 18 – 21 об.
  13. Там же. Л. 13.
  14. Там же. Л. 14 – 18.
  15. Там же. Л. 17.
  16. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 134. Ч. 5. Л. 206 об.
  17. Там же. Л. 209 – 210.
  18. Там же. Л. 210 – 210 об.
  19. Титов А.А. Материалы для истории Ростовской ярмарки. Ростов, 1881. С. 4 – 5.
  20. Булгаков М.Б. Ярмарки Ростовского края в XVII веке // ИКРЗ. 1998. Ростов, 1999. С. 65.
  21. Титов А.А. Материалы для истории Ростовской ярмарки. Ростов, 1881. С. 4.
  22. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 15.
  23. Там же. Л. 14 – 14 об.
  24. Там же. Л. 7 – 8.
  25. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 134. Ч. 5. Л. 206 – 206 об.
  26. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 22 – 31.
  27. Там же. Л. 29 об.
  28. Там же. Л. 39 – 39 об.
  29. Там же. Л. 22 – 23 об.
  30. Там же. Л. 23 об. – 24.
  31. Там же. Л. 24 об. – 27 об.
  32. Там же. Л. 27.
  33. Там же. Л. 30.
  34. Там же. Л. 28 – 29 об.
  35. Там же. Л. 1 – 3.
  36. Там же. Л. 6 – 7 об.
  37. Там же. Л. 9 – 12.
  38. Исторический взгляд на Ростовскую ярмарку // ЯГВ. 1831. № 35. Л. 958 – 962.
  39. Там же. Л. 32.
  40. Там же. Л. 32 – 45.
  41. Там же. Л. 39 об. – 45

В 1909 г. Русская Православная церковь отмечала 200-летие кончины святителя Димитрия Ростовского. Центром проведения торжеств был Ростовский Спасо-Яковлевский Димитриев монастырь, ставший последним местом упокоения святителя и долгие годы хранивший его чудотворные мощи. Одним из главных организаторов празднования явился настоятель обители, викарий Ярославской епархии, епископ Иосиф. В настоящей работе представлены материалы, позволяющие оценить его вклад в дело подготовки и проведения мероприятий, посвященных этой юбилейной дате.

В качестве документальной основы было использовано дело о Димитриевых торжествах, находящееся в составе фонда Спасо-Яковлевского монастыря РГАДА1. Оно представляет собой обширную тематическую подборку документов объемом более чем 300 листов. Обзор документов, входящих в состав этого дела, представлен в работе М.К. Павлович2. Наряду с архивными материалами были привлечены воспоминания современников, написанные и опубликованные по свежим следам этого празднования, в течение одного-двух месяцев после его проведения. Речь идет о книге «Димитриевы дни в Ростове Великом»3, и работе В.А. Талицкого4.

Начнем с представления главного героя нашего повествования. Мирское имя епископа Иосифа – Иван Семенович Петровых. Он родился в 1872 г. в городе Устюжне Новгородской губернии. Избрав для себя путь духовного служения, он в 1899 г. стал преподавателем Московской академии и спустя четыре года  получил профессорское звание и степень магистра богословия. В 1901 г. приял монашеский постриг, был рукоположен в иеродиакона и иеромонаха, а через три года возведен в сан архимандрита. Впоследствии  возглавлял монастыри Холмской епархии – Яблочинский и Юрьевский5 5 марта 1909 г. Иосиф был посвящен в сан епископа и назначен викарием Ярославo-Ростовской епархии и настоятелем Спасo-Яковлевского монастыря, которым он управлял до 1926 г.6

Итак, в 1909 г. в Яковлевскую обитель епископ Иосиф прибыл ровно за полгода до начала празднования 200-летия кончины святителя Димитрия. Трудно утверждать наверняка, но вполне возможно, что его перевод из Новгорода в Ростов был обусловлен тем обстоятельством, что архиепископ Тихон желал видеть во главе Спасо-Яковлевской обители яркую и деятельную личность, настоятеля, способного справиться с огромной работой по подготовке монастыря к празднованию и организации самих торжеств. И как показало время, епископ Иосиф блестяще справился с грузом весьма непростых обязанностей, возложенных на него.

Между тем, подготовка юбилея началась задолго до наступления памятной годовщины. Еще в конце 1908 г. в Ростове, под председательством тогдашнего настоятеля Спасо-Яковлевского монастыря архимандрита Анатолия, был основан «комитет по устройству торжеств». В марте 1909 г. его деятельность возглавил епископ Иосиф. Аналогичная организация под председательством викарного епископа Евсевия действовала и в епархиальном центре, – в Ярославле7. Главная ответственность за подготовку грядущего празднования была возложена на главу Ярославской епархии – архиепископа Тихона, будущего всероссийского патриарха, впоследствии причисленного церковью к лику святых.

Архиепископа Тихона и епископа Иосифа связывали дружеские отношения. Немало документов, имеющих отношение к подготовке Димитриевских торжеств, были адресованы на имя архиепископа Тихона. Судя по резолюциям владыки, оставленных им на этих документах, большинство из них переадресовывались епископу Иосифу и передавались ему для последующего исполнения8.

Ростовский комитет по подготовке торжеств, возглавляемый епископом Иосифом, объединил представителей городских властей, общественности и высшего ростовского духовенства: его членами являлись городской голова Ардалион Христофорович Опель, староста Ростовского общества хоругвеносцев и хранитель Ростовского музея Иван Александрович Шляков, ростовский купец и деятель городского управления, коллекционер и исследователь Андрей Александрович Титов, настоятель Авраамиевского монастыря архимандрит Герман, протоиерей ростовского собора Александр Пречистенский, директор Ростовской гимназии Сергей Павлович Моравский и другие9.

Комитет распространял сведения о готовящемся юбилее, рассылал приглашения, вырабатывал порядок празднования и изыскивал средства на его проведение. Не будет преувеличением сказать, что основную часть этих непростых обязанностей принял на себя епископ Иосиф. Во всяком случае, судя по сохранившимся документам, рукой владыки написана немалая часть ключевых документов, а именно: порядок крестного хода с обнесением мощей св. Димитрия вокруг монастыря (см. Приложение), расписание дежурств монашествующих у раки святителя Димитрия и другие10.

Накануне празднования публиковались сочинения св. Димитрия11 и издавалась литература о жизни святителя12 Большими тиражами издавались жизнеописание ростовского владыки, а также материалы о прославлении его мощей13. Были подготовлены листки, буклеты, брошюры о святителе Димитрии, которые распространялись накануне праздничных дней. Имеются свидетельства того, что епископ Иосиф уделял этому особенное значение. Более того, именно он настоятельно ратовал за новое переиздание сочинений Димитрия Ростовского, однако эта идея не получила синодального одобрения и не была воплощена в жизнь14. По итогам празднования 200-летия кончины ростовского владыки публиковались даже настоящие книги, такие как «Димитриевы дни в Ростове Великом», или работа В.А. Талицкого «Торжественные дни в Ростове Великом».

В течение 1909 г. в газетах также появлялись статьи и заметки, посвященные дням памяти св. Димитрия. В самом общем виде их также можно разделить на две группы: информация о подготовке к празднованию и отчеты о его проведении. В целом, удалось обнаружить шесть публикаций, четыре из которых – были подготовлены епископом Иосифом15.

Спасо-Яковлевский монастырь, хранящий мощи св. Димитрия, благоустраивался и украшался. Прославлению памяти святителя пожелали послужить множество людей. На нужды обители поступали пожертвования не только от частных лиц, но и от целых учреждений и организаций. Общая сумма вкладов составила около девяти тысяч рублей.

Следует признать, что на плечи епископа Иосифа легла непростая задача изыскания средств для готовящегося юбилея. Сохранился показательный документ – обращение владыки к потенциальным благотворителям: «К предстоящим торжествам 200-летия со дня кончины великого Святителя Димитрия помогите привести в более благопристойный вид место Его земного упокоения – храм Зачатиевский в Спасо-Яковлевском монастыре. ... Помогите, кто сколько может, не стесняясь малостию жертвы ради Святителя – Славы Ростова и Покровителя. Пусть благолепие возобновленного храма его будет лучшим даром города Великому Святителю к Его грядущему торжеству»16.

Настоятель позаботился о том, чтобы украсить и благоустроить свой монастырь к празднику. В летний сезон 1909 г. все постройки Спасо-Яковлевского монастыря: храмы и жилые корпуса, колокольня, ограда и башни были выбелены, а кровли строений – выкрашены. Именно в 1909 г. в монастыре появилось электрическое освещение. Особое внимание уделялось состоянию старого монастырского собора – места, избранного святителем Димитриев в качестве места погребения. В храме Зачатия св. Анны была промыта стенопись, вычищен и вызолочен иконостас, в алтаре устроено горнее место, а над престолом утверждена новая сень17.

По воле епископа Иосифа в 1909 г. в обители был основан новый храм, посвященный Толгской иконе Богоматери – небесной покровительницы Ярославо-Ростовской епархии. Он был размещен в юго-западной башне и задуман как домовая церковь настоятеля. С устроением Толгской церкви в Спасо-Яковлевском монастыре появился первый престол, посвященный Богоматери18. Толгская икона Богоматери считается покровительницей Ярославо-Ростовской епархии; по преданию, чудотворный образ Толгской иконы Богоматери в 1314 г. был обретен ростовским епископом Трифоном19. Освящение Толгской церкви, приуроченное празднованию Рождества Богоматери, произошло 8 сентября, незадолго до наступления Димитриевского юбилея.

К праздничным дням в монастыре были подготовлены памятные медали, приобретены иконки и кресты для благословения верующих.

Димитриевские торжества собрали множество гостей. Из числа духовенства почтить память св. Димитрия прибыли московский митрополит Владимир, ярославский архиепископ Тихон, нижегородский архиепископ Назарий, викарный епископ Ярославской епархии Евсевий, викарий Киевской епархии Павел, синодальный ризничий архимандрит Димитрий, архимандрит Спасо-Андронникова монастыря Сильвестр, архимандрит Донского монастыря Иаков, настоятели ростовских монастырей и многие другие20.

Перечень светских гостей был не менее представителен. Ростов и Спасо-Яковлевский монастырь посетили ярославский губернатор граф Д.Н. Татищев, московский губернатор В.Ф. Джунковский, костромской губернатор Веретенников, Член Государственного совета князь А.Н. Лобанов-Ростовский, попечитель Московского учебного округа А.М. Жданов, председатель Ярославской ученой архивной комиссии князь П.Д. Урусов, княгиня С.А. Голицына, княжна В.В. Урусова, граф П.С. Шереметев, представители ярославского и ростовского дворянства, члены различных обществ и служащие многих учреждений21.

Трудно даже представить объем переписки, которую вел епископ Иосиф для того чтобы обеспечить столь представительный состав участников памятных юбилейных дней.

Празднование 200-летия кончины св. Димитрия отмечалось в Ростове на протяжении нескольких дней. Главные торжества развернулись в Спасо-Яковлевском Димитриевом монастыре.

Вечером 26 октября во всех приходских храмах и монастырских соборах Ростова было совершено всенощное бдение, а утром 27 октября повсеместно служились торжественные литургии. В Яковлевском монастыре служба производилась одновременно в двух храмах – Зачатиевском и Димитриевском соборах22. В храме св. Димитрия панихиду святителю, под предстоятельством митрополита Владимира служили архиереи, архимандриты и более тридцати священников. Все они были в белых облачениях. По свидетельству современников, «впервые Ростов увидел такой величественный, многочисленный сонм пастырей и архипастырей. Церковь земная объединилась с Церковью Небесной в приличном случаю торжественном виде, напоминая белыми одеяниями тихий свет славы небесной»23.

Вечером во всех ростовских церквях служилось всенощное бдение. Центром празднества вновь стал Димитриевский собор Спасо-Яковлевского монастыря, где в богослужении принимал участие представительный состав духовенства: митрополит Владимир, архиепископы Тихон и Иосиф, епископы Павел и Евсевий, архимандриты Герман и Власий, архимандриты, и протоиереи, священники и диаконы. Служба сопровождалась стройным пением двух хоров – архиерейского и монастырского. В центре храма на особом постаменте под высоким балдахином покоились мощи св. Димитрия, перенесенные на праздничные дни из Зачатиевского собора – места его постоянного упокоения24. Это богослужение, «редкое по умилительности и способности высоко настраивать душу», произвело огромное впечатление на всех присутствующих. Весь вечер на монастырском дворе находилось множество людей, а сама обитель была празднично иллюминирована электрическим освещением25.

28 октября рано утром город был разбужен тяжелым звуком огромного двухтысячепудового колокола соборной звонницы. После совершения богослужения в Успенском соборе из центра города в Яковлевский монастырь был совершен крестный ход, названный современниками «небывалым по своей грандиозности, чинности и церковной красоте». Средоточием празднования явилась литургия в монастырском храме св. Димитрия Ростовского, по окончании которой ровно в полдень мощи святителя крестным ходом были обнесены вокруг монастыря. В тот день людьми были заполнены не только монастырские храмы, но и вся обитель, и пространство вокруг нее26.

Надо ли говорить, что в праздничных богослужениях, наряду с приглашенными гостями принимал участие епископ Иосиф. Достоверно подтверждено его участие в самых торжественных службах – всенощной 27 октября и литургии 28 октября, проводимых в храме Димитрия Ростовского27.

Октябрьские Димитриевские празднования 1909 г. заложили традицию совершения крестных ходов вокруг обители с мощами святителя Димитрия и перенесения мощей владыки на летний период в новый монастырский собор, носящий его имя. У истоков этой традиции стоял епископ Иосиф, который еще в марте 1909 г., то есть едва прибыв в Яковлевскую обитель подал архиепископу Тихону прошение «ходатайствовать у Свят. Синода не только в юбилей, но и ежегодно в один из дней памяти Святителя разрешения на обнесение его св. мощей кругом обители». Ходатайство ярославского владыки получило синодальное одобрение28, с тех пор ежегодно на летний период мощи святителя Димитрия переносились в новый монастырский собор. Как писал епископ Иосиф, «от Ростовскаго Спасо-Иаковлевскаго монастыря сим объявляется, что 24-го мая (ежегодно) после малой вечерни имеет быть торжественное перенесение св. мощей Святителя Димитрия Ростовскаго в летний (Шереметевский) храм с обнесением св. мощей кругом обители 25-го мая, после Божественной литургии. Обратно в зимний (Зачатиевский) храм св. мощи будут переноситься 21-го сентября (ежегодно)»29.

28 октября 1909 г. почетные гости, принимавшие участие в праздновании памяти св. Димитрия осмотрели достопримечательности Ростовского кремля – бывшего архиерейского дома и посетили Ростовский музей церковных древностей. Вечером в Ростовском духовном училище, которое располагалось в кремле и носило имя св. Дмитрия, произошло торжественное заседание Ярославской архивной комиссии Комитета по устройству юбилейных торжеств. На нем были зачитаны приветствия, адреса и телеграммы, поступившие в Ростов из Москвы, Петербурга, Киева и множества других городов30. Огромное число откликов подтверждали значимость юбилея св. Димитрия, а сердечность и искренность посланий свидетельствовали о поистине всенародной любви к святителю. Показательно, что добрая половина этих посланий была адресована на имя епископа Иосифа.

Юбилейное празднование двухсотлетия со дня кончины святителя Димитрия завершилось в Ярославле торжественным собранием, устроенным Димитриевским братством в духовной семинарии и проходившим при большом стечении публики. По предложению архиепископа Тихона общее собрание братства единогласно удостоило епископа Иосифа званием почетного члена Ярославского епархиального Свято-Димитриевского братства31.

В заключение, еще раз подтвердим, что празднование 200-летия кончины святителя Димитрия отмечалось в Спасо-Яковлевском монастыре с особым размахом и великолепием. Без преувеличения можно сказать, что это явилось одним из самых значительных и особенно памятных событий духовной жизни Ростова начала XX столетия. По признанию свидетелей и участников юбилейных торжеств, «это было великое празднество веры и благочестия в честь и память ревнителя православия». И в том, что эти дни стали и запомнились именно такими – заслуга главного организатора Димитриевых торжеств – настоятеля Спасо-Яковлевского монастыря епископа Иосифа.

  1. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477.
  2. Павлович М.К. Документы РГАДА о праздновании 200-летия кончины св. Димитрия Ростовского // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С. 51-55.
  3. Димитриевы дни в Ростове-Великом. Празднование 200-летия со дня кончины Св. Димитрия, митрополита Ростовскаго. Ярославль, 1909.
  4. Талицкий В.А. Торжественные дни в Ростове Великом в память 200-летия со дня блаженной кончины св. Димитрия Ростовского чудотворца. М., 1909.
  5. Вахрина В.И. Спасо-Иаковлевский Димитриев монастырь. М., 2002. С. 81.
  6. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 206. Л. 44, 45; РФ ГАЯО. Ф. Р-6. Оп. 1. Д. 55. Л. 5, 32.
  7. Димитриевы дни в Ростове-Великом ... С. 3.
  8. См., напр.: РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 24, 86-86 об., 189-189 об., 202.
  9. Димитриевы дни в Ростове-Великом ... С. 6-7; РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 44-44 об., 131; Д. 207. Л. 74 об.
  10. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 108-108 об., 121-121 об.
  11. Уроки благочестия. Из сочинений святителя Димитрия, митрополита Ростовского. Ярославль, 1909; Титов А.А. Проповеди святителя Димитрия, митрополита Ростовского на украинском наречии. М., 1909.
  12. Дмитриев Д. Российский Златоуст святитель Димитрий Ростовский. Сергиев Посад, 1909; К 220-летию памяти св. Димитрия Ростовского. 28 октября 1709–1909 гг. Ярославль, [1909].
  13. Святитель Димитрий митрополит Ростовский. К 200-летию со дня его кончины. Ярославль, 1909; Прославление памяти и мощей святителя Димитрия Ростовского. СПб., 1909.
  14. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 136.
  15. Е[пископ] И[осиф]. Подготовления к ростовскому юбилею // «Колокол». № 1061. 24 сентября 1909 г.; [Епископ Иосиф] Приготовление к 200-летию кончины св. Димитрия Ростовскаго (из Ростова) // «Вече». Издание Московского союза русского народа. Москва. 26 сентября 1909 г. № 110. С. 4; Е[пископ] И[осиф]. Подготовления к ростовскому юбилею // «Русский народ». № 669. 18 октября 1909 г.; Празднование памяти св. Димитрия Ростовскаго // «Колокол». № 1090. 30 октября 1909 г.
  16. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 72.
  17. Виденеева А.Е. Ростовский Спасо-Яковлевский Димитриев монастырь в 1909 г. // Филевские чтения. Вып. IX. Святой Димитрий митрополит Ростовский. Исследования и материалы. М., 1994. С. 211-219.
  18. РФ ГАЯО. Ф. 145. Оп. 2. Д. 9. Л. 32, 35.
  19. Летописец о ростовских архиереях / Публ. и примеч. А.А. Титова. СПб., 1890. С. 6.
  20. Димитриевы дни в Ростове-Великом ... С. 5-6.
  21. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 37-37 об.
  22. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1529. Л. 13 об.
  23. Димитриевы дни в Ростове-Великом ... С. 10-11.
  24. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 29-29 об., Д. 1529. Л. 13 об.
  25. Димитриевы дни в Ростове Великом ... С. 15-16.
  26. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 29 об.-29а; Димитриевы дни в Ростове Великом ... С. 17-18.
  27. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 121-121 об.
  28. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 50.
  29. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 270.
  30. Димитриевы дни в Ростове Великом ... С. 27-39, 42-65.
  31. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 140.
Приложение
1909 г., [2] сентября. Порядок совершения крестного хода 28 октября 1909 г. из Успенского собора в Спасо-Яковлевский монастырь и вокруг обители, разработанный епископом Иосифом.
«[Иосиф] Епископ Угличский, викарий Ярославской епархии.
Циркулярно.

К сведению духовенства, хоругвеносцев, учащихся и прочих лиц, имеющих участвовать в крестном ходе из собора в Спасо-Иаковлевский монастырь и в сем монастыре при обнесении кругом св. мощей Святителя Димитрия.

1. Крестный ход выступает из собора в 8 3/4 часов.
2. Порядок шествия: впереди всех учащиеся в четыре ряда, далее псаломщик в стихаре с фонарем, за ним два псаломщика в стихарях с запрестольными иконами; за ними остальные псаломщики и семинаристы в стихарях по два в ряд; диакона по два в ряд; священники по два в ряд; – младшие впереди. За последнею парою священников икона Святителя Димитрия и Тихвинской Б[ожией] М[атери]. Далее архиерей, впереди котораго два иподиакона, а позади два диакона, посошник и лампадчик. За духовенством следуют почетные гости-богомольцы, за ними наряд полиции и, наконец, народ, которому не дозволяется смешиваться с процессией, хотя идти по панелям параллельно процессии не воспрещается.
3. Хоругвеносцы с хоругвями располагаются на местах – подле или против каждой паты духовенства – таким образом, чтобы последняя пара хоругвей шла рядом с последней парой духовенства, а первая пара позади двух псаломщиков с крестом и запрестольною иконою, или куда достанет по числу хоругвей и священников.
4. По прибытии к монастырю учащиеся, не останавливаясь у входа под колокольню, идут прямо в Иаковлевский храм, где и стоят за литургией.
5. Псаломщик с фонарем идет к Шереметевскому храму, тоже не останавливаясь, и ставит фонарь на приготовленное для него место справа на паперти под колоннами.
6. Запрестольныя иконы тоже ставятся около фонаря на тумбы.
7. Псаломщики, диаконы и священники и все хоругви тоже не останавливаясь у входа, идут под колокольню по обеим сторонам мимо Митрополита и выстраиваются в том порядке, как шли, по обеим сторонам каменной дорожки, ведущей от колокольни, по направлению к Шереметевскому храму и стоят здесь до тех пор, пока Митрополит и прочее Шереметевское духовенство не уйдет в Шереметевскую церковь.
8. По уходе митрополита, псаломщик и прочее духовенство идут в алтарь Иаковлевской церкви, где и разоблачаются.
9. Хоругви располагаются на обычных местах, у решетки возле Зачатиевской церкви.
10. К окончанию литургии, духовенство, облачившись снова в алтаре Иаковлевской церкви, устанавливается от Шереметевской паперти в том же порядке, как и в начале, для шествия к озеру через Водяные ворота.
11. Хоругви теперь идут не рядом со священниками, а впереди всех (последняя пара имеет позади фонарь) и раньше всех проходят по насыпи до колокольни, где должна остановиться последняя пара. Здесь духовенство войдет в стоящую цепь хоругвей, и последняя пара его сравняется с последней парой хоругвей.
12. На остановках духовенство не перестраивается, а лишь останавливается в том же порядке, повернувшись лицами друг к другу.
13. Святыя мощи тоже лишь останавливаются, не заворачивая никуда.
14. По окончании чтения Евангелия и осенении крестом народа, св. мощи, как сказано в церемониале, будут остановлены, пока не подойдет народ. Во все это время хоругви и духовенство должны твердо оставаться на своих местах; народ пройдет мимо их в средине.
15. От колокольни хоругви двигаются дальше опять рядом с парами священников, как и при шествии из собора.
16. С приближением к северным входным вратам в них входят все хоругви и священники, выстраиваясь по аллее внутри ограды до поворота колокольне. //
17. У северных врат остаются лишь архиереи и рака со св. мощами, для положенных чтений.
18. По окончании чтений у св. ворот хоругви и духовенство продвигаются опять вдоль каменной дорожки к колокольне, а монастырския хоругви выстраиваются от этой дорожки до Зачатиевской церкви, чтобы после последней остановки (против колокольни) пропустить мимо себя св. мощи в Зачатиевский храм.
19. Все время над мощами несут 4 кипарисовыя хоругви и балдахин особо избранные хоругвеносцы.
20. Певчие следуют справа от митрополита и несколько позади его.
21. Последняя остановка и окончание молебна против колокольни.
22. По окончании многолетия здесь и осенения крестом, хоругви и духовенство, выстроившееся к колокольне, уходят чрез нее в собор, а св. мощи несут в Зачатиевский храм, мимо линии монастырских хоругвей, где устанавливаются на место.
23. Монастырские хоругви во избежание толкотни вносятся в Иаковлевский храм (не ранее как пропустят мощи) и здесь устанавливаются на клиросах.

Епископ Иосиф.

(Данный порядок празднования 2 сентября 1909 г. был утвержден ярославским архиепископом Тихоном).
РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1477. Л. 108-108 об.

В предыдущей публикации автора были рассмотрены обстоятельства появления ростовской «книги записным всяким крепостям» I893/94 г. и дан источниковедческий анализ этого источника1, который по терминологии А.С. Лаппо-Данилевского может быть определен как картулярий, т.е. сборник актов в копиях, засвидетельствованный в каком-либо государственном учреждении2.

Как уже отмечалось, этот источник находится в фонде боярских и городовых книг РГАДА3 и включает в себя только купчие – на дворовые и огородные места и пустоши на ростовском посаде и лавочные места и лавки внутри города (всего 13 купчих, составленных с августа 1693 по июнь 1694 гг.), которые и выступают предметом нашего нынешнего исследования.

Покупатель «являл» в ростовской приказной избе перед воеводой подлинник купчей на приобретенный объект недвижимости, которую подьячий переписывал в специальную книгу «слово в слово»4. Подлинники купчих не сохранились, но благодаря ростовской записной книге остались списки с этих купчих. Таким образом, по этим спискам можно произвести источниковедческий анализ данного типа документов-купчих и по сведениям, заключенным в них, представить исторические реалии жизни города в конце ХVII в.

Отметим, что в русской историографии по источниковедению купчих актов есть работы, относящиеся лишь преимущественно к периоду ХV-ХVI вв. и преимущественно для вотчинных земель, т.е. для сельской местности и на основе опубликованных источников5. Источниковедческий анализ городских купчих на примере г. Ростова в историографии производится впервые. По классификации русских актов периода феодализма С.М. Каштанова анализируемые ростовские купчие конца ХVII в. относятся к частным актам договорного вида на земельную собственность6.

К ХVII в. уже сложился типичный формуляр купчей записи на городскую недвижимость, состоящий из обязательных юридических и отдельных дополнительных бытовых (необязательных) клаузул (статей). Сначала рассмотрим юридические клаузулы, которых можно насчитать всего 15.

1. Указание на полное имя и сословный статус продавца (с конца ХVI в. в купчих в интитуляции всегда указывался продавец – «се аз» такой-то продал...). Продавать свои объекты недвижимости в Ростове могла и группа родственников (вдова с сыновьями, посадский человек с сыновьями). В одном случае продавцом выступает священник – «преосвященного Иосафа митрополита Ростовского и Ярославского домового его двора черный поп Варлам», отчуждавший свою тяглую посадскую землю «из тягла в тягло» покупателю посадскому человеку (далее – п.ч.) Иеву Ипатьеву сыну Тиманову7. Отметим, что если «беломестец» приобретал тяглую посадскую землю, то он выплачивал за нее государственные подати – тягло.

2. Указание на полное имя покупателя. В одном случае покупателем выступал п.ч. со своими детьми, а в другом – покупателем был родной брат продавца. Во всех случаях покупателями выступали посадские люди.

3. Указание на объект сделки. В большинстве случаев объектом сделки выступает двор с дворовой и с огородной землею. В одном случае указано, что продается треть двора с дворовой и огородной землею, а в другом, что продается половина двора с дворовою и огородною землею. В одной купчей говорится о продаже пустоши с дворовым местом и огородом и полупустоши (без указания на место и огород). Названия пустоши – Вахрамеевская и полупустоши – Князевская свидетельствовали об их немалых размерах: первая была в поперечнике 23 сажени, а вторая – 8 саж. Наконец, в трех купчих объектом продажи выступают: а) поллавки, б) лавочное место, в) лавка с лавочным местом. В первом случае владелец продал поллавки своему совладельцу.

4. Указание на расположение объекта сделки. На все продажные дворы с землею и огородами и на пустошь с полупустошью дается указание их месторасположения – в Ростове на посаде в таком-то приходе. Всего упомянуто 8 приходов: Покровский, Троицкий, Воскресенский, Воздвиженский, Леонтьевский, Васильевский (упомянут в 2-х купчих), Лазаревский, Стефановский и местность под посадом – «у варниц». Продажные торговые объекты были расположены внутри города на торговой площади. Полулавка была продана «в москательном ряду с площади идучи по правой стороне», лавочное место – «в старом калашном ряду идучи с площади на левой руке», а лавка с лавочным местом – «в чесноковом ряду идучи с площади на левой стороне».

5. Указания на межевые границы объекта. Для дворов с дворовою и огородною землею и для пустоши с полупустошью указывались межевые границы с трех сторон: слева, справа и позади и назывались соседи и их сословный статус. Для торговых объектов указывались владельцы лавок с двух сторон от проданной лавки в торговом ряду.

6. Указания на имущество объекта. Из имущества объекта перечисляются обычно: на дворе изба, иногда изба с пристеном, иногда с мостом, баня, сарай, овин, горница, чулан, амбар, ворота передние и задние, забор. В огороде иногда отмечается «колодез», погреб, водяной спуск (совместно с соседом), яблони (в одном случае отмечено, что яблонь были), черемуха, овощные грядки.

7. Указание на юридическую принадлежность (состояние) объекта. Почти во всех купчих указывалось юридическое состояние объекта до сделки и после сделки – «из тягла в тягло» (для дворов) или «из оброка в оброк» (для лавок). Только в одном случае наблюдается отсутствие этой клаузулы. Как и в 4 клаузуле в этой седьмой отражена типичная ситуация для городских купчих.

8. Указание на стоимость объекта. Цена объекта зависела от размера земельного участка и от количества имущества, находившегося на нем (построек, деревьев, грядок). В зависимости от цены объекта при записи купчей в приказную книгу бралась «государева» пошлина. Наивысшая цена для земельного участка с двора с огородом была 45 р. Цена лавки с лавочным местом составляла 14 р.

9. Указание на «поручиков» («порутчиков») при сделке. «Поручиками» за продавца «и в очищенье» от посягательств на объект сторонних лиц выступали сам продавец, его родственники и посадские люди – тяглецы. В одном случае в числе «поручиков» упоминается священник приходской церкви Петра и Павла Сергей Алферьев и митрополичьи крестьяне Киприян Аникеев и Иван Гаврилов. Число «поручиков» обычно составляло 3-4 чел., но иногда доходило до 7 чел. В случае каких-либо недоразумений по поводу проданного объекта они вместе с продавцом несли материальную ответственность перед покупателем. Хотя купчая составлялась от имени продавца, но в сделке участвовали наравне с продавцом и его «порутчики» – «и мы поручики» такие-то...

10. Указание на юридическую чистоту объекта. В этой клаузуле продавец сообщал, что объект, кроме указанного покупателя «иному никому не продан и не заложен и ни в каких крепостях ни у кого не укреплен». Без такой оговорки сделка по купле-продаже не производилась.

11. Указание на обязательство продавца и поручиков «очищать» объект в случае претензий на него других лиц. Эта клаузула является как бы продолжением предыдущей десятой и является гарантией для покупателя: «а будет впредь на тот мой... /объект. – М.Б./ вылегут кабалы или записи или иные какие письменные крепости и мне продавцу и нам поручикам очищать и /до. – М.Б./ убытка его /продавца. – М.Б./ не довесть, а кои нас продавца и порутчиков будет в лицах на том того /объекта. – М.Б./ очищении убытки все сполна».

12. Указание на «меру» (размер) объекта обычно, в этой клаузуле говорилось «а мерою той дворовой и огородной земли длиннику и поперечнику что будет сажень». Только в двух купчих была указана «мера» участка. Поскольку от размера поперечника участка зависела величина пошлины (по 1 алт. (6 ден.) с сажени трехаршинной), то измерение объекта производилось участниками сделки непосредственно перед записью акта в книгу и фиксировалось на обороте подлинной купчей и в книге.

Интересно, что в одном случае при продаже огородной земли она продавцом была исчислена «грядами». При промере поперечных 1,5 гряды в них оказалось 1 саж.

При сделках с объектами торговли – лавками или их долями в купчих также указывался размер их поперечника.

13. Указание на послухов, присутствующих при сделке. В этой клаузуле фиксировались лица-послухи, свидетельствовавшие факт совершения сделки и присутствовавшие при составлении купчей. В роли послухов выступали всегда ростовские площадные подьячие по одному или по два (редко) человека. Во всех ростовских сделках послухом восемь раз выступал Семен Алексеев, пять раз – Никита Ильин и четыре раза – Осип Данилов.

14. Указание на лицо, составившее купчую. Такими лицами выступали те же ростовские площадные подьячие, которые были послухами. Так, Никита Ильин восемь раз выступил как составитель купчих, Семен Алексеев – четыре раза и Осип Данилов – два раза. Отметим, что в купчей послухом и составителем не мог выступать один и тот же подьячий. По упоминании в купчих послухов и составителей записей видно, что в Ростове действовали всего 3 площадных подьячих. Возможно, что их было больше, но другие подьячие, кроме перечисленных, могли использоваться воеводой и другими приказными людьми быть «в посылках» и т.д.

15. Указание на дату составления купчей. В каждой купчей фиксировалась дата ее составления» Явленные для записи купчие составлялись с периода 14 августа 1693 г. по 25 июня 1694 г. Как видим, принятый порядок явки купчих для записи в книгу через 1-2 недели после составления акта купли-продажи не всегда соблюдался.

Помимо указанных 15 клаузул купчих при каждом подлинном акте на его оборотной стороне присутствовали рукоприкладства: а) продавца, б) «порутчиков», в) послухов, причем если продавец или кто-либо из «порутчиков» были неграмотными, то вместо них руку прикладывали их доверенные лица или другие грамотные «порутчики».

В числе доверенных лиц-рукоприкладчиков выступали дети фигурантов, посадские люди-ростовцы, священники приходских церквей – Стефановский поп Петр (два раза), Всесвятский поп Иван и поп Сергей (возможно, безместный, т.к. не названа его церковь).

Такие рукоприкладства придавали документу законный удостоверительный характер и были обязательны.

Порядок расположения юридических клаузул в каждом акте мог иногда меняться. Например, в одном случае клаузулы 3 и 4 (объект сделки и его расположение на посаде) были помещены сразу после имени продавца (1), в другом – клаузула 12 (размер объекта) могла быть помещена после клаузулы описания имущества (6), в третьем, клаузула о цене объекта (8) могла быть помещена после клаузулы о межах объекта (5) и т.д. Такое смещение клаузул свидетельствовало о нечетком их расположении в структуре Типового формуляра, хотя принцип их обязательного вхождения в формуляр документа был всегда соблюден.

Кроме обязательных юридических клаузул в ростовских купчих иногда присутствовали дополнительные или бытовые клаузулы, т.е. некоторые условия продавца, которые принял покупатель при сделке. Так, например, ростовская посадская вдова Улита Матвеева, дочь п.ч. ростовца, Власьевская жена Родионова сына Хлебникова при продаже двора с дворовой и огородной землей оговорила условие – «на огородной земле поставить мне Улите избенко с пристеном и жить мне на той земле по век свой и как меня не станет и ему земля очистить и до земли никому дела нет...» Это условие было включено между юридическими клаузулами об имуществе объекта (6) и о его цене (8). Второе условие вдовы гласило – «и с того двора и на которой земле я стану жить платить тягло ему Семену /покупателю. – М.Б./ с посадскими людьми вместе, а с меня того тягла ничего не спрашивать...» Оно было вставлено в купчую между клаузулами о цене объекта (8) и перечнем «поручиков» (9). Наконец, третье условие – клаузула включала в себя два пункта: а) «а в том дворе жить мне Улите до Петрова дни нынешнего 202 г.», т.е. пока ей не поставят «избенко» на огороде (купчая писалась 15 ноября 202 г.) и б) «а как меня Улиты не станет и с тое земли хоромы мои новопоставленные снесть сыну моему Федору, а до моей земли дела нет – владеть ему Семену». Это условие было вписано между клаузулами о размере объекта (12) и перечнем послухов (13).

В другой купчей в бытовой клаузуле отмечалось по какой срок старому владельцу выплачивать подати с двора (по Семен день 203 г.), в третьей купчей оговаривалось наличие в огородной земле непроданного участка (9 гряд), которым распоряжался старый владелец о условием продажи его тому же покупателю в дальнейшем, а в четвертой продавец сообщил, что со своей проданной лавки он платит «два оброка в год по 10 ден.». В Ростове владельцы торговых заведений в ХVII в, платили оброк в Галичскую четверть и в приказ Большого прихода. Все эти дополнительные клаузулы проливают свет на хозяйственный быт и взаимоотношения горожан в Ростове в конце ХVII в.

Юридические клаузулы купчих также дают некоторые сведения о социально-экономической жизни города, например, о смешанном проживании с посадскими людьми почти в каждом приходе представителей разных сословных групп городского населения («записных» каменщиков и кирпичников, рассыльных земской избы, людей (слуг) и крестьян ростовского митрополита, приходского духовенства); о типичном комплексе хозяйственных строений двора – изба, баня, амбар, овин; о ценах на дворовую и огородную землю и торговые заверения, и о занятии горожан огородничеством – специфическим ремеслом ростовцев. Если в наших купчих упоминаются огородные грядки, без указания чесночные они или луковые, то в одной более ранней ростовской купчей 1671 г. (по пересказу ее содержания) говорилось, что ростовец п.ч. Киприян Негодяев продал за 8 р. свое дворовое место с огородною пашнею и двумя грядами, засаженными чесноком, ростовцу п.ч. Михаилу Попову8.

Таким образом, ростовские купчие конца ХVII в. представляют собой очень важный источник по истории русского города позднего средневековья, в частности, по развитию операций на тяглую недвижимость.

  1. Булгаков Н.Б. Ростовская книга «записным крепостям» конца ХVII в. // ИКРЗ. 2003. Ростов, 2004. С. 255-259.
  2. Лаппо-Данилевский А.С. Очерк русской дипломатики частных актов. Пг., 1918. С. 114.
  3. РГАДА. Ф. 137. Боярские и городовые книги, Галич. Кн. 20-а. Л. 866-899 об.
  4. Булгаков М.Б. Ростовская книга... С. 256.
  5. Перечень этих работ см.: Каштанов С.М. Русская дипломатика. М., 1988 (в примечаниях).
  6. Каштанов С.М. Русская дипломатика. М., 1988. С. 151.
  7. РГАДА. Ф. 137. Галич. Кн .20-а. Л. 869 об. В дальнейшем все цитаты из источника даются без указания листов.
  8. Титов А.А. Рукописи славянские и русские, принадлежащие A.А. Baхрамееву. Вып. 4. М., 1890. № 188. С. 182.