Историографическим импульсом, побудившим автора обратиться к данной теме, стал выход капитальной монографии А.Е.Виденеевой о Ростовском архиерейском доме в ХVIII в. На основе опубликованной в Приложении к книге офицерской описи 1763 г. исследовательница установила, что второй по величине после Ростовской была архиерейская вотчина в Вологодском уезде. В середине ХVIII в. в нее входило 181 поселение (села и деревни), а численность населения составляло по данным ревизии 1744 г. более 3,5 тысяч чел.1 В этой связи правомерно обратиться к более раннему этапу истории землевладения Ростовской митрополии на Вологодчине.Для этого следует привлечь жалованную несудимую с элементами уставной и тарханно-проезжую грамоту царя Ивана IV ростовскому архиепископу Никандру на земли в Ростовском, Ярославском, Вологодском, Устюжском и Белозерском уездах от 5 января 1555 г. Названным документом отменялись все прежние жалованные грамоты, освобождавшие духовенство Ростовской епархии от уплаты налогов архиепископу. Данная мера отразила, как считает С.М.Каштанов, дух Стоглава, политику Русского государства по укреплению финансового положения архиереев в середине ХVI в.2 Грамота была упомянута в III-ей части «Хронологического перечня иммунитетных грамот ХVI в. с датой сентябрь 1554 – август 1555 г., указанием на список ХУШ в. и публикацию с него 1880 г. Это было исследование А.В.Гаврилова «Историко-археологического описание Белогостицкого монастыря»3. Более ранняя публикация – с датой 5 января 1555 г. – была помещена в «Ярославских губернских ведомостях» за 1851 г.4 Издание было осуществлено по тетради на гербовой бумаге 1761 г., принадлежавшей ярославскому купцу Г. Троскину.

При публикации в «Ярославских губ. ведомостях» отмечено, что грамота была похищена поляко-литовцами в Ростове в 1609 г., а список с нее взят на Устюге у поповских заказчиков. Текст 1555 г. в пересказе был включен в жалованные несудимые грамоты царя Михаила Федоровича митрополиту Кириллу от 20 сентября 1615 г. (дьяк Иван Болотников) и митрополиту Варламу от 12 января 1622 г. (дьяк Семен Головин). О долговременности действия грамоты 1615 г. свидетельствуют позднейшие подтверждения, сделанные в 1622 (дьяк Семен Головин), 1646 (дьяк Иван Федоров) и 1677 г. (дьяк Семен Колчин). В грамоте 1555 г. содержалась обширная вотчинная часть (особенно внушительная для Ростовского уезда – «искони вечная домовая вотчина»).

Вологодские владения Ростовского архиерейского дома в грамоте 1555 г. указаны не конкретно, а общо: село Сяма, село Ракула, Верхвологды, городок Шуйский Низовец, волости Шейпухта, Козлонка и Кочкова. Применительно к Сяме и Ракуле правильнее было бы говорить не о селах, а о старинных пригородных волостях: Ракула (в среднем течении Вологды) в 10 верстах, Сяма (вдоль западного берега Кубенского озера) – в 40 верстах от г.Вологды. К западу от Сямы располагалась волость Верхвологда (по верховью одноименной реки) – в 45 верстах от города, а к юго-востоку от него, в 85-100 верстах, находились волости Шейпухта, Козланга (по рекам Шейпухта, Большая и Малая Козланга соответственно), Кочкова.

Если в Сямскую и Верхвологодскую волости, наряду с владениями ростовских владык, в ХV-ХVII вв. входили черные и дворцовые земли, монастырские и частновладельческие вотчины, поместья, то в Шейпухте, Кочкове и Козланге других собственников земли, помимо ростовского владыки, не было. Не случайно эта местность называлась в некоторых писцовых и переписных книгах ХVII в. Митрополье, или Митрополичье. Однородная структура собственности здесь убедительно фиксируется дворовой переписью 1678 г. Еще одно Митрополичье было недалеко от Устюга, где также располагались ростовские архиерейские вотчины. Конкретный состав владычных вотчин на Вологодчине определен в писцовых и переписных книгах ХVII в.5 Их полный комплекс сохранился в ф.1209 (Поместный приказ) РГАДА, и эволюция системы сельского расселения, категории, численность и динамика населения на его основе могут быть рассмотрены подробно, но это требует специального изучения. Обратим внимание на окладную книгу Вологодского архиерейского дома ХVII в. 1675/76 гг., в которую попали сведения о церковных приходах и численности их населения на землях Ростовской митрополии после включения Устюжского, Тотемского и Белозерского уездов в состав Вологодской епархии (1658 г.)6.

О самом же процессе сложения ростовской архиерейской вотчины в Вологодском уезде у нас практически не имеется сведений. Полагаем, что корни его восходили к административно-налоговому устроению Вологодской земли в ХII-ХIII вв., в ходе которого шло территориальное размежевание новгородской и ростово-суздальской («низовой») колонизации. До сих пор остается спорной географическая приуроченность погоста «Тошьма» из церковного устава кн. Святослава Ольговича 1136/37 г. В.А.Кучкин понимал под ним впадающую в Вологду речку Тошну, а А.Н.Насонов – Тотьму7. Возможны еще по крайней мере две локализации погоста Тошьма – речка Толшма, приток Белого Шингаря, впадающая в него в 4 верстах от Сухоны (в волости Авнеге) либо усть-Толшма на правом берегу Сухоны, недалеко от Тотьмы на противоположном берегу.

С учетом новгородской принадлежности Вологды пространство между ней и Векшенгой маркирует южную границу «новгородских даней» на Сухоне, что хорошо показано на карте из монографии А.Н.Насонова. Позднее граница эта оказалась нарушенной вторжением в Присухонье потока ростово-суздальской колонизации. Он, несомненно, усилился в связи с татаро-монгольским нашествием на Залесскую Русь.

Большую роль в этом продвижении играли водные пути, связывающие Верхневолжье с бассейном Сухоны, проходящие по рекам Лежа, Обнора, Комела, Шейбухта, Шиленга, Белый и Черный Шингарь, Монза. И хотя точное время возникновения Шуйского городка нам неизвестно, его роль как форпоста ростовских владений в правобережном Присухонье в ХV-ХVII вв. несомненна. Важно отметить расположение Шуйского городка выше по Сухоне по сравнению с Векшенгой. С момента его возникновения как ростовского опорного пункта пространство между Вологдой и Шуйским, а далее между Шуйским и новгородской Векшенгой (если она ею еще оставалась) может рассматриваться как свидетельство сильной чересполосности новгородских и ростово-суздальских владений в изучаемом районе.

С.Ф.Платонов считал, что выходцам из Ростовской земли с большим трудом удалось пробиться на Сухону и отодвинуть новгородскую границу с водораздела Кострома – Сухона на водораздел Сухона – Вага, переведя тем самым Вологду, Тотьму и Устюг в сферу Низовского влияния8.

О территориальном разграничении церковных юрисдикций на обширном пространстве Присухонья можно судить на основе сопоставления следующих двух фактов конца ХIII – начала ХIV в. В 1290 г. ростовский владыка Тарасий освятил в Устюге соборную церковь Успения Богородицы, а в 1303 г. новгородский епископ Феоктист приезжал в Вологду также для освящения Богородицкой церкви9. Несомненно, подобными акциями в городских центрах упомянутое разграничение закреплялось: подчинение Ростовской епархии Устюжской земли, а Новгородской – части Вологодской.

Поблизости от Шуйского городка находились такие волости Сухонского правобережья, как Авнега, Шиленга, Лежский Волок, Обнора, Комела (все пять были завещаны Василием П своему младшему сыну удельному кн. Андрею вологодскому)10. В сотной Т.А.Карамышева на вотчину Спасо-Прилуцкого монастыря 1543/44 г. в вол.Авнеге фигурирует село Воскресенское на устье р. Великой у впадения ее в р. Лежу, церковь в котором основал Дмитрий Прилуцкий ок.1370 г. Ряд селений, названных в сотной, отмечен и в переписных книгах 1678 г.11 Маршрут пути Димитрия Прилуцкого по р. Великой, затем по Леже в волость Авнегу и в Вологду как раз показывает направление низовой колонизации в район Присухонья. Скорее всего, именно на территории довольно крупной волости Авнеги и мог первоначально возникнуть Шуйский городок. Затем рост населения, церковных приходов, упорядочение управления привело к «разукрупнению» Авнеги и появлению других волостей – Лежского Волока, Шейбухты, Козланги.

Наиболее раннее упоминание волости Шейпухты (по одноименной реке, правом притоке Сухоны) находим в жалованной слободской грамоте Ивана Ш Сергею Толве Кузьмину с. и Максиму Фомину с., 1481-1493 гг., что говорит об интенсивном земледельческом освоении этого края, причем освоении повторном, поскольку данная местность запустела от «мора великого» 1420-х гг.12 Еще одно упоминание этой волости привел И.К.Степановский, опубликовавший, а точнее переиздавший отрывок из несохранившейся межевой грамоты времен архиепископа Никандра о разграничении владычных земель в Шейпухте и великокняжеских земель в Шилегодской волости. Размежевание провел великокняжеский тиун Темир Леонтьев с.Оксентьев13. К Шейпухте тяготели тогда Кочковские и Козлангские деревни, следовательно образование волостей Кочковской и Козлангской могло произойти в 1540-е гг.

Волости Лежский Волок, Шейпухта, Козланга и Кочкова в конце ХVII в. все еще делились на погосты и станы (точнее «станки») – территориально-административные единицы, генетически восходящие к погостам и «становищам» – местам остановок сборщиков дани (в том числе и церковной). В Лежском Волоке известно 7 погостов с тянущими к нему деревнями, в вол.Шейпухте – три станка (Воскресенский, Пречистенский и Дмитреевский); в Козланге – Царево-Константиновский станок на р.Большой Козланге и Фроловский погост на р.Малой Козланге; в вол.Кочкове – Леонтьевский станок (около дер.Иванищевой). Церковь во имя Леонтия Ростовского была, помимо него, еще в соседней Шилегодской (черносошной) волости, а также в Верхвологодской волости. Подобное храмопосвящение служит дополнительным аргументом отнесения данных территорий к юрисдикции Ростовской епархии. Имелась церковь во имя Леонтия Ростовского и в самой Вологде, в левобережной части посада. Добавим также, что в окладных книгах ХVII в. в Шилегодской волости фигурирует приход Воскресения Христова, «что на стану»14.

Для понимания процесса возникновения и дальнейшего освоения территории в районе Шуйского городка важно также учитывать административно-налоговое устроение северного края в условиях ордынского владычества. Обратим внимание на то, что собственно Шуйский городок располагается на левом берегу Шуи у ее впадения в Сухону, а на противоположном берегу Шуи писцовыми и переписными книгами ХVII в. фиксируется и до сих пор находится селение Баскаково. Кроме того, на противоположном берегу Сухоны («ходучая сторона») располагалась ямская слобода, ставшая частью системы ямской гоньбы по левобережью Сухоны в сторону Тотьмы и Устюга. Укажем еще на дер.Татариново недалеко от Шуйского и две небольшие административно-территориальные единицы в том краю – Монзенский и Святогорский улусцы, воспоминания о которых сохранялись еще и в середине ХIХ в. К тому же ряду фактов модно отнести Ратинский улусец в Заозерской половине Вологодского уезда, наличие двух улусцев в соседнем с Вологодским Тотемском уезде – Нутренской и Векшенский, Баскачего стана между Устюгом и Сольвычегодском15.

Одновременно с межеванием ростовских владычных земель в Сухонском правобережье подобные работы впервые были зафиксированы и в Верхвологодской волости. Она фигурирует в полюбовной межевой записи 1540-х гг. старцев Кирилло-Белозерского монастыря и ростовского архиепископа Алексея на владычный починок Морин и кирилловский починок Неелов из комплекса Сизма (Маслянская волость).

В конце записи перечислены архиепископские крестьяне Верхвологодской волости, Ракулы и Сямы, чем и документируется наличие владычного землевладения в двух последних к 1540-м гг.16 Здесь функционировали владычные слуги, присланные Алексеем на развод спорной земли, – сын боярский Семен Васильев с. Порошин и подьячий Ермола Нестеров. Порошины в дальнейшем широко известны по источникам как вологодская служилая фамилия. Еще одно указание на людей Ростовского владыки в окрестностях Вологды находим в разъезжей грамоте вологодского выборного старосты Ивана Злобина о разделе владений Кирилло-Белозерского монастыря с черносошными крестьянами Масленской волости ок.1555 г., а река Синдошь показана как пограничная между владениями ростовского владыки и землями Кирилова монастыря в вол.Маслене17. В грамоте упомянуты выборный целовальник ростовского архиепископа в волости Сяме Тарас Иванов с. Ишуков и староста Истома Кузьмин. В обыскной записи вологодского воеводы кн.И.М.Вадбольского о деревнях Кириллова монастыря в Ракульской волости 1586 г. фигурирует староста вотчины Ростовского архиепископа Федор Афанасьев и еще 2 чел.18

На 1624 г. имеются данные о количестве деревень, дворов, пашни паханой и сенокосов в митрополичьей вотчине Сухонского правобережья. Они содержатся в известной нам только по старой публикации писцовой книге 1624 г., хранившейся когда-то в архиве Тотемской Богоявленской церкви (см. табл.1). Наиболее населенной была волость Шейпухта, состоящая из трех погостов (всего 285 дворов). В вол.Козланге было 203 двора, волости Кочковой – 104 двора. Высокую степень распаханности края показывают данные по землепользованию и размерам сенокосов. В среднем на крестьянский двор приходилось по 11 четвертей пашни в 1-м поле (16, 5 десятин в 3 полях), хотя обеспеченность сеном выглядит сравнительно невысокой – 4,5 копен на двор. Интенсивный рост населения митрополичьей вотчины в окрестностях Шуйского городка продолжался до середины ХVII в.: по переписи 1646 г. здесь отмечен уже 1371 крестьянский и бобыльский двор, что по сравнению с 1624 г. дает рост на 57 %. До конца ХVII в. рост населения здесь продолжался, хотя темпы его заметно снизились.

В табл. 2 обобщены данные дворовой переписи ростовской вотчины в Вологодском уезде стольника П. Голохвастова и подьячего И. Саблина 1678 г. В тот период в нее входило 3 села и сельца, 248 деревень, 1458 дворов, в которых проживало 4566 чел. м.п. Более высокие показатели видим у Я.Е. Водарского – 1499 дворов, что составляло 34% всех владений Ростовской митрополии в конце ХVII в.19 Подчеркнем, что Ростовская архиерейская кафедра являлась крупнейшим на Вологодчине духовным собственником по переписям и 1646, и 1678 гг. Рост населения у митрополии во всех ее вологодских владениях от 1646 до 1678 г. составил примерно 6-8%20. Таким образом, приведенные в монографии А.Е. Виденеевой показатели по вологодской вотчине архиерейской кафедры на 1763 г. получают свое основание в ее развитии на предшествовавшем этапе.

По сравнению с офицерской описью 1763 г. данные на 1678 г. выглядят наиболее высокими. Возможно, в канун петровских реформ архиерейская вотчина (во всяком случае в Вологодском уезде) переживала наибольший расцвет. До 80-85% селений, дворов и людей размещалось в Сухонском правобережье и меньшая часть в остальных волостях – Верхвологодской, Ракульской и Сямской. Среди категорий сельского населения (в том числе и в Шуйском городке) можно выделить собственно крестьян, бобылей, солдат и солдатских людей, архиерейских слуг и подьячих. Доля бобыльских дворов была сравнительно невысока – 4,6%, а пустых дворов было и того меньше – 1,2%. Сам же городок описывался отдельно, а не в составе каких-либо волостей (ближе всего к нему была Шейбухта). Во второй половине ХVII в. он учитывался наряду с другими городами, посадами и укрепленными монастырями России: «Шуйской город на Сухоне» (а в «Книге Большому чертежу»: «Городок Шуйской вотчина Ростовского митрополита»)21.

В окладной книге Вологодской епархии за 1675/76 г. численность дворов по каждому приходу была определена суммарно, без разделения на крестьянские, бобыльские и т.д. – просто «всяких жилецких» или приходских дворов (иногда и вовсе «венцов»). При сопоставлении общей численности населения митрополичьей вотчины в окрестностях Шуйского городка выявлено некоторое различие между хронологически близкими книгами: в окладной отмечено 1099 дворов, а переписной – 1158 (то есть разница примерно в 6% в пользу государственной дворовой переписи). Как источники независимого происхождения, они, полагаем, могут использоваться для изучения численности народонаселения и его динамики.

В табл.3 приведены сведения о церковных приходах в Шуйской вотчине во времена митрополита Ионы Сысоевича (с 1652 г.). Особенно интересными в ней считаем сведения о материальном положении причта. Из табл.3, составленной на основе окладной книги 1675/76 г., следует, что на особом положении находились церкви Шуйского городка. В этой связи в окладной упоминаются не дошедшие до нас жалованные архиерейские грамоты причтам Шуйских церквей. По другим уездам подобные грамоты ростовских владык сохранились (например, по Белозерскому), что позволяет представить их возможное содержание и для Шуйского. Согласно этим документам, церковные причты освобождались от дани, данских пошлин в архиерейскую казну, десятинничьего суда (сам архиепископ «чинит попам исправу»)22.

Освобождение причтов Шуйских церквей от митрополичьей дани, вероятно, обусловливалось отсутствием у него земли и сенокосов, поэтому попы обеспечивались ругой со стороны архиерейской кафедры в размере 6 четв. ржи и столько же овса на год. В окладной книге отмечены размеры брачных пошлин: с отроков по 3 алтына, с двоеженцев по 6 алт., с троеженцев – по 9 алт. Размер похоронных и почеревных (за рождение у вдов и девок незаконных детей) были одинаковы – 4 алт. 4 ден.

В состав митрополичьей вотчины Шуйского городка входили еще две небольшие пустыни – Спасо-Преображенская (Ржаницына) на р.Шуе (в 6 верстах от Флоро-Лаврского погоста в вол.Козланге) и приписная к ней Борисоглебская на острове Глебове на р.Сухоне. Время их возникновения можно отнести к 1620-м гг., когда Ростовская епархия находилась под управлением митрополита Варлама. В 1624 г. он выдал грамоту на остров Глебов черному попу Феодосию для монастырского устроения, а в 1628 г. – благословенную грамоту на строительство Ржаницыной Спасо-Преображенской пустыни. И.К. Степановский упоминает о пустоши Становое, что была дер.Ржаницыно, зафиксированной еще в писцовых книгах Вологодского уезда Т.А. Карамышева 1543/44 г.23

В переписных книгах 1678 г. сообщается, что Спасо-Преображенская пустынь была построена «после переписных книг Ивана Бутурлина (1646 г.- М.Ч.) на домовой земле Пречистые Богородицы и Леонтия Ростовского чюдотворца». В ней постригались старцы-домовые крестьяне, то есть это был по сути местный общинный монастырек. Борисоглебская же пустынь была придана к первой «для хлебные скудости» по указу Ионы Сысоевича»24. Обеими пустынями в 1670-е гг. управлял строитель старец Филарет, а сходило с них в митрополичью казну ежегодно 3 руб. 3 алт. 2 ден. оброка.

  1. Виденеева А.Е. Ростовский архиерейский дом и система епархиального управления в России в ХVIII в. М., 2004. С.80, 233-234.
  2. Каштанов С.М. Финансы средневековой Руси. М., 1988. С.153.
  3. Каштанов С.М., Назаров С.М., Флоря Б.Н. Хронологический перечень иммунитетных грамот ХVI в. Ч.III. Дополнение // АЕ за 1966 год. М., 1968. № 1-316, С.231-232; Список с грамоты 1622 г. митрополиту Варламу ХVIII в.: РГИА. Ф.834 (Рукописи Синода). Оп.3. Кн.1916.Л.63об.-69об.; Публикация по списку ХVIII в.: Сборник Археологического института / Под ред.Н.В.Калачова. Кн.IV. СПб., 1880. С.99-112.
  4. Ярославские губернские ведомости. Часть неоф. 1851. № 29. С.279-282, 291-294, 303-304; М., 2004. С.73; 304; Архим. Макарий (Веретенников). Обитель преподобного Сергия. М., 2004. С.73.
  5. Водарский Я.Е. Вологодский уезд в ХVII в. (К истории сельских поселений) // Аграрная история Европейского севера ССР. Вологда, 1970. С.322, 328-239, 362-364; Каталог писцовых книг Русского государства. Вып.1.Писцовые книги Русского севера / Под ред. Н.П.Воскобойниковой. М., 2001. С.65 (писцовая книга 1628-1630 гг.), 93, 105,110 (дворовая перепись 1646 г.), 120, 127 (дворовая перепись 1678 г.), 151-152 (книга сбора даточных денег 1700/01 г.).
  6. ОР РНБ. Основное собрание рукописной книги. Q.II.107. Обзор окладных книг Вологодской епархии за ХVII в. см.: Бычков И.А.Каталог собрания рукописей П.И.Савваитова, ныне принадлежащих имп.Публичной библиотеке. СПб., 1900. С.59-61; Шамшурин А.В. Окладные книги церквей Вологодской епархии 1628-1629 и 1676-1677 как источник по истории приходской жизни на Севере России // Рефераты докладов и сообщений VI Всеросс. научно-практич. совещания по изучению и изданию писцовых книг и других историко-географических источников. СПб., 1993. С.55-58; Степановский И.К. Вологодская старина. Историко-археологический сборник. Вологда, 1890. С.52.
  7. Древнерусские княжеские уставы ХI-ХV вв. / Изд. подг. Я.Н.Щапов. М., 1976. С.148; Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х-ХIV вв. М., 1984. С.89 – прим.257; Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Монголы и Русь. СПб., 2002. С. 170, 172, 175. Состав погоста Векшенга на «дикой» и «ходучей» стороне Сухоны определен в писцовых книгах Тотемского уезда ХVII в. и некоторых грамотах. Особенно показательна челобитная вологодского архиепископа Маркела царю Алексею Михайловичу с просьбой пожаловать кафедре погосты из состава черных земель в Тотемском уезде взамен отобранной по посадской реформе Николо-Владычной слободы 1651 г. (Суворов Н. Почему одна местность в Вологде называется Владычною слободою // Вологод. епарх. вед. 1873. Прибавление к № 7. С.298).
  8. Платонов С.Ф. Прошлое русского севера. Пгд., 1923. С.39.
  9. Кучкин В.А. Указ. соч. С. 125-126 и прим.6; Устюжский летописный свод (Архангелогородский летописец). М.-Л., 1950. С.49.
  10. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей в ХIV-ХVI вв. М.-Л., 1950. № 61. С.195; № 74. С.276.
  11. Шумаков С. Сотницы (1537-1597), грамоты и записи (1561-1696 гг.). М., 1902. С.72; Водарский Я.Е. Указ. статья. С.306; Жития Димитрия Прилуцкого, Дионисия Глушицкого и Григория Пельшемского Тексты и словоуказатель / Под ред А.С.Герда. СПб., 2003. С.78-79.
  12. Рыков Ю.Д. Новые акты Спасо-Прилуцкого монастыря ХV в. // Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып.40. М., 1982. С.100-101. № 6.
  13. Степановский И.К. Вологодская старина. Историко-археологический сборник. Вологда, 1890. С.230-231. Перепеч. из: Без авт. Митрополье // Вологодские епархиальные ведомости. 1866. Прибавления к № 2. С.67-73.
  14. ГАВО. Ф.883 (Суворовы). Оп.1. Кн.167.Ч.1. Л.127. Всюду выделено курсивом мною. – М.Ч.
  15. Свистунов М.А., Трошкин Л.Л. Междуречье. Очерки и документы местной истории (1137-1990 гг.). Вологда, 1993. С.67; Писцовые книги Русского севера. С.319, 325,330.
  16. Русская историческая библиотека. Т.XXXII (Архив П.М.Строева. Т.1). Пгд, 1915. № 152. Этот документ известен нам по двум спискам: ОР РНБ. Собр. СПб-кой Дух. Акад. А1/16.Л.314-315об.; Основное собрание рукоп. книги. Q.II.113a. Л. 561-563об.; Енин Г.П. Описание документов ХIV-ХVII вв., содержащихся в копийных книгах Кирилло-Белозерского монастыря. СПб., 1994. № 125. Подлинник записи был скреплен владычной печатью и подписью архиепископа Алексея.
  17. ОР РНБ. Собр.СПб-кой Дух. Акад. А/1 16.Л.325об.; Q.IV. 113б. Л.4; Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца ХIV – начала ХVI в. М., 1958. Т.2. № 316. С.294 (далее – АСЭИ).
  18. Ор РНБ. Q.IV. 113б. Л.415; Енин Г.П. Описание… № 1974.
  19. Водарский Я.Е. Указ статья. С.297.
  20. См.: Черкасова М.С. К изучению населения Вологодского уезда в середине ХVII в. // Двинская земля. Материалы вторых Стефановских чтений. Котлас, 2003. С.77 (1371 крестьянский и бобыльский лвор и 2.854 чел. м.п.).
  21. Водарский Я.Е., Чистякова Е.В. Список городов, посадов и укрепленных монастырей в России во второй половине ХVII в. // АЕ за 1972 г. М., 1974. С.308.
  22. АСЭИ. Т.2. № 161, 174,291.
  23. Степановский И.К. Указ. соч. С.230.
  24. РГАДА. Ф.1209 (Поместный приказ). Оп.1 Кн.14733. Л.81-об.
Таблица 1.

Митрополичья вотчина в Сухонском правобережье в 1624 г.

волостьдеревеньдворовпашни в 1-м поле (четвертей)сена (копен)
   всегона дворвсегона двор
Шейпухта76285325211,412004,2
Кочкова23104119411,44003,8
Козланга52203207810,210355,0
всего151592652411,026354,4

Источник: Без авт. Митрополье // Вологод епарх. вед. 1866.Прибавления к № 2.С.67-73.

Таблица 2.

Население вотчины Ростовского митрополита в Вологодском уезде по переписной книге 1678 г.

Вотчинный комплекссел и селецдеревеньдворов жилыхдворов пустых и мест дворовых
крест.бобыль.солдатс.
Шуйский городок:
-Низовец--458-8
-Слободка--266--
вол.Шейбухта:
Воскресенский станок-412451011
Пречистенский станок-461691721
Дмитреевский станок-32175211
вол.Козланга:
Царево-Константиновский станок-3114711--
Фроловский погост-3117511--
вол. Кочкова
Леонтьевский станок1291605--
вол. Ракула
 11099111
вол. Верхвологда
 120168--3
вол. Сяма
 -849--4
всего3248145871519

Источник: РГАДА. Ф.1209 (Поместный приказ). Оп.1. Кн.14733.Л.1-112об.

Таблица 3.

Церковные приходы в Шуйской вотчине Ростовского митрополита по окладной книге 1675/76 г.

Приход и церквидворовпопразмер даниземлевладениеруга попу
пашня в 1 полесена (возов)
Шуйский городок Низовец
ц.Живон.Троицы придел Св.Ильи Пророка53Григорий Федотовне бывало--6 четв.ржи 6 четв.овса
Слободка на левом берегу Сухоны
ц.Николы Чудотворца30Сава Аврамовне бывало--6 четв.ржи 6 четв.овса
вол.Шейбухта
ц.Вокресения Христова ц.Афанасия Александрийского178Яков Иванов, дьякон Василий Кондратьев1р. 15 алт.5 четв. ржи21-
ц.Рождества Богородицы ц.Николая Чудотворца151Иван Семионов1р. 15 алт.4 четв. ржи 4 четв. овса14-
ц.Дмитрия Солунского ц.Вознесения Господня164Алексей Федоров1 р. 15 ал.3,5 четв. ржи32-
вол.Козланга
ц.Царя Константина и матери его Елены ц.Параскевы Пятницы136Федор Матфеев, дьякон Леонтий Аврамов1р. 16 алт.4 четв. ржи 4 четв. овса11-
ц.Флора и Лавра ц.Рождества Богородицы160Иван Федоров1 р. 16 ал.3 четв. ржи20-
вол.Кочкова
ц.Леонтия Ростовского придел Николая Чудотворца ц.Благовещения150Семион Созонтов1 р.6.ал. 4.дн.3 четв. ржи20-
Таблица 4.

Приписные пустыни в Шуйской вотчине в 1675/76 г.

Пустынябратии и вкладчиковпосев ржи в 1 полезапас хлеба (четвертей)сена (возов)скота (голов)промыслы
ржиовса
Спасо-Преображенская на р.Шуе143 четв.154060451 мельница на Шуе 1 толчея
Борисоглебская на о.Глебове на Сухоне42 четв.202014321,5 еза

Источники табл.3-4: ОР РНБ. Q.II.107.Л.182-193.

Один из крупнейших исследователей русской культуры XVII-XVIII вв. А.С. Лаппо-Данилевский главными аспектами ее изучения считал «развитие народного самосознания», «личного начала» и другие проявления «одушевленности». Временем интенсивного осознания русским народом своей национальной идентификации ученый называл позднее Средневековье и раннее Новое время: «Лишь со второй половины XVI в. получил он (русский народ – Л.С.) возможность сравнивать себя с народами более развитыми. События, которыми знаменуется переход от XVI в. к XVII и от XVII в. к XVIII в связи с такой сравнительной оценкой своего национального «я» способствовали, конечно, более сознательному отношению русских людей к потребностям и задачам последующей их государственной жизни»1.

«Одушевленность» русской позднесредневековой культуры проявляется в том числе и при изучении религиозного поведения как целых социальных слоев населения, так и отдельных личностей. В XVII в. одной из традиционных сфер индивидуального и семейного благочестия стала ктиторская и донаторская деятельность, которая распространяется среди знати и купечества и нередко превосходит по своим масштабам великокняжескую и царскую благотворительность в пользу церкви предшествующего времени. Дошедший до нашего времени источниковый контент позволяет в ряде случаев достаточно полно восстановить картину взаимоотношений верующей личности с церковными структурами и организациями и попытаться понять мотивы и характер действий человека, щедро жертвовавшего свое имущество церкви или монастырю в условиях нарастающей рационализации национального жизненного уклада. Так, хорошо сохранившиеся письменные источники, эпиграфические и архитектурные памятники дают нам возможность не только реконструировать историю расцвета переславского Троицкого Данилова монастыря в последние десятилетия XVII в., но и прояснить роль в этом процессе личности его основного донатора – князя И.П. Барятинского.

Троицкий Данилов монастырь во второй половине XVII столетия еще не относился к числу древних обителей. Он был основан в 1508 г. преподобным Даниилом Переславским и в первые десятилетия своего существования пользовался покровительством московской великокняжеской семьи и царя Ивана Грозного – Даниилова крестника. Но в дальнейшем, в результате событий Смутного времени и смены правящей династии обитель утратила свое влияние и источники материального благополучия. Лишь в середине XVII в. после обретения мощей преподобного Даниила она вновь стала пользоваться авторитетом среди местного населения и паломников2.

В последние два десятилетия XVII столетия Данилов монастырь оказался в сфере внимания щедрых благотворителей – рода переславских землевладельцев князей Барятинских (Борятинских). Принадлежность рода, возводившего свое происхождение к Рюрику, к старой аристократии давала возможность его представителям занимать важные военные и дипломатические должности и поддерживать высокий уровень материального благосостояния3.

В Даниловом монастыре для Барятинских открывалось широкое поле деятельности. В обители к середине XVII в. было только два каменных здания – Троицкий собор 1530-1532 гг. с приделом Даниила Переславского 1660 г. и сильно обветшавшая Похвальская церковь начала 1530-х гг.4 Остальные постройки оставались деревянными. И за десять лет донаторского усердия Барятинских обитель получила возможность перевести в камень все свои строения, включая стены и хозяйственные сооружения.

Причиной такой феноменальной даже для XVII в. вкладческой щедрости стали трагические события, преследовавшие род Барятинских в последней трети столетия. Безвременная гибель нескольких младших представителей семьи, с которыми их родители связывали определенные надежды, для человека того времени могла казаться грозным указанием на лишение божьего покровительства за совершенные ранее грехи. В этих условиях единственным выходом мыслилась попытка спасения душ членов рода и обеспечения им грядущей вечной жизни посредством благотворительности, что соответствовало сложившейся в культуре позднего русского Средневековья поминальной традиции5. Еще одной причиной могли оказаться изменения в политической жизни московского царского двора. В результате бурных событий 1680-х гг. старая знать, в том числе и та ее часть, что не могла или не хотела определить своей позиции в столкновении Нарышкиных и Милославских, оказалась оттеснена от трона и власти и в попытках сохранить свой образ жизни и мыслей она пыталась найти поддержку за монастырскими стенами.

В последней четверти XVII в. настоятелем Троицкого Данилова монастыря был архимандрит Варфоломей, которого вслед за историком Переславского края М.И. Смирновым принято считать ловким интриганом, приманивавшим в монастырь богатых вкладчиков, спекулируя на имени и мощах Даниила Переславского6. Источники не дают возможности судить, насколько искренен был Варфоломей в своей заботе о благополучии и благолепии вверенной ему обители. Но в том, что ему удавалось находить общий язык с монастырскими благотворителями, сомневаться не приходится. При новом игумене монастырь вновь попал в сферу внимания царствующих особ7.

Однако, одного авторитета, красноречия и дипломатии Варфоломея, возможно, было бы недостаточно, если бы не существовал еще один повод обращения благотворительности Барятинских именно в пользу Данилова монастыря. Троицкая обитель была построена Даниилом Переславским на месте городской скудельницы или «божедомья», и посвящение ее основных храмов Всем Святым, Похвале Богородице и Троице прочно связывало культовую жизнь монастыря с эсхатологией и поминанием умерших8.

Первым обратил свое внимание на Данилов монастырь Юрий Никитич Барятинский (ум. в 1685 г.) – боярин и воевода, принявший участие в целом ряде военных походов, и отличившийся в боях с войсками Степана Разина9. В 1683 г. он дал монастырю деньги на строительство больничных келий с храмом при них с тем условием, что церковь будет освящена во имя Федора Стратилата в память о погибшем в боях с разинцами сыне – воеводе и окольничем Федоре Юрьевиче10. Дело со строительством растянулось на четыре года, и после смерти донатора братия монастыря нарушила данное ему слово: было испрошено разрешение патриарха на освящение храма во имя Всех святых в память стоявшей когда-то на этом месте церкви преподобного Даниила, а Федору Стратилату посвящался только один из приделов11.

Столь явное пренебрежение волей вкладчика не остановило другого представителя рода Барятинских – князя Ивана Петровича, приходившегося Юрию Никитичу двоюродным братом. И.П. Барятинский (1615-1701) – боярин и воевода возглавлял в 1661 г. русское посольство при заключении Кардисского мира со Швецией. С конца 1680-х гг. до самой своей смерти он оставался основным благотворителем Данилова монастыря, более того, он был самым щедрым монастырским донатором за всю историю существования обители. Его вклады превзошли даже дачи Великого князя Василия III, на чьи средства были построены Троицкий собор и первоначальное здание Похвальской церкви.

В свое время М.И. Смирнов высказал мнение, никак, впрочем, его не аргументируя, что семидесятитрехлетний Иван Петрович Барятинский, «ветхий и безвольный в старости», подпал под влияние Варфоломея, поэтому и отдал в монастырь почти все свое имущество12. Следует, однако, заметить, что «ветхий старец» после начала своей благотворительной деятельности в пользу Данилова монастыря прожил еще более десятилетия, а пострижение в обитель принял не сразу, а также через несколько лет, видимо, действительно почувствовав себя слабым и ненужным в мирской жизни. Да и сами его благотворительные деяния свидетельствуют и о наличии собственной воли и самовластных представлений о благоустройстве и благолепии покровительствуемой им обители.

Свою благотворительную деятельность И.П. Барятинский начал с обычных для людей его социального круга и благосостояния вкладов ценными предметами церковного обихода. Сохранился, вложенный им в 1688 г. серебряный золоченый потир13. Подобные вещи князь дарил монастырю и в дальнейшем. В 1690 г. это была архимандричья, зеленого бархата с серебряными и жемчужными украшениями митра, а чуть позже Евангелие в золоченом чеканном серебряном окладе14.

В 1689 г. на средства И.П. Барятинского к придельному храму Даниила Переславского, примыкающему к северной стене Троицкого собора, была пристроена высокая шатровая колокольня. На юго-западном углу площадки звона выделяется маленькое кубическое помещение для часового механизма (следы циферблата еще недавно можно было рассмотреть на фасаде колокольни). В сохранившейся порядной записи на постройку колокольни зафиксировано не только имя благодетеля, но и стоимость постройки (670 рублей), а также условия, на которых подряжалась артель костромских каменщиков. Кроме денежной платы им выдавалось зерно с правом печь в монастыре свой хлеб, а также разрешалось есть по праздникам с монастырскими работниками15.

После постройки колокольни между князем Барятинским и архимандритом Варфоломеем видимо установились более доверительные отношения. В следующем, 1690 г. Иван Петрович передает в монастырь свое сельцо Твердилково. Эта дача подтверждена, в том числе, и вкладной записью на иконе Богородицы из местного храма: «Сей образ построил Данилова монастыря архимандрит Варфоломей и поставил в церкви Рождества пресвятой богородицы в сельце Твердилкове, как пожаловал то сельцо Твердилково вкладчик князь Иван Петрович Барятинский в монастырь Живоначальной Троице и чудотворцу Даниилу лета 7198 (1690) месяца мая 6-го дня, писал многогрешный иконописец Стефан Казаринов»16. Запись подчеркивает, что монастырь и его игумен помнят и ценят вклад боярина Барятинского.

В 1695 г. Иван Петрович Барятинский предпринимает перестройку каменной Похвальской церкви XVI в., к которой добавляется целый комплекс новых помещений. Во вкладной книге Данилова монастыря XVII-XVIII вв. предназначение этой постройки определяется достаточно точно и подробно: «церковь… с трапезою, и с гостиною, и с подкеларнею и с хлебодарнею, и с работничью палатами, а под церковью и под трапезною восемь полат; а под теми полатами семь погребов белым камнем»17.

В отличие от строительства Всехсвятской церкви, где архитектурные формы определял не вкладчик Ю.Н. Барятинский, а патриарх Иоаким, благословлявший строительство: «…а верх на той церкви построить против прочих церквей, а не шатровой и олтарь велел зделать круглой тройной…»18, облик Похвальского храма с трапезной предопределил сам заказчик в порядной записи. В ней, по мнению Н.Н. Воронина, иноземные архитектурные термины перемешаны с русскими. Наряду с барочными «капителями с архидратом», «краштенями» и «шпреньилями» упоминаются «яблочки», «ложки» и «шатры каменные»19. Такое участие заказчика в строительстве на стадии «проектирования» будущего сооружения не было в условиях второй половины XVII в. чем-то исключительным. И.Л. Бусева-Давыдова неоднократно приводит в своих статьях подобные примеры20. Вполне возможно, что заказчики при этом даже пользовались альбомами архитектурных гравюр, чтобы показать русским мастерам примеры европейской работы, по образу которой нужно было выполнить отделку строящихся зданий. По крайней мере, сохранившаяся в Даниловом монастыре до нашего времени Похвальская церковь с трапезной демонстрируют в своем эклектичном архитектурном облике несомненное наличие каких-то европейских образцов, по подобию которых были устроены открытые лоджии на углу трапезной палаты и разработан ее сложный и богатый декор.

Строительство и отделка новых зданий обошлись И.П. Барятинскому в 11237 рублей, 30 алтын и 2 деньги21. Возможно, потраченные средства были вкладом на пострижение, так как в следующем, 1696 г. Иван Петрович упоминается уже как старец Ефрем. После смерти он был похоронен возле входа в трапезную палату с северной стороны. На стене, над могилой сохранилась белокаменная надгробная плита с искусно выполненными рельефными фигурами двух ангелов и надписью, текст которой в настоящее время практически не читается, но был хорошо различим еще 20-30 лет назад и зафиксирован во многих публикациях22.

В 1696 г., уже будучи монахом Данилова монастыря, Барятинский построил корпус братских келий. Эта постройка стоила 2564 рубля и 13 алтын23. В пространной надписи на каменной плите, вмонтированной в стену келейного корпуса указано, что «7204 (1696) года сии палаты внизу с погребами и ледники построил своею казною вкладчик старец Ефрем, что в мире был боярин князь Иван Петрович Барятинский, длина 33 сажени, а поперег 6 сажен… для покою обители сей живущих в ней, да помолятся о мне грешном, чтобы избавил бог муки вечной…».

Традиционно, со времени публикаций А.И. Свирелина и В.Г. Добронравова, считается, что Иван Петрович постригся в монастырь после скоропостижной смерти своих близких в результате какой-то болезни, хотя твердых сведений на этот счет не имеется24. М.И. Смирнов полагал, что пострижение Барятинского было выгодно игумену Варфоломею, который хотел завладеть имуществом и деньгами князя, поэтому и склонил к монашеству одинокого вельможу25. Но в уходе бывшего воеводы и дипломата от мира не было ничего необычного. Старший брат Ивана Петровича – Григорий Петрович (в иноках Герасим) также постригся в свое время в Троице-Сергиев монастырь, где и скончался в 1652 г. В это время его жена Анна еще оставалась жива, что следует из записи в Троицкой Вкладной книге26. Думается, что пострижение И.П. Барятинского было все же закономерным итогом его последовательного реализуемого благочестия, а не результатом спонтанного «движения души». В Москве в это время шла подготовка к Великому посольству царя Петра, а старый дипломат, удалившись от мира, думал уже не о земной, а о небесной жизни.

После пострижения старец Ефрем (И.П. Барятинский) продолжал благотворить от своего имени. Последние годы жизни он занимался строительством каменной монастырской ограды со святыми воротами и надвратной церковью и конюшенного двора. При этом вкладчик и архимандрит монастыря столкнулись с серьезными трудностями, в связи с указом царя Петра Алексеевича о прекращении каменного и деревянного строительства на территории всех русских монастырей без царского разрешения. Из сохранившейся переписки (обмена челобитными и грамотами) 1697 г. между монастырем и государем видно, что только настойчивость архимандрита, а также имя и былые заслуги вкладчика заставили Петра пойти на уступки и разрешить достроить «из припасенного кирпича» ограду и хозяйственные постройки, так как старые были ветхи, опасны в пожарном отношении, а конюшенный двор «стоит не на месте» и мешает проходу27.

Долг христианской благотворительности перед опекаемым им Даниловым монастырем, был выполнен И.П. Барятинским до конца. Перед смертью он мог видеть свое детище практически завершенным. На месте ветхих, в том числе деревянных, построек возвышались новые каменные, большинство из которых отличалось определенной архитектурной изысканностью.

После смерти князя И.П. Барятинского большая часть его наследства осталась в монастыре. Но в новых условиях начала секулярных действий правительства Петра I сохранить и использовать имущество и денежные средства умершего вкладчика обители не удалось. Наследством Барятинского заинтересовались власти. Присланный из Москвы стольник, а затем и управляющий монастырским приказом при обыске в монастыре обнаружили в разных местах монеты на общую сумму около 20 тысяч рублей. Эти средства были конфискованы и употреблены на оплату жалованья «низового запорожского войска кошевому Гордеенко и на другие дачи»28. Архимандрит Варфоломей, пытавшийся спрятать последний вклад монастырского благодетеля в земляных схронах и даже на дне кадушки с маслом, был обвинен в незаконном присвоении имущества покойного, большая часть которого должна была отойти государству или быть передана племянникам Барятинского. Игумен был переведен рядовым монахом в переславский Никитский монастырь. Но через некоторое время, вероятно за недоказанностью вины, был прощен и закончил жизнь в Даниловом монастыре.

Любопытно, что писавшие об этих событиях А.И. Свирелин, В.Г. Добронравов, М.И. Смирнов прямо или косвенно подозревали архимандрита Варфоломея в личной корысти29. Что, на наш взгляд, несправедливо. Варфоломей, видимо, сам обладал довольно большими средствами и был крупным благотворителем. Одновременно с первыми действиями И.П. Барятинского в пользу Данилова монастыря он делает богатый вклад в свою обитель. В 1689 г. Варфоломей вложил в монастырскую ризницу полный набор литургических предметов из серебра, украшенных чеканкой, чернью и золочением30. На большинстве из них указан вес металла и имя вкладчика. Тогда же им была сооружена водосвятная чаша «из голых ефимков». На собственные деньги им была заказана самому известному и дорогому их переславских иконописцев Стефану Казаринову и уже упоминавшаяся икона Богородицы в переданное монастырю Барятинским с. Твердилково. Не забывал даниловский архимандрит и другие переславские обители. Так, в 1690 г. он вложил серебряный потир черневой работы в Федоровский монастырь31. И действия Варфоломея, прятавшего имущество и деньги Барятинского от властей и других настоящих или мнимых «наследников», могли быть мотивированы желанием выполнить последнюю волю своего крупнейшего благотворителя – употребить его средства «на помин души» и дальнейшую застройку и украшение монастыря, хоть при этом и преступались решения Стоглавого собора русской православной церкви и соборов середины XVII в.

То, что для самого И.П. Барятинского была важна память о нем и поминание его на церковных службах подчеркивает не только традиционная запись рода благотворителя в монастырские синодики, но и наличие на каждом из построенных им в монастыре сооружений вмонтированной в стену белокаменной доски с вкладной записью. В этих текстах указаны не только светское, а потом, одновременно, и монашеское имя донатора, но, нередко и дано краткое описание постройки, ее предназначение и размеры. Для человека второй половины XVII в. важным было не только коллективное спасение всего рода, к которому он принадлежал, но и его индивидуальная судьба. Создается впечатление, что И.П. Барятинский, будучи значительной персоной при жизни, надеялся остаться таковой и после смерти, на что он мог рассчитывать, занимая особое место в поминальной практике Данилова монастыря. В его донаторской деятельности и поступках споспешествовавшего ей архимандрита Варфоломея нашло отражение характерное для религиозной жизни русского человека этого времени противоречие между стремлением следовать традициям «древлего» православного благочестия и новым индивидуализированным мироощущением.

  1. Цит. по: Черная Л.А., Сорокина М.Ю. Предисловие // Лаппо-Данилевский А.С. История русской общественной мысли и культуры XVII-XVIII в. М.,1990. С.8.
  2. Добронравов В.Г. История Троицкого Данилова монастыря в г. Переславле-Залесском. Сергиев Посад, 1908; Сукина Л.Б. Троице-Сергиева лавра и Троицкий Данилов монастырь в Переславле-Залесском // Троице-Сергиева лавра в истории, культуре и духовной жизни России: Материалы III Международной конференции. Сергиев Посад, 2004. С. 7-19. На пожертвования вкладчиков и паломников в монастыре в 1655 г. была построена церковь над гробом преподобного Даниила Переславского – придел Троицкого собора (Грамота патриарха Московского Никона архимандриту Данилова монастыря Тихону и строителю Никите с благословением на строительство каменной церкви в честь Даниила Чудотворца. 1655 г. // РФ ГАЯО.Ф.329. Оп.1. Д.69. Б/н).
  3. Барятинские // Энциклопедический словарь. Брокгауз и Ефрон. Биографии. М.,1991. Т.1. С.719-720.
  4. Воронин Н.Н. Переславль-Залесский. М.,1948. С.36-37; 40. На починку обветшавших монастырских зданий еще в 1669 г. жертвовал деньги тогдашний архимандрит монастыря бывший знаменитый старообрядец Григорий Неронов (Отписка архимандрита Данилова монастыря Гурия и келаря старца Даниловского монастыря Иакова в приказ Большого Дворца об истраченных ими на строительство в монастыре 200 рублей, полученных ими от архимандрита Григория Неронова. 1670 г. // РФ ГАЯО. Ф.329. Оп.1. Д.69. Б/н).
  5. Сукина Л.Б. Представления о благотворительности в русской культуре переходного времени (на материале лицевых синодиков XVII – первой половины XVIII в.) // Благотворительность в России. Исторические и социально-экономические исследования. 2002. СПб., 2003. С. 49-63.
  6. Смирнов М.И. Переславль-Залесский. Исторический очерк 1934 года. Переславль-Залесский, 1996. С.184-185.
  7. Грамота патриарха Московского и Всея Руси Иоакима архимандриту Даниловского монастыря Переславля-Залесского Варфоломею с уведомлением о приезде в Данилов монастырь царя Федора Алексеевича и о порядке его встречи в монастыре. 1679 г. // РФ ГАЯО. Ф.329. Оп.1. Д.69. Б/н.
  8. Сукина Л.Б. Эсхатологическая идея в Троичном цикле росписей Троицкого собора Данилова монастыря в Переславле-Залесском // Троицкие чтения 2001-2002 гг.: Сборник материалов научных конференций. Большие Вяземы, 2003. С. 34-39; Она же. Троицкий собор Данилова монастыря и Троичный культ в Переславле-Залесском // Троицкие чтения 2001-2002 гг.: Сборник материалов научных конференций. Большие Вяземы, 2003. С. 188-194.
  9. См.: Крестьянская война под предводительством Степана Разина. Сб. документов. М., 1954-1976. Т.I-IV. В документах этого сборника отражено участие в подавлении бунта С. Разина и других представителей рода Барятинских.
  10. Грамота патриарха Иоакима на постройку церкви Федора Стратилата при больничных кельях. 1685 г. // РФ ГАЯО. Ф.329. Оп.1. Д.69. Б/н. Текст грамоты опубликован: Добронравов В.Г. История Троицкого Данилова монастыря. Приложения. С.12-13.
  11. Грамота патриарха Иоакима на освящение церкви в Даниловом монастыре г. Переславля во имя Всех святых. 1687 г. // РФ ГАЯО. Ф.329. Оп.1. Д.69. Б/н.
  12. Смирнов М.И. Переславль-Залесский. Исторический очерк 1934 года. С.184.
  13. ПЗИХМ. Инв.1225.
  14. ПЗИХМ. Инв.1239; 1207.
  15. Воронин Н.Н. Переславль-Залесский. С.40.
  16. Смирнов М.И. Актография Переславль-Залесского края XVIII ст. // Труды Переславль-Залесского историко-художественного и краеведного музея. Переславль-Залесский, 1929. Вып. X. С.80. У В.Г. Добронравова приведен несколько отличающийся текст записи, не меняющий, впрочем, ее сути (Добронравов В. Историко-статистическое описание церквей и приходов Владимирской епархии. Владимир, 1895. Вып. 2. С.177). Сама икона до нашего времени не сохранилась.
  17. Воронин Н.Н. Переславль-Залесский. С.42.
  18. Грамота патриарха Иоакима на постройку церкви Федора Стратилата при больничных кельях. 1685 г.
  19. Воронин Н.Н. Переславль-Залесский. С.41.
  20. Бусева-Давыдова И.Л. О роли заказчика в организации строительного процесса на Руси в XVII в. // Архитектурное наследство. М.,1988. № 36. С.43-53; Она же. О так называемом запрете шатровых храмов патриархом Никоном // Патриарх Никон и его время. М.,2004. С.314-323.
  21. Воронин Н.Н. Переславль-Залесский. С.42.
  22. Он воспроизводится в упомянутых выше работах В.Г. Добронравова, М.И. Смирнова и др.
  23. Воронин Н.Н. Переславль-Залесский. С.43.
  24. Свирелин А.И. Историко-статистическое описание Переславского Троицкого Данилова монастыря. М.,1860; Добронравов В.Г. История Троицкого Данилова монастыря в г. Переславле-Залесском.
  25. Смирнов М.И. Переславль-Залесский. Исторический очерк 1934 года. С.184.
  26. Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря / Публикация под ред. Б.А. Рыбакова. М.,1987. С.164-165.
  27. Грамоты о строительстве Данилова монастыря средствами боярина И.П. Барятинского и о запрещении дальнейшего строительства после окончания этого // РФ ГАЯО. Ф.329. Оп.1. Д.58. Л.1-12.
  28. Смирнов М.И. Переславль-Залесский. Исторический очерк 1934 года. С.185.
  29. Свирелин А.И. Историко-статистическое описание Переславского Троицкого Данилова монастыря; Добронравов В.Г. История Троицкого Данилова монастыря в г. Переславле-Залесском; Смирнов М.И. Переславль-Залесский. Исторический очерк 1934 года.
  30. ПЗИХМ. Инв. 1215-1224.
  31. ПЗИХМ. Инв. 1290.

Согласно докладу врача В.И. Ивановского, сделанному 12 октября 1910 г. земскому собранию (очередная сессия), за 8 месяцев 1910 г. в Карашский фельдшерский пункт обратились 6231 больных1. Такое большое количество больных указывало на необходимость оказания жителям этого населенного пункта и близлежащих селений более квалифицированной медицинской помощи. Учитывая предложение В.И. Ивановского, земство согласилось «учредить с 1911 года врачебный пункт в с. Караше и ассигновать на него 2200 руб.», из которых 1500 руб. на жалование врачу, 500 руб. на разъезды медицинского персонала и 200 руб. на дополнительные медицинские инструменты2.

Ростовское уездное земское собрание 10 ноября 1912 г. (очередная сессия) заслушало доклад управы о постройке амбулатории и больницы в с. Караш. Из него следовало, что 6 сентября 1912 г. в земскую управу поступили два приговора от сельского общества с ходатайством об открытии Карашской больницы и отводе для этого участка земли в 2 десятины3. По обмеру земельного участка 12 сентября 1912 г. был составлен акт и начерчен план. Спустя месяц, торговцы из Москвы (уроженцы Караша) Михаил Иванович Громов, Николай Николаевич и Дмитрий Николаевич Чистяковы написали в управу заявления. Так, Громов писал: «1912 года октября 13 дня я, нижеподписавшийся М.И. Громов, выдал настоящее свидетельство Ростовскому уездному земству в том, что обязуюсь в течение одного месяца по получении мной от земства письменного согласия на указанные ниже условия, внести сумму 5000 руб. на постройку и оборудование земством в селе Караш каменного здания для амбулаторного лечения с двумя кроватями имени умершего моего сына Сергея Михайловича Громова, при условии, если земство одновременно выстроит за свой счет в селе Караш больницу с полным оборудованием на 10 кроватей и квартирой для доктора. Причем присовокупляю, что означенная сумма будет внесена мною с условием возврата мне этой суммы, если земство не начнет всех вышепоименованных строительных работ в 1913 году»4. Аналогичное этому, написали заявление и братья Чистяковы, предложив при этом сумму в 2000 руб., и попросили выделить две кровати имени Николая Степановича и Евлампии Андреевны Чистяковых. Кроме этого, они согласились выдать еще 500 руб., если земство построит при больнице «родильный приют на 3 кровати»5. В связи с этим управа предложила собранию ускорить работы по строительству амбулатории, а потом и больницы при Карашском врачебном пункте, к чему также побуждало плохое состояние наемного помещения, в котором размещались амбулатория и аптека. Управа предложила также собранию передать рассмотрение вопроса о размере, плане и смете Карашской больницы врачебному совещанию, чтобы подготовить доклад на ближайшее экстренное собрание, а меценатам принести благодарность и выразить надежду на то, что они и в будущем не оставят больницу своим попечением. Собрание согласилось принять пожертвование Громова для постройки амбулатории и именовать ее именем С.М. Громова при условии, если он сам построит здание, т.к. земство не в состоянии было сделать это из-за финансовых трудностей. Пожертвование братьев Чистяковых было так же принято на условии употребления названной суммы на постройку амбулатории и квартиры для врача. В случае благоприятного ответа жертвователей собрание уполномочило управу внести на рассмотрение врачебного совещания смету и план для доклада экстренному земскому собранию. Выдачу подписных листов на постройку Карашской больницы собрание оставляло открытым также до экстренного собрания6.

О своих условиях управа уведомила Громова и братьев Чистяковых отношением за № 109 от 8 января 1913 г. и получила ответы жертвователей, которые были заслушаны на земском собрании 9 марта 1913 г. (экстренная сессия). В своем письме Громов сообщал управе: «Принимая во внимание, что селения Карашской волости расположены в большинстве случаев в противоположной стороне от ближайшей больницы г. Петровска … то можно предположить какая бывает нужда для тяжко-больного в бездорожное весеннее и осеннее время в ближайшей больничной койке. Поэтому имею честь заявить еще раз, что на постройку амбулатории в селе Караш с приемным покоем на две койки я согласен внести сумму 5000 руб. с тем, что если земство согласится за свой счет и за счет могущих быть других жертвователей – выстроить в селе Караш госпитальный корпус на 10 кроватей в течение 5-ти лет от сего января 1913 г. К постройке амбулатории … должно быть приступлено в сем 1913 году и она должна закончиться и открыть свои действия не позже 1914 года»7. Наряду с этим он предложил, чтобы амбулатории было присвоено имя его сына С.М. Громова. Братья Чистяковы также согласились передать деньги на постройку амбулатории, но, как и Громов, поставили условие, чтобы в течение 5 лет для больницы было построено новое здание. Они дали свое согласие и на использование денег для строительства дома для врача, но «чтобы израсходованные на этот предмет деньги были затем обращены в строительный фонд при сооружении госпитального корпуса»8. Предложения о пожертвованиях были заслушаны на Карашском волостном сходе и сельском обществе этого селения, которые также согласились на выделение денег для постройки больницы в сумме 1000 руб., а также ходатайствовали перед земским собранием об ее открытии. Необходимость открытия больницы сход мотивировал тем, что помещение, в котором находилась амбулатория, было слишком тесное, грязное и располагалось в наемном ветхом доме и за это помещение земство платило 180 руб. в год. Кроме этого, амбулатория могла быть выселена из него в любое время по воле владельца. Наряду с этим, в Караше не имелось хорошего дома и для врачей, поэтому они не задерживались надолго здесь, несмотря на то, что ежегодно получали по 200 руб. «квартирных»9. Учитывая это, управа предложила собранию использовать деньги жертвователей на постройку здания амбулатории с квартирой для врача и приступить к работам в 1913 г., а также начать сбор денег по подписным листам и делать отчисления в течение 5 лет (с 1914 по 1919 гг.) на постройку больницы ежегодно по 500 руб., а потом приступить «к постройке здания для больницы по образованию капитала, собравшегося в достаточной для сего сумме»10. Стоимость всех работ по строительству больничного комплекса в Караше, по мнению управы, должна была составить 21500 руб., а в ее распоряжении имелась сумма (с учетом земских ассигнований за 1914-1919 гг.) в 11 486 руб. По заключению управы, недостающие деньги могли быть получены в будущем от других пожертвований. Собрание согласилось «принять жертвуемые средства для постройки в Караше амбулатории имени С.М. Громова с квартирами для врача и младшего медицинского персонала, но не связывая земство … в отношении срока устройства лечебницы»11. Учитывая пожелания земского собрания, Громов и братья Чистяковы пожертвовали деньги в сумме 7500 руб. на постройку больницы в 1913 г.12

Врачебное совещание, состоявшееся 11 мая 1913 г. при земской управе своим постановлением выразило желание построить дом для врача такой же, какой строился врачу в Вощажникове. Что касается приемного покоя, то он, по мнению совещания должен быть пристроен к амбулатории (принят план, по которому была построена амбулатория в г. Петровске) и иметь совершенно изолированное помещение13. Помимо этого, собрание направило в Караш комиссию для осмотра места под предполагаемые постройки в составе В.И. Ивановского, И.Г. Нифонтова, А.А. Шустова, Н.И. Богоявленского, члена управы и уездного техника.

На земском собрании 1913 г. (очередная сессия) сообщалось о ведении работ по строительству дома для врача, которые были сданы с торгов подрядчику Яловкину. Подряд на перевозку материалов взял А.М. Дельнов, согласившийся выполнить работы за 600 руб., а не за 850 руб., которые запросили крестьяне Карашского сельского общества14. Поставку цемента в марте 1913 г. от железнодорожной станции «Петровск» производил В.А. Коротков за сумму в 200 руб.15

Вопросы, связанные с постройкой больницы, обсуждались на совещании врачей, состоявшемся 21 августа 1913 г. при земской управе, на котором ее председатель С.М. Леонтьев сообщил присутствующим, что новые здания для амбулатории и приемного покоя будут построены ко второму полугодию 1914 г., а пока амбулатория размещается в наемном помещении. В связи с этим он предложил внести 100 руб. в смету 1914 г. на наем здания16. На заявление врача Ивановского о том, что он, по примеру Курбского врачебного участка Ярославского уезда, видит в покое больницы 4-5 ежедневно занятые кровати, врач Богданов заметил собравшимся, что в селе Караш будет не больница, а приемный покой на 2 кровати, где будут лежать только «острые больные», поэтому ждать 4-5 больных не следует17. Леонтьев также отметил, что ему не вполне ясно назначение приемного покоя, поэтому предложил определить его статус, чтобы правильно подготовить смету. В ответ на предложение председателя управы Ивановский сказал, что «от расширения покоя не удержишься … поэтому уже и теперь не следует утаивать от себя, что этот покой замаскированная лечебница»18. Леонтьев согласился с его мнением, но предложил не включать в смету расходов содержание 5-6 кроватей, т.к. меценаты могут подумать, что земство и без их помощи может построить больницу и пожертвования прекратятся, на что Дельнов заметил, что жертвования не прекратятся и «через год можно будет говорить об открытии в Караше больницы»19. Примечательно, что 30 октября 1913 г. в ответ на доклад управы по поводу открытия больницы, земское собрание (очередная сессия) выразило глубокую благодарность члену управы А.М. Дельнову, как инициатору сбора пожертвований на Карашскую больницу20.

Разница при постройке этой больницы, по сравнению с Петровской, заключалась в том, что весной 1914 г. к амбулатории в Караше (по петровскому плану) пристроен приемный покой на 2 кровати21, который предполагалось открыть в течение года22. Он размещался на земле, бесплатно отведенной Карашским сельским обществом, в деревянном 1-этажном доме с железной крышей. Здание больницы было разделено деревянной стеной на две половины: в одной – помещалась аптека23, комната для ожидания приема, кабинет врача, перевязочная, комната для сторожа и больничной прислуги, а в другой – находились три палаты для больных, ванная и ватер-клозет24. Вход в помещение для ожидания приема проходил через теплый коридор. По счету кредиторов на 1 июня 1914 г. подрядчик Яловкин за постройку дома для врача, амбулатории с приемным покоем, а также жилого пристроя к амбулатории запросил сумму в 13285 руб., из которых к указанному времени было выдано 9775 руб. и 3510 руб. подлежало к выдаче25.

В 1915 г. врачом Карашской больницы была Анна Викторовна Второва (образование получила в Юрьевском университете), а заведующим врачебным пунктом – Сергей Петрович Садиков26.

В связи с постановлением врачебного совещания от 3 августа 1915 г. на дальнейшие работы, связанные с приспособлением «приемного покоя в Карашском врачебном пункте» управа выделила 150 руб., а в 1916 г. 200 руб.27 Всего же на содержание врачебно-амбулаторного пункта с приемным покоем в 1915 г., по смете, составленной 18 ноября 1914 г., была выделена сумма в 2200 руб.28 Примечательно, что общая стоимость Карашской больницы в 1917 г. составляла 24400 руб.29

  1. Журналы Ростовского уездного земского собрания очередной сессии 1910 года. Ярославль., 1911. С. 240.
  2. Журналы Ростовского уездного земского собрания очередной сессии 1910 года. Ярославль., 1911. С. 58.
  3. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы очередной сессии 1912 года. Ярославль, 1913. С. 229.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 842. Л. 56.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 842. Л. 57.
  6. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы очередной сессии 1912 года. Ярославль., 1913. С. 57.
  7. Журнал экстренного Ростовского уездного земского собрания заседания 9 марта 1913 года. Ярославль., 1913. С. 16.
  8. Журнал экстренного Ростовского уездного земского собрания заседания 9 марта 1913 года. Ярославль., 1913. С. 16, 17.
  9. Журнал экстренного Ростовского уездного земского собрания заседания 9 марта 1913 года. Ярославль., 1913. С. 17.
  10. Журнал экстренного Ростовского уездного земского собрания заседания 9 марта 1913 года. Ярославль., 1913. С. 17.
  11. Журнал экстренного Ростовского уездного земского собрания заседания 9 марта 1913 года. Ярославль., 1913. С. 4.
  12. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы очередной сессии 1913 года. Ярославль., 1914. С. 899.
  13. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 869. Л. 62, 68.
  14. Журналы Ростовского уездного земского собрания очередной сессии 1914 года. Ярославль., 1915. С. 281.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 10140. Л. 190.
  16. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 868. Л. 37.
  17. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 868. Л. 37, 37 об.
  18. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 868. Л. 37 об.
  19. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 868. Л. 38.
  20. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы. Очередная сессия 1913 года. Ч.I. Ярославль., 1914. С. 105.
  21. Труды VI-го съезда врачей и представителей земств Ярославской губернии. Делегатский доклад по Ростовскому уезду. Т. 1. Ярославль., 1914. С. 2, 4, 15.
  22. Труды VI-го съезда врачей и представителей земств Ярославской губернии. Делегатский доклад по Ростовскому уезду. Т. 1. Ярославль., 1914. С. 10.
  23. В 1916 г. из уездной земской аптеки для нужд карашской больницы было отпущено медикаментов на сумму 1729 руб.
  24. Труды VI-го съезда врачей и представителей земств Ярославской губернии. Делегатский доклад по Ростовскому уезду. Т. 1. Ярославль., 1914. С. 15.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 948. Л. 58.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1044. Л. 6.; Д. 1045. Л. 7 об.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1004. Л. 37.; Д. 1016. Л. 12, 12 об.
  28. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1041. Л. 19 об.
  29. Финансовый отчет Ростовского, Ярославской губ, уездного земского отдела народного хозяйства за 1917 год. Ростов – Ярославский., 1918. С. 140.

Впервые вопрос об открытии земских библиотек в уезде был рассмотрен на Ростовском уездном земском собрании 30 октября 1880 г. (очередная сессия), которое заслушало доклад членов училищного совета В.Н. Хомутова и И.Н. Быкова о деятельности земства по развитию образования в уезде. В ходе обсуждения этого доклада гласный Н.Н. Лосев предложил: «Не найдет ли собрание возможным устроить при сельских школах ремесленные классы, а при волостях маленькие библиотеки?»1. На это заявление гласный Хомутов заметил, что библиотека в уезде уже существует при училищном совете, а смету на устройство ремесленных классов было предложено составить председателю управы к следующему очередному собранию. Собрание единогласно поддержало Хомутова.

22 июля 1894 г. Санкт-Петербургский комитет грамотности, состоящий при императорском вольном экономическом обществе, направил письмо в Ростовское земское собрание, в котором сообщал, что «вынесенная из школы грамота вполне использована и предоставила населению возможность приобрести то знание, которое послужит в его руках верным залогом умственного, нравственного и экономического прогресса»2. В связи с этим, по мнению комитета, учреждение бесплатных народных библиотек представлялось одним из лучших средств для достижения намеченной цели. На деле, поддерживая земства в этой области, комитет постановил бесплатно снабдить книгами 100 вновь открывающихся библиотек на сумму не менее 200 руб. при условии, если местные земства примут на себя расходы по содержанию библиотек и выдаче книг из специально отведенного помещения всем желающим без залога, а также будут предоставлять в комитет ежегодные отчеты. Предложение комитета было заслушано на земском собрании 10 октября 1894 г. (очередная сессия), где управа сообщила, что бескорыстное предложение комитета грамотности может принести чрезвычайную пользу делу образования народа3. В ходе обсуждения доклада об открытии библиотек в уезде гласные М.А. Ошанин и Н.И. Хомутов предложили собранию выделить 100 руб. в распоряжение управы на устройство библиотек при школах. Учитывая предложение гласных, собрание постановило: «…Отпустить еще в распоряжение управы из запасного капитала 100 р[уб.] для устройства библиотек при земских школах»4.

8 октября 1895 г. земская управа сделала доклад очередному собранию о том, что Санкт-Петербургский комитет грамотности 20 июня 1895 г. отношением за № 1850 вторично обратился к Ростовскому земству с предложением открытия народных библиотек в уезде. В своем письме комитет сообщал, что более двух третей уездных земств откликнулось на это предложение и к настоящему времени выяснилось, что лучшей формой организации земских бесплатных библиотек является устройство их при волостных правлениях, а не при школах, как это предполагалось ранее. Это объяснялось тем, что в первом случае разрешение на открытие библиотеки выдавал губернатор, а во втором случае Министерство народного просвещения, что было значительно сложнее. Наряду с этим, открытие читален в школах не разрешалось и тематика книг для таких библиотек весьма была ограничена. Одновременно комитет указал, что при организации библиотек необходимо выбирать совет, а для заведывания ими учредить особую комиссию. В заключении он предложил уездным земствам ходатайствовать перед губернскими земскими собраниями о помощи в снабжении бесплатными книгами вновь открываемые библиотеки на сумму в 250-300 руб.5 Управа напомнила, что на земском собрании «прошлого года было принято решение предложить волостным сходам открыть в каждой волости народные читальни при волостном правлении или при одном из ближайших к правлению училищ»6. Об этом управой были уведомлены все волостные правления уезда, но согласие на открытие библиотек поступили только от трех волостных сходов Ильинского, Зверинцевского и Щениковского, которые представили на утверждение губернатору уставы библиотек, согласно установленной формы. Разрешение на открытие получило только Щениковское правление, а от двух других волостей прошения находятся на рассмотрении у губернатора. Управа предложила собранию выдать на эти три волости выделенные уездным земством 100 руб. на пособия народным читальням (каждой по 33 руб. 33 коп.) и обратиться в комитет грамотности с просьбой выделения бесплатных книг. Заслушав доклад, собрание постановило: «Доклад управы принять и 100 руб. выдать в указанные в докладе 3 волости»7.

На проходившем земском собрании 9 октября 1896 г. (очередная сессия) уездный училищный совет выступил с докладом об имеющейся при нем небольшой библиотеке для учителей ростовских уездных школ, открытой в самом начале деятельности земства и состоящей из книг, приобретенных земством или от единовременных пожертвований «разных старых журналов»8. Как по количеству томов, так и по составу книг она небольшая, и в связи с тем, что ею пользуются постоянно около 200 человек (учителя и их помощники, законоучителя и служащие земства), книг на всех не хватает, поэтому необходимо увеличить количество книг и периодических изданий. Согласно заявлению, сделанному училищному совету заведующим библиотекой Хомутовым, известно, что в ней часто остаются не разобранными только старые журналы 1850-х гг. В связи с этим, совет посчитал необходимым увеличить «учительскую библиотеку приобретением новых произведений нашей литературы, недостающих в ней, на что, ввиду дешевизны в настоящее время книжных изданий, требуется не более 200 рублей единовременно»9. На этом же собрании был заслушан и доклад управы относительно оборудования народных читален в связи с отношением губернской управы за № 1158 от 17 августа 1896 г. Из него следовало, что на очередном губернском собрании было решено учредить при губернской управе специальную школьную комиссию, которая должна была подготовить «правила устройства народных читален в уездах с единовременной субсидией от губернского земства в размере 300 рублей на каждый уезд при условии обеспечения со стороны уездного земства или частных лиц, помещением, заведующим и средствами на покупку книг в размере не менее 100 рублей»10. Управа также отметила открытие в уезде Ильинско-Хованской и Щениковской библиотек и намеченной к открытию библиотеки в с. Зверинец. Учитывая это, она просила собрание уведомить губернское земство о выделении 300 руб. в Ростовский уезд на оборудование библиотек.

Очередное земское собрание 2 октября 1898 г. заслушало доклад управы о выдаче безвозвратных пособий Вощажниковской, Ильинской, Поречской, Угодичской и Щениковской библиотекам (потратившим на покупку книг более чем 100 руб. каждая) в размере 60 руб. от губернского земства и единогласно одобрило предложение управы. На следующем собрании, состоявшемся 5 октября 1899 г., управа доложила о снабжении земских училищ книгами для внеклассного чтения, отметив, что земство ежегодно выделяет на покупку книг в училища более 200 руб., поэтому почти все заявки училищ, связанные с покупкой книг, удовлетворяются. Тем не менее, управа просила прибавить к этой сумме еще 100 руб. на покупку самых необходимых книг11. Наряду с этим было отмечено наличие в некоторых училищах волшебных фонарей с небольшим количеством картин, приобретенных губернским и уездным земствами, а также попечителями.

На состоявшемся в январе 1899 г. губернском земском собрании выступили представители от школьной комиссии с предложением, чтобы «на устройство бесплатных народных библиотек-читален назначить на 1899 год 2000 руб., сохранив прежний порядок выдачи пособий»12. Письмом за № 131/7884 от 31 августа 1900 г. комиссия известила уездную управу о выделении губернским земством на 1901 г. денег в сумме 150 руб. на приобретение книг для учительской библиотеки. На основании этого письма управа сообщила уездному собранию 28 сентября 1900 г. (очередная сессия), что деньги выделяются в библиотеку, доступную для бесплатного пользования учителям и служащим при уездной управе13. Управа отметила при этом, что пособие от губернского земства будет выделено только тем уездным земствам, которые также примут участие в покупке книг. На основании этого она просила собрание выделить на 1901 г. денежное пособие для учительской библиотеки в сумме 75 руб., а не 50 руб. как в прошлом году, потому что от этой суммы мало чего останется «на переплет вновь приобретенных книг и журналов»14. Однако, собрание не согласилось с доводами управы и выделило на 1901 г. для учительской библиотеки деньги в сумме 50 руб. Собрание заслушало также еще один доклад управы о выделении губернским земством денег для всех вновь открытых библиотек Ростовского уезда. Также управа сообщила, что школьная комиссия письмом за № 138/8165 от 6 сентября 1900 г. предложила губернскому собранию изменить форму его участия в развитии народного библиотечного дела и начать субсидировать все открытые библиотеки Ярославской губернии в размере ежегодного отчисления 50 руб. для каждой библиотеки, но при условии, чтобы общие затраты учредителей были не менее 200 руб. из расчета на библиотеку15. На собрании было сообщено, что в уезде открыто 7 бесплатных библиотек, в которых на покупку книг волостными, сельским обществами и частными лицами израсходовано: в Вескинской библиотеке 202 руб., Воржской 632 руб., Вощажниковской 267 руб., Ильинско-Хованской 226 руб., Поречской 495 руб., Угодической 531 руб. и Щениковской 377 руб. От губернского земства ранее было получено для Вескинской библиотеки 150 руб., Воржской 265 руб., Вощажниковской 180 руб., Ильинско-Хованской 110 руб., Поречской 80 руб., Угодичской 80 руб. и Щениковской 85 руб. В связи с этим управа просила ходатайствовать перед губернским земством о выделении этим библиотекам ежегодного пособия в размере 50 руб. для каждой16. Наряду с этим (в связи с отношением губернской управы № 2099 от 2 марта 1900 г.) сообщалось о завещании умершего Ф.Ф. Павленкова, в котором он указал после реализации его книг открыть в наиболее бедных уголках России 2000 народных читален, стоимостью по 50 руб. каждая17. Управа сообщила о переписке с его душеприказчиками, из которой стало известно, что Павленков «желал положить начало и вызвать местные учреждения и силы к дальнейшей деятельности»18. Было отмечено, что душеприказчики намерены с 1901 г. приступить к первой серии открытия таких библиотек. На основании сказанного управа просила собрание выделить на каждые жертвуемые 50 руб. не менее 50 руб. из средств земства, что и было принято собранием единогласно. Земское собрание 27 сентября 1903 г. (очередная сессия) заслушало отношение губернской управы за № 402 от 6 сентября 1903 г. о порядке выделения субсидий бесплатным библиотекам. По мнению собрания, размер субсидии от уездного земства должен быть равен сумме, получаемой библиотеками из местных средств, но не свыше 25 руб., а губернского не более 50 руб. годовых19.

Очередное губернское земское собрание 1902 г., обсуждая вопрос о выделении денег для бесплатных библиотек-читален губернии, своим постановлением «признало желательным и необходимым, чтобы бесплатные библиотеки ежегодно представляли уездным управам отчеты о своей деятельности для доклада уездным земским собраниям»20. Выполняя это постановление, уездная управа представила 24 сентября 1904 г. очередному уездному земскому собранию отчеты Борисоглебской, Вексинской, Вощажниковской, Дубровской, Ростовской бесплатной и Угодичской библиотек.

Отношением за № 1110 от 18 июня 1904 г. губернатор выдал уездному исправнику разрешение для комитета попечительства о народной трезвости на открытие библиотеки-читальни в с. Фатьяново Ново-Пеньковской волости. На основании этого разрешения библиотека в этом селе была открыта 26 декабря 1904 г.21

13 сентября 1906 г. губернская управа направила письмо за № 253 уездной управе, в котором сообщала о своем намерении предложить предстоящему очередному губернскому земскому собранию (согласно постановлению очередного губернского земского собрания 1902 г.) выделить на 1907 г. 50 руб. каждой бесплатной народной библиотеке губернии, при условии, если книг в библиотеке не менее чем на 200 руб., а из местных источников (от волости, сельских обществ, уездного земства и частных лиц) она получает не менее 50 руб. в год22. Одновременно, она просила уведомить о тех библиотеках Ростовского уезда, которые не отвечают отмеченным в письме требованиям.

30 октября 1907 г. управа доложила уездному земскому собранию о «нормальной сети бесплатных народных библиотек по Ростовскому уезду», составленной школьной комиссией губернского земства. По мнению школьной комиссии, открытие библиотек в губернии необходимо для внешкольного образования народа, т.к. не имея возможности «продолжать образование по выходе из школы, народ становится таким же безграмотным, каким был и до школы»23. По сведениям губернского земства, за последние 11 лет (1896-1906 гг.) им было открыто 140 библиотек, на устройство которых выделено 38000 руб., из них 3500 остались не израсходованными и образовали библиотечный фонд24. По мнению школьной комиссии, начатую работу для открытия библиотек необходимо продолжить, особенно после отмены некоторых ограничений. По решению уездной управы, к существующим 13 библиотекам в Ростовском уезде было необходимо открыть еще 37 библиотек25. Список библиотечных районов был рассмотрен уездной управой и одобрен за исключением некоторых уточнений. В частности, управа сообщила, что д. Стрелы Приимковской волости отнесена к библиотечному району в с. Приимково. Однако, эти селения разделены рекой Которосль и в весенние месяцы без переправы добраться до Приимкова весьма затруднительно. В связи с этим управа предложила отнести Стрелы к району с. Сулость26. Кроме этого, с. Благовещенский погост оказалось разделенным на две части трудно проходимым болотом, поэтому управа предложила собранию ограничиться рассмотрением сети библиотек по уезду и уточнить их размеры и не вносить на обсуждение сметы затрат на 1908 г. из-за отсутствия сведений по другим статьям расходов. Одновременно, она предложила школьной комиссии «выработать правила периодического обмена книг между библиотеками, для чего каждая библиотека могла бы состоять из двух частей: постоянной (классическая литература) и переменной, различной в разных библиотеках»27.

В сентябре 1908 г. председатель Общества для распространения народного образования в г. Ростове и Ростовском уезде Ярославской губернии28 написал заявление в Ростовское уездное земское собрание с просьбой выделения денег на 1909 г. для Ростовской бесплатной народной библиотеки, которая перешла в его заведывание29. Очередное земское собрание 30 сентября 1908 г., рассмотрев просьбу, выделило обществу 120 руб. и избрало в его состав своего представителя в лице С.М. Леонтьева30.

29 сентября 1908 г. инспектор народных училищ 2-го участка Ярославской губернии В.С. Преображенский сделал доклад уездному земскому собранию «О положении дела народного образования», в котором сообщил об имеющихся 40 ученических библиотеках для внеклассного чтения при училищах в Ростовском уезде (среди них Ивановское на Лехти, Иванчищевское, Борисовское, Дарцовское, Мосейцевское, Николо-Горское, Новоселковское, Павловское, Барановское, Скнятиновское, Георгиевское на Лехти, Ильинско-Белынское, Воробыловское, Васильковское, Гусарниковское, Уткинское, Дуниловское, Захаровское, Денисовское, Петриловское и Рожновское), которые имели небольшие библиотечки по 20-30 книг31. В 1906 г. на их содержание было израсходовано 600 руб., выделенных Уездным комитетом попечительства о народной трезвости. Наряду с этим, по сведениям Преображенского, учительских библиотек не было ни в одном училище г. Ростова и его уезда.

26 июля 1910 г. земское собрание экстренной сессии заслушало доклад управы «По вопросу о школьных и народных библиотеках», в ходе которого было предложено увеличить количество народных и школьных библиотек в Ростовском уезде. Свою работу земство должно было организовывать в соответствии с постановлениями экстренного земского собрания от 6 марта 1910 г., согласно которым, в библиотечное дело в уезде должны входить школьные32, народные33 и библиотеки для учителей, большую помощь при этом должны были оказывать «6 передвижных библиотек»34. Важным шагом для этого должна быть организация школьных библиотек, которые бы имели специальный отдел для учителей в библиотеке земской управы35. Управа отметила, что открытие ученических библиотек не должно быть дорого для уездного земства, и было вполне бы достаточно 10 руб. для 1-комплктной школы, 15 руб. 2-комплектной и 20 руб. 3-комплектной. При имеющейся в уезде школьной сети затраты должны были составить 1160 руб. (780 руб. на 1-мплектные школы, 360 руб. 2-комплектные и 20 руб. 3-комплектные)36. Открытие народных библиотек потребует больших затрат, но их (по мнению управы) можно избежать, если проводить работу в этом направлении постепенно и «ограничиться открытием 5 библиотек в год»37. При первоначальной покупке книг для библиотеки их стоимость должна быть 100 руб., шкафа для их хранения 15 руб., другой мебели 15 руб. и за заведование учителю 20 руб. Таким образом, общие затраты на открытие одной библиотеки должны были составить 150 руб., а на 5 – 750 руб.38 Во время опроса учителей ими было предложено открыть библиотеки в следующих селениях уезда: Березниках, Онуфриеве, Ново-Павловском (Березниковская волость), Козохове, Вексицах (Воржская вол.), Семеновском, Ильинском-на-Белыни (Вощажниковская вол), Гарях, Алексеевском (Гарская вол.), Фрольцове, Дуброве (Дубровская вол.), Никольском-на- Горах, Зверинце, Поклонах (Зверинцевская вол.), Давыдове, Ивановском-на-Лехти, Введенском (Ивановской вол.), Чанникове, Ивашеве (Ивашевской вол.), Ширяеве (Ильинской вол.), Заозерье, Григорове, Еремейцеве, Караше, Павловском (Карашской вол.), Мосейцеве, Тимофеевке (Нажеровской вол.), Рославлеве, Краснораменье, Фатьянове (Новоселко-Пеньковской вол.), Осоеве (Перовской вол), Макарове (Приимковской вол.), Татищевом Погосте (Савинской вол.), Сулости, Николо-Перевозе (Сулостской вол.), Никонове (Угодической вол.), Краснове, Дунилове, Поддыбье (Шулецкой вол.), Иванчищеве (Щадневской вол.), Веригине, Щеникове, Никольском у Иисусова Креста, Рожнове (Щениковской вол.)39. Представляя доклад вниманию собрания, управа предложила открыть народные библиотеки в 6 населенных пунктах: Ивановском-на- Лехти, Березниках, Фрольцове, Гарях, Макарове и Никонове, отметив при этом, что в ее распоряжении имеются 500 руб. и 300 руб. получены для этой цели от губернского земства40.

29 сентября 1911 г. управа представила на рассмотрение очередного собрания доклад об ассигнованиях 300 руб. по смете 1911 г. на выписку периодических изданий для учителей земских школ41 Ростовского уезда, в котором просила собрание исключить сумму в 300 руб. как не удовлетворяющую «даже самым скоромным требованиям к приобретению периодических изданий, или же дополнить означенную сумму до 750 руб. т.е. по расчету 5 руб. на каждого учащего»42. Однако, собрание не согласилось с предложением управы и «уничтожило эту ассигновку и участие в выписке периодических изданий опять, как и до 1900 г., всецело оказались предоставленными самим себе»43.

Первые денежные отчисления в сумме 1000 руб. были включены в смету 1911 г. на библиотеки при земских школах (ученические) на покупку книг, но использовались лишь в 1912 г.44 До этого времени книги для внеклассного чтения приобретались в небольшом количестве, отчего около 68 школ, вообще, не имели книг и только в отдельных ученических библиотеках было всего несколько изданий. По сведениям управы, в 1912 г. из всех 114 школ уезда только 15 имели небольшие библиотеки, из которых каждая имела не менее 30 книг45. При этом, частично потребность сельских школ в книгах удовлетворялась за счет передвижных ученических библиотек46, находящихся в ведении инспекции народных училищ. В 1912 г. положение по обеспечению школьных библиотек изменилось, для чего 17 октября 1912 г. школьной комиссией47 были составлены списки изданий для всех школьных библиотек уезда и к началу 1913 г. каждая из 114 земских школ уже имела свою библиотеку с общим количеством книг от 120 до 140 в каждой (на сумму от 12 руб. 50 коп. до 20 руб. 80 коп.), а затраты на покупку составили 2000 руб., оставшихся от ассигнований с 1911 и 1912 гг.48

30 августа 1912 г. Н.И. Поспелов (инспектор 2-го участка народных училищ Ярославской губернии) в письме за № 950 предложил ростовскому уездному училищному совету «учредить учительские библиотеки в центральных пунктах уезда», отметив, что на средства казны в 1911-1912 гг. были открыты 4 библиотеки для учителей в с. Ильинское-Хованское, Ивановское-на-Лехти, Караше и д. Березники, имеющие по 50 книг каждая49. Учитывая материальные трудности библиотек и потребность в новых книгах, он предложил совету возбудить ходатайство перед уездным земством о ежегодном выделении 4 библиотекам по 100 руб. каждой.

На очередном земском собрании 10 ноября 1912 г. управа сообщила о подготовленных совместно со школьной комиссией списках книг, необходимых для учительских библиотек уезда с учетом принципа различия библиотек: школьная, районная и центральная. Для школьных библиотек в список были включены пособия по чтению, письму и арифметике, пособия для школ с 4-годичным сроком обучении, районных – книги не только методического, справочного и иллюстративного характера, но и научного, общеобразовательного содержания. В центральную учительскую библиотеку при управе – классические научные книги (Варминг, Клейн, Ферворн, Мечников, Гетчисон, Кизеветтер), методического характера, а также все интересные по резенциям и объявлениям в печати50. Общая стоимость книг, по мнению управы, должна быть около 2100 руб., из которых 114 руб. выделялось центральной библиотеке51. Собрание согласилась с докладом Поспелова и обязало управу ходатайствовать перед губернским собранием о выделении денежных средств училищному совету.

За 1911-1912 гг. земством было открыто 6 народных библиотек: Березниковская, Гарская, Ивановская-на-Лехти, Макаровская, Никоновская и Фрольцовская52, а в 1914 г. Осоевская библиотека при земской школе (разрешение губернатора № 3466 от 8 мая 1914 г.)53.

Очередному уездному земскому собранию 27 октября 1913 г. управа доложила об учреждении и организации в этом году районных музеев наглядных пособий. Она сообщила, что порядок снабжения школ наглядными пособиями был разработан в управе и рассмотрен школьной комиссией 17 октября 1912 г., а потом одобрен земским собранием 7 ноября 1912 г.54 На школьной комиссии была также одобрена сеть школьных районов и определено общее для нее количество музеев с пособиями и книгами для ученических библиотек. Однако, по мнению управы, такое количество музеев было не достаточно, поэтому, чтобы предоставить возможность всем школам пользоваться пособиями, управа составила новую районную сеть (добавив 4 музея), которая и была одобрена на школьной комиссии 27 февраля 1913 г.55 На этой комиссии были выработаны также правила пользования пособиями и книгами в районных музеях и библиотеках. Наряду с этим, управа доложила и о народных чтениях, проводившихся учителями, агрономами и духовенством. В 1912-1913 учебном году их было проведено 133 в 27 школах уезда. В большинстве случаев они проводились с демонстрацией картин при помощи волшебного фонаря, а число слушателей на них было от 25 до 300 человек. Темы чтений были литературного, духовно-нравственного, исторического, географического, естественно-исторического содержания. Докладывая собранию об ученических библиотеках в земских школах, управа отметила, что на 1913-1914 учебный год уездным земством выделено 1000 руб., при этом школьная сеть увеличилась и к 27 октября 1913 г. составляла 177 комплектов, тогда как на 1 сентября 1910 г. было всего 126 школьных комплектов и каждый комплект имел 8 руб.56 Учитывая, что в 1913 г. в уезде было 1-комплектных 58, 2-комплектных 49 и 3-комплектных 7 школ, управа предложила собранию увеличить денежные отчисления на школьные библиотеки из расчета 10 руб. на 1-комплектную, 15 руб. 2-комплектную и 20 руб. на 3-комплектную школы (в среднем 8 руб. 22 коп. на комплект), а всего 1455 руб., вместо 1000 руб.57 Собрание согласилось с предложением управы и постановило: «Ассигновать на 1914 год на пополнение ученических библиотек 1455 рублей, внеся означенную ассигновку в смету»58. Наряду с этим, управа снова подняла вопрос о выдаче денег на выписку периодических изданий для учителей, которые ранее были отменены земским собранием. Признавая выписку периодических изданий (педагогического и общелитературного содержания) необходимой для развития школьного и внешкольного образования, управа предложила выделить деньги не самим учителям, а районным музеям по 40 руб. на каждый, а всего 600 руб.59 Собрание одобрило это предложение и выделило районным музеям-библиотекам предложенную управой сумму. Одновременно управа просила выделить ежегодное «жалование» заведующим 15 районных музеев-библиотек (Архангельский, Березниковский, Борисоглебский, Вексицкий, Ивановский-на-Лехти, Ильинско-Хованский, Кресто-Иисусовский, Макаровский, Мосейцевский, Петровский, Ростовский60, Угодический, Фатьяновский, Фрольцовский и Хлебницкий) в сумме 25 руб. на музей61, а всего 375 руб.62, и нашла одобрение со стороны земского собрания. Помимо этого, управа доложила собранию о новых правилах субсидирования губернским земством народных библиотек.

Согласно журнальному заседанию уездной управы от 26 февраля 1915 г., она заслушала доклад заведующего отделом народного образования Ф.О. Жарова о выписке книг для пополнения 6 библиотек, открытых в 1911-1912 гг., а также 5, открытых в 1914-1915 гг. (Васильковской, Осоевской, Карашской, Шугорской и Ляховской). Жаров приложил к докладу списки необходимой литературы, согласно которым общая стоимость книг составляла около 1070 руб.63 Управа одобрила списки книг для этих библиотек, а 12 ноября 1915 г. доложила об этом очередному земскому собранию. Собрание поддержало предложение управы и назначило 12 земским библиотекам (Васильковская, Карашская, Ляховская, Осоевская, Шугорская, Березниковская, Гарская, Ивановская-на-Лехти, Макаровская, Никоновская, Фрольцовская и Скнятиновская64) ежегодное пособие в сумме 50 руб. в год и решило помогать другим библиотекам, выделяя по 100 руб. единовременного пособия на их открытие65. В этот день управа доложила собранию и о выписке детских журналов для школ (по опыту детского отдела Васильковской народной библиотеки) и просила выделить для этого 100 руб., чтобы купить по одному журналу на каждый из 15 школьных районов66. Собрание согласилось с предложением управы и постановило: «Ассигновать на выписку детских журналов 100 руб.»67. В августе 1915 г. на губернском библиотечном совещании было заявлено о неудовлетворительном положении библиотек, находящихся в ведении Комитета попечительства о народной трезвости68, в связи с чем было предложено уездным земствам Ярославской губ. обратиться к этим библиотекам с просьбой перехода их в ведение земства. Земское собрание 12 ноября 1915 г. уполномочило управу обратиться к Комитету попечительства о народной трезвости с предложением о передаче его библиотек в ведение уездного земства69.

Очередное земское собрание 12 ноября 1916 г. слушало доклад управы о народных чтениях70, где было отмечено, что существенным препятствием для развития чтений в уезде является небольшое количество волшебных фонарей и ламп. В связи с этим (по мнению управы), необходимо было приобрести еще 75 волшебных фонарей со спиртокалильными лампами, из которых в текущем учебном году 25, для тех школьных районов71, где имеется потребность населения в народных чтениях72. Поскольку один фонарь со спиртокалильной лампой стоил 100 руб., то было необходимо выделить деньги в сумме 2500 руб. Кроме ламп нужны были и световые картины, которые должны были находиться в центральном складе картин при земской управе, а также в каждом школьном районе уезда. По сведениям управы, в начале 1916 г. закуплено 9 серий, содержащих 171 картину, что (с имеющимися в наличии) составило 766 картин, а для нормального обеспечения ими всех школьных районов необходимо было еще 2000 картин на сумму 3000 руб. (по ценам начала 1916 г.)73. Наряду с этим, имелась потребность в пособиях для лекторов, стоимость которых составляла около 700 руб. Всего же для правильной организации народных чтений был «необходим на 1917-й год кредит в 6700 рублей»74. Учитывая возможности уездного земства, управа предложила собранию ассигновать на народные чтения в 1917 г. 1700 руб., а остальные 5000 руб. попросить у Министерства народного просвещения, на основании его циркуляра от 19 января 1916 г. за № 349, в котором Министерство обещало «самую широкую помощь … на нужды внешкольного образования»75. В ходе обсуждения доклада гласный А.А. Титов заявил, что он придает большое значение делу внешкольного образования, в котором видит средство поднятия культурного уровня населения. Собрание согласилось с предложением управы и своим постановлением выделило на 1917 г. из средств уездного земства 1700 руб., а также уполномочило управу ходатайствовать перед Министерством народного просвещения о выделении Ростовскому земству 5000 руб. на народные чтения76. Вниманию собрания был также представлен доклад управы о библиотечном совещании (отношение № 4047 губернской земской управы от 26 мая 1916 г.), в котором управа, ссылаясь на предложения губернского земства, предложила ежегодно проводить совещания по библиотечному делу и ассигновать на созыв библиотечного совещания в 1917 г. при земской управе 200 руб.77 Собрание согласилось с этим предложением.

На очередном земском собрании 13 ноября 1916 г. был заслушан доклад управы об увеличении ассигнований народному образованию в связи с возникшей в стране «дороговизной». Управа сообщала об обсуждении этого вопроса на проходивших в управе совещаниях 14 и 30 августа, 27 сентября и 21-22 октября 1916 г. Так, по имеющимся сведениям, классная мебель к ноябрю 1916 г. подорожала почти на 300% (с 4 руб. 50 коп. до 15 руб. за парту), книги для учительских и ученических библиотек на 10%, их переплеты на 100-200%, периодические издания для центральной библиотеки на 25%, наглядные пособия для центрального и районных музеев на 100 %, депозитивы для народных чтений на 50-60%78. В связи с этим, управа предложила собранию увеличить денежные средства на 1917 г. на учительские библиотеки в уезде с 1000 до 1200 руб., на центральный музей при управе с 300 до 400 руб., на центральную библиотеку при управе с 400 до 500 руб., на выписку журналов для учителей с 600 до 700 руб., на наглядные пособия от 1500 до 2000 руб. Собрание согласилось с докладом управы и постановило: « … В связи с вздорожанием, увеличения одобрить, признав их вызываемыми действительными потребностями …»79.

19 февраля 1917 г. на чрезвычайном уездном земском собрании управа вновь обратилась с предложением увеличить денежные начисления школьным и учительским библиотекам, т.к. «ассигновка … увеличена на 1917-й год всего лишь на 200 рублей, что совершенно не покрывает разницы в ценах на книги и переплеты нынешнего и довоенного времени»80. В связи с этим, управа просила увеличения суммы расходов на ученические и учительские библиотеки, из которых ученическим библиотекам должно было выделяться из расчета по 10 руб. на каждый школьный комплект, а учительским по 100 руб. на каждую районную учительскую библиотеку. Из-за отсутствия денег она предложила обратиться в Министерство с просьбой о выделении для этой цели единовременного «пособия» Ростовскому земству. Уездное собрание одобрило предложения управы и постановило: «Уполномочить управу возбудить ходатайство перед Министерством народного просвещения о назначении Ростовскому земству пособия: а) на ученические библиотеки в размере 1950 руб., б) учительские (педагогические) 1500 руб.»81. Обсуждению собрания был также представлен доклад управы об увеличении денежных средств, выделяемых для школьных, районных и центрального музеев Ростовского земства. По сведениям управы, уездным земством выделялись деньги на наглядные пособия в сумме от 10 до 15 руб. на каждый школьный комплект, 4-7 руб. на районный и 50-80 руб. на центральный музеи. Однако, Ярославское, Московское, Васильковское, Евпаторское, Ахтырское и Одесское земства тратят от 20 до 40 руб. на каждый школьный комплект и большие, чем Ростовское земство, суммы на районные и центральный музеи82. В связи с этим, управа не смогла надлежащим образом оборудовать пришкольные и районные музеи наглядных пособий, где общая стоимость пришкольного музея составляла 60-75 руб. и районного около 250 руб. В то же время, в ряде других земств (Харьковское, Московское, Бердянское, Елизаветградское) стоимость каждого из школьных музеев составляла от 100 до 300 руб., а районных от 500 до 1000 руб. (Харьковское, Оханское, Новоузенское, Епифанское, Макарьевское, Осинское, Красноуфимское, Екатеринославское)83. Учитывая эти обстоятельства, управа предлагала собранию выделить на пришкольные музеи уезда 1950 руб. (по 10 руб. на комплект), 1500 руб. на районные музеи (100 руб. на музей) и 600 руб. на центральный музей при уездной управе84. Одновременно управа предлагала собранию обратиться с просьбой в Министерство о выделении уездному земству 1000 руб. на открытие 2 районных музеев (образовав два новых школьных района) в с. Сулость для Сулостской, Борисовской, Стрельской, Сельцевской, Васильковской, Николоперевозской школ и в с. Караш для Карашской, Аксеновской, Еремейцевской, Григоровской и Сильницкой школ85. Управа предложила ходатайствовать перед Министерством народного просвещения о выделении уездному земству единовременной суммы в размере 5000 руб. для приобретения наглядных пособий для школьных, районных и центрального музеев, что и было одобрено собранием86.

На очередном собрании 19 декабря 1917 г. управа сделала доклад, в котором сообщила о 2-летнем положительном опыте выписывания детских журналов для ученических библиотек. Из его следовало, что с 1915 г. по 1917 г. уездное земство увеличило на эти нужды денежные средства от 100 руб. (выписывался 1 журнал) до 305 руб. (на 6 журналов)87. В связи с увеличением на 1918 г. выписки периодических изданий, управа предложила собранию выделить деньги в сумме 600 руб. в год и нашла одобрение собрания88. Наряду с этим, было предложено увеличить количество районных музеев в связи с присоединением к существующей школьной сети уезда (114 земских школ) 84-х (1-комплектных) церковно-приходских школ, от чего произошло увеличение нагрузки на районные музеи и вместо 7,6 школы и 13 комплектов на 1 музей (ранее) получилось 13 школ и 19 комплектов89. Поэтому управа предложила увеличить количество районных музеев на 7 единиц и выделить на их открытие 5390 руб., из них 3000 руб. выделены Министерством народного просвещения в 1917 г., а 2390 руб. из средств уездного земства на пополнение существующих музеев90. Собрание согласилось с управой и разрешило ей израсходовать 5390 руб. на указанные в докладе нужды. Помимо этого, управа сделала доклад о народных чтениях, в котором отметила интерес жителей Ростовской земли (в условиях военного времени) к жизни других народов, в т.ч. союзников и противников России. Управа сообщила, что в 1915, 1916 гг. уездное земство пошло навстречу населению края и выделило средства для устройства народных чтений в уезде на различные темы, в т.ч. о войне, жизни, быте и деятельности воюющих народов. Учитывая важность проведения народных чтений, управа предлагала выделить из средств уездного земства 4500 руб. на приобретение литературы, периодических изданий для подготовки лекторов и оплату их труда91. Из доклада было известно, что в 1917 г. в уезде имелись 55 волшебных фонарей и 55 комплектов картин к ним, находящимся в центральном музее при управе. По ее мнению, такого количества фонарей было недостаточно и необходимо было иметь фонари в каждой школе, но, за неимением средств, она предложила собранию, чтобы один волшебный фонарь «обслуживал» 3 школы. В связи с этим 201 земская школа должна была иметь 67 волшебных фонарей, поэтому в 1918 г. необходимо было закупить 12 фонарей на сумму в 1500 руб., а с учетом приобретения новых комплектов картин, брошюр, ремонта имеющихся фонарей, сумма затрат составила 6000 руб.92 Собрание одобрило предложения управы и постановило выделить из уездного земства 4500 руб., а также ходатайствовать перед Министерством народного просвещения о получении 6000 руб.93

18 декабря 1917 г. управа доложила собранию о состоянии народного образования в уезде за 1916-1917 учебный год, в котором отметила, что в 1914 г. все 114 земских школ были снабжены книгами (от 120 до 140 экз.) для внеклассного чтения, стоившими от 12 до 20 руб.94 В результате деятельности земства в этом направлении количество книг в 1-комплектной земской школе удалось довести до 203 экземпляров (стоили 45 руб.), 2-комплектной 243 (54 руб.) и 3-комплектной до 253 изданий (на сумму 63 руб.)95. Наряду с этим, управа сообщила собранию о 41-й96 имевшейся в Ростовском уезде бесплатной народной библиотеке: Васильковской (открыта 21 ноября 1914 г.97), Карашской (13 марта 1915 г.98), Ляховской (15 марта 1915 г.99), Осоевской (8 мая 1914 г.100), Шугорской (1 апреля 1915 г.101), Березниковской, Гарской (25 января 1902 г.102), Ивановской-на-Лехти (1912 г.103), Макаровской (1912 г.104), Никоновской (1912 г.), Фрольцевской (1912 г.), Скнятиновской (1905 г.105), Мосейцевской (30 января 1911 г.106), Якимовской (22 сентября 1904 г.107), Ильинско-Хованской (1897 г.), Щениковской (12 января 1898 г.108), Зверинцевской, Воржской (19 июля 1897 г.109), Угодической (29 июня 1898 г.110), Борисоглебской (1 января 1904 г.111), Сулостской , Осиповской (3 октября 1904 г.112), Благовещенскогорской (4 июня 1906 г.113), Петровской (15 мая 1897 г.114), Вощажниковской (17 ноября 1898 г.115), Бортниковской (1 января 1905 г.116), Савинской (30 августа 1902 г.117), Борисовской, Ростовской (3 сентября 1900 г.118), Никологорской (19 февраля 1912 г.119), Поречской (7 февраля 1899 г.120), Вескинской (21 сентября 1898 г.121), Дубровской (6 февраля 1903 г.122), Архангельской, Филимоновской (1904 г.123), Гусарниковской (11 ноября 1897 г.124), Приимковской (29 августа 1904 г.125), Георгиевской, Воскресенской (15 ноября 1904 г.126) и Татищевской (1 сентября 1909 г.127)128.

  1. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 268. Л. 186.
  2. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 434. Л. 74.
  3. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 434. Л. 72.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 434. Л. 73.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 442. Л. 134 об.
  6. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 442. Л. 132.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 442. Л. 132 об.
  8. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 448. Л. 76 об.
  9. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 448. Л. 77.
  10. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 448. Л. 83, 83 об.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 473. Л. 11 об.
  12. Доклад школьной комиссии Ярославского губернского земства губернскому земскому собранию в январе 1899 года. Ярославль., 1899. С. 19
  13. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 483. Л. 11.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 483. Л. 12.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 483. Л. 95, 95 об.
  16. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 483. Л. 96 об.
  17. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 483. Л. 111.
  18. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 483. Л. 112.
  19. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 525. Л. 42.
  20. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 546. Л. 34.
  21. РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 231. Л. 71, 73.).
  22. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 608. Л. 19.; Д. 611. Л. 53.
  23. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 638. Л. 55.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 638. Л. 55.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 638. Л. 55 об.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 638. Л. 55 об.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 638. Л. 56.
  28. Устав общества определением Ярославского губернского по делам об обществах присутствия внесен в реестр обществ и союзов и подписан 4 апреля 1908 г. губернатором Римским Корсаковым. 11 ноября 1907 г. состоялось собрание членов Общества для содействия народному образованию в Ярославской губернии и заслушало доклад комиссии о выделении ее из ярославского общества в самостоятельное учреждение. В связи с этим, на основании закона от 4 марта 1906 г. и было образовано Общество для распространения народного образования в г. Ростове Ярославской губернии, которому и было передано имущество Ростовской бесплатной народной библиотеки (РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 670. Л. 211 об.).
  29. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 670. Л. 201.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 670. Л. 3 об.
  31. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 668. Л. 4 об.
  32. В 1910 г. в Ростовском уезде было 13 школьных библиотек, которые размещались в следующих школах: Татищевской, Поддыбской, Приимковской, Рождественской, Дуниловской, Чернецкой, Шулецкой, Красновской, Макаровской, Шугорской, Введенской, Архаргельской и Александринской (РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 761. Л. 60).
  33. В 1910 г. в уезде было 19 народных библиотек-читален: Борисоглебская, Воржская, Вощажниковская, Горо-Благовещенская, Гусарниковская, Дубровская, Осиповская, Петровская, Скнятиновская, Якимовская, Архангельская (в Гарях), Бортниковская, Воскресенская, Ильинско-Хованская, Поречьская, Приимковская, Савинская, Угодическая и Ростовская (общества содействия народному образованию) (РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп.1. Д. 761. Л. 60.).
  34. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп.1. Д. 761. Л. 58 об.
  35. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп.1. Д. 761. Л. 59.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп.1. Д. 761. Л. 59 об.
  37. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп.1. Д. 761. Л. 59 об.
  38. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп.1. Д. 761. Л. 59 об.
  39. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп.1. Д. 761. Л. 60, 60 об.
  40. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп.1. Д. 761. Л. 60. 60 об.
  41. В 1900 г. очередное губернское земское собрание выделило деньги для выписки периодических изданий учителям Ярославской губернии, с таким расчетом, чтобы на каждого учителя приходилось по 5 руб. в год. Ростовского уездное земство нашло такую сумму недостаточной и выделило еще по 2 руб. на каждого учителя, внеся при этом в смету расходов 300 руб. в год. Таким образом, на каждого учителя школ Ростовского уезда приходилось 7 руб. в год на выписку газет и журналов. В 1907 г. губернское земство решило, что расходы на выдачу денег учителям для выписки периодических изданий излишни, и убрало их из сметы. Вследствие этого учителя Ростовского уезда могли получать только по 2 руб., в результате в 1911 г. этим «пособием» воспользовались только 36 преподавателей, которым управа выдала 72 руб., а остальные деньги (от 300 руб.) остались не израсходованными (РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 797. Л. 45.).
  42. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 797. Л. 45.
  43. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 892. Л. 76.
  44. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы. Очередная сессия 1913 года. Ярославль., 1914. Ч. II. С. 732.
  45. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы. Очередная сессия 1913 года. Ярославль., 1914. Ч. II. С. 732.
  46. В 1912 г. в уезде имелось 14 передвижных библиотек (Народное образование в Ростовском уезде 1910-1911 и 1911-1912 учебные годы. Ростов-Ярославский., 1912. С. 35).
  47. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1.Д. 892. Л. 31 об.
  48. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы. Очередная сессия 1913 года. Ярославль., 1914. Ч. II. С. 732.
  49. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 841. Л. 13, 13 об.
  50. В 1910 г. на средства губернского земства в г. Петровске был открыт районный школьный музей при приходском училище (Народное образование в Ростовском уезде 1910-1911 и 1911-1912 учебные годы. Ростов-Ярославский., 1912. С. 37.). В начале 1913 г. он был переведен в г. Ростов (находился в ведении инспекции народных училищ 2-го участка) и помещался в здании Ростовского 2-классного женского приходского училища. К 1 января 1914 г. он имел 101 название книг и 92 наглядных пособия на сумму в 435 руб. Музей выписывал журналы «Русская школа», «Что и как читать детям». Министерство народного просвещения отпускало на его содержание 160 руб. в год (Народное образование в Ростовском уезде за 1912-1913 и 1913-1914 учебные годы. Ярославль., 1914. С. 30, 31.; РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 946. Л. 125.).
  51. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 841. Л. 12.
  52. Ростовское уездное земское собрание. Очередная сессия 1913 года. Отчеты и доклады управы по народному образованию. Ярославль., 1913 . С. 39.
  53. РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 497. Л. 138.
  54. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 892. Л. 32 об.
  55. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 892. Л. 32 об.
  56. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 892. Л. 50.
  57. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 892. Л. 50 об.
  58. Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы. Очередная сессия 1913 года. Ярославль., 1914. Ч. I. С. 5.
  59. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 892. Л. 77.
  60. Справочно-показательный педагогический музей в г. Ростове при инспекции народных училищ имелся с 1909 г. Его задачей являлось знакомство учителей с лучшими пособиями по педагогическому и методическому самообразованию. 27 октября 1913 г. управа выступила с докладом на очередном земском собрании, в котором просила собрание выдать в 1914 г. единовременное пособие музею в сумме 100 руб. и нашла одобрение с его стороны (Журналы Ростовского уездного земского собрания и доклады управы. Очередная сессия 1913 года. Ярославль., 1914. Ч. I. С. 9.; Ч. II. С. 781.)
  61. Каждый музей обеспечивал учебниками, книгами и наглядными пособиями от 5 до 10 училищ (Народное образование в Ростовском уезде за 1912-1913 и 1913-1914 учебные годы. Ярославль., 1914. С. 29.; РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 946. Л. 124.).
  62. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 892. Л. 78 об.
  63. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1021. Л. 16.
  64. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 944. Л. 70 об.
  65. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 944. Л. 5.
  66. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 944. Л. 51.
  67. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 944. Л. 2 об.
  68. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 944. Л. 73.
  69. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 944. Л. 5 об.
  70. В Ярославской губ. имелись книги, которые не были разрешены для чтения среди «простого люда». Так, губернатор отношением за № 2738 от 6 февраля 1916 г. уведомил полицмейстеров и уездных исправников Ярославской губ. о просьбе священника о. Андрея Феодосьева разрешить выдавать в лазаретах для раненых солдат написанную им брошюру «О едином на потребу». Одновременно губернатор сообщал, что она была признана не соответствующей по своему содержанию для чтения «нижним чинам», поэтому брошюра запрещалась для чтения среди раненых солдат (РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 497. Л. 37.). В 1914 г., среди книг запрещенных для чтения, значились 573 издания (РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 497. Л. 65-71.).
  71. Для Астафьевского, Барановского, Борисовского (Угодической вол), Васильковского, Дарцевского, Еремейцевского, Захаровского, Заозерского, Ивашевского, Карашского, Краснораменского, Макаровского, Нажеровского, Неньковского, Николо-Перевезского, Онуфриевского, Осоевского, Павловского (Борисоглебской вол.), Пречистенского, Редриковского, Рославслевского, Сверчковского, Семеновского, Сулостского и Хлебницкого земских училищ (РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1052. Л. 104.).
  72. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1052. Л. 99.
  73. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1052. Л. 99 об.
  74. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1052. Л. 99 об., 100.
  75. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1052. Л. 100.
  76. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1052. Л. 6 об.
  77. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1052. Л. 105-106.
  78. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1053. Л. 16.
  79. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1053. Л. 1 об.
  80. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1094. Л. 62.
  81. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1094. Л. 4 об.
  82. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1094. Л. 63.
  83. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1094. Л. 63 об.
  84. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1094. Л. 63 об., 64.
  85. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1094. Л. 64.
  86. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1094. Л. 4 об., 5.
  87. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1091. Л. 24.
  88. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1091. Л. 2, 24 об.
  89. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1091. Л. 28.
  90. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1091. Л. 29.
  91. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1091. Л. 36.
  92. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1091. Л. 36 об.
  93. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1091. Л. 2, 3.
  94. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1090. Л. 13.
  95. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1090. Л. 13.
  96. Всего 40, т.к. Осиповская библиотека упоминалась в списке 2 раза.
  97. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 665. Л. 8, 15.
  98. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 747. Л. 1.
  99. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 748. Л. 1.
  100. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 749. Л. 1.
  101. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 750. Л. 5.
  102. ГАЯО. Ф. 79. Оп. 7. Д. 3071. Л. 62.
  103. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 521. Л. 4.
  104. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 522. Л. 3, 3 об.
  105. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 181. Л. 14
  106. ГАЯО. Ф. 79. Оп. 7. Д. 3998. Л. 6.
  107. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 751. Л. 4.
  108. ГАЯО. Ф. 79. Оп. 7. Д. 3071. Л. 7.
  109. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 664. Л. 2.
  110. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 531. Л. 4.
  111. РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 929. Л. 13.
  112. РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 231. Л. 72.
  113. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 326. Л. 3.
  114. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 527. Л. 5.
  115. ГАЯО. Ф. 79. Оп. 7. Д. 3072. Л. 22.
  116. ГАЯО. Ф. 79. Оп. 7. Д. 3469. Л. 15.
  117. ГАЯО. Ф. 79. Оп. 7. Д. 3272. Л. 25.
  118. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 529. Л. 3.
  119. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 524. Л. 2.
  120. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 181. Л. 6.
  121. РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 231. Л. 184.
  122. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 181. Л. 9.
  123. РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 231. Л. 184 об.
  124. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 326. Л. 1.
  125. РФ ГАЯО. Ф. 13. Оп. 1. Д. 231. Л. 183 об.
  126. ГАЯО. Ф. 79. Оп. 7. Д. 3468. Л. 17.
  127. ГАЯО. Ф. 485. Оп. 2. Д. 668. Л. 13.
  128. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1090. Л. 15, 15 об.

1. Словосочетанием «Северная Фиваида» мы обязаны А.Н. Муравьёву1. Это и поэтическая метафора, и точная параллель. Святая Русь искони стремилась как бы зарифмовать себя с христианским Востоком, создать систему созвучий, где русские реалии вторят тем или иным сакральным первообразам и символам. Bот некоторые примеры таких соответствий:
- наши первые русские Софии – Киевская, Новгородская, Полоцкая отсылают к своему константинопольскому прототипу;
- Новый Иерусалим, созданный патриархом Никоном, является не бывалой проекцией на русское пространство Святой земли;
- центр Пскова строится по подобию Престола Святой Троицы, описанного в Апокалипсисе.

Здесь имеет место своеобразнейшая поэтика унисонов и перекличек. Северная Фиваида находится в её рамках – она хочет отозваться на камертон Фиваиды Южной. Когда в снах к Корнилию Комельскому является Пахомий Великий, создатель первых киновий, то условная связь с первoисточником получает живое мистическое наполнение.

2. Самый вдохновляющий пример установки на такое отражение в доступных реалиях первородного и высшего даёт Сергий Радонежский. По его замыслу, не только храм или киновия, но вся Русская земля призвана стать зеркалом Святой Троицы – чутко воспроизвести гармонию ее ипостасей. К реализации этой задачи была призвана Северная Фиваида, созданная как прямыми учениками Сергия Радонежского, так и его верными последователями в нескольких поколениях. Ростов Великий сыграл значительнейшую роль в становлении Северной Фиваиды. Находясь у самой её границы, он открывал врата на Русский Север – через них прошли многие прославленные подвижники. В книге А.Н. Муравьёва мы находим замечательную мысль, внутренний вектор которой хочется продолжить именно на Север – вот что здесь говорится о Сергии Радонежском: «Уроженец Ростова, Преподобный оставил свою родину, чтоб поселиться в лесах Радонежских, ближе к Москве, и вот большая часть пустынных чад его с избытком возвращает святительной кафедре Poстовa утрату столь великого старца»2. Эта кафедра мощно влияла в северном направлении.

3. В 1390 г. епископом Ростовским стал Феодор Симоновский, племянник и воспитанник Сергия Радонежского, сын его брата Стефана. Феодором был основан в Москве Симонов монастырь. Мы помним, что именно oттуда по зову Богоматери, имевшему ещё и световое проявление, ушел на Север Кирилл Белозерский, любимейший собеседник Сергия Радонежского. Мог ли он миновать на своём пути Ростов Великий? Tyдa Кирилл однажды вернется, чтобы поставить во диаконы Мартиниана – будущего игумена Троице-Сергиевой лавры. Очень важно подчеркнуть, что духовное воздействие Сергия Радонежского на Русский Север шло по двум линиям:
- там получал закрепление и развитие наработанный им опыт монашеского общежительства;
- и одновременно укоренялась исихастская традиция, идущая из Византии, но получившая в преломлении Сергия Радонежского весьма спeцифические черты.

4. Киновия – и исихазм; исихазм – и киновия: именно сочетание этих моментов делает Северную Фиваиду уникальной. Иногда высказывается сомнение, что исихазм в его наиболее зрелой паламитской форме был усвоен на Pуси адекватно – так, в связи с концепцией Божественных энергий С.С. Хорунжий пишет: «это учение едва ли вообще достигло Рoccии»3. Мысль высказывается в предположительной, а не категорической форме – и это делает честь видному исследователю. Но давайте поставим в один хронологический ряд следующие моменты:
- в 1351 г. в Константинополе проходит паламитский собор;
- в 1353 г. Константинополь посещает Алексий, будущий митрополит;
- в 1354 г. он рукоположен патриархом Филофеем, автором «Жития» и службы св. Григория Паламы.

Святитель Алексий прочил на своё место Сергия Радонежского. Общение их было частым и глубоким. Неужели по каналу этой связи в Радонеж не проникла информация о самом главном и существенном в паламизме? Думается, что это был не единственный канал – и если тому нет прямых документальных свидетельств, то отчасти это можно объяснить следующим образом: русское монашество ХIV-ХV предпочитало устную, а не письменную трансляцию знаний – живой пример учителя главенствовал. Однако в пользу паламитского духа Северной Фиваиды говорит множество имевших здесь место ярчайших световых манифестаций. Воспреемники Сергия Радонежского в умном делании научились непосредственно выходить к нетварным Энергиям, выводя их наружу – во имя очищения и высветления дольнего мира. Хочется поддержать игумена Андроника /Трубачёва/ в его утверждении: «Паламизм послужил основой богословия Преподобного Сергия»4. Убеждёнными паламистами были митрополиты Феогност, Алексий и Киприан. Эстетика паламизма получает своё совершенное выражение в «Троице» Андрея Рублёва. По мысли В.А. Плугина, ««...ощущение Троицы как света онтологичного для рублёвского мировоззрения»5. Показательно, что именно световое предзнаменование указует Павлу Обнорскому на то место, где ему надлежит построить храм в честь Святой Троицы. В неглаголемом свете видится Северная Фиваида.

5. Афонский извод исихазма тоже получил распространение в Северной Фиваиде. Сергий Нуромский, ученик Сергия Радонежского, бывал на Афоне. Параллельно существовала самостоятельная ветвь, идущая прямо от Святой Горы и несколько отличная от Сергиева побега. Однако потом две линии, радонежская и афонская, неоднократно пересекались, порождая интереснейшую интерференцию в блестящих личностях. Впрочем, разделение этих линий имеет скорее исторический, чем сущностный смысл, поэтому мы акцентируем его лишь в рамках весьма короткого периода, тем не менее важного для истории как угасающей Византии, так и её полной сил наследницы юной Северной Фиваиды. Об этом в связи с Сергием Радонежским В.Н. Топоров говорит так: «...от священного огня, ярким пламенем взметнувшегося в Византии XIV века, он сумел зажечь свечу, перенести ее в темные леса Северо-Востока Руси и дать ей разгореться сильным и ровным пламенем»6.

6. Северным Афоном мы можем назвать Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере близ Вологды. Ещё при жизни Димитрия Донского пришёл в Moскву Святогорец Дионисий. Своим умственным и нравственным складом он расположил к себе Великого Князя. Когда в Москву пришли старцы из Спасо-Каменного монастыря с просьбой дать игумена, тo выбор пал на Дионисия. Он вдохнул новую жизнь в островной северный монастырь. Там был введён отличающийся особой строгостью Афонский устав. Oт Дионисия Святогорца получил на Кубенском острове своё иноческое имя Дионисий Глушицкий. Он был насельником и Кирилло-Белозерского монастыря. Перед нами как раз тот случай, когда подвижник связывает в своей судьбе две исихастские традиции, о которых шла речь выше. После преставления ростовского епископа Григория – и во время водворения на княжеский престол Василия Дмитриевича, сына Димитрия Донского – митрополит Фотий поручает Дионисию Святогорцу занять ростовскую кафедру. Мы знаем его и как Дионисия Ростовского. В рамках интересующей нас темы отметим следующие эпизоды из ростовской биографии Дионисия:
- он поручает Григорию Пельшемскому принять в управление Спасско-Иаковлевский монастырь;
- его навещает в Poстове любимый питомец Дионисий Глушицкий и возвращается на Север с подарком для братии – чудотворной иконой;
- Александр Куштский обращается к нему с просьбой благословить новую обитель.

Bсе три подвижника – столпы Северной Фиваиды. Будучи создателями прославленных киновий, они одновременно практикуют умное делание -являются исихастами. На русском Севере осуществился великий синтез.

7. Основателем монастырского общежительства является Пахомий Великий. Его ближайшему ученику Феодору была явление Святой Троицы. Предание об этом рассказывает так: «И когда он молился, увидел он что-то вроде трех столбов, во всем равных и похожих друг на друга. И услышал он голос, говорящий ему: «Не обращай внимания ни на разделение этого видимого знака, ни на очертания, но только на сходство. Ибо нет среди творения знака, который может изобразить Отца, Сына и Святого Духа»7.

В догмате Святой Троицы поражает своей глубиной диалектика нераздельного и неслиянного. Несомненно, что в знамении, которое было дано Феодору, выходит на первый план момент нераздельности – и это понятно: чудо случилось во время острых арианских споров. Согласно Арию, Троице присуща субординация – ее онтологию определяет иерархичность, а вовсе не равенство. Ортодоксия говорит: ипостаси равночестны. Графический по своему характеру символ, увиденный Феодором, призван подчеркнуть именно это качество. Он указует на абсолютную симметрию Троицы. Но это только одна сторона гармонии. И если она получит преобладание, то нераздельность возьмет верх над неслиянностью или даже подавит ее вовсе – тогда мертвящий дух унификации воцарится в киновии. Не стоял ли на пороге этой опасности Иосиф Волоцкий, уделявший главное место при организации киновий жесткой дисциплине, буквалистски понятому уставу? П.А. Флоренский в одном месте синонимизирует понятия «Киновия» и «Коммунизм»8. Нам ли не знать сегодня, что семантика их не совпадает!? Но именно коммунизм является торжеством нивелирующей неразделенной оси. Легальная перспектива неизбежна.

8. Над киновиями Южной Фиваиды воссиял свет Святой Троицы. Как это важно для понимания истоков тex идей, которые развивал Сергий Радонежский! Устав Тавеннисиотского общежития, написанный последоватеями Пахомия Великого, стремится воспроизвести тринитарную гармонию нераздельного и неслиянного – общего и личного: «...всякий должен был держать себя так, как будто он жил один в духе, однако ж, все должны, были быть в крепкой между собой любви, мире, и согласии»9. Это тонкое равновесие было очень трудно утверждать. Далеко не сразу киновия смогла cтaть зеркалом Святой Троицы. Гармония утверждалась трудно. Вспомним, что Сергий Pадонежский начинал с особножительства /идиорритмы/ – и общежительный Студийский устав братия приняла с немалыми трудностями. Заметим, что Иосиф Волоцкий уже не застал в Троице-Сергиевой лавре некогда процветшую в ней киновию – она вернулась к особножительству. Нечто подобное произошло в Спасо-Каменном монастыре ещё при игуменстве Дионисия: Афонский ycтав там не смог удержаться – Дионисий переключил монастырскую жизнь на особножительный лад. Впрочем, для него это была лишь временная уступка, имеющая объективное основание: Русский Север прославился раньше всего подвигом отшельничества – Антоний Великий какое-то время субъективно ему был ближе, чем Пахомий Великий; северная глушь способствовала и идиорритме, порой напоминающей скитничество – эти давние устремления уловил и творчески преобразил Нил Сорский. Тем на менее именно киновия была и остается главным средством для утверждения идеалов Сергия Радонежского. В Ростове Великом хорошо понимали это. Вот свидетельства этого понимания:
- Димитрий Прилуцкий, следую живому примеру посетившего Переяславль-Залесский Сергия Радонежского, создаёт в родном городе именно киновию; дойдя до вологодской земли, он горестно сетует: опыт монастырского общежительства здесь не известен – это подвигает его на создание Спасо-Прилуцкой обители;
- в Житии Григория Пельшемского мы находим описание его встречи с Дионисием Глушицким, дающим такую заповедь: «...чтобы никто из братии ничего не держал у себя и не считал бы своим, но чтобы всё было общим»10; заметим, что из Ростова Григорий уходит тайком именно на Глушицу – её первого насельника в свое время благословил Дионисий Святогорец; интереснейшая сеть связей ложится тут на карту Северо-Восточной Руси: Кириллов – Кубенское – Глушица – Ростов – Сосновец – Пельшма; по линиям этой связи одновременно циркулирует и общежительный, и безмолвнический опыт;
- схожий совет Григорий Пельшемский получает oт ростовского епископа Ефрема: «благой сосед даю_тебе_устроить общежитие»11; и напутствие подкрепляет цитатой из Деяний апостолов: «и никто ничего из имени своего не называл своим, но все у них было общее».

9. Получив импульс от Сергия Радонежского, Ермолай-Еразм трактует Святую Троицу как высшую форму киновии – видит в жизни Бога архетипический прообраз общежительного устава. Монастырь хочет стать зеркалом Святой Троицы? В её излучении равную роль играют частоты как нераздельности, так и неслиянности. Мы уже говорили о том, что существует опасность избирательного отражения, когда киновия слабо реагирует на волны неслиянности – порой остается вообще не чувствительной к ним. Как избежать этой асимметрии? Воистину спасительным тут оказывается исихазм! Он реализуется в сугубо личностной форме – это путь именно личности, а не члена коммуны. Примитивно понятый идеал равенства неизбежно приводит к росту энтропия.

Вcе различия сглаживаются – и общежитие деградирует. Паламитская антропология противостоит этой энтропийной тенденции. Личностное начало получает в исихазме своё максимальное выражение. Ведь нам становится доступным тезис! В синергию с тремя лицами Святой Троицы может вступить только лицо. Причём соборность призвана усилить качество, которое Е.А. Баратынский метко назвал «лица необщим выраженьем». Киновия обобществляет дольное – исихия индивидуализирует горнее. Жертвуя малым, обретаем великое. У Л.П. Карсавина еать парадоксальная мысль: «с т р о г о г о в о р я, н е т т в а р н о й л и ч н о с т и»12; (разрядка Карсавина – Ю.Л.). Это оказано в развитие исихазма. К числу нетварных энергий здесь фактически добавляется ещё одна: это энергия личностного начала, исходящая из недр Святой Троицы наряду с энергиями жизни, любви, вдохновения. Северная Фиваида особенно актуальна именно этим своим чувствованием личностного начала. Гармонию Святой Троицы она отражала без аберраций.

10. Исихазм ассоциируется с анахоретством. Внешний мир отсекается как помеха – духовная жизнь становится центростремительной: направляется на преображение глубинного «я», жаждущего иметь в качестве собеседника только Бога. Такой путь не предосудителен. Однако исихаст, вставший на него, ничего не меняет в окружающей действительносги. И это беспокоило Сергия Радонежского, который осуществил ещё один синтез: исихастскую практику личностного спасения укрепил и обновил этикой любви. Исихазм эгоцентричен? У Сергия Радонежского он становится интерсубъективным. Как бы размыкает себя. Разве Святая Троица не открывается вовне через нетварные энергии?

Она знает апофазу, но не застывает в ней. Так и киновия: ограждаясь от мира, обитель оставляет свои стены прозрачными – через них благодать перетекает в мирские измерения и валунная кладка тут не помеха. Северный монастырь одновременно закрыт для мира и открыт миру: став зеркалом Святой Троицы, он превращает это зеркало в своего рода аттрактор – притягивает к себе дольнее бытие, стараясь передать ему опыт Божественной жизни. Крестьянская община на Севере многое восприняла oт своих любимых монастырей. По сути, о единстве центростремительного и центробежного в духовной жизни северного киновиота-исихаста говорит Дионисий Глушицкий Григорию Пельшемскому: «Весь ум свой направь к тому, чтобы со всем тщанием искать Единого Бога и ревностно прилежать к молитве. Но более всего будет стараться, отче Григорий, помогать нищим, сиротам и вдовицам. Пока есть время, твори благое»13. В этих словах нашел своё выражение дух Северной Фиваиды.

  1. Муравьёв A.H. Русская Фиваида на Севере. M., I999.
  2. Там же. С. 27.
  3. Хорунжий С.С. Русский исихазм: черты облика и проблемы изучения. В кн.: Исихазм. Аннотированная библиография. М., 2004. С. 554.
  4. Игумен Андроник /Трубачев/. Русская духовность в жизни Преподобного и его учеников. Тысячелетие Крещения Руси. Международная церковная научная конференция «Богословие и духовность». М., 1989. C. 178.
  5. Плугин В.A. Maстep Святой Троицы. М., 2001. С. 178.
  6. Топоров В.Н. Святость и святые. М., 1998. Т. 2. С. 678.
  7. Цит. по: Хосроев А.Л. Пахомий Великий. СПб., 2004. С. 371.
  8. Флоренский П.А. Троице-Сергиева Лавра и Россия. П.А. Флоренский. Избранные труды по искусству. М., 1996. С. 234.
  9. Древние иноческие уставы. М., 1892. С. 139.
  10. Житие Григория Пельшемского. Цит. по: Жития святых. Книга дополнительная, первая. М., 1908. С. 172.
  11. Там же. С. 171.
  12. Карсавин Л.П. О личности. Каунас, 1929. С. 181.
  13. Житие Григория Пельшемского. С. 169.

Изначальная бедность и плохая сохранность древнерусской литературы первых десятилетий после Батыева нашествия заставляет с особым вниманием вглядываться в немногочисленные тексты, которые хранят на себе печать той трагической эпохи. Одним из таких текстов является летописное известие о смерти ростовского князя Глеба Васильковича в 1278 г., состоящее из краткого рассказа о его кончине и похоронах, а также похвалы. Исследователи уже давно обратили внимание на это известие, но по-прежнему многое остается в нем неясным.

Известие дошло до нашего времени в двух основных редакциях, одна из которых сохранилась в Симеоновской (далее – Сим.) и частично Троицкой летописях, а другая – в Никоновской летописи (далее – Ник.)1. Как мне уже приходилось писать, обе эти редакции восходят к первоначальному тексту независимо друг от друга, отражая его не полностью и в какой-то степени искажая2 (особенно это относится к Ник.). Однако сравнение редакций между собой позволяет не только составить удовлетворительное представление об исходном виде известия, но и в какой-то степени проследить ход работы над ним.

В период короткого княжения в Ростове князя Глеба Васильковича (1277–1278 гг.) произошло оживление ростовского княжеского летописания3. По-видимому, причастный к этому придворный летописец Глеба явился и автором интересующего нас известия. Как показывает текстологический анализ, в качестве образца для написания статьи, посвященной усопшему, он выбрал некролог ростовскому князю Константину Всеволодычу, деду Глеба, основателю ростовской династии4. Возможно, при этом он сверялся и с другими доступными ему летописными некрологами (Всеволоду Большое Гнездо, матери Глеба Марии Михайловне и др.5), однако если что-то и взял из них, то немного.

Сравнение некрологов Константину Всеволодычу и Глебу Васильковичу отчасти помогает понять замысел книжника. Он не копирует избранный им текст, а заимствует из него отдельные фрагменты – как повествовательные (оплакивание усопшего горожанами, похороны), так и панегирические, необходимые ему для создания некрологической похвалы. При этом обращает на себя внимание, что из широкого спектра духовных и княжеских добродетелей Константина он отбирает прежде всего те, которые касаются милосердия. Подобно Константину, Глеб утешает «печалныя» и «нещадно» раздает милостыню. Книжник заимствует из своего главного источника и несколько библейских цитат, иллюстрирующих данную тему: «блажени милостивии, яко ти помиловани будуть» (Мф. 5: 7), «блаженъ разумевааи нища и убога, въ день лютъ избавить и Господь» (Пс. 40: 2), «Соломанъ глаголеть: «милостынями и верами очищаются греси» (Притч. 16: 6) (последнее чтение есть только в Ник.). Тема милости не просто переносится из похвалы Константину, но и несколько трансформируется: если Константин был «кормителем» для своих слуг, а «заступником» – для бояр, то Глеб оказывается «кормителем» для «убозих», а «заступником» – для «вдовиц и сирот» (эти чтения есть только в Сим.). Подобная же «социальная коррекция» заметна и в других местах изучаемого некролога. Если Константин благотворит прежде всего тем, кто находится под опекой Церкви и в какой-то степени рассчитывает на подобную помощь – чернецам, калекам и нищим, то Глеб помогает и людям, которые не относятся к данным категориям населения, но при этом принадлежат к наиболее уязвимой части мирского общества – «сиротамъ, вдовицамъ, маломощнымъ». Тема милости представляется книжнику столь значимой для характеристики его героя, что он продолжает искать подходящие обороты и за рамками некролога Константину. Из Повести об убиении Андрея Боголюбского он заимствует6 еще две библейские цитаты: «еже сътвористе единому отъ сихъ меншихъ братьи Моеи, то Мне сътвористе» (Мф. 25: 40) и «блаженъ мужь, милуя и дая» (Пс. 111: 5)7. А из какого-то другого текста или непосредственно из Писания (если доверять в этом месте редакции Ник.) – «даяй нищему, въ заимъ даеть Богу» (Притч. 19: 17) и «святый пророкъ Данилъ глаголеть: «греxи твоя милостынями очисти, и прегрешениа твоя щедротами нищихъ»» (Дан. 4: 24). Сверх того, в ткань похвалы вплетается и такая мудрость (в Ник. приписываемая св. Иоанну Златоусту): «яко вода гасить огнь, тако и милостыня грехы». Добродетель милосердия акцентирована в некрологе сильнее всего.

Помимо рассмотренных чтений в некрологе Глебу обнаруживаются еще некоторые лаконичные (и не совсем точные) заимствования-характеристики из похвалы Константину: о строительстве и благоукрашении храмов («церкви многи създа и украси иконами и книгами»), а также (если верить Ник.) – о любви к духовенству и монашеству («священнический и иноческий чинъ зело почиташе») и смирении («смиренъ»). Первую из этих кратких характеристик подтверждают и другие источники. Ростовская редакция краткого проложного Сказания о Михаиле Черниговском и его боярине Феодоре (возникшая, скорее всего, не позднее 1271 г.) называет Глеба, его брата и мать инициаторами строительства Михайловского храма в Ростове8, а «Указ о кормах праздничных и задушных» (конец XVI в.) и Повесть о Усть-Шехонском монастыре (начало XVII в.) указывают на Глеба как на основателя одноименного монастыря на Белоозере9.

За вычетом всех перечисленных заимствований и уточнений, а также сообщений фактического плана (о возрасте Глеба, его болезни, мирной кончине, ее дате и похоронах) в изучаемом памятнике остается единственная фраза. Она открывает похвалу и принадлежит, без сомнения, ее автору: «Сесь отъ уности своея, по нахожении поганыхъ татар и по пленении отъ нихъ Русскыа земля, нача служити имъ и многи христианы, обидимыа отъ нихъ, избави» (цитирую по Сим.).

А.Н. Насонов, который считал князей Васильковичей «усердными» и «ревностными» «служебниками» хана (что в целом источниками не подтверждается10), полагал, что перед нами здесь предстает либо зафиксированное летописцем желание ростовских князей подчеркнуть свою близость монгольским властям, либо – их попытка «выступить с официальным оправданием и политическим осмыслением своей деятельности»11. Представляется, однако, что этот небольшой фрагмент текста мог иметь иную смысловую нагрузку – не столько политическую, сколько религиозную.

Летописец выражает свое негативное отношение к монголо-татарам (называя их «погаными») и к их господству (которое красноречиво определяет как «пленение… Русскыа земля»), но при этом подчеркивает, что его герой всю свою жизнь служил им. Такое парадоксальное сочетание характеристик заставляет либо заподозрить тут злую иронию книжника (что маловероятно), либо найти такую систему смысловых координат, в которой внешняя противоречивость этой фразы (и некролога в целом) оказалась бы снята. Отчасти это делает сам летописец, указывая, что именно служба татарам позволяла Глебу избавить многих христиан, попавших им в руки (по-видимому, речь идет о выкупе пленных). Можно пойти дальше и допустить, что в исследуемом тексте перед нами предстает отзвук той мыслительной работы первых десятилетий после Батыева нашествия, которая привела к возникновению на Руси своеобразной идеологии «ордынского плена». Стержнем этой идеологии была вера в то, что все случившееся с Русью есть провиденциальное повторение «вавилонского пленения» иудеев, которые за свои грехи были не просто отданы Богом в руки нечестивому вавилонскому царю Навуходоносору, но и получили грозную заповедь не сопротивляться ему, не бежать от его власти, но честно служить ему и его приемникам, при этом твердо сохраняя в плену у иноверцев отеческую веру. При исполнении этих условий Господь обещал Сам вызволить Свой народ из рабства и сурово покарать его поработителей. Путь к избавлению, таким образом, лежал через смирение и духовное очищение12. В условиях, когда вооруженная борьба с монголами была еще нереальна, такое соотнесение собственного настоящего с библейским прошлым должно было помочь христианскому обществу преодолеть растерянность и отыскать духовные средства противостояния врагу.

Все ключевые моменты ветхозаветной схемы (пленение – подчинение – служба – хранение благочестия) отыскиваются в некрологе. Не исключено, что у человека, знакомого с образами Библии, при его чтении могла родиться и более тонкая ассоциация. Служба «от уности» (что подчеркивается!) нечестивым врагам, пленившим родную землю, и одновременное деятельное исповедание веры, – все это напоминает судьбу самых известных, пожалуй, ветхозаветных героев периода «вавилонского плена». Речь идет о пророке Данииле и трех его товарищах, Анании, Азарии и Мисаиле, которые по приказу Навуходоносора были отправлены в Вавилон еще отроками, чтобы «предстояти [служить. – А.Л.] в домоу ц(а)р(е)ве»13 (Дан. 1: 3-7)14.

Как можно полагать, при всей своей этикетной заданности созданный летописцем образ благочестивого князя-милостилюбца, избавляющего своих людей от плена и нищеты и укрепляющего их дух строительством храмов Божьих, не только должен был перекликаться с реальными чертами усопшего князя15, но соответствовал тому новому идеалу правителя, который оказывался наиболее востребован обществом в трагическую и смутную эпоху второй половины XIII в.

Однако одним патернализмом, возможно, дело тут не ограничивалось. Среди книжников Древней Руси бытовало древнее (уходящее своими корнями в том числе и в Ветхий Завет) представление, согласно которому благочестие или нечестие правителя земли оказывает непосредственное воздействие на жизнь его подданных. Повесть временных лет свидетельствует об этом прямо: «аще… князи правьдиви бывають в земли, то многа отдаются согрешенья земли16, аще ли зли и лукави бывають, то болше зло наводить Богъ на землю, понеже то глава есть земли»17. Показательный мотив присутствует в древнерусских житиях князей-мучеников: кровь правителя омывает не только его собственные грехи, но и грехи его подданных, как бы искупает их. В основе этого представления лежал взгляд на князя как на фигуру, воплощающую в себе «полноту жизни своего рода и своих подданных»18. Возвращаясь к похвале, следует обратить внимание на ту настойчивость, с которой ее автор повторяет мысль (всякий раз прибегая к авторитетным цитатам), что грех можно победить милостынею, загасить ею, как водою огонь. С учетом сказанного выше, милосердие Глеба могло акцентироваться книжником не просто как личная добродетель, приносящая конкретную пользу окружающим и ведущая его самого к спасению, но как своего рода религиозное служение своим людям, призванное очистить землю от бремени греха, который, по единодушному мнению публицистов того времени, и навлек на Русскую землю страшную кару Господню19.

  1. ПСРЛ. СПб., 1885. Т. 10. С. 156; СПб., 1913. Т. 18. С. 76; Приселков М.Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. СПб., 2002. С. 335-336.
  2. Лаушкин А.В. Малоизученный эпизод ростовского летописания второй половины XIII века // ИКРЗ. 2001. Ростов, 2002. С. 7-9.
  3. Там же. С. 7-12.
  4. Ср.: ПСРЛ. М., 1962. Т. 1. Стб. 442-444.
  5. См.: там же. Стб. 293-295, 436-437, 459 (похвала ростовскому епископу Кириллу), 466-469; Т. 18. С. 73-74.
  6. Помимо цитат, приведенных ниже, влияние «Повести» можно увидеть и в следующем обороте похвалы: «брашно свое и питие…» (в «Повести» – «брашно свое и медъ», см.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 368; «брашно и питье», см.: там же. М., 1962. Т. 2. Стб. 584).
  7. Ср.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 368; Т. 2. Стб. 583.
  8. Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. (Обзор редакций и тексты). М., 1915. Приложения. С. 51.
  9. Макаров Н.А., Охотина-Линд Н.А. Сказание о Троицком Усть-Шехонском монастыре и круг произведений по истории Белозерья // Florilegium: К 60-летию Б.Н.Флори. М., 2000. С. 201-202 (см. также с. 191-192); Прохоров Г.М. Повесть об Усть-Шехонском Троицком монастыре и рассказы о городе Белозерске // Святые подвижники и обители Русского Севера. СПб., 2005. С. 317-320. При этом существует мнение и о позднем возникновении обители – на рубеже XIV–XV вв. (см.: [Турилов А.А.] Комментарии // Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. М., 1995. Кн. 3. С. 532. Прим. 91*).
  10. Лаушкин А.В. К истории возникновения ранних проложных Сказаний о Михаиле Черниговском // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1999. № 6. С. 10-12.
  11. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. Монголы и Русь. СПб., 2002. С. 265, 267.
  12. Подробнее о возникновении идеологии «ордынского плена» во второй половине XIII в.: см.: Лаушкин А.В. К истории возникновения… С. 18-25; Он же. Идеология «ордынского плена» и летописные известия о «Неврюевой рати» // История и культура Ростовской земли. 2000. Ростов, 2001. С. 24-31; Он же. Митрополит Кирилл II и осмысление ордынского ига во второй половине XIII века // Богословский сборник. М., 2002. Вып. 10. С. 211-224.
  13. Евсеев И.Е. Книга пророка Даниила в древне-славянском переводе. Введение и тексты. М., 1905. С. 4.
  14. Кроме того, в похвале, где после упоминания о «пленении… Русскыя земля» идет речь об избавлении обидимых и помощи вдовам и сиротам, можно (хотя и с большой осторожностью) допустить перекличку с Книгой пророка Иеремии, в которой «вавилонская» идеология проявляется наиболее ярко. Возвестив иудеям неизбежность плена, Бог обратился к «царю Иоудину» и всем его подручным с такими словами: «избавите силою оугнетена от руку клеветника, и пришелца и сира, и вдовицу не хощите оскорбити» (Библиа, сиречь Книги Ветхаго и Новаго Завета по языку словенску [Фототипическое переиздание текста с издания 1581 г.]. М.; Л., 1988. Л. 103); в противном случае, обещал Господь, Его ярость разгорится еще сильнее (Иер. 21: 7-12; 22: 2-5).
  15. О проблеме этикетного и индивидуального в княжеских некрологах см.: Еремин И.П. Киевская летопись как памятник литературы // Еремин И.П. Литература Древней Руси (Этюды и характеристики). М.; Л., 1966. С. 127; Пауткин А.А. Характеристика личности в летописных княжеских некрологах // Герменевтика древнерусской литературы XI–XVI веков. М., 1989. [Сб. 1]. С. 235-245; Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988–1237 гг.). СПб., 1996. С. 360.
  16. Образец несогласия с таким подходом предлагает, к примеру, св. Иоанн Златоуст, считавший, что избавление от бедствий может быть следствием лишь общего раскаяния, а не праведности одного правителя: «хотя бы он был весьма праведен и так праведен, что равнялся бы с добродетелию Моисея, праведность его одного не может покрыть безмерных грехов подчиненных» (Иоанн Златоуст, св. Полное собрание творений. М., 1998. Т. 6. Кн. 1. С. 386).
  17. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 139-140. См. также: Лаушкин А. Стихийные бедствия и природные знамения в представлениях древнерусских летописцев XI–XIII вв. // Русское Средневековье. 1998 год. Вып.1. Книжная культура. М., 1998. С. 34-37. Данная мысль встречается в древнерусской книжности и в позднейшее время – к примеру, у преп. Иосифа Волоцкого: «за государьское согрешение Бог всю землю казнит» (Послания Иосифа Волоцкого. М.; Л., 1959. С. 176), у Георгия Скрипицы: «Писано: «Глава согрешить, земля погибнеть»» (Русский феодальный архив. М., 1987. Т. 3. С. 667) и др.
  18. Ранчин А.М. Статьи о древнерусской литературе. М., 1999. С. 53, 59
  19. См. сходные мотивы у Серапиона Владимирского, который убеждал свою паству, что путь к избавлению от «горкого» иноплеменного рабства лежит через покаяние и милость: «м(и)л(о)ст(ы)ню к нищим по силе створим, бедным помощи могуще от бедъ избавляите. Аще не будем таци, гневъ Б(ож)ии будет на нас; всегда в любви Б(ож)ии пребывающи, – мирно поживемь»; «Моисеови что рече Б(ог)ъ: аще злобою озлобите вдовицю и сироту, взопьют ко Мне, слухом оуслышю вопль их, и разгневаюся яростью, погублю вы мечем. И ныне збыстьс(я) о нас речен(н)ое: не от меча ли падохом? не единою ли, ни двожды? Что же подобаеть намъ творити, да злая престануть, яже томят ны? Помяните ч(е)стно написано въ б(о)ж(е)ственыхъ книгахъ, еже Самого Вл(а)дыки нашего болшая заповедь, еже любити другу друга, еже м(и)л(о)сть любити ко всякому ч(е)л(о)веку…» (Петухов Е. Серапион Владимирский, русский проповедник XIII века. СПб., 1888. Прибавления. С. 5-6, 10). летописях, а другая – в Никоновской летописи (далее – Ник.)1. Как мне уже приходилось писать, обе эти редакции восходят к первоначальному тексту независимо друг от друга, отражая его не полностью и в какой-то степени искажая2 (особенно это относится к Ник.). Однако сравнение редакций между собой позволяет не только составить удовлетворительное представление об исходном виде известия, но и в какой-то степени проследить ход работы над ним.

Вопросы истории Борисоглебских слобод и крестьянских промыслов в современной историографии оставались практически вне сферы изучения. Данная работа является перовой попыткой восполнить этот пробел.

Но прежде чем приступить к описанию и оценке промышленности и промыслов в Борисоглебской волости, необходимо дать её краткую характеристику. Эта информация содержится в трудах ростовского краеведа А.А. Титова; его работы являются прекрасным базовым материалом для написания данной темы.

Борисоглебская волость (с центром в с. Борисоглебских слободах) располагалась в западной части Ростовского уезда. С севера она граничила с Вощажниковской, с востока – Саввинской и Шулецкой, с юга – Березниковской, с запада – Ивановской волостями. Площадь её равнялась 12 291 десятине, что в переводе в метрическую систему мер составляет около 17 тысяч 822 га. Борисоглебская волость объединяла 40 сел и деревень с населением 6,5 тысяч человек1.

Борисоглебская волость, будучи расположенной на возвышенности по сравнению с волостями, занимавшими территорию котловины озера Неро (напр., Поречская и Сулостская волости, богатые почвами, насыщенными сапропелем), имела почвы менее плодородные – песок и суглинок. Оттого главную роль в посеве зерновых культур играли рожь и ячмень. Пшеницу сеяли в очень незначительных размерах. По воспоминаниям старожила Борисоглебских слобод Б.П. Широкова, среди борисоглебских крестьян было распространено выражение: «посеяли платочек пшеницы», т.е. очень небольшую часть от своего надела2.

В виду сравнительно высокой плотности населения у крестьян Борисоглебской волости были небольшие наделы земли. Самые низкие наблюдались в Протасьеве, Спас – Подгорье (2,5 десятины), самые высокие (до 6 десятин) – в сёлах Павлове и Андреевском на Лиге3.

Эти два фактора (а именно, отсутствие плодородных почв и малые наделы) не позволяли Борисоглебским крестьянам жить исключительно сельскохозяйственными заработками. Редкий год крестьянин получал со своего надела достаточное количество хлеба. Обычно зерно приходилось покупать в низовых губерниях (главным образом в Нижегородской)4.

Всё это послужило причиной существования различных промыслов. В Борисоглебской волости крестьяне занимались изготовлением кожаной обуви (д. Старово-Подборное), выделкой и дублением овчин (д. Дятьково), изготовлением валяной обуви (с. Павлово и Борисоглебские слободы), изготовлением колёс, телег, саней (Хаурово, Спас-Подгорье, Борисоглебские слободы), изготовлением ткацких станков – «кросён» – с. Андреевское на Лиге и различных сельскохозяйственных орудий – граблей, косуль, плугов, борон и т п. (д. Коскино, Борисоглебские слободы, Старово-Подборное)5. В селе Сабурове, например, был распространён довольно необычный «морный промысел». Сабуровские крестьяне топили в реке Устье вековые дубы, а затем морёный дуб продавали с огромной выгодой для себя. Известно, что один из таких дубов в кон. XIX в. был продан настоятелю Борисо-Глебского монастыря архимандриту Евангелу, который передал его в Ростовский музей церковных древностей для реставрационных работ6. Известно также о существовании в Борисоглебских слободах войлочной мастерской, принадлежащей крестьянину Николаю Ивановичу Чеснову, где войлок производился ручным способом. Разрешение на постройку этой мастерской от Ярославского Губернского правления было получено в августе 1899 г.: «к устройству войлочной мастерской препятствий со стороны полиции не встречается, но при условии, что шерсть не мочилась бы и не промывалась в реке». Деревянное строение для мастерской было устроено в слободе Плотине (?) в 4 метрах от реки Устье7.

У А.А. Титова есть сведения о существовании в Борисоглебских слободах иконописной мастерской8, это, казалось бы, должно определяться близостью Борисо-Глебского монастыря. Однако Борисо-Глебский монастырь имел давнюю традицию привлечения вязниковских9 и ростовских мастеров. Приходорасходные книги монастыря кон. XIX – нач. ХХ вв. показывают, что все работы в обители, не только крупные, но и незначительные, например, реставрация икон и починка окладов, выполнялись приезжими из разных городов посадскими иконописцами10. Поэтому иконописная мастерская в Борисоглебских слободах была, скорее всего, ориентирована на написание дешёвых икон, восполняющих потребности бедного крестьянского населения.

Нельзя сказать, что промыслы в Борисоглебской волости были развиты. Продукция производилась по мере надобности и сбывалась в небольших количествах на местах, реже на базарах в Ростове и в крупных сёлах Ростовского уезда: Вощажникове, Давыдове, Борисоглебских слободах.

Если говорить о художественном уровне производимой кустарями продукции, то он также был невысок. Продукция имела чисто утилитарное значение, (хотя утилитарность, т.е. её практическое применение в быту, являлось одним из главных принципов народного искусства). Состоянием народных промыслов были обеспокоены ценители и собиратели народного декоративно-прикладного искусства. Ими в кон. XIX – нач. XX вв. в Санкт – Петербурге было создано «Общество для развития прикладного художества в России»», которое ставило своей целью выводить его из «рутинного производства, лишённого всякой художественной формы» и содействовать именно тем видам кустарной деятельности, «кои подчиняются художественному улучшению: резьба по дереву, работа из капа, древесного корня, из бересты, рога, из кости, из обожжённой глины, вышивание по холсту».

На местах, по волостям и уездам общество обратилось к тем лицам (с целью посредничества), которые были знакомы с местным кустарным производством. Эти доверенные лица должны были разыскивать кустарей, отбирать среди них лучших мастеров, заказывать им изделия, давая готовые художественные образцы, платить за них, «сообразуясь с местными ценами».28 Несмотря на то, что деятельность этого общества особых плодов не принесла (во всяком случае в нашем крае), однако, идеи этого общества могли бы быть востребованы в наши дни, когда всерьёз задумываются о возрождении народных промыслов и ремёсел.

Избыток рабочей силы привёл к такому значительному явлению как отходничество, которое в Борисоглебской волости составляло неизбежную необходимость. В некоторых селениях волости на заработки в города уходило почти всё мужское население. Как показывает статистика, в отходе ежегодно значилось до 1,5 тыс. борисоглебских крестьян11. Нанимались, главным образом, на сельскохозяйственные работы подсобными работниками, садоводами и огородниками, реже – в личное услужение (прислуга, кухарки, няньки). Очень большой процент крестьян уходил для самостоятельной торговой деятельности, а также для работы в трактирах и питейных заведениях. Отхожий промысел давал доход вдвое больший, чем земля12.

Благоприятные для выращивания льна климат и почвы позволяли борисоглебским крестьянам заниматься льноводством. В большинстве случаев лён выращивался крестьянами для нужд собственного хозяйства, но некоторые селения занимались выращиванием и возделыванием льна в более широких размерах с целью продажи.

В Борисоглебской волости лён сеяли повсеместно, он, наряду с картофелем и рожью, был главной сельскохозяйственной культурой. Его высевали в начале лета, 3 июня, в праздник святого равноапостольного царя Константина и христолюбивой матери его Елены.

Из семян льна производили необыкновенно вкусное и полезное льняное масло, ценнейший продукт, считающийся эликсиром молодости, содержащий большой процент линоленовой кислоты, необходимой для нормальной жизнедеятельности организма. Почти в каждой деревне были свои ветряные маслобойные заводы, или водяные мельницы с толчейными и маслобойными заводами. Например, только в деревне Акулово было три завода, каждый производил масла до 100 пудов в год. Заводы работали не круглый год, а от 2 до 5 месяцев в году. Принадлежали они крестьянам Масленниковым Фёдору Николаевичу, Ивану Семёновичу и Александру Павловичу. Наёмный труд на этих заводах практически не использовался.

Сами заводы были весьма примитивными: «амбар бревенчатый без пола, крытый тёсом 11,4 кв. саженей, шатёр (навес) 4-х гранный из тёса». Оборудование также было немудрёным: махи длиной 16 аршин 2 шт., вал горизонтальный, колесо кулачное, колесо цевочное, вал вертикальный, толчея с 11 пестами, пресс в два колота, затвор с одним бегуном, жаровня с чугунной сковородою, печь кирпичная»13. Сбывалось масло в окрестных селениях. В старину в огромном количестве скупал льняное масло у крестьян для строительных работ Борисо-Глебский монастырь. К примеру, в приходорасходной книге монастыря за 1811 г., записано: «Куплено у крестьянина деревни Шипино Николая Горбунова для крашения крыш на Сретенской церкви с папертями, на 5 башнях и на оградной стене масла постного 30 пудов за 210 рублей»14.

В особенности много свозилось масла на ярмарку в Борисоглебские слободы в престольный праздник святых Бориса и Глеба, с 30 апреля по 3 мая по ст. стилю. Борисоглебская ярмарка была одной из самых богатых сельских ярмарок в Ярославской губернии, товарооборот её составлял 100 000 руб.15 На ярмарку съезжались купцы из Ростова, Переславля, Ярославля торговать «сукнами, парчой, тафтами, ситцами, выбойками лентами и часами, разной затрапезной красной и белой бумагой (бумага, изготовленная на заводе Затрапезновых в Ярославле. – С.Л.), кольцами, серьгами, мехами и разным щепетильным товаром (щепетильный – нарядный, щёгольский)»16.

Крестьяне же свозили на ярмарку в немалом количестве «масла коровьего и льняного, холста и пряжи, пригоняли коров и лошадей»17. За холстом приезжали даже из столиц. В особенности, это стало возможным после указов 1715 и 1718 гг. Петра I, узаконивших изготовление крестьянами полотна, которое в большом количестве скупалось и шло на продажу в Петербург и за границу. Однако в нач. XX в. на рынке появились дешевые бумажные фабричные ткани, которые вытеснили домотканые льняные полотна, и крестьянам стало выгоднее продавать необработанный лён.

Большую роль в развитии промышленности играла река Устье, которая была в некоторых местах достаточно глубока и служила двигательной силой находящимся на ней мельницам. Известно, что в самих Борисоглебских слободах на Устье стояла водяная мельница, принадлежащая обществу крестьян Борисоглебских слобод18. С незапамятных времён существовала мельница, принадлежащая Борисоглебскому монастырю в д. Акулово (или, как более правильно, Акылово). Из имеющихся документов известно, что в кон. XVIII – нач. XIX в. монастырь вынужден был сдавать акуловскую мельницу в аренду с публичных торгов. В сер. XIX в. долгое время арендатором мельницы был крестьянин, вольный хлебопашец Осип Васильевич Шишкин из д. Былягино Ярославского уезда, последним же её арендодержателем в нач. XX в. был крестьянин д. Опальнево Иван Ефимович Чалов; арендная плата к тому времени составляла 685 рублей в год19.

Мукомольная мельница представляла собой плотину по обеим сторонам реки Устье «о шести поставах» с маслобойным и толчейным заводом; имела три вала водяных и два вала сухих. Рядом с мельницей на площади 1560 кв. саженей располагались амбары, жилой дом арендатора и изба для приезжающих помольщиков. Плотина имела шлюзы, возвышение воды достигало 9 четвертей20.

Наличие залежей песчаной глины в районе д. Опальнево позволило наладить здесь производство кирпича. К нач. ХХ века в Опальневе действовали три небольших кирпичных завода, использовавших наёмный труд: завод Петра Васильевича Столярова (построен в 1905 г.) мощностью до 10000 кирпичей в год, завод Константина Борисовича Чалова, основанный в 1900 г. и «существующий издавна» кирпичный завод Чалова Алексея Федоровича производством до 15 000 шт. кирпича в год. Заводы эти были небольшими (работали по 3-4 месяца в году) и имели самое примитивное оборудование. Вот описание одного из таких заводов: «оборудование: печь для обжига кирпича, станок столовый – подняточный, тачка, два ведра, лопата»21. Известно, что занимался производством кирпича и изразцовый завод Красавиных в д. Сытино. (Находящаяся в непосредственной близости от Борисоглебских слобод, в 3-х верстах, д. Сытино входила в состав Вощажниковской волости).

Сбывался кирпич крестьянам близлежащих селений, известно также, что большое количество кирпича в кон. XIX – нач. ХХ века закупал Борисоглебский монастырь, ведший строительство торговых лавок на базарной площади у северной стены, а также ремонтные работы внутри монастыря.

О больших закупках кирпича известно из монастырских приходорасходных книг: «плачено в мае 1895 года д. Опальнево крестьянину Ивану Ефимовичу Чалову за 10 000 штук стенного кирпича 85 рублей 41 копейку с уступкою монастырю 29 копеек», или « плачено д. Сотина крестьянину Фёдору Васильевичу Красавину за 7 300 кирпичей по цене 13 рублей за 1000 штук»22.

Особо следует сказать о выращивании картофеля. Благодаря благоприятным почвенным условиям крестьяне получали высокие урожаи (сам – 3, а иногда и сам – 7). В Борисоглебской волости картофель считался главным источником дохода, почти каждое крестьянское хозяйство картофель перерабатывало в крахмал, им питались, поскольку хлеба не хватало, а излишки продавали. В то время извлечение крахмала из картофеля было очень низким – 48-50%, значительное количество крахмала оставалось в мезге из-за слишком крупного помола клубней, картофель расходовался очень неэкономно.

На основе богатой сырьевой базы, и, имея хороший сбыт крахмала, в кон. XIX – нач. ХХ вв. в Борисоглебской волости возникает ряд заводиков по переработке сырого картофеля. Вся их продукция уходила на цикорную фабрику и паточный завод купца Селиванова в Ростове, где было налажено производство патоки и саго – (искусственного, натуральная крупа «саго» получается из зёрен крахмала ствола саговой пальмы) – крахмалистое вещество, чрезвычайно питательное и легко усваиваемое. В то время патока и саго играли очень важную роль как сахаристые вещества, поскольку в России тогда очень мало вырабатывалось сахара из сахарной свёклы, главным образом из привозного сахарного тростника; недостатки сахара и покрывала патока.

В Борисоглебской волости на нач. ХХ в. картофеле-тёрочных заводов насчитывалось не менее 10, наиболее крупные и известные на сегодняшний день: два завода купца Селиванова в Борисоглебских слободах, один в Борке около Селища (сгорел перед революцией), второй был построен на площади, где в настоящее время находится баня; картофеле-тёрочный завод крестьянина Борисоглебских слобод Михаила Ивановича Бесчастнова; у крестьянина д. Опальнево М.Е. Чалова было 4 завода – Шулецкий, Вёртловский, Акуловский, Хауровский (сгорел после 1917 г., на нём была установлена даже паровая машина мощностью 35 л. сил). В Борисоглебских слободах работал завод, принадлежащий графине С.В. Паниной и её матери А.С. Петрункевич (арендатор – ростовский мещанин Шашкин)23.

Чтобы представить какими были эти заводы, их мощность и количество вырабатываемой продукции, уместно привести описание завода «Товарищества Р.Ф. Шредер и А.И. Чалова», построенного в 1900 г. Этот завод считался одним из передовых в отношении оборудования. Он располагался при с. Шульце и при речке Шуле. «Двигательная сила завода – локомобиль – паровая движущая машина, остающаяся на месте. Завод работает 4 месяца в году с конца августа до декабря по 11 часов в день. Количество рабочих 6-8 мужчин из местных крестьян. Количество перерабатываемого сырья – 2939 четвертей на 6168 рублей серебром. Помещение завода без фундамента, стены деревянные с каменными столбами, кровля железная. Перечень машин: локомобиль стоимостью 4085 р., 1 тёрка, 2 насоса, 1 сотрясательное сито, 6 мешалок, 1 насос для воды и принадлежащие к ним приводы»24. Как правило, ставились такие заводы у реки, что приводило к её загрязнению сточными заводскими водами, отчего Ярославскому Губернскому Правлению в 1899 – 1901 гг. пришлось обязать владельцев и арендаторов заводов сделать хотя бы примитивные очистные сооружения. С этой целью работала губернская комиссия, которая на местах производила осмотры заводов, высказывала замечания и давала рекомендации.

Вот одно из прошений о разрешении производства работ на картофеле-тёрочном заводе от М.И. Бесчастнова: «Много лет в Борисоглебских слободах на реке Устье существует мой тёрочный завод, причём всё время не требовалось особых приспособлений для спуска грязных заводских вод. Ныне же господином приставом 3 стана обязан я подпискою все грязные воды удалять, чтобы они не попадали в реку, и сделать орошение поля и луга. Такой луг, удобный для спуска токовых вод имеется взади моей усадьбы и завода. С целью спуска вод для орошения, я намерен прорыть, далеко минуя берег р. Устья, через свою надворную усадьбу канаву с несколькими ямами… Прошу разрешить мне устройство орошения луга грязными и соковыми водами упомянутым способом»25.

Вся промышленность волости в нач. ХХ в. перерабатывала до 6 тысяч тонн картофеля за год, однако товарного картофеля были излишки. В 1914 г. в Борисоглебских слободах был построен ещё один крахмальный завод (существует и ныне). На этот раз организатором его стало общество крестьян середняков, во главе общества стоял крестьянин А.А. Нарядчиков. Общество хотело построить завод конечной переработки картофеля, т.е. вырабатывать сухой крахмал. Об истории возникновения этого предприятия подробно рассказал в своих воспоминаниях главный инженер Николай Александрович Чудинов, работавший на заводе с 1925 года.

Общество получило от земства в 1913 г. ссуду в 60 тысяч рублей, которую уже сумели погасить в 1916 г. «Строили завод инженер Поярков и техник Андруцкий. Поярков сделал заказ на крахмальное оборудование в Германии, что и было доставлено (две обезвоживающих центрифуги, экстрактор, сушильный аппарат Эмиль – Пассбург). Поярков деньги не перевёл, так как началась империалистическая война с Германией, деньги, как говорят, положил себе в карман»26.

Завод был пущен в 1914 г., сразу же началась конкуренция за сырьё с купцом Селивановым, (он принимал картофель по 80 копеек за четверть (т.е. 2,5 мешка), а общество решило принимать по 90 копеек), которую завод успешно выдержал. К 1917 г. крахмальный завод в Борисоглебских слободах был самым крупным промышленным предприятием в Борисоглебской волости.

Необходимо отметить, что в нач. ХХ в. различных форм кооперация была естественной потребностью крестьянского населения. Так, в с. Андреевском на Лиге в нач. ХХ в. существовали две кооперативные организации: общество потребителей и кредитное товарищество, которые удовлетворяли, главным образом, нужды крестьян по сбыту сельскохозяйственной продукции27.

Итак, давая обзор имеющихся у нас документов, можно сделать следующие выводы: Борисоглебская волость, по сравнению с другими волостями Ростовского уезда, была менее развита в экономическом отношении, всё-таки торговля была преобладающей сферой деятельности для Борисоглебских крестьян. Кустарные промыслы были неразвиты, а промышленность волости была представлена несколькими примитивными картофеле-тёрочными заводами.

Этот материал может быть заявлен только лишь как обоснование к серьёзному многолетнему исследованию. Можно в дальнейшем расширить рамки темы до границ современного Борисоглебского района. Изучение документов в Ростовском филиале ГАЯО позволит представить тему более широко и обобщенно.

  1. Титов А.А. Историко-статистическое и этнографическое описание Ростовского уезда, М., 1885.
  2. Воспоминания Б.П. Широкова (1918 г.р.). Борисоглебский музей, тетрадь 310 – 30, л. 7об.
  3. Анкетные листы об отхожих промыслах в Борисоглебской волости, 1894 год. РФ ГАЯО. Ф. 485. Оп. 4. Д. 2374.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 178.
  5. Титов А.А. Сведения о кустарных промыслах по Ростовскому уезду Ярославской губернии, собранные и составленные в 1878 г.
  6. РФ ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Д. 260. Исторический очерк и описание храма Успения Божией Матери в с. Сабурово.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1453.
  8. Титов А.А. Сведения о кустарных промыслах по Ростовскому уезду Ярославской губернии, собранные и составленные в 1878 г.
  9. Синодик Борисоглебского монастыря 1642-1645 г. Борисоглебский филиал ГМЗ «Ростовский кремль», фонд РК – 2 КП – 34295.
  10. РФ ГАЯО. Ф. 245. Оп. 1. Д. 257. Приходорасходная книга Борисоглебского монастыря за 1895 г.
  11. Анкетные листы об отхожих промыслах в Борисоглебской волости, 1894 год. РФ ГАЯО. Ф. 485. Оп. 4. Д. 2374.
  12. Критский П. Наш край. Цит. по: литературно-исторический журнал «Русь», №3, 1998г., с. 62.
  13. РФ ГАЯО. Ф. 642. Оп. 1. Д. 1 описание и оценка фабрик и заводов в Борисоглебской волости в 1912 году.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 4536. Приходорасходные книги Борисоглебского монастыря за 1811 год.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 178. Ведомость, учинённая в Ростовском земском суде 1801 г.
  16. Там же.
  17. Там же.
  18. РФ ГАЯО. Ф. 485. Оп. 1. Д. 2323. План мукомольной мельницы в Борисоглебских слободах.
  19. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 5. Д. 4889. Ведомость об имуществах монастырей, приносящих доход.1917 г.
  20. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 13434. О сдаче в аренду Акуловской мельницы, 1837 г.
  21. РФ ГАЯО. Ф. 642. Оп.1. Д. 1. Описание и оценка фабрик и заводов в Борисоглебской волости в 1912 году.
  22. РФ ГАЯО. Ф. 245. Оп. 1. Д. 257. Приходорасходная книга Борисоглебского монастыря за 1895 г.
  23. РФ ГАЯО. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1642.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 642. Оп. 2. Д. 40. Описание картофеле-тёрочных заводов в Ростовском уезде, 1901 г.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 80. Оп. 1. Д. 1403.
  26. Воспоминания Н.А. Чудинова, 1960-е гг. машинопись, ксерокопия хранится в архиве Борисоглебского музея.
  27. Газета «Ростовская деревня», 24 июня 1922 г.
  28. РФ ГАЯО. Ф. 485. Оп. 1. Д. 316.

В Ростове, как и в каждом российском городе, была своя элита, и мы с полным основанием можем назвать купеческие фамилии, являвшиеся в разные периоды ростовской истории, начиная с кон. XVIII до нач. XX вв., «первыми среди равных». Это были Милютины, Менкины, Емельяновы, Серебрениковы, Хлебниковы и, конечно, Кекины (последние сохраняли свои позиции до кон. XIX в.). К началу XX в. на первое место выдвигаются Селивановы – промышленники, предприниматели и самые состоятельные ростовцы того времени.

Фамилия «Селивановы» («Сшелывановы») – исконная ростовская. Она встречается в документах XVII в. В Дозорных и переписных книгах упомянут некий «Суботка Селиванов»1, в Переписных книгах – «Григорий Иванов сын Сшелыванов»2. За отсутствием документов установить родственную связь с исследуемым семейством не представляется возможным.

Бесспорным основателем исследуемого рода является «Федор Петров сын Селиванов» (род. ок. 1705 – ?), названный в Переписной книге 2-ой ревизии за 1749 г. в числе купцов «3-ей четверти»3. Его многочисленные потомки прослеживаются по Метрическим книгам и Исповедным росписям церкви Рождества Богородицы на Горицах с кон. XVIII до нач. XX вв.4. Ф.П. был женат дважды. От первой жены, имя которой нам неизвестно, у него были сыновья Гаврила и Андрей, от второй, Маремьяны Михайловны – дочери Дарья и Степанида5.

А.Ф. Селиванов (род. ок. 1753) был женат на И.П. Емельяновой. У них был деревянный дом в приходе Всехсвятской церкви, построенный на земле, доставшейся Ирине Петровне по наследству. В их семье родились дети Николай (ок. 1776), Марья (ок. 1778), Екатерина (ок. 1785).

По данным на 1791 г., старожил, купец 3-й гильдии Гаврила Федорович Селиванов (род. ок. 1747-?) с женой Ульяной Ивановной имели детей Федора, Леонтия (род. ок. 1781), Семена (род. ок. 1785), Анну (ок. 1773), Прасковью (ок. 1783), Авдотью (ок. 1788). Семья жила в приходе ц. Рождества на Горицах, в деревянном доме, имела кирпичный завод и при нем выгонные земли, доставшиеся Г.Ф. по наследству от отца6.

Федор Гаврилович Селиванов (род. ок. 1775-?) был женат дважды. От первого брака с Акилиной Абрамовной родились Марфа (ок. 1799) и Василий (ок. 1803), от второго с Анной Васильевной – Петр, Агриппина (ок.1809), Павел (ок. 1813), Александр (ок. 1814)7, Павел (1814), Александр (1815), Анна (1816)8.

Семейное предание гласит, что Петр Федорович Селиванов (1804-1877)9 рос в небогатой семье и в детстве торговал с лотка пирожками. Известно также, что он служил в приказчиках10. Но, несмотря на отсутствие первоначального капитала, П.Ф. сумел добиться жизненного успеха и заложить основу процветания своих детей, внуков и правнуков. В 1832-1838 гг. П.Ф. жил со своим семейством на съемной квартире11 и числился в мещанах, а к 1860 г. построил собственный 2-х этажный дом с мезонином на ул. Спасской близ Лазаревской церкви; записался в ростовское купечество12. К 1871 г. он имел уже два земельных участка на ул. Ивановской13. Есть сведения, что в 1862-64 гг. Петр Федорович ходатайствовал перед городским обществом о предоставлении ему в аренду на 12 лет участка в «600 кв. сажен из городской выгонной земли, состоящей по левую сторону от города у Ярославской заставы за валиком под постройку картофеле-паточного завода»14. К сожалению, локализовать местонахождение этого участка нам не удалось. Но известно также, что в 1865-71 гг. у него была в Ростове небольшая картофеле-паточная фабрика (на ней даже не было рабочих(!) с объемом производства 500 пуд. продукции на 600 р. в год; сырье покупалось в Ростове и уезде, сбывалась патока в Ростове и Ярославле)15.

П.Ф. занимался и гражданской деятельностью: в 1857-77 гг. служил старостой ружной церкви Спаса на Торгу; в 1862 г. был избран ремесленным головой, и на этой должности, очевидно, сделал немало для развития различных ремесел в городе. Не случайно же Ростовское Ремесленное общество «соорудило» портрет Петра Федоровича за счет ремесленников16.

Женат П.Ф. Селиванов был трижды. О первой его жене сведений не обнаружено; вторую звали Надежда Михайловна (урожд. Долгова, род. ок. 1818 – 1857)17. В браке с ней родились Александр, Мария (1836-1847), Николай (1837-1838), Михаил (1839-1842), Михаил, Николай (близнецы, 1842-1843), Александра (1845), Софья (1846-1846)18. Третий брак, заключенный в 1874 г. с крестьянской вдовой Прасковьей Петровной Леонтьевой из дер. Гаврилково Ростовского уезда, был бездетным19.

Старший сын П.Ф. Александр Петрович (1832-1904)20, купец 1-ой гильдии, унаследовал не только отцовские капиталы, но и его предприимчивость, и успешность. Возобновив основанное отцом паточное производство (1879 г. в нем было занято 2 рабочих)21, он открыл в 1875 г. при своем имении в деревне Иваново Дубровской волости Ростовского уезда картофеле-терочно-сушильную фабрику, нарастающие объемы производства которой приносили хороший доход (1878 г. – 12000 р.). На этой фабрике было 10 рабочих22. В 1878 г. при той же деревне А.П. завел цикорно-кофейную фабрику. Уже в год открытия объем ее производства составлял 8000 пуд. молотого цикорного и ячменного кофе на сумму 168000 р.; при чем цикорий закупался в Ростове на базарах, ячмень в Москве и выращивался свой; сбыт шел в С-Петербурге и Москве. На этой фабрике было 15 рабочих и один мастер – сын хозяина (очевидно, Павел)23. В 1884 г. А.П. открыл паровой цикорный завод в Ростове на ул. Подозерской. Все его предприятия были тогда объединены под знаком фирмы «Торговый дом А.П. Селиванова сыновья». В 1892 г. в Ростове появилось еще одно предприятие этой фирмы – паточный завод24, на котором вырабатывались не только патока, но и декстрин, глюкоза, саго.

Помимо этих предприятий, на 1900 г. семье 1-й гильдии купца А.П. Селиванова принадлежали: дом на Успенской улице (родительский), дом с лавками и землею в кремле, дома на ул. Ярославской, Окружной и Московской25. От супруги Евдокии Ивановны (урожд. Завьялова, род. ок. 1843-1896)26 родились Павел, Иван (1856-1905), Сергей (1858-1916), Петр (1860-1867), Василий (1862-?), Надежда (1863-1866), Михаил (1864-1866), Александра (1866-1868), Надежда (1868-1868), Софья (1869)27.

После смерти А.П. «уполномоченным непосредственно править и распоряжаться делами ТД «А.П.Селиванова сыновья» стал Павел Александрович (1855-1912)28. При нем (сведения на 1909 г.) семейная фирма была расширена: картофелетерочных заводов стало 4, появился саговый завод. Цикорная фабрика была оснащена новым оборудованием; на девяти обжарочных барабанах производилось ок. 900 пуд. продукции за рабочий день. Была заведена оптовая торговля зеленым горошком, сухим картофелем, мукой, крахмалом, чаем, сахаром, хлебными товарами. Помимо Ростова, ТД имел отделение и склад в С-Петербурге. Капитал его в это время составлял 800000 руб.29 В 1910 г. фирма владела кирпичным заводом30.

И А.П., и П.А. Селивановы занимались активной общественной деятельностью. Отец избирался гласным Ростовской городской думы, состоял председателем Совета Куприяновского приюта, членом Ростовского уездного по промысловому налогу Присутствия; жертвовал средства на восстановление Ростовского кремля и в Музей церковных древностей; в 1900 г. был возведен «в сословие Потомственных Почетных граждан»31.

Сын также избирался гласным в Ростовскую думу, был председателем Совета Куприяновского приюта; состоял директором Ростовского тюремного отделения, старостой Ростовской тюремной церкви, почетным членом Ярославского Екатерининского Сиротского Дома призрения, членом комиссии управления городским водопроводом. За заслуги перед городом награжден Большой серебряной медалью и Большой золотой медалью для ношения на Станиславской ленте, Знаком и Серебряной медалью Красного Креста в память русско-японской войны32. Деятельность этого незаурядного человека лучше всего, наверное, характеризуют слова городского головы А.Х. Опеля, произнесенные им на заседании думы 24 февраля 1912 г.: «Сегодня от нас ушел в вечность Павел Александрович Селиванов. Он мне хорошо известен, как человек с высокой честной душой в наших общественных делах. Он известен в вашем коммерческом мире, как крупный деятель, приносивший громадную пользу населению города Ростова и его уезда. Неожиданная кончина волнует нас. Нет слов выразить ту скорбь, которой наполнена в настоящую минуту моя душа». В знак траура в день смерти П.А. Селиванова в думе было отложено рассмотрение всех вопросов33.

Память о деятельности А.П. и П.А. Селивановых была увековечена в портретах, находившихся в зале Ростовской Городской думы; сегодня они хранятся в собрании Ростовского музея34.

П.А. Селиванов был женат на дочери московского купца В.Д. Шишкиной35. В их семье родилось 11 детей, и только первенец Николай (1886-86) умер в младенчестве36.

Павел Александрович до октябрьского переворота не дожил, но его семье пришлось испытать и перенести всю тяжесть перемен, за ним последовавших. В 1919 г. были национализированы их предприятия, конфисковано имущество, в 1921 г. – муниципализирован великолепный дом (совр. ул. Окружная, 5)37.

Супруга Павла Александровича Вера Даниловна (1867-1943)38 доживала свой век в Москве, куда переселились и ее дети – Екатерина (1889-1972, в замужестве Дударева), Мария (1894-1971), Любовь (1895-1975), Евдокия (1896-1960, Малахова), Вера (1906-1978, Кардилина) и Александр. В.П. Кардилина, Л.П. и М.П. Селивановы потомства не оставили.

Дочь Е.П. Дударевой – Мария Васильевна (1911-1989) пошла по стопам своего отца и стала врачом. Участвовала в Великой Отечественной войне, имела награды; кандидат медицинских наук.

Нина Васильевана Гамова (дочь Е.П. Малаховой) – крупный архитектор, долгое время работала начальником группы Центрального института экспериментального проектирования (ЦНИЭП) им. Б.А. Мезенцева. При ее участии были созданы проекты Останкинской телевизионной башни, зданий санаториев «Сочи», «Мисхор», «Южный Крым», «Янтарный Берег» и ряд других, 9 театров и концертных залов, 5 цирков и спортивных залов в разных городах СССР, музей и мавзолей Хо Ши Мина во Вьетнаме.

Есть данные, что в настоящее время в Москве проживают потомки В.Д. и П.А. Селивановых по линии их старшего сына Александра Павловича (1887-?). Семейное предание говорит о нем, как о талантливом ученом-химике. Хорошо зная процессы получения глюкозы, сахаров, он разрабатывал и совершенствовал технологию получения этих продуктов на семейном производстве, которое и возглавил после смерти отца в 1912 г. После национализации фирмы А.П. недолго руководил работой собственного, также национализированного, конного завода, располагавшегося близ с. Воронино39. В начале 1920-х гг. перебрался в Москву; в 1930-е гг. в учебниках по химии публиковалась в свое время открытая А.П. Селивановым формула глюкозы. Как сложилась его дальнейшая судьба, неизвестно. Есть сведения, что у А.П. было два сына – Павел (1909-1972), Сергей (1912), и две дочери – Надежда и Нина. Сына Сергея зовут Арнольд, а внука – Владимир.

Судьбы Владимира, Ивана и Николая Павловичей Селивановых сложились вполне благополучно.

Владимир (1891-1975) после окончания уездного и технического училищ служил в частях царской армии, а после октябрьского переворота – командиром в рядах Красной армии. В 1919 г. вернулся в Ростов. Был женат на Зинаиде Васильевне, бывшей горничной своей матери. У них были сыновья Кирилл и Савва. В 1928 г. В.П. был арестован за скупку у крестьян цикория для своего небольшого предприятия (это были годы НЭПа). Лишь благодаря энергичным действиям жены, которая не побоялась пойти в милицию и напомнить о боевом прошлом В.П., как красного командира, он был отпущен. Той же ночью семья Владимира Павловича бежала из Ростова – навсегда. Селивановы поселились на родине З.В. – в г. Кузнецке Пензенской губ. Жизнь их сыновей сложилась успешно. Кирилл Владимирович (1920-1968), получив высшее техническое образование, работал в Кузнецке директором большого завода. Его дочь Вера, в замужестве Портнягина (1941-1977), жила в г. Дивногорске, куда была распределена после окончания Ленинградского Политехнического института на строительство Саяно-Шушенской ГЭС. В ее семье родились двое сыновей. Глеб Львович (1962) работает на одном из предприятий энергетической системы России; живет в г. Саяногорске (Хакассия). Олег Львович Портнягин (1968) – главный режиссер музыкального театра в г. Северске Томской обл.; в июле 2000 г. он приезжал в Ростов. Был у пра-прадедовского дома, «стоял и плакал». В 2005 г. посетил историческую родину и его старший брат Глеб.

Вторая дочь В.П., Галина Владимировна Суркова (1948), живет в Минске. Ее сын Андрей Васильевич (1970) приезжал на родину предков в 2003 и 2005 гг. Он и его младший брат Антон (1975) – предприниматели.

Савва Владимирович Селиванов (1922-?) прожил всю жизнь в Кузнецке и имел потомков только по женской линии.

У Ивана Павловича Селиванова (1893-1933) и его жены Екатерины Александровны Москалевой было двое сыновей – Дмитрий (1924-1996) и Павел. Одно время оба они жили в Крыму, в Бахчисарае. Д.И. передал свою фамилию потомкам, ее носят родившиеся от его сына Павла Дмитриевича (1955) внуки Николай (1984) и Александр (1989) Павловичи Селивановы.

Павел Иванович (1926), служивший на флоте и вышедший в отставку капитан-лейтенантом, вместе с женой Лилией и сыном Евгением (1956) в 1995 г. переехал в Израиль.

Николай Павлович Селиванов (1901-1974), окончивший Кекинскую гимназию и Механический техникум в Ростове, свою жизнь устроил в Ленинграде, куда переехал в 1924 г. Работал техником и инженером-конструктором на разных заводах, затем возглавил конструкторский отдел 1-го ленинградского Молочного завода. Был женат на Галине Александровне (1902-1994), происходившей из ростовского купеческого рода Бутылиных. Их дочь Ирина Николаевна Розова (1926) – профессиональный и талантливый художник-керамист; о выставке ее произведений и даре Ростовскому музею «Ростовская старина» писала в ноябре 2003 г.40

Жизнь Алексея Павловича Селиванова (1899-1937) сложилась трагически. В годы НЭПа он организовал свое небольшое паточное производство совместное с братом Владимиром. Оба они были арестованы в марте 1928 г. Но, если Владимир сумел спастись, то Алексей был осужден и выслан из Ростова на три года в село Нарым Парабельского района Томской области. В его отсутствии родился Игорь (1928), и тогда же от горя и болезни скончалась жена А.П. Мария Павловна. Осиротевшего мальчика воспитали тетка Антонина Павловна Смыслова и бабушка Александра Васильевна Дворникова, которые, во избежание возможных преследований, дали ему девичью фамилию его матери – Дворников. В 1932 г., по окончанию ссылки, А.П. Селиванов женился вторично, и в его новой семье родился сын Борис (1933). Тогда же все семейство перебралось в г. Каргасок Томской обл. Здесь А.П. устроился бухгалтером в райпотребсоюз и, получив ведомственную квартиру, с согласия жены привез своего старшего сына. Их счастье продолжалось всего четыре года. В августе 1937 г. в доме Селивановых был сделан обыск, и за хранение альбомов с семейными фотографиями и двух ружей (А.П. был заядлым охотником) он был арестован и в сентябре заседанием «тройки» Управления НКВД Запсибкрая приговорен к расстрелу. Приговор привели в исполнение 5 октября. Для близких же Алексей Павлович просто сгинул – жена Евдокия Георгиевна так и не узнала правды о его смерти. В 1960 г., когда А.П. Селиванов был реабилитирован41 как необоснованно осужденный, ее уже не было в живых.

Оба сына А.П. выросли достойными людьми. Игорь Алексеевич Дворников жил и работал в Ростове, куда вернулся в 1939 г. Трагически погиб в 1960 г. Его сын Алексей (1954), внук Игорь (1983) носят фамилию Дворниковы.

Борис Алексеевич Селиванов (сконч. 2001) окончил Томский индустриальный техникум, получив специальность геофизика, затем институт автоматизированных систем управления и радиоэлектроники (в том же городе). Работал начальником участка, ведущим инженером в НИИ полупроводниковых приборов в Томске, заместителем заведующего в ОКБ «МИУС» Минвуза РСФСР в Таганроге (с 1974). Свою будущую супругу Валентину Андреевну Южакову (1931) Б.А. встретил в Томске. Тогда, в 1955 г., оба они работали в одной лаборатории университета, который В.А. окончила42. В 1956 г. Валентина и Борис поженились. В 1957 г. родился их сын Валерий. У него есть сыновья Виктор (1975) и Алексей (1981) и внук – Рауль (2000).

Почти 300 летняя фамилия ростовских купцов Селивановых продолжается.

Из всех изученных нами ранее, в настоящее время род Селивановых – пока единственный, который не только сохранился, но и имеет перспективу развития.

  1. Титов А.А. Дозорные и переписные книги древнего города Ростова. М., 1880. С. 5.
  2. Титов А.А. Переписные книги Ростова-Великого второй половины XVII века. СПб, 1887. С. 8.
  3. Найденов Н.А. Ростов. Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. Москва, 1884. С. 55.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 371 . Оп. 1. Д. 1412; 1422; 1427; Ф. 371. Оп. 2. Д. 97; 98; 99; 100.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 1412. Л. 2; Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 72.
  6. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 72; 475.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 371, Оп. 1. Д. 1412. Л. 91.
  8. РФГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 97. Л. 2 об., 5 об., 6., 7, 9.
  9. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 99. Л. 155 об.
  10. Петр Федорович был приказчиком у П.В. Хлебникова. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1528. Л. 18. Выражаю благодарность зав. Картинной галереей Ростовского музея Т.В. Колбасовой за предоставленные сведения.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 1422. Л. 2 об., 31 об.
  12. Земля, доставшаяся его отцу Ф.Г. по наследству, «в немалом количестве отошла по конфирмованному плану в Рождественскую улицу», а поскольку компенсацию он не получил, П.Ф. просил выделить ему свободный участок городской пустопорожней земли. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 4584. Л. 1-3. Дом существует и ныне. Совр. адрес ул. Бебеля, № 29.; Ф. 371. Оп. 2. Д. 98. Л. 309 об.
  13. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 44. Л. 55.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3488. Л. 1-21.
  15. Титов А.А. Статистико-экономическое описание Ростовского уезда Ярославской губернии. СПб., 1885. С. 318., 320., 322.
  16. Сазонова Е.И. Петр Федорович Селиванов // газета «Ростовский гражданин» (приложение к газете «Ростовский вестник). № 12. Портрет П.Ф. какое-то время хранился у его потомков и исчез уже при советской власти.
  17. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 98. Л. 279 об.
  18. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 98. Л. 24 об., 168., 24., 31., 41 об., 53., 92., 96., 89., 96 об., 94., 103 об., 111 об., 86 об., 136 об.
  19. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 99. Л. 88, 89.
  20. Даты приведены по надписи на могильном памятнике А.П. Селиванова.
  21. Титов А.А. Статистико-экономическое… С. 323.
  22. Титов А.А. Статистико… С. 384 – 405.
  23. Он же. С. 354-359.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 869. Л. 286.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1439.; Ф. 2. Оп. 1. Д. 44. Л. 56.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 100. Л. 233.;
  27. Там же. Д. 98. Л. 248 об., 262 об., 285 об., 309, 398 об., 330 об., 344 об., 358 об., 358 об., 385 об., 380 об., 403 об., 419 об.
  28. Колбасова Т.В. Портретная галерея купцов благотворителей в Ростовской думе во второй половине XIX века // ИКРЗ. 1999. Ростов, 2000. С. 257.
  29. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 869. Л. 290 об. – 291.
  30. Там же. Л. 258.
  31. РФГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1439. Л. 1-7 об.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 2. Д. 1474. Л. 1. «Деятельность П.А. Селиванова как председателя Куприяновского приюта, в высшей степени полезна и благодаря его заботам он находится в отличном состоянии. Все крупные жертвы в этот приют притекали из рода Селивановых. Покойный Александр Петрович пожертвовал 1000 р., сын его Иван Александрович – 3000 р.» РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 869. Л. 239.
  33. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 1493. Л 12.
  34. Колбасова Т.В. Портретная галерея купцов благотворителей в Ростовской городской думе во второй половине XIX века // ИКРЗ. 1999. Ростов, 2000. С. 257, 258.
  35. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 99. Л.319 об.
  36. Там же. Л. 330.
  37. РФ ГАЯО. Ф. Р. 26. Оп. 1. Д. 2. Л. 3., 6.; Д. 6. Л. 12, 16. 76.; Ф. Р-140. Оп. 2. Д. 43. Л. 14 об.; Д. 40. Л. 9 об., 10.; Ф. Р. 4. Оп. 1. Д. 3. Л. 37. об., 38.; Д. 15. Л. 4., 4 об.
  38. Здесь и далее сведения о потомках В.Д. и П.А. Селивановых любезно предоставлены В.А. Селивановой. Выражаю Валентине Андреевне искреннюю и глубокую благодарность за возможность использовать полученные данные в настоящей работе.
  39. РФ ГАЯО. Ф. Р-140. Оп. 1. Д. 15. Л. 187 об.
  40. Субботина Т.Ю. Подарок к юбилею // газ. «Ростовская старина» (прил. к газ. «Ростовский вестник»). № 111.
  41. Справка Федеральной службы контрразведки Российской Федерации. Управление по Томской области. № С-34/10-11-5114.
  42. В.А. Селиванова сделала неплохую научную карьеру. Она – кандидат физико-математических наук, доцент, почти 30 лет отдала преподавательской работе на кафедре физики в Таганрогском радиотехническом институте. Валентина Андреевна – человек широкой эрудиции, высокой культуры, разносторонний, увлеченный и мудрый. Именно она является летописцем рода Селивановых; в ее руках были сосредоточены все сведения, материалы, касающиеся истории этой фамилии. В 2004 г. В.А. передала их в Ростовский музей. Это старинные семейные фотографии, открытки, документы, родословная и написанная ею история семьи.
Примечание

Пока верстался настоящий сборник, появились более полные сведения о потомках Александра Павловича Селиванова; мы получили их от его правнука Владимира Арнольдовича Селиванова, посетившего Ростов в августе 2006 г.

А.П. Селиванов окончил химический факультет Московского Государственного университета. Был женат на Варваре Михайловне Орловой, уроженке Москвы. Во времена НЭПа пропал без вести в Сибири, куда отправился в поисках сырья для своего небольшого предприятия.

Их сыновья Павел (род. ок. 1910-?) и Сергей (род. ок. 1911-1984) обучались в Ростовской гимназии им. Кекина (в советское время – средняя школа № 1 им. В.И. Ленина). Увлекались радио.

Сергей проходил службу в Красной Армии в г. Кременчуг. Учился в Ленинградском институте связи им. Бонч-Бруевича. Автор ряда изобретений, в т.ч. бронированной радио установки для вещания агитационных передач на вражеские войска, использовавшейся во время ВОВ. Один из организаторов Московского института электрической связи (МИЭС). Работал в Академии химзащиты.

Жена Таисия Исааковна.

Их сын Арнольд Сергеевич (1935), окончивший МИЭС, был главным конструктором НИИ космического приборостроения. Под его руководством разработаны все космические радио- и теле- системы связи. В т.ч. создана аппаратура для фотографирования обратной стороны Луны, лунохода. А.С. Селиванов – доктор технических наук, профессор, член-корреспондент РАН, Лауреат двух Ленинских премий и ряда Государственных, Заслуженный деятель науки и техники. В настоящее время является начальником экспертно-аналитического центра НИИ космического приборостроения. Жена – Маргарита Павловна.

Их сын Владимир (род. 1959) окончил МИЭС. Кандидат технических наук, доцент, организатор Учебного центра Cisco Systems. Жена Татьяна Ахмедовна.

Сын Кирилл (род. 1983) окончил МИЭС и ныне получает второе высшее – экономическое – образование.

…Но кто мы – откуда…?
Б. Пастернак

Данная работа завершает цикл статей, посвященных исследованию городской культурной традиции Ростова XIX в., в основе которого лежит изучение рукописных, ранее не публиковавшихся, источников из собрания Ростовского музея1. На этот раз объектом нашего внимания является рукопись «Замечания для себя» М.И. Морокуева2. Михаил Иванович Морокуев – купец, Потомственный Почетный гражданин, род которого происходил от экономических крестьян и был известен в Ростове с середины XVIII в. Ни многочисленным, ни знаменитым, ни продолжительным он не был, но все же трое его представителей – А.П. Морокуев и двое его племянников – М. и Н. Ивановичи Морокуевы в историю Ростова вошли.

Андрей Петрович Морокуев (1763-1829) построил на свои средства колокольню церкви Всех Святых (1821, уничтожены в 1930-е гг.). Николай Иванович Морокуев (1811-1863), пребывая на посту городского головы, в 1855-56 гг. принимал активное участие в организации отправки и встречи Ростовской № 128 дружины государственного подвижного ополчения отряда ростовских добровольцев во время русско-турецкой войны. Михаил Иванович Морокуев (1789-1853) – автор исследуемой рукописи3 и еще двух, также хранящихся в музее. Это «Замечания о пчелах для себя»4 и «Опись имущества»5.

В состав музейного собрания они вошли в числе документов из коллекции А.А. Титова. В свое время его дед Иван Андреевич, приходившийся М.И. двоюродным братом, сохранил эти рукописи в своем семейном архиве. Разноплановые по своему характеру, они содержат сведения, позволяющие достаточно детально судить о менталитете и бытовой стороне жизни ростовцев кон. XVIII – нач. XIX вв. Ценность «Замечаний для себя» отметил еще А.А. Титов. В 1907 г. на страницах журнала «Русский архив» он опубликовал ту их часть, которую счел наиболее любопытной. Она представляла собой «…описание толков и разговоров в провинции о событиях двенадцатого года, во время которых автор был на ярмарках в Украйне <…>, рассказы очевидцев о Московском пожарище и свидетельство самого автора о том печальном состоянии, в каком он нашел первопрестольную столицу»6 (при этом А.А. Титов изменил авторское заглавие на «Записки ростовца М.И. Маракуева»). Сегодня не меньший интерес исследователя вызывает и неопубликованная часть рукописи, поскольку именно из нее можно почерпнуть данные, дополняющие и расширяющие наши представления и знания о Ростове и его гражданах, живших здесь 200 лет назад.

Заметим, что на это время (кон. XVIII – нач. XIX вв.) приходится очень важный период истории Ростова, который тогда перестраивался по регулярному плану 1779 г. и переживал настоящий взлет строительной активности. И М.И. – очевидец событий, в Лету не канувших, благодаря и его «Замечаниям…».

По свидетельству Морокуева, застройка главной улицы Ростова – Покровской (совр. Ленинской) началась после пожара 25 мая 1795 г., во время которого она выгорела полностью: «150 домов и 2 церкви соделались добычею пламени. Во всей улице постройка была деревянная, плохая и тесная <…>. После сего несчастия места в Покровской улице старыми владельцами по бедности уступлены новым достаточным, которые и начали застраивать домами каменными, по выдаваемым из полиции фасадам»7. В сущности, три квартала этой улицы были выстроены на глазах и при жизни М.И. Им названо имя человека, сыгравшего главную роль в формировании ее облика – городничего Егора Ивановича Горбунова, который был – «любитель и знаток архитектуры», и «приучил обывателей находить выгоды в правильной и красивой постройке. Был он весьма человек умный и просвещенный, но до невероятности злой»8.

Морокуевы также приняли участие в строительном буме того времени. Дед М.И. Петр Федорович возведению дома для своего большого семейства на ул. Всехсвятской посвятил почти два десятилетия (1790-1810).

Примечательно, что ранее изученные нами воспоминания ростовцев содержат историю дома – родового гнезда9. Есть она и у Морокуева, который подробно описывает и датирует вплоть до чисел месяца и дней недели главные этапы его постройки, когда дом каменный одноэтажный был перестроен в двухэтажный, и далее – в особняк с мезонином (существует до сих пор)10. Кстати, сам процесс строительства дома может служить своеобразной иллюстрацией роста уровня благосостояния семейства.

Морокуевы (да и не только они в то время) жили большой составной семьей, образ жизни которой был «простой и суровый». Главой ее оставался до самой своей смерти Петр Федорович, управлявший семейством по старине, т.е. в его бесприкословном подчинении находились и взрослые женатые сыновья, и их семьи: «по своему характеру он редко уважал чьи-либо советы, особливо желание детей своих». Причем, он входил во все мелочи жизни, вплоть до наблюдения за ассортиментом приготовляемых блюд: «… кушанья многие готовили секретно, потому что кушал особливо, рыбное». Отметим, что до 1807 г. домашние П.Ф. «не смели в доме чаю пить явно, а пили хоть и ежедневно два раза, но все тихонько от дедушки»11. Причина таких строгостей и неприятия, очевидно, кроется в том, что старшие Морокуевы тайно придерживались старой веры – М.И. прямо пишет о том, что рос «во мраке невежества и злейших суеверий перекрещеванцев, которыми тогда были все» в его семействе, зараженном «раскрещеванским изуверством»12. Можно предположить, что таких семей в Ростове было немало13.

Из рукописи неясно, кто вел домашнее хозяйство в этом доме, но, скорее всего, это делала с помощью прислуги старшая невестка, жена Андрея Петровича, – бездетная и поэтому более свободная. Воспитание детей в семье Морокуевых было «предоставлено природе и случаю» (из родившихся шести выжило четверо). Конечно, мораль и навыки приличий, принятых в то время, старшими прививались; давалась и модель поведения. Что касается образования, то в этой среде грамоте детей учил наиболее свободный член семьи – в данном случае, «тетка в келье»14, писать – священник. Причем, в исследуемый период грамоте обучали не только мальчиков, но и девочек. Отметим, что мать М.И. писать не умела, а вот его сестры были уже вполне грамотны, особенно Екатерина15. Думается, что счету детей также обучали – как мальчиков, так и девочек, поскольку без этого невозможно было вести коммерческие дела и домашнее хозяйство.

С этим минимумом знаний (а все остальное считалось в том кругу или ненужным, или вредным), мальчик из купеческой семьи (10-летний отрок – по сути, еще ребенок) – под руководством деда, отца или дяди начинал постигать на практике азы торгового дела. Именно в этом возрасте М.И. впервые покинул отчий дом, «от игр – голубей, бабок, змеев» – он должен был перейти в мир взрослых, в курс и все тонкости торговой науки, где необходимо было, соблюдая собственные интересы, удержать честную репутацию и «образовать ход своей торговли по хорошим правилам», вести дела так, чтобы они «отличались аккуратностию, точностию, свежестию, а не менее того и верностию прибыли»16. Михаил Иванович прямо пишет, что он подразумевал под ними: «отсутствие неоправданного риска, предпочтение малой, но верной прибыли большей, но сопряженной с отвагой, умеренность и строгость системы порядка»17.

И никто при этом не интересовался желаниями и склонностями купеческого сына или внука – он должен был идти по стопам отца, деда, прадеда (хотя купеческое звание вовсе не было наследственным – его можно было легко лишиться, не предъявив капитал и не уплатив соответственно налоги), унаследовать капитал и преумножить его.

Торговля вовсе не была таким уж простым занятием, как представляется на первый взгляд, и мелочей в нем – не было. Она приучала к самостоятельности, ответственности, способствовала формированию и проявлению многих положительных качеств. Она обязывала знать конъюнктуру рынка; принимать решения; вовремя расплачиваться по долгам или кредитам. Как представляется, самым страшным для торговца было лишиться кредита. Находящийся в стесненных финансовых обстоятельствах, купец попадал в круг, из которого практически невозможно было вырваться: найти поручителей – невозможно, а без них исчезали кредит, и с ним – возможность поправить свои дела.

Думается, освоение премудростей торговой науки происходило в несколько этапов. Из «Замечаний» следует: Михаил Иванович сначала занимался коммерческими делами «более по необходимости, нежели склонности, и хотя имел определенные навыки, но сего занятия не любил, чувствовал к нему отвращение».

Затем, работая под руководством А.П., «делал, но не более, как и что поручено, однако ж, старался быть рачительным и точным».

Потом началось его «непосредственное влияние на дела». Дядя стал прихварывать, и в 1808 г. 19-летний М.И. впервые управлял делами главной ярмарки и – «отменно счастливо».

И, наконец, с 1812 г. «дела украинские совершенно перешли в <…> непосредственное управление и распоряжение, во всем стали зависеть»18 от М.И.

Торговля Морокуевых (они занимались продажей пряжи), как и подавляющего большинства ростовских купцов, была разъездной. Их коммерческие дела велись в Калуге, Курске (Коренная ярмарка), а также на Украине. Посещали ярмарки в Стародубе (один из старообрядческих центров, Черниговская губ.). В Харьков они ездили на ярмарки Крещенскую, Вознесенскую и Успенскую, в Ромны Полтавской губ. – на Ильинскую. В связи с поездками по торговым делам Морокуев упоминает также города Кролевец, Почеп, Трубчевск.

Нами уже не раз отмечалось, что торговля не только давала средства к существованию; общение по делам коммерции с широким кругом лиц, зачастую принадлежавших к более «образованному кругу», знакомство с обычаями и более высокой культурой способствовало повышению уровня культуры ростовского купечества. «Украина была для меня школою для дел торговых и нравственности»19.

Но этот образ жизни имел и другую сторону. Посещение 5-6 ярмарок в год занимало не менее шести месяцев, и купец все это время, в сущности, был оторван от своего семейства. Конечно, связь с ним поддерживалась перепиской. Но и оставшиеся дома, и находящиеся в отъезде жили в разлуке – своей жизнью и своими заботами. В отсутствие отцов рождались, делали первые шаги, взрослели (и умирали) дети, уходили из жизни близкие, происходили какие-то события – в семье, в городе… Хотя, справедливости ради, стоит заметить, что важные семейные события заносились в своеобразную семейную – когда устную, когда письменную – летопись, которую вел кто-то из членов семейства. В нашем случае это делал сам М.И., который записывал даты рождения, смерти, свадьбы своих родственников. Это делалось не только памяти ради, но, как представляется, для поддержания внутрисемейных связей – поздравления родственников с днем рождения и именинами, посещения могил, поминовения умерших. Память о предках, происхождении их передавалась из поколения в поколение. Так, в семье М.И. хранились приобретенные им в 1818 г. у наследников А.В. Серебреникова портреты деда и бабки его жены Миропии Андреевны – Михаила Васильевича и Аксиньи Андреевны Серебрениковых20.

На взгляд современного человека, образ жизни ростовского купца не способствовал прочности семейных уз, тем не менее, семьи тогда практически не распадались. Это происходило в силу целого ряда причин экономического, этического и морального плана. Общество придерживалось достаточно строгих норм, игнорировать которые никто права не имел. Общественному мнению придавалось очень серьезное значение. Отметим, что к поведению женщины общество предъявляло более строгие требования, чем к поведению мужчины, которого во время отсутствия из дома подстерегали, кстати, многие опасности. Болезни, например. К тому же, в уехавшего из дома юношу подстерегало множество соблазнов, он мог оказаться среди «смелых и умных развратников»21.

В Ростове нач. XIX в. считалось, что молодому человеку к 18 годам необходимо обзавестись семьей. Невесту выбирали родители. В случае с М.И. невозможно сказать, как проходило сватовство. Очевидно, определенные сложности были – «что начала Катерина Борисовна [тетка М.И. по матери, – Е.К.], то некоторым образом решил голос дядюшки Андрея Петровича». Трудно сказать, каких браков тогда более заключалось – по любви и сердечной склонности, или по расчету родителей, скорее всего, последние превалировали. Но в случае с М.И. – его желание совпало с желанием родных, и он обрел верную, любимую и любящую подругу жизни. Причем, она происходила из семьи, стоявшей на более высокой ступени ростовского общества, и смогла поднять до своего уровня и семью мужа22.

Не так было с его сестрой Александрой. Родители согласия ее на брак не спрашивали и выдали замуж (1812) против желания, сообразуясь только своими расчетами. Они были ослеплены «блеском наружным» дома ее жениха Н.С. Трусова, – настолько, что не стали наводить справки «…что такое жених, какие его способности и какое его поведение (а между тем молодецкая его жизнь в Астрахани всем была известна)» и не знали, что дом этот «хоть и был одним из первых в Ростове, но тогда начал упадать, что всем было известно»23.

Поскольку торговля Морокуевых шла тогда стабильно и приносила хорошие доходы24, Трусовы имели свой расчет – поправить собственную пошатнувшуюся коммерцию выгодной женитьбой. Но богатая невестка не смогла сделать кредит их семейства неограниченным – долги полагалось возвращать даже ближайшим родным.

Разочарованные родственники ее мужа «разными происками, пронырством и утеснением» несчастной Александры пыталось вынудить Морокуевых «к пособию». Получив решительный отказ и настоятельное предложение расплатиться с прежними долгами, составившими 20 тыс. руб., Трусовы сделали жизнь ее невозможной. Александра «страдала мученически, как от дурной семьи, нападков Александра Семеновича [деверь, – Е.К.], так и от своего любезного супруга, который брося ее, уехал в Астрахань, пил, мотал, и не писал сюда ни слова. Оставленная всеми, кроме Бога, имея чувствительное сердце и основательный ум, она впала в чахотку. Страдания ее продолжались недолго. 1815 г. сентября 5 она скончалась». Правда, в данном случае долг Трусовы погасили только на третью часть25.

Блеск Дома по тогдашним понятиям предусматривал не только финансовый успех, порядок в делах, но и внешние проявления процветания – дорогую мебель, предметы роскоши.

У Морокуевых все это было – мебель красного и ильмового дерева, серебряная, хрустальная посуда (огромная по тем временам редкость). Супруга М.И. – Миропия Андреевна роскошно одевалась, имела драгоценные украшения из бриллиантов, «голубого яхонта», жемчуга26. Судя по «Замечаниям…», М.И. следовал модному увлечению своего времени – коллекционированию. Его собрание из 47 ружей восходит к 1812 г.27: «Тогда рублевую вещь продавали по 5 копеек»28. Насколько полным и редким по тем временам оно было, нам судить трудно. Оценить его могут лишь специалисты – в музее хранится опись, составленная самим М.И.29

Заметим, что мир увлечений этого энергичного, незаурядного человека составляли картины, эстампы, медали, книги… Даже досуг его не был праздным – в свободное время он занимался «токарным художеством – как по склонности, так и для движения»30.

Вот таким – энергичным, расторопным, неунывающим человеком дела, искренним и занимательным рассказчиком, великолепно владеющим пером, предстает перед нами в круговерти жизни автор «Замечаний». Представляется, что к Михаилу Ивановичу Морокуеву в высшей степени применимы слова И.И. Хранилова о «неусыпном ростовце», который всегда там, «где только есть прилив народа»31.

И такой – наполненной трудностями, испытаниями и радостями, была жизнь ростовского купца 200 лет назад.

Остается только сожалеть, что не сохранилась вторая половина «Замечаний», и огромная часть сведений из жизни Ростова начала XIX в. до нас не дошла.

На основании имеющихся данных можно говорить о том, что в исследуемый период в среде ростовского купечества:
- наиболее распространенной была большая составная семья;
- отношения в семье были патриархально-авторитарными, весьма далекими от эгалитарных; эти отношения предусматривали иерархию и строгое разделение ролей по половозрастному признаку;
- существовал приоритет общих семейных интересов над индивидуальными;
- торговля имела циклический характер;
- она была разъездной, способствовала повышению уровня культуры;
- воспитание и образование было исключительно домашним;
- включение детей в коммерцию было ранним;
- отмечается наличие разнообразных интересов и культурных потребностей, не связанных с торговым делом.

  1. Крестьянинова Е.И. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 60-х годах XIX в. (по письмам С.А. Кекиной) // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С.177-185.; она же. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 80-е годы XIX в. (по воспоминаниям А.А. Титова) // ИКРЗ. 2002. Ростов, 2003. С. 185-199; она же. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 50-е гг. XIX в. (по «Журналу» А.П. Маракуевой // ИКРЗ. 2003. Ростов, 2004. С. 281-291.; она же. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 1840-е гг. (по «Записям» А.Л. Кекина) // ИКРЗ-2004. Ростов, 2005. В печати.
  2. ГМЗРК. Р-755.
  3. Крестьянинова Е.И. Материалы к истории ростовского купечества. Купцы Морокуевы в конце XVIII – начале XIX вв. // СРМ. Вып. XVI в. Ростов, 2005. С.
  4. ГМЗРК. Р-606.
  5. ГМЗРК. Р-1055.
  6. Ж. Русский Архив. 1907 г. С. 107-129.
  7. ГМЗРК. Р-755. Л. 7.
  8. Там же. Л. 8 об. В публикации А.А. Титова есть продолжение этой фразы «и большой взяточник»; но в подлиннике эти слова отсутствуют.
  9. ГМЗРК. Р-468. «Записи» А.Л. Кекина; АД-192/1. Воспоминания А.А. Титова.
  10. ГМЗРК. Р-755. Л. 8.; 9. Это второй от угла на нечетной стороне совр. ул. Октябрьской при ее пересечении с ул. Окружной.
  11. Там же. Л. 1., 8 об., 12., 12 об.
  12. Там же. Л. 2 об.
  13. РГИА. Ф. 970. оп. 1. д. 229 без даты. Раскольники в г. Ростове (историко-этнографические записки о них Ивана Петровича Корнилова). Л. 1. Общия замечания.
    Ростов населен, между прочим, упрямыми безпоповщицкими раскольниками, скупыми и невежественными. Старики держат детей в глубоком незнании <…>. Раскольники скрывают свое отступничество, чтобы дети были законными, то они поневоле венчаются по правосл(авному) обряду, за что платят иногда священникам, которые нехороши в Ростове, корыстолюбивы и необразованны, – до 1500 р.с. – Крестины также очень дороги. Раскольники ходят и в церкви, но не молятся, а молятся в своих домашних моленных, при входе в которыя развешаны стариннаго покроя женские платья; раскольницы, не входя в молельню, снимают городское платье, надевают сарафаны, повязывают головы платками; образа у них старинныя, помолившись, завешивают или задергивают занавески и никому не показывают из посторонних; поют молитвы в нос и неприятно; молитвы читает старик; вместо причастия пьют богоявленскую воду. Перед смертью или в тяжкую болезнь нередко перекрещиваются в чанах с водою. Мертвых, в том числе и перекрещеванцев, которые суть самые упорные, – хоронят запеленав, как детей; в гробы ставят накрытые крышками гробы с горящими угольями и серными спичками; в руках у мертвых лестовки или чотки.
    <…>Раскольники в посты употребляют мед, а в обыкновенныя дни сахар.
    Выражаю благодарность И.В. Сагнаку за возможность познакомиться с данным документом.
  14. ГМЗРК. Р-755. Л. 1.
  15. Е.И. Морокуева – в замужестве Кобыляцкая. В 1826 г. вышла замуж за подполковника Д.В. Кобыляцкого (ок. 1826), стала дворянкой. РФ ГАЯО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 161. Л. 90. По описи, сделанной в 1831 г., среди документов, ей принадлежавших, значатся «Разные сочинения», в т.ч. «Приветствие Новому 1826 году, «Стишки о купце и царстве небесном», «Стихи и записка о любви», «Стихи и неизвестные сочинения». Все – «руки Е.И. Кобыляцкой». Там же. Л. 150.
  16. ГМЗРК. Р-755. Л. 13.
  17. Там же. Л. 1., 13., 4 об.
  18. Там же. Л. 4 об., 12 об., 43.
  19. Там же. Л. 3 об., Л. 9.
  20. ГМЗРК. Р-1055. Л. 3.; М.В. Серебреников (1719-1774)– первый ростовский фабрикант. Сазонова Е.И. Ростовские купцы Серебрениковы //СРМ. Вып. VI. Ростов, 1994. С. 68.; ныне портрет М.В. Серебреникова хранится в Ростовском музее. Поступил в 1905 г. от Е.Ф. Мальгиной. Колбасова Т.В. Купеческий портрет из собрания Ростовского музе. Каталог //СРМ. Вып. XI. Ростов, 2000. С. 173.
  21. ГМЗРК. Р-755.Л. 3 об.
  22. Там же. Л. 11 об.
  23. Там же. Л. 16 об.
  24. В 1808 г. Морокуевыми было вывезено товаров на 50 тыс. руб. Там же. Л 12 об.
  25. Там же. Л. 15–18.
  26. ГМЗРК. Р-1055.; РФ ГАЯО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 161. Л. 58 об.
  27. ГМЗРК. Р-1055. Л. 9 об.
  28. Р-755. Л. 43.
  29. ГМЗРК. Р-1055. Л. 10-17 об.
  30. ГМЗРК. Р-755. Л. 14.
  31. Хранилов И.И. Ростовский уезд и город Ростов Ярославской губернии. М., 1859. С. 31.

В составе копийной книги Павлова Обнорского монастыря 80-х годов XVII в., хранящейся в библиотеке Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль»1, дошли тексты ряда грамот XVI – XVII вв., которые дают представление о землевладении, деятельности и родственных связях светских лиц, являвшихся соседями и вкладчиками указанного монастыря. В 1970 г. автором настоящей работы была опубликована одна2, а в 1996 г. – еще 15 грамот3 из числа документов этой книги. Весь состав копийной книги был подробно, по главам, описан в статье С.М. Каштанова и Л.В. Столяровой, изданной в 2002 г.4

На конференции «История и культура Ростовской земли 2003» автор данной работы прочел доклад «О пошехонских князьях в XVI в.»5, где показал локализацию владений князей Шелешпанских, Сугорских, Кемских, Дябринских и Угольских в разных районах Пошехонья. К сожалению, с оформлением текста доклада автор сильно задержался, вследствие чего доклад не мог быть опубликован в соответствующем сборнике материалов конференции 2003 г. Этот досадный промах мы попытаемся исправить изложением своих наблюдений в настоящей статье. В приложении к ней публикуются 10 новых документов XVI в. из копийной книги Павлова Обнорского монастыря, которые имеют отношение к поставленной теме.

Начнем с рассмотрения сведений, касающихся вкладов князей Шелешпанских. В жалованной грамоте Ивана IV Павлову монастырю от 11 февраля 1546 г. упоминается, что при Василии III, т.е. в промежутке между 1505 и 1533 гг., «князь Семенъ Шелешпалскои» «имъ дал по душе» земли «в Белозерскомъ уезде в Шелешпалех»6. Под Семеном Шелешпальским подразумевается, видимо, кн. Семен Андреевич Шелешпанский, младший (третий) сын кн. Андрея Юрьевича Шило. Он принадлежал к XX колену от Рюрика7; умер бездетным8. Его бездетностью, видимо, и определялась передача родовых вотчин в монастырь.

Вклад кн. С.А. Шелешпанского состоял из девяти деревень (Токарево, Высокое, Инжевар, Подорваное, Грибунино, Конанцово, Вараково, Власово, Боранцово) и трех починков (Матвеев на Хресцах, Любилов и Красное). Д. Инжевар приобрела позднее статус села. В дозорных, писцовых и переписных книгах 1619 – 1646 гг. с. Инжевар всегда указывается во главе того комплекса земель, основой которого послужил вклад кн. С.А. Шелешпанского. В XVII в. эти владения числились уже не «в Белозерскомъ уезде в Шелешпалех», а в Ухтомской волости Пошехонского уезда. Согласно писцовым описаниям первой половины XVII в., с. Инжевар, дд. Токарево, Грибунино, Конанцово, Подорванова, Вараково были расположены на р. Ухтоме9. Такое же указание имеется в отношении церковной деревни Высокой10. В одном случае д. Конанцово показана не на р. Ухтоме, а «на суходоле»11. Д. Боранцово в описаниях XVII в. не упоминается. Зато в них постоянно говорится о д. Борисово (Борисково) на р. Ухтоме12. Починок Матвеев на Хресцах превратился сначала в пустошь Хресцы13, а затем в деревню Кресцы (Грящи)14. Д. Власово в 1619/20 г. была пустошью15, но к 1631 г. возродилась как деревня16. Местоположение Хресцов и Власова в писцовых материалах не уточняется. Между тем починок Любилов, ставший деревней Любимово (Любилово), всегда фигурирует как находящийся «на ручью»17. Название «Красное» в перечне деревень и пустошей рассматриваемого комплекса в описаниях XVII в. не встречается.

Основная часть селений, полученных Павловым монастырем от кн. С.А. Шелешпанского, сохранила прежние названия в XIX – XX вв. В «Списке населенных мест» Ярославской губернии упоминаются казенные деревни Грибунино, Вараково, Высоково, Токарево, Подорваново при р. Ухтоме в 47 – 50 в. к северо-востоку от г. Пошехони (соврем. Пошехонье)18. Казенная деревня Любилово показана в «Списке» на р. Людинке, в 50 в. к северо-востоку от г. Пошехони19, хотя в писцовых описаниях XVII в. одноименная деревня помещалась «на ручью»20. Это расхождение в информации источников XVII и XIX вв. не мешает, однако, думать, что речь в них идет об одном и том же месте.

В СНМ Яр. мы находим также «Инжеверово (Инжарово)» – погост «при колодце», в 40 в. к северо-востоку от г. Пошехони21. Наличие в нем православной церкви свидетельствует о том, что в прошлом это было село. Земли с. Инжевар граничили в XVI – XVII в. с землями с. Кукобой, расположенного на р. Ухтоме, в 3-х км к северо-востоку от Токарева. Межа шла «от реки Ухтомы и до поперечные речки Люденги до становищъ и Уголские дороги»22, т.е. земли с. Инжеварово и тянувших к нему деревень находились в районе к востоку от р. Люденги (соврем. Людинка), правого притока Ухтомы.

На карте 1997 г. Инжевар отсутствует23. На генеральных планах Пошехонского уезда 1792 и 1799 гг. с. Инжеверово (Инжеворово) показано возле устья рч. Инжеровки (или ручья Инжеровского)24. Эта речка впадает в Ухтому справа, с севера. Инжеворово находилось на левом, восточном берегу ручья. Далее к востоку от Инжеворова лежат дд. Высокая при Ухтоме (ее тоже нет на карте 1997 г.) и Токарево. На правом, западном берегу ручья Инжеровского, напротив с. Инжеворова, расположена д. Подорваново. Д. Любилова, отсутствующая на карте 1997 г., показана на планах XVIII в. к западу от Варакова и северо-востоку от Погорелки, на левой (восточной) стороне р. Люденги (правый приток Ухтомы).

Владения С.А. Шелешпанского начинались восточнее Людинки и тянулись по правой стороне р. Ухтомы в такой последовательности с запада на восток: Любилова – Вараково – Грибунина – Подорванова – Инжеворово – Высокая – Токарево. Расстояние от Любиловой до Токарева – около 4 в. Судя по карте 1997 г., от Варакова до Грибунина – 0,4 км, от Грибунина до Подорванова – 0,6 км, от Подорванова до Токарева – 1 км. По атласам XVIII в., от Любиловой до Варакова – 0,8 в., от Варакова до Грибунина – 0,44 в., от Грибунина до Подорванова – 0,48 в., от Подорванова до Инжеворова – 0,32 в., от Инжеворова до Высокой – 0,4 в., от Высокой до Токарева – 0,28 в.

Кроме владений кн. Семена Андреевича, Павлов монастырь приобрел в XVI в. земли, принадлежавшие его старшему брату – кн. Ивану Андреевичу Голове Шелешпанскому. О служебной деятельности последнего сохранились скудные сведения. В разрядных книгах он упомянут в числе постельников, сопровождавших Ивана III в Новгородском походе 1495 г.25 П.Н. Петров считал И.А. Шелешпанского бездетным26, но из актов Павлова Обнорского монастыря мы знаем, что у него была дочь Мария Ивановна. Именно ей он дал в приданое свои родовые вотчины, когда она выходила замуж за кн. Ивана Андреевича Дябринского. После смерти мужа Мария Ивановна, будучи вдовой и имея взрослых сыновей, отдала свою приданую вотчину «в Пошехонье в Шелешпале» Павлову Обнорскому монастырю. Вклад был сделан ею в два приема: в 1563/64 г. в монастырь поступили дд. Васюково, Кузнецово, Андроново, Ивановское и починок Катафанов27, в 1567/68 г. – сц. Крутое, дд. Юково, Пантелеево, Беляевское, Погорелка, Дядинское, Ченково, Сальково, Онтипино, Парфеново, Гаврилово, Малино, Олешино и пустошь Олюнино28. В межевой памяти от 1 мая 1564 г., составленной по указанию кн. Андрея Ивановича Дябринского, сына кнг. Марии Ивановны, для фиксации границ ее первого вклада, говорится, что «она дала в Павловъ монастырь по душе шесть деревень да починок»29, хотя в грамоте Марии 1563/64 г. названы всего четыре деревни и починок. Дополнительно в межевой памяти 1564 г. указана д. Михалева30.

В писцовых материалах первой половины XVII в. многие объекты вклада кнг. Марии Ивановны показаны «на речке на Люденге». Это дд. Парфеново, Гавриловская (Гаврилково тож), Андроновская, Оленино (Алешино тож), Малино31, Погорелка32, Салково33, Антипино, поч. Конанов или д. Конаново34 (м.б., бывший починок Катафанов?)35. Д. Дядинское в дозорных книгах 1619/20 г. значится «на суходоле»36, а в сотной 1631 г. и переписных книгах 1645/46 г. – на рч. Люденге37. Имеются расхождения и в локализации сц. Крутого. Дозорные книги 1619/20 г. помещают его на рч. Люденге38, а сотная 1631 г. и переписные книги 1645/46 г. – на рч. Юковке39. На Юковке же показана и д. Юково в переписных книгах 1645/46 г.40

Д. Васкова (вероятно, тождественная Васюкову грамоты 1563/64 г.) в описаниях XVII в. всегда указывается на р. Ухтоме41. На Ухтоме находилась и пустошь (затем деревня) Вертково, Кузнецово тож42, которую можно отождествить с Кузнецовым грамоты 1563/64 г. Д. Ивановская, являвшаяся в 1619/20 – 1631 гг. пустошью, а в 1645/46 г. починком, также значится на р. Ухтоме43. В указной грамоте царя Алексея Михайловича 1649 г. упоминается (со ссылкой на писцовые книги 1628/29 – 1629/30 гг.) пустошь, «что была деревня» Ивановская «на речке на Ухтоме и на Индрукъсе»44. Она относилась к с. Крутому. На Ухтоме находилась еще пуст. Михалева45. По-видимому, она тождественна д. Михалевой межевой памяти 1564 г.

В сотной 1631 г. упоминаются «пуст., что была деревня Беляевская на речке на Олюнинке»46 и вслед за ней – «поч. Олюлино»47. Затем тут указываются «пуст., что была деревня Пантелеевская, Пантелеево тож, на суходоле; пуст., что была деревня Ченково, Челнъково тож, на суходоле»48. Это объекты, поступившие в монастырь по грамоте кнг. Марии 1567/68 г., в которой фигурируют среди прочих дд. Беляевское, Пантелеево, Ченково и пустошь Олюнино.

В «Списке» XIX в. при р. Людинке показаны казенные деревни Беляевская, Погорелка, Алешино, расположенные в 47 – 48 в. к северо-востоку от г. Пошехони, по правую сторону р. Ухтомы49. Рядом с ними значатся казенные деревни Олюнино, Парфеново, Гаврилово, Малино, Дядинская, Сальково и Ченково – каждая «при колодце»50. Величина их удаленности от г. Пошехони – 48 – 51 в. Перед д. Беляевской в «Списке» упоминается Крутово при ручье безымянном, погост с церковью, в 41 в. от г. Пошехони51.

На современной карте Крутова нет, но ряд других поселений присутствует. Севернее всех расположены Ченково (на правом берегу Людинки) и Сальково (на левом берегу той же реки, напротив Ченкова). В 0,6 км к юго-западу от Ченкова находится Дядинское, по правую сторону Людинки. В 1 – 1,2 км к югу от Дядинского мы видим Малино на левом берегу Людинки и Алешино на ее правом берегу. В 0,8 км южнее Алешина лежит Беляевское на правом берегу Людинки и еще южнее, в 0,2 км от Беляевского, – Погорелка на левом берегу Людинки. В 0,5 км к западу от Беляевского находится Алюнино. Беляевское и Алюнино показаны на берегах некоего полувысохшего ручья, отмеченного пунктиром. Вероятно, это и есть речка Олюнинка, упомянутая в сотной 1631 г. Она является правым притоком Людинки.

На генеральном плане Пошехонского уезда 1799 г. д. Алюнино помещена в устье Люденги, на ее левом, восточном берегу, возле р. Ухтомы. Д. Беляевское находится на противоположном, правом берегу Люденги, в 0,44 в. к северо-западу от д. Алюниной, немного южнее устья рч. Алюгинки, впадающей в Люденгу с западной стороны, справа по течению последней. Напротив Беляевской, на левом берегу Люденги, лежит д. Погорелка52. Таким образом, расположение Беляевской и Погорелки на плане 1799 г. соответствует расположению их на карте 1997 г., в то время как локализация Алюнина на плане 1799 г. принципиально отличается от ситуации на карте 1997 г.

На плане 1799 г. в 0,68 в. к востоку от Алюнина в правобережье Ухтомы показана д. Михалева, а в 1,52 в. к юго-западу от Алюнина – д. Ивановская, тоже в правобережье Ухтомы, на левом, восточном берегу р. Индрохоти, впадающей в Ухтому справа. В 0,32 в. к северо-западу от Ивановской, на том же берегу Индрохоти, находится Новинка. По СНМ Яр. д. Ивановская может быть отождествлена с казенной д. Малой Ивановской при р. Ухтоме, в 45 в. к северо-востоку от г. Пошехони53, д. Новинка – с казенной д. Новинки при р. Ухтоме, в 47 в. от г. Пошехони54, д. Михалева – с казенной д. Михалево при р. Ухтоме, в 48 в. от г. Пошехони55. Из этих трех деревень на карте 1997 г. имеется только Новинка.

Р. Индрохоть плана 1799 г. есть не что иное, как рч. Индрукса (Индрокса) документов XVI – XVII вв. О расположении д. Ивановской «на речке на Ухтоме и на Индрукъсе» говорится в указной грамоте ц. Алексея Михайловича 1649 г.56 Рч. Индрукса (Индрокса) фигурирует еще в межевой памяти 1564 г., также в связи с Ивановской землей: «… деревню Михалеву, от нашие старые деревни от Борисовские межа по реке по Ухтоме вниз до Ивановские земли до Каменного врага вверхъ меж Волыновым и Ивановскимъ до болотца, да попошедчи вверхъ с полгонъ, да поворотить направо к Новинкам на старое осечищо да на Индроксу реку на бохотъ под Новинъками, да прелетши через речку, да по осеку до ручья, да повернути вверхъ ручьемъ меж Ивановским и Новинкою… »57.

Фигурирующий в межевой памяти ручей «меж Ивановским и Новинкою» мог быть только левым (восточным) притоком Индроксы (Индрохоти).

Судя по межевой памяти, южная граница владения, полученного монастырем в 1564 г., шла все время по р. Ухтоме, с северо-востока на юго-запад. Д. Михалева, упомянутая в начале описания межи, располагалась на р. Ухтоме. Она соседствовала с отсутствующей на картах и в СНМ Яр. д. Борисовской, которую кн. А.И. Дябринский, сын кнг. Марии Ивановны, называл в 1564 г. «нашею старой деревней». В XVII в. она определенно принадлежала Павлову монастырю и находилась на р. Ухтоме – возможно, восточнее д. Михалевой.

Цель межевой памяти 1564 г. состояла в том, чтобы очертить границу всего комплекса владений, полученных монастырем по данной грамоте 1563/64 г. Поэтому в ней не описывается межа каждой деревни отдельно, а характеризуется направление кривой, огибающей комплекс в целом. Начав с д. Михалевой, межевщик сразу же переходит к земле д. Ивановской, рассматривая ее как продолжение земли д. Михалевой (расстояние между Михалевой и Ивановской – 2,32 в.). В межевой указывается не граница между ними, а тот поворот, где находилась западная оконечность д. Ивановской – Каменный враг (овраг), отделявший Ивановское от Волынова, которое не входило в состав комплекса. По Каменному врагу от р. Ухтомы поднимались «вверх», на север, и затем поворачивали на запад, к рч. Индроксе, которую пересекали ниже (южнее) Новинок.

Оставив Новинки в стороне (они не принадлежали к составу отчуждаемого комплекса земель), шли далее (на восток?) до ручья, протекавшего между Ивановским и Новинками. По ручью следовало идти «вверхъ» (вероятно, на север или северо-восток) до ельника «меж Кузнецовымъ и Ивановскимъ, до дороги до зимние». В материалах XVII в. пустошь (деревня) Вертково-Кузнецово значится при р. Ухтоме. Логично было бы поэтому думать, что Кузнецово находилось к востоку от Ивановского. Вместе с тем Кузнецово каким-то образом граничило еще и с Новинками, а также с неизвестными нам по СНМ и картам Батмановым и Вором. В межевой памяти 1564 г. упоминаются два Кузнецовских поля, расположенные, видимо, не рядом друг с другом.

От второго Кузнецовского поля шли «меж Новинкою и Батмановым и Кузнецовымъ», достигая некой пустоши, близкой к Вору. Вор не входил в состав отчуждаемого комплекса. Его владельческая принадлежность в грамоте не указана. Идя «по забороду меж Воромъ и Кузнецовымъ», доходили до Васковского поля. Васково (Васюково) передавалось Павлову монастырю по данной грамоте кнг. Марии Ивановны 1563/64 г. В писцовых материалах XVII в. оно упоминается всегда как расположенное при р. Ухтоме. Предполагаем, что его следует локализовать где-то восточнее Кузнецова. О близости Васкова к Новинкам или Ивановскому в межевой 1564 г. ничего не говорится. Значит, оно было отделено от них землями д. Кузнецово.

Вместе с тем речь идет об «огороде» «меж Олюниным и Васковым». Возможно, имелись в виду земли д. Алюнина, расположенные не на левом берегу Люденги, где находилась, судя по плану 1799 г., сама деревня, а на правом (о переходе через Люденгу в межевой ничего не говорится). Васковское поле, очевидно, соприкасалось с правобережными землями д. Алюнино (Олюнино).

В 1563/64 г. Олюнино еще не отчуждалось монастырю (оно поступило в состав монастырских владений лишь в 1567/68 г.). Поэтому в 1564 г. было нужно указать границу между землями Васкова, становившегося монастырской деревней, и Олюнина, остававшегося деревней княжеской. От Олюнина следовало отмежевать и земли д. Андронова, переходившей к монастырю в 1563/64 г. По писцовым материалам XVII в. д. Андроновская локализуется «на речке на Люденге», скорее всего, к северу от Васкова и Алюнина. Из текста межевой памяти 1564 г. видно, что Андроново располагалось вблизи дд. Васкова, Олюнина и поч. Катафанова. Последний граничил с Андроновым и Беляевским.

В 1563/64 г. поч. Катафанов был отдан монастырю, а д. Беляевское оставалась еще во владении кнг. Марии Ивановны, чем и вызывалась необходимость провести границу «меж Катафановым починком и Беляевским». Местоположение Беляевского известно. Оно и сейчас находится на правом берегу Людинки, в 0,5 км восточнее Алюнина. Поч. Катафанов был расположен, скорее всего, южнее Беляевского, вероятно, очень близко к Людинке. Южнее поч. Катафанова межа шла уже прямо по правому берегу р. Людинки, видимо, до ее устья.

Итак, кривая замкнулась. Межа начиналась на Ухтоме где-то около устья Людинки и там же заканчивалась. Южным пределом комплекса земель, полученных Павловым Обнорским монастырем в 1563/64 г., была р. Ухтома, от Михалева на востоке до Каменного врага в районе р. Индроксы. На западе граница шла от земель д. Ивановской на юге до земель д. Беляевского на севере. Восточную границу комплекса составляла, видимо, р. Людинка в своем нижнем течении – от земель д. Беляевского на севере до устья р. Людинки на юге.

Но это была лишь часть владений кнг. Марии Ивановны Дябринской, унаследованных ею от отца – кн. Ивана Андреевича Шелешпанского. Другая часть, отданная Павлову Обнорскому монастырю в 1567/68 г., находилась севернее первой. Она располагалась по берегам р. Людинки – от Беляевского на юге до Ченкова – Салькова на севере. Протяженность этого комплекса с севера на юг достигала 4 км.

Центром земельного комплекса, отданного княгиней Марией Ивановной Дябринской Павлову монастырю в 1567/68 г., было сц. Крутое (в XIX в. – погост Крутово). На генеральном плане Пошехонского уезда 1799 г. село Крутово помещено на левом берегу рч. Юковки. Эта речка, названная в СНМ Яр. безымянным ручьем, впадает в Люденгу справа, с западной стороны. Крутое находится в 0,32 в. к юго-западу от Дядинского58. Расположением Крутого в междуречье Юковки и Люденги объясняется то противоречие, которое мы наблюдаем в источниках XVII в.: в дозорных книгах 1619/20 г. Крутое показано на рч. Люденге, а в более поздних документах – на рч. Юковке.

На плане 1799 г. на левом берегу Юковки, ниже Крутого, в 0,72 в. к юго-востоку, помещена д. Парфеново. Она удалена на примерно равные расстояния (0,26 в.) от ближайшего к ней течения как Юковки, так и Люденги. На другом, правом берегу рч. Юковки, напротив с. Крутого, в 0,28 в. к югу от него, лежит д. Юков Починок. Это и есть д. Юкова, упомянутая в грамоте 1567/68 г. и в писцовых материалах XVII в.

На плане 1799 г. выше (севернее) Юковки изображен еще один правый приток р. Люденги – рч. Алюминка (не путать с Алюгинкой, которая протекает южнее Юковки). На правом берегу рч. Алюминки показана д. Ценкова (Ченкова), в 0,6 в. к северу от Крутого.

Общая картина поселений в бассейне Люденги на плане 1799 г. следующая. В правобережье Люденги между Юковкой на юге и Алюминкой на севере находятся с. Крутое, дд. Парфеново, Дядинская, Ценкова; между Юковкой на севере и Алюгинкой на юге – дд. Юков Починок, Гаврилово, Алешино; между рч. Алюгинкой на севере, Индрохотью и Ухтомой на юге – дд. Беляевская, Новинка, Ивановская. В левобережье Люденги расположены в порядке с севера на юг дд. Салкова, Малиново (Малино), Дергалова, Любилова, Погорелка, Михалева, Алюнина.

В грамоте 1567/68 г. княгиня-вкладчица оставляет за собой право пожизненно владеть селом Крутым и д. Пантелеевым при том, что они переходили в собственность монастыря (тип precaria oblata). В начальной части грамоты 1567/68 г. вслед за Крутым названы «деревня престолная Юково да деревня Пантелеево, деревня Беляевское, деревня Погорелка… ». Деревня Юково определяется как «престолная», т.е. церковная, а церковь св. Георгия находилась в сц. Крутом.

Если окинуть взглядом весь состав земель, полученных Павловым монастырем от кн. Семена Андреевича Шелешпанского и от его племянницы, дочери кн. Андрея Ивановича Шелешпанского, кнг. Марии Ивановны Дябринской, перед нами предстанет довольно обширная территория, занимающая не менее 4,8 в. с севера на юг (от Ченкова до течения р. Ухтомы) и около 7 в. с запада на восток (от д. Ивановской до Токарева). Но это, конечно, не вся земля, принадлежавшая роду князей Шелешпанских. Мы не знаем, например, какими землями владел средний сын Андрея Юрьевича Шила – Василий Андреевич Хвост.

Кроме того, имеются прямые данные о том, что большое село Всесвятское, расположенное при р. Шелекше, недалеко от ее впадения в Ухтому59, принадлежало в середине XVII в. кн. Семену Ивановичу Шелешпанскому и его племянникам – князьям Федору, Семену и Якову Андреевичам Шелешпанским (указная грамота 1649 г.)60. Это была другая ветвь рода, происходившая от Федора Юрьевича Бедры (XIX колено), брата Андрея Юрьевича Шила. Федор Юрьевич Бедра имел четырех сыновей – Ивана Сову, Алексея (Олешу), Василия и Ивана (XX колено). Третий из них, Василий Федорович, был отцом Михаила и Ивана Васильевичей (XXI колено). Детьми Ивана Васильевича являлись Андрей, Семен и Михаил Ивановичи Шелешпанские (XXII колено). У Андрея Ивановича имелись дети Федор, Семен, Тимофей и Яков Андреевичи (XXIII колено)61.

Князья XXI колена Михаил и Иван Васильевичи Шелешпанские упоминаются в Дворовой тетради 50-х годов XVI в. как дети боярские по Белоозеру62. Семен Иванович Шелешпанский был в 1591 – 1592 гг. патриаршим сыном боярским по Костроме63; в боярской книге 1627 г. он фигурирует вместе с братом Михаилом64. Их старшего брата, Андрея Ивановича, находим в росписи русского войска 1604 г.65 Сын Андрея, Яков Андреевич, значится среди стряпчих в боярской книге 1658 г., в которой дается ссылка на его оклад по боярской книге «155» (1646/47) г.66

Принадлежавшее Семену Ивановичу и трем его племянникам село Всесвятское лежало по левую сторону р. Ухтомы. Напротив, на правой стороне, располагались владения Павлова Обнорского монастыря, бывшие когда-то родовой вотчиной князей Шелешпанских. Обладая этим плацдармом, монастырь пытался в 40-х годах XVII в. захватить соседние земли на левом берегу, относившиеся к селу Всесвятскому, вследствие чего возник конфликт между монастырем и кн. С.И. Шелешпанским.

Исходным пунктом монастырской агрессии была, видимо, пустошь Ивановская, тянувшая к селу Крутому и находившаяся между реками Ухтомой и Индруксой: «в прошлом де во 153-м году и после приезжал тот келарь старец Иларион Павлова монастыря с слушками… да с крестьяны села Инжевара и села Крутова деревень сь Ермолкою Скоробогатым с товарыщи… в Пошехонскои уездъ в вотчину ево на старинную землю под селцо ево Сесвятцкое на лугъ Ивановскои за рекою Ухтомою и позади тово ево лугу велелъ высечь вотчиннои ево лес, и межные древа и признаки посекли, и припустили ево вотчинную землю къ монастырскои своеи пустоши Ивановскои, и после того велел тот ево посеченои лес жечь, и в прошлом во 154-м году велел пахать и сеять пъшеницу, а лугъ ево Ивановскои косилъ насилствомъ…»67.

Река Шелекша впадает в Ухтому с левой стороны, в 0,5 км восточнее устья Людинки, впадающей в Ухтому с правой стороны. Земли князей Шелешпанских находились в районе этого перекрестка, по обе стороны Ухтомы, а также в бассейне Шелекши на юге и Людинки на севере. От названия реки Шелекши, или Шелешпы, видимо, и произошла фамилия Шелешпанских.

Село Всесвятское расположено в 0,6 км к югу от устья р. Шелекши. Имелись ли в XVI – XVII вв. владения князей Шелешпанских в среднем и верхнем течении Шелекши, мы не знаем. Брат Семена Ивановича, кн. Михаил Иванович Шелешпанский (XXII колено), в первой трети XVII в. был владельцем села Никольского, которое он отдал в приданое своей дочери при выходе ее замуж за стряпчего Ивана Тимофеева сына Племянникова. О том, что И.Т. Племянников получил село Никольское от своего тестя, кн. М.И. Шелешпанского, известно из текста послушной грамоты царя Алексея Михайловича 1646 г. Павлову Обнорскому монастырю на с. Зиновьевское с деревнями и пустошами в Дябринской волости Пошехонского уезда68. Выдача послушной грамоты была вызвана жалобой монастыря на Ивана Племянникова, завладевшего четырьмя пустошами с. Зиновьевского («пустошъ Хорошево, а Дор тож, пуст. Булавкино, а Карзайка тож, пуст. Неумойка, пуст. Зудино»). И.Т. Племянников считал, что эти пустоши относятся к с. Никольскому, а монастырь доказывал их принадлежность к с. Зиновьевскому.

Монастырские власти ссылались на писцовые книги Юрия Редрикова и Петра Наумова «136», «137» и «138» (1627/28 – 1629/30) гг., а также на жалованную тарханную грамоту ц. Михаила Федоровича «133» (1624/25) г. за подписью дьяка Семена Бредихина. В сотной 1631 г. с книг письма Ю.А. Редрикова и подьячих П. Наумова и П. Гридякина пустоши, ставшие объектом спора в 40-х годах XVII в., действительно упоминаются в числе владений монастыря, относящихся к с. Зиновьевскому69.

Между тем ссылка монастырских челобитчиков на грамоту царя Михаила Федоровича носила явно декларативный характер. Нам известны три грамоты царя Михаила Федоровича Павлову Обнорскому монастырю, подписанные дьяком Семеном Бредихиным. Одну из них – от 15 мая 1625 г. – он подписал при ее выдаче70. В тот же день им были подписаны подтверждения к двум более ранним грамотам Михаила Федоровича – 161771 и 1621 гг.72 Говоря о грамоте «133» г., монастырские власти, очевидно, имели в виду жалованную обельно-несудимую («тарханную»), трехсрочную и заповедную грамоту от 15 мая 1625 г. на всю вотчину Павлова Обнорского монастыря. Во всех трех грамотах состав монастырских вотчин указывался суммарно. Названий пустошей мы тут не находим.

Из пустошей, которыми владел И.Т. Племянников, идентификации как будто поддается «Хорошево, а Дор тож». Эту пустошь мы можем отождествить с позднейшей владельческой д. Дор при р. Кеме, в 50 в. к северо-востоку от г. Пошехони73. На современной карте Дор показан в 0,8 км западнее Ватолина, вблизи правого берега р. Кемы74. В сотной 1631 г. перед пустошами Зудино и Неумойка упоминается пустошь Копылово75. В середине XIX в. Копылово – казенная деревня при колодце, в 60 в. к северо-востоку от г. Пошехони76. Копылово было расположено по соседству с д. Холм на рч. Согожке77. По современной карте, от Дора до Холма – 3 км. Севернее Холма находился центр монастырского комплекса – село Зиновьевское, а еще севернее – д. Марюхино, тоже входившая в этот комплекс. В 1,6 км к северо-востоку от Марюхина лежит с. Никольское78 – очевидно, то самое, которым владел И.Т. Племянников, а до него – его тесть, кн. Михаил Иванович Шелешпанский.

Соседство этого села с монастырским земельным комплексом, куда входили с. Зиновьевское, дд. Норкино, Холм, Ватолино, Яшканово, Марюхино, позволяет отождествить Никольское грамоты 1646 г. с позднейшим владельческим сельцом Никольским-Масальским при ручье безымянном в 1-м стане Грязовецкого уезда Вологодской губернии, в 26 в. к юго-западу от г. Грязовца79.

Итак, в левобережье Ухтомы находились, по крайней мере, два села, принадлежавшие в XVII в. роду князей Шелешпанских – Всесвятское (на западе) и Никольское (на востоке). Расстояние между ними – 18 км. Существование в XVI – XVII вв. владений князей Шелешпанских по правой и левой сторонам р. Ухтомы позволяет говорить о том, что их родовая вотчина была расположена в бассейне этой реки. Основная часть вотчины концентрировалась на перекрестке, образованном реками Ухтомой в середине, Шелекшей на юге и Людинкой на севере. Крайним пунктом владений князей Шелешпанских на востоке являлось село Никольское.

Какого происхождения был упомянутый выше комплекс земель Павлова Обнорского монастыря, примыкавший к с. Никольскому с юга? В 1550/51 г. Иван Андреевич Кутузов дал монастырю «по приказу жены своеи Евдокеи княж Костянтиновы дочери Охметековича Согорского по ее духовнои памяти в Романовском уезде в Пошехонье в Дябрине ее вотчину, чем ее благословилъ отецъ ее, князь Костянтин»: село Охметеково и 18 деревень (Ешканово, Ватолино, Матренино, Скоморохово, Починок Дубасов, Вараково, Шилово, Ростаницы, Рудино, Дресьянка, Булавкин Починок, Оникеево, Копылово, Холм, Хорошово Пустошь, Норкино, Дешеково, Добрынкино), а также один починок (Неумоин)80. Евдокея Константиновна Кутузова, урожденная княжна Согорская, дочь кн. Константина Охметековича Согорского (XX колено от Рюрика)81 и его жены Марьи, завещала монастырю свою приданую вотчину, полученную от отца. Земли, отданные монастырю по ее духовной грамоте, представляли собой родовое владение князей Согорских (Сугорских).

В «Списке населенных мест» Ярославской губернии село Охметеково не значится. Но из 18 деревень, упомянутых в данной грамоте И.А. Кутузова, больше половины (десять) идентифицируются по названиям казенных деревень XIX в. во 2-м стане Пошехонского уезда, расположенных в районе между р. Ухтомой и границей Любимского уезда, к северо-востоку от г. Пошехони (Пошехонья). Так, д. Ешканово грамоты 1550/51 г. отождествляется с д. Яшканово при рч. Согожке, в 55 в. от Пошехони82; д. Ватолино – с одноименной деревней при колодце, в 57 в. от г. Пошехони83; д. Починок Дубасов – с д. Дубасово при колодце, в 57 в. от Пошехони84; д. Вараково – с одноименной деревней при р. Кеме, в 55 в. от Пошехони85; д. Дресьянка – с д. Дресвянка при колодце, в 59 в. от Пошехони86; д. Оникеево – с д. Аниково при рч. Согожке, в 60 в. от Пошехони87; д. Копылово – с одноименной деревней при колодце, в 60 в. от Пошехони88; д. Холм – с одноименной деревней при рч. Согожке, в 60 в. от Пошехони89; д. Норкино – с одноименной деревней при рч. Согожке, в 63 в. от Пошехони90; д. Дешеково – с д. Дешаково при колодце, в 62 в. от Пошехони91.

Локализация по десяти названиям дает ясное представление о концентрации деревень в бассейне рч. Согожки. Кстати, это название на современной карте отсутствует. Если в «Списке…» говорится, что дд. Яшканово, Холм, Аниково, Норкино находятся при рч. Согожке, то на карте 1997 г. они показаны на р. Кеме. Отсюда мы делаем вывод, что нынешняя восточная часть верхнего течения Кемы именовалась в XIX в. рч. Согожкой.

Ю.В. Готье локализует Дябринскую волость «в восточной части» Пошехонского уезда «по левым притокам верхней Согожи, на Вологодском рубеже»92. На карте, приложенной к книге Ю.В. Готье, Дябринская волость обозначена номером «8», который помещен справа от некоего притока р. Ухтомы, похожего по очертанию на р. Кему, около ее верховья. Это как раз район рч. Согожки. Ю.В. Готье называет Согожку Согожей, как это делали в XVII в., но теперешняя Согожа – совсем другая и несравненно более крупная река, чем Согожка. Согожа впадает в Рыбинское водохранилище около Пошехонья. Р. Ухтома является притоком Согожи, в то время как Согожка – приток Кемы, впадающей в Ухтому.

На генеральных планах Пошехонского уезда 1792 и 1799 гг. р. Кема представлена текущей с юга на север и поворачивающей на запад около д. Варакова. На ее левом берегу, юго-восточнее Варакова, помещена д. Дресвянка93, которая в материалах XVII в. значится на речке «Кирбете» (об этом см. ниже). На карте 1997 г. название «Кибрик» присвоено юго-восточному рукаву верхнего течения реки (Кемы?), расположенному южнее Дресвянки. Участок реки от «Кибрика» до поворота на запад у Варакова на карте 1997 г. никак не обозначен, но может восприниматься как нижнее течение Кибрика. В XVII в. это часть реки, видимо, и считалась «Кирбетом» (Кибриком), хотя на планах XVIII в. называется Кемой.

На планах 1792 и 1799 гг. рч. «Согушка» (=Согожка) впадает в Кему с северо-востока, напротив д. Варакова. На левом (южном) берегу Согушки, в ее нижнем течении расположены дд. Аникова, Холм, Копылова, в верхнем – Норкино. На карте 1997 г. Норкино показано не на левом, а на правом берегу Кемы (=Согожки). От Холма до Норкина – около 4 км в направлении с юго-запада на северо-восток. На карте 1997 г. отсутствуют дд. Копылово и Дешаково. Они изображены на генеральных планах Пошехонского уезда 1792 и 1799 гг.: Копылово – на юге, в левобережье Согушки, в 0,32 в. к юго-востоку от Холма и в 0,44 к востоку от Аникова; Дешаково (Дешакова) – на севере, в правобережье Согушки, восточнее верховья рч. Филисовки, севернее д. Кузьминской (которая имеется на карте 1997 г.), в 2 в. к северу от Норкина.

На карте 1997 г. на правом берегу Кемы (=Согожки) показаны Починок (в 1,5 км западнее Норкина) и напротив поворота р. Кемы на запад – Яшканово (в 3,2 км юго-западнее Починка). Судя по плану 1799 г., в Согушку, недалеко от ее устья, впадал ручей Глухой. Устье Согушки показано на этом плане напротив д. Варакова94.

Д. Ватолино находилась в 1 км к северо-западу от Яшканова, у начала безымянного ручья, являвшегося левым притоком ручья Заднего, впадающего в р. Кему с севера. С правой стороны ручья Заднего, вблизи его устья, лежала д. Дор. От Ватолина до Дора – 0,8 в. в направлении с северо-востока на юго-запад.

По СНМ Яр., Дор – владельческая деревня при р. Кеме, в 50 в. к северо-востоку от г. Пошехони95. По материалам XVII в. Дор можно отождествить с пустошью «Хорошево, а Дор тож», т.е. с деревней Хорошово Пустошь грамоты 1550/51 г. (об этом см. выше).

На левом, южном берегу собственно Кемы самым западным пунктом в пределах рассматриваемого комплекса была д. Дубасово. От Дора до Дубасова – 0,72 в. в направлении с северо-запада на юго-восток. В 0,8 в. к востоку от Дубасова, на том же южном (или левом) берегу Кемы находилась д. Варакова.

Самым южным пунктом данного комплекса являлась, может быть, Дресьянка (Дресвянка), лежащая на левом берегу Кемы или Кибрика, в 1 км на юго-восток от Варакова. Правда, в документах XVII в. на рч. «Кирбете» показана также д. Рудино96, но неизвестно точно, где она находилась: южнее или севернее Дресьянки.

Общий размер территории, являвшейся объектом вклада 1550/51 г., был довольно значительным. Расстояние между крайними пунктами владения на западе (Дор) и востоке (Норкино) составляло около 8 км. Между самым северным (д. Дешаково) и самым южным (д. Дресвянка) пунктами насчитывается 6,6 км при измерении по прямой с северо-востока на юго-запад.

В 1577/78 г. к владениям Павлова Обнорского монастыря в районе верхней Кемы-Согожки было сделано существенное добавление. Князь Степан Дмитриевич Согорский дал монастырю «в Романовском уезде в Пошехонье в Дябрине пустошъ сельцо Гульнево да пустошъ починокъ Тюшков, благословение тетки своея, князь Александровы Ивановича Кемского старицы княгини Марфы»97. Сельцо Гульнево по СНМ Яр. не устанавливается, однако починок Тюшков вполне может быть отождествлен с казенной деревней Тюшково при ручье Филисовом во 2-м стане Пошехонского уезда, в 61 в. к северо-востоку от г. Пошехони98.

На планах 1792 и 1799 гг. рч. Филисовка изображена как правый (северный) приток р. Согушки (=Согожки). По ее левому (восточному) побережью расположены (в порядке с севера на юг) дд. Дешакова, Кузьминская, д. Починок Тюшков и починок Савинский, близкий к правому берегу Согушки. На карте 1997 г. Филисовка показана, но не названа по имени. Имеется на карте 1997 г. и Тюшково. Оно расположено в 1,4 км к северо-западу от Норкина. Судя по планам XVIII в., поч. Тюшков находился примерно в 1 в. к юго-западу от д. Дешакова.

Точная локализация сц. Гульнева затруднительна. В сотной 1631 г. упоминается пустошь, «что была» д. Галкина, Гулнево тож99, в послушной 1646 г. – пустошь, «что была» деревня Галкино, «Кулнево тож»100, в переписных книгах 1645/46 г. – сельцо, «что была пустошъ Гульнево»101. Второе название этого сельца – Галкино (Галкина), к сожалению, не помогает найти его на картах. Можно полагать, что Гульнево находилось недалеко от Тюшкова.

В писцовых материалах XVII в. во главе комплекса земель, являвшихся объектом вкладов 1550/51 и 1577/78 гг., всегда указывается село Зиновьевское. Оно дожило до XIX в., когда превратилось в погост Зиновьево при колодце во 2-м стане Пошехонского уезда, в 58 в. к северо-востоку от г. Пошехони. На погосте имелась церковь102. Погост Зиновьево (Зиновьев) находим на планах 1792 и 1799 гг. в междуречье Филисовки и Шильмаша, двух правых (северных) притоков Согушки (Согожки). Устье Шильмаша расположено в 1,28 в. западнее устья Филисовки. В верхнем течении эти речки отстоят друг от друга на 2,6 в. Шильмаш, как и Филисовка, показан, но не обозначен на карте 1997 г.

В верховьях Шильмаша, на его левом (восточном) берегу лежит д. Марюхина. В СНМ Яр. она значится как казенная деревня при рч. Шильмаше, во 2-м стане Пошехонского уезда, в 61 в. к северо-востоку от г. Пошехони103. Погост Зиновьев находился в 0,8 в. к юго-востоку от Марюхина. На карте 1997 г. крестиком отмечен безымянный погост в 1 км к юго-востоку от Марюхина и в 1 км к юго-западу от Тюшкова. Это и есть погост Зиновьев.

Встает вопрос, не являлось ли Зиновьевское тем селом, которое в данной грамоте 1550/51 г. названо Охметековым? Если в материалах XVII в. все деревни, тянувшие к Охметекову, так или иначе упоминаются, трудно представить себе, чтобы само село исчезло бесследно. Скорее всего, оно было переименовано.

Небесполезно обратить внимание на то, как в документах XVII в. населенные пункты изучаемого комплекса локализуются по рекам и суходолам. В дозорных книгах 1619/20 г. указаны на рч. Шилмеше с. Зиновьево и д. Марюхина; на р. Кеме (или «Кедме») – дд. Яшканово, Ватолино, Дубасово, Вараково, Шилово, Рудино, Дрестьвянка; на рч. Согоже – дд. Новоселово, Холм («на Субоже»); «на ручью на Сугоркине» – д. Норкино; на рч. Филисовке – д. Добрынкино; «на ручью» – поч. Тюшков; на р. Ухтоме – пуст. Скоморохово; на суходоле – дд. Дешеково, Рышкова Скоморохова тож104. В писцовых книгах 1619/20 г. локализаций меньше: на рч. Шилмеше – с. Зиновьевское, д. Маурина; на рч. Кеме – дд. Ватолина, Дубасово, Вараково, Шилово, Рудина; на рч. «Субоже» (Согоже) – д. Холм; на рч. Филисовке – д. Добрынкино105. В сотной 1631 г. показаны на рч. Шильмеше (Шилмаше) с. Зиновьевское и д. Марюхино Марюгино тож; на рч. Кеме – дд. Шилово, Вараково, Дубасово, Ватолино, Яшканово; на рч. Согоже – деревня церковная, «что был починок Савинской, а Максимов тож», дд. Норкино, Холм, Аникеево, Новоселок Новосилово тож; на рч. Кирбете – дд. Дрестьвянка, Рудино; на рч. Филисовке – д. Добрынкино; «на ручью на Филисовке» – поч. Тюшков; «на ручью» – д. Рыжково, а Скоморохово тож; на суходоле – д. Дешевкова106.

В переписных книгах 1645/46 г. отмечены на рч. Шилмеше с. Зиновьевское, д. Марюхино (на «Шумлеже»); на рч. Кеме – дд. Шилово, Вараково, Дубасово, Ватолино Шатолино тож, Яшъково Яшкино тож; на рч. Согоже – поч. Савинской Максимов тож, дд. Норкино, Холм, Аникиево, Новоселок Новое село тож; на рч. Кербете – дд. Дресвянка, Рудино; на рч. Филисовке – д. Добрынкино; «на ручью на Филисове» – д. Тюшково; «на ручью» – д. Рыжково, а Скоморохово тож; на суходоле – д. Дешевково Дешевка тож107. Послушная грамота царя Алексея Михайловича от 30 сентября 1646 г. локализует на рч. Шилмеше с. Зиновьевское, д. Марюхино Марюгино тож, на рч. Кеме – дд. Шилово, Шерапово Вороново тож, Дубасово, Ватолино, Яшканово; на рч. Согоже – поч. Савинской, а Максимов тож, дд. Норкино, Холм, Аникиево, Новоселок Новосилово тож; на рч. Кербете – дд. Дресвянку, Рудино; на рч. Филисовке – д. Добрынкино; «на ручью на Филисовке» – поч. Тюшков; «на ручью» – д. Рыжково Скоморохово тож; на суходоле – д. Дешевково Дешукова тож108.

Материалы XVII в. подтверждают вывод, сделанный нами на основании СНМ Яр.: Согожей (Согожкой) назывался исток реки Кемы, которая как таковая начиналась при слиянии Согожи и Кибрика. Деревни Норкино, Холм, Аниково (Аникеево) были расположены по берегам Согожи (Согожки), а Яшканово, Вараково, Дубасово и Ватолино – на берегах Кемы. Под ручьем Филисовым и речкой Филисовкой подразумеваются, видимо, исток и основное течение рч. Филисовки. Возможно, и в других случаях, когда говорится «ручей», имеется в виду верхнее течение Филисовки. На генеральном плане Грязовецкого уезда Вологодской губернии конца XVIII в. (год в документе не указан) мы видим начало ручья Филисовского, расположенное в 2 в. к востоку от с. Никольского-Масальского109.

В 8 в. юго-восточнее Никольского на плане обозначена д. Скороходово вблизи р. Тютеш (в СНМ Волог. она характеризуется как владельческая деревня при ручье безымянном, в 32 в. к юго-западу от г. Грязовца)110. Учитывая близость этой деревни к р. Тютеш, допускаем, что именно она могла иметься в виду в дозорных книгах 1619/20 г., когда речь шла о пустоши Скоморохово на р. Ухтоме (в источниках XVI – XVII вв. Тютеш фактически отождествляется с Ухтомой; об этом см. ниже). Перемена названия «Скоморохово» на «Скороходово» произошла, вероятно, в XVIII в.

Положение д. Яшканово было двусмысленным. Оно находилось вблизи слияния Кемы и Согожки. Документы XVII в. помещают ее всегда на Кеме, а СНМ Яр. – на Согожке.

Материалы XVII в. позволяют примерно локализовать некоторые деревни, не идентифицируемые по СНМ Яр. Деревня Шилово в документах XVII в. постоянно указывается на р. Кеме. Скорее всего, она находилась западнее Варакова и Яшканова. Деревня Добрынкино упоминается в документах XVII в. на рч. Филисовке. Если Тюшково характеризуется в этих источниках как расположенное «на ручью на Филисовке», значит Добрынкино, лежавшее вблизи «речки Филисовки», могло находиться южнее Тюшкова, в среднем или нижнем течении Филисовки. Деревня Скоморохово (Рыжково, Скоморохово тож), показанная в дозорных книгах 1619/20 г. на суходоле, а в более поздних документах «на ручью» без названия, располагалась, возможно, у самого истока Филисовского ручья, чуть севернее Тюшкова. О д. Рудино уже говорилось выше. Она находилась на рч. Кибрике, недалеко от Дресвянки.

Некоторые другие объекты вклада 1550/51 г. фигурируют в материалах XVII в. без уточнения их местоположения. Деревня Булавкин Починок упоминается как пустошь Булавкино, а Корзайка тож. Деревни Матренино и Ростаницы также превратились в пустоши. Починок Неумоин стал пустошью Неумойкой.

Сц. Гульнево и починок Тюшково были расположены между объектами вклада 1550/51 г. – д. Дешаковой на севере и д. Норкино на юге. Не будучи до 1577/78 г. монастырскими, Гульнево и Тюшково вклинивались инородным телом в состав земель, полученных монастырем в 1550/51 г. Вклад Степана Дмитриевича Согорского 1577/78 г. способствовал округлению монастырских владений и превращению их в единый комплекс.

До передачи в монастырь все эти земли принадлежали роду князей Согорских. Но не исключено, что часть их Согорские унаследовали от князей Кемских. Женой Константина Охметековича Согорского была Мария Ивановна Кемская. Земли по р. Кеме Константин Охметекович мог получить в приданое за нею.

Мария Ивановна Кемская была, видимо, сестрой князя Александра Ивановича Кемского (XX колено от Рюрика). В 1537/38 г. он являлся владельцем с. Кукобой на р. Ухтоме. В полюбовной межевой от 15 сентября 1677 г. упоминалась старая «межевая запись», «что межевали Павлова монастыря бывшей игумен Протасей со князем Александром Ивановичем Кемъским лета 7046-го село Кукобой з деревнями да их село Инжевар з деревнями»111. Позднее с. Кукобой принадлежало Кирилло-Белозерскому монастырю, в XIX в. представляло собой погост при колодце, во 2-м стане Пошехонского уезда, в 48 в. к северо-востоку от г. Пошехони112. На генеральном плане Пошехонского уезда 1799 г. различаются «деревня, что было село Кукобой Редриково тож», и находящийся к северу от нее «погост Кукобой». Они помещаются между р. Ухтомой на востоке и р. Кувой, притоком Ухтомы, на западе113.

Село Кукобой было расположено восточнее комплекса земель, полученного Павловым монастырем в первой трети XVI в. от кн. Семена Андреевича Шелешпанского (дд. Подорваное, Токарево, Инжевар и др.).

По данным разрядных книг, Александр Иванович Кемский исполнял должность воеводы в Васильсурске в 1551 г. (начиная с 29 июня)114. Дата его смерти неизвестна. Александр Иванович имел четырех братьев, из которых старшими были Федор (в иноках Феодосий) и Андрей Ивановичи, младшими – Семен и Михаил Ивановичи115. Из данной грамоты кн. Степана Дмитриева сына Согорского 1577/78 г. явствует, что жена (вдова) кн. Александра Ивановича Кемского приняла иноческое имя Марфа (до этого, возможно, называлась Марией). А.Б. Лобанову-Ростовскому, составлявшему родословие князей Кемских, имя жены А.И. Кемского как будто не было известно. Старица Марфа Кемская приходилась теткой князю С.Д. Согорскому. Она отдала ему сельцо Гульнево и починок Тюшков. Происхождение этих объектов в грамоте 1577/78 г. не раскрывается. Во всяком случае, там не сказано, что они были приданым княгини Марфы.

Князя Степана Дмитриевича Согорского в других источниках, кроме данной грамоты 1577/78 г., нам найти не удалось. П.Н. Петров указывает в роде князей Шелешпанских кн. Степана Дмитриевича, отец которого Дмитрий Григорьевич принадлежал к XXI колену. По данным Петрова, кн. Степан Дмитриевич получил 3 октября 1630 г. царскую грамоту, в которой за службу ему была дана прибавка к поместью в Жоховской волости Галицкого уезда116. Однако едва ли кн. Степан Дмитриевич, сделавший вклад в Павлов монастырь в 1577/78 г., мог служить еще в 1630 г.

Не был ли отцом Степана Дмитриевича князь Дмитрий, упоминаемый в Дворовой тетради как сын князя Данила Уса Даниловича Ухтомского?117 Фамилию Ухтомского Сугорского носил князь Иван Федорович118, представитель XXI колена, сын кн. Федора Ивановича (XX колено)119. Отец Дмитрия Даниловича, князь Данило Ус Данилович также относился к XX колену. Возможно, Степан Дмитриевич Сугорский являлся его внуком и принадлежал к XXII колену120. Тогда надо допустить, что жена кн. Александра Ивановича Кемского, приходившаяся теткой Степану Дмитриевичу, была сестрой Дмитрия Даниловича и дочерью кн. Данила Даниловича Ухтомского. К сожалению, это предположение остается пока лишь не подтвержденной источниками догадкой.

О землевладении князей Угольских позволяет судить данная грамота кн. Ивана Васильевича Угольского Павлову Обнорскому монастырю 1534/35 г.121 и полюбовная разъезжая князей Ивана, Федора и Осипа Константиновых детей Угольских со старцами Павлова монастыря 1540/41 г.122 В 1534/35 г. кн. И.В. Угольский дал вкладом в монастырь шесть деревень (Нятинино, Фетиньино, Лукино, Куземкино, Веснино, Плющево), три починка (Зыков, Мысок, Давыдов) и займище (Климовское). Из шести деревень, названных в грамоте, три отождествляются по СНМ Волог. с казенными деревнями при рч. Ухтоме, в 1-м стане Грязовецкого уезда, к юго-западу от г. Грязовца, на границе с Ярославской губернией. Это д. Фетинино, в 14 в. от г. Грязовца123; д. Куземкино, в 15 в. от г. Грязовца124; д. Плющево, в 20 в. от г. Грязовца125. Они находятся на небольшом расстоянии друг от друга: Куземкино – в 0,6 км к юго-западу от Фетинина, Плющево – в 0,2 км к западу от Куземкина126. Следует, к сожалению, признать ошибочность наших прежних идентификаций дд. Нятинина и Лукина127 – они были отождествлены с пунктами, совпадающими с указанными только по названию, но расположенными в других районах Грязовецкого уезда.

В разъезжей грамоте 1540/41 г. упоминаются в качестве монастырских владений деревни Фетиньина, Плющево, починки Трофимов, Климов, в качестве княжеских – деревни Ульянина, Дьяконица, починок Иванов. Кроме того, в разъезжей фигурируют Крутой враг, Ульянинская дорога, река Ухтома и речка Карагач.

В жалованной грамоте Ивана IV 1546 г. перечислены владения Павлова Обнорского монастыря «в Углеце»: дд. Фетьинино, Нятино, Лукино, Плющево, Веснино, Куземкино, починки Нятино, Давыдов, Калинин128. Это те земли, которые монастырь получил в 1534/35 г. от кн. Ивана Васильевича Угольского.

В дозорных книгах 1619/20 г. в составе рассматриваемого монастырского комплекса указаны село Карагач на рч. Карагаче, с церковью Бориса и Глеба, починок Кокорев «на суходоле», д. Плющево «на ручью», д. Куземкино «на суходоле», пустоши Веснино, Фетиньино и Нетинина129. В сотной 1631 г. фигурируют с. Карагач на рч. Карагаче, с церковью Бориса и Глеба, дд. Кокорево и Куземкино на суходоле, д. Плющево Плащево тож «на речке на Плющовке», пустоши, что были деревни Лукино, Кастиха, Фетиньино, Веснино, а также пустошь Задорка130.

Село Карагач превратилось к середине XIX в. в Борисо-Глебский-Карагачский погост при рч. Ухтоме, в 19 в. к юго-западу от г. Грязовца131. Кокорево значится в СНМ Волог. как казенная деревня при рч. Ухтоме, в 15 в. от г. Грязовца132. На современных картах Карагач отсутствует, но имеется «Кокарево» – в 1,4 км к юго-западу от Плющева. Приблизительно в 1,6 км к юго-востоку от Кокарева в Ухтому впадает рч. Тютешь, текущая с юга на север. Из современных карт не ясно, что представляет собой другая река, как бы впадающая в Ухтому с северо-востока, напротив устья Тютеши. Ее верхнее течение носит название Рыбинка133. На генеральном плане Грязовецкого уезда Вологодской губернии XVIII в. река, впадающая в основное русло Ухтомы с северо-востока, обозначена как «река Ухтома»134. Это не что иное как верхнее, восточное течение Ухтомы. У верхней Ухтомы на плане XVIII в. показаны два притока: справа – рч. Белозерка, слева – ручей Головин. В 0,56 в. к западу от места соединения верхней Ухтомы с основным руслом в Ухтому впадает рч. Карагачь. Она является правым притоком Ухтомы и сама имеет два притока: с северо-запада – ручей Карагачь135, с северо-востока – ручей безымянный. Они соединяются в одной точке, рядом с которой, на восточном (левом) берегу рч. Карагачь, у ее истоков, расположен погост Карагачь. Деревни Фетиньина, Куземкина, Плющево и Кокорево лежат в правобережье ручья безымянного. Погост Карагачь находится в 1,04 в. к юго-востоку от Кокорева.

Д. Плющева больше других удалена от берегов ручья безымянного, но на западе к ней близок другой ручей безымянный, приток рч. Березовки. Возможно, под «речкой Плющовкой» в сотной 1631 г. подразумевается именно этот ручей. В дозорных книгах 1619/20 г. он назван просто «ручьем».

Длина рч. Карагачь – 0,96 в., ручья Карагачь – 2,08 в., ручья безымянного, впадающего в рч. Карагачь, – 3,44 в., верхней Ухтомы без притоков – 7,2 в. Верхняя Ухтома на востоке и рч. Карагачь с одноименным ручьем на западе образовывали нечто вроде угла, расширяющегося с юга на север. Вероятно, отсюда и название данной местности – «Углец», употребленное в жалованной грамоте 1546 г., а также фамилия князей Угольских. Конечно, это не был угол в геометрическом смысле слова: от места перехода верхней (узкой) Ухтомы в основное (широкое) русло до устья рч. Карагачь имеется промежуток в 0,56 в. по течению Ухтомы.

Судя по плану XVIII в., деревни, полученные в 1534/35 г. Павловым монастырем, находились на пространстве между ручьем Карагачь на юге и ручьем безымянным на востоке. Самый южный пункт – погост Карагачь – был приобретен монастырем позднее. Вероятно, южная часть «Углеца» оставалась в XVI в. в руках князей Угольских.

Попробуем проследить по карте ход межевания 1540/41 г. Оно начиналось и кончалось на Ухтоме. Сначала доходили до монастырской деревни Фетиньина, а потом до Плющева. Значит, шли с юго-востока на северо-запад, от берегов верхней Ухтомы или ее притока Белозерки. После Плющева направлялись на юг к «речке» (возможно, ручью) Карагачу. Перейдя Карагач по мосту, шли большой дорогой на юг или юго-восток до Ухтомы. В конце межевания был сделан вывод: «правая сторона княжая, а левая сторона монастырская»136. Скорее всего, межевщики стояли лицом к реке Ухтоме – не вполне ясно только, к восточному ее рукаву или к южному. Видимо, за князьями сохранялись земли на южной и, может быть, юго-западной окраине Углеца, в то время как центральная, восточная и северо-восточная его части закреплялись за монастырем. Впрочем, некоторые монастырские и княжеские земли были расположены вперемежку.

Род князей Угольских происходил от Дмитрия Ивановича Судницы (XVIII колено от Рюрика). Его сын Константин Дмитриевич Угольский (XIX колено) имел детей Василия, Григория и Константина Константиновичей (XX колено)137. Отсюда можно заключить, что Иван Васильевич данной грамоты 1534/35 г. был сыном Василия Константиновича, а Иван, Осип и Федор Константиновичи, действовавшие в 1540/41 г., являлись детьми Константина Константиновича138. Все четверо принадлежали к XXI колену от Рюрика. Иван Васильевич как сын старшего из Константиновичей, Василия, унаследовал наиболее крупную часть родового владения, но, вероятно, по причине бездетности139 отдал ее Павлову Обнорскому монастырю. Его двоюродные братья отмежевывали в 1540/41 г. остатки родовой вотчины от монастырских владений, имевших тенденцию распространиться по всему Углецу.

В актах Павлова Обнорского монастыря фигурируют несколько князей Дябринских. Князь Семен Васильевич Дябринский выполнял в 1523 – 1524 гг. обязанности великокняжеского судьи по земельным тяжбам в Служнем стане Костромского уезда140. К разъезжей грамоте мая 1523 г., составленной по его межеванию, были приложены две печати: самого Семена Дябринского и, видимо, его брата – Федора Дябринского. Приложение печати Федора выглядит несколько странно, поскольку роль второго судьи принадлежала не ему, а Федору Никитину сыну Приклонского. Возможно, у последнего не было своей печати, и в ход пошла печать брата первого судьи. Несколько позже (осенью 1523 г. или в 1524 г.) произошло новое межевание в том же районе и с участием тех же судей – Семена Дябринского и Федора Приклонского, только на этот раз они не сами межевали, а выслушивали доклад сторон о межевании141. В докладной разъезжей брат Семена Дябринского Федор уже не фигурирует.

В 1555/56 г. Семен Васильевич Дябринский, будучи постриженником Павлова монастыря («инокъ Герасим»), дал обители свой вотчинный лес142. По данной грамоте кн. Андрея Ивановича Дябринского 1559/60 г. во владение монастыря переходила пустошь Лом Савин «в Пошехонье в Романовском уезде в Дябрине». В грамоте упомянуты следующие родственники вкладчика: его покойный отец князь Иван Андреевич и здравствующие мать Мария и жена Матрена, а также братья Никита и Федор143. Третий брат Андрея, Василий, к этому времени, вероятно, умер. В отличие от Никиты и Федора, он не выступает в роли рукоприкладчика (подписанта) грамоты. В статье о возможном переделе отцовского наследия упомянуты Никита, Федор и «племянники» Андрея – Васильевы дети, но не сам Василий.

В 1563/64 г. кнг. Мария Ивановна Дябринская, вдова кн. Ивана Андреевича Дябринского, дала Павлову монастырю часть своих приданых земель (об этом см. выше), причем на данной грамоте Марии поставил свою подпись ее сын Андрей144. В мае 1564 г. он же «указал межу» этим землям145. В 1567/68 г. кнг. Мария Ивановна сделала новый, еще более крупный вклад в Павлов монастырь146. Из родственников вкладчицы в грамоте фигурирует ее сын Никита, которому она заложила три деревни в 23-х рублях. Сын Андрей (уже как старец Андреан) выступал в роли одного из рукоприкладчиков (подписантов) грамоты.

С.Б. Веселовский упоминает под 1529 г. князя Ивана Семеновича Дябринского (источник не указан)147. Скорее всего, Иван Семенович был сыном кн. Семена Васильевича Дябринского, действовавшего в 1523 – 1524 и 1555/56 гг. В Дворовой тетради 50-х годов XVI в. среди дворовых детей боярских по Пошехонью названы четверо Дябринских: «Григорей да Андрей княж Семеновы дети Дябринского. Андреец княж Федоров сын Дябринского. Иван княж Семенов сын Дябринского»148. Двое Дябринских числились по Белоозеру: «Микита да Фетька княж Ивановы дети Шишкины Дябринского. Федька о[т]ставлен»149. В 1591 – 1592 гг. детьми боярскими вологодского архиепископа были Василий княж Андреев сын и Федор княж Андреев сын Дябринские150.

В наши задачи не входит изучение последующей судьбы рода Дябринских, хотя его представители фигурируют и в документах XVII в. Так, в боярской книге 1658 г. упомянут Иван Иванович Дябринский, имевший большой земельный оклад и денежные вознаграждения за военную и посольскую службу151.

Довольно трудно решить вопрос о том, кто был родоначальником Дябринских. В первой трети XVI в. действовали Семен Васильевич Дябринский и его брат Федор. Их современником и, вероятно, двоюродным братом являлся Иван Андреевич Дябринский. Можно предположить, что отцами Семена и Ивана были два родных брата – Василий и Андрей. Сыновей Василия и Андрея имел Александр Михайлович Андомский (XIX колено от Рюрика)152. Андома уже в первой трети XV в. входила в состав костромских волостей153. Симптоматично первоначальное присутствие Дябринских именно в Костромском уезде. Возводя Дябринских к Александру Михайловичу Андомскому, дадим поколенную роспись известных нам представителей рода князей Дябринских.

Поколенная роспись князей Дябринских

Колено№ п/пИмя, отчество, прозвание№ отца
XVIII1Михаил Андреевич Андомский 
XIX2Александр Михайлович Андомский1
XX3Василий Александрович2
 4Андрей Александрович2
XXI5Семен Васильевич Дябринский3
 6Федор Васильевич Дябринский3
 7Иван Андреевич Дябр., ж. Мария Ив.4
XXII8Иван Семенович5
 9Григорий Семенович5
 10Андрей Семенович5
 11Андрей Федорович6
 12Андрей Иванович7
 13Никита Иванович Шишкин Дябр.7
 14Василий Иванович7
 15Федор Иванович Шишкин Дябр.7
XXIII16Василий Андреевич[11]?
 17Федор Андреевич[11]?

Рассматривая вклады в Павлов монастырь Марии Ивановны Дябринской, урожденной княжны Шелешпанской, мы уже говорили, что тут речь шла об ее приданой вотчине, т.е. о родовых землях князей Шелешпанских. Поэтому сейчас мы коснемся только тех вкладов, которые сделали в Павлов монастырь князь Семен Васильевич Дябринский в 1555/56 г. и князь Андрей Иванович Дябринский в 1559/60 г. Семен Васильевич дал в 1555/56 г. «своего вотчинново лесу от Нехминского ж починка павловъского ж и от Микулина подле Черную реку в Норкину старою дорогою, меж дороги и реки»154. Более или менее надежным ориентиром для локализации этого леса служит упоминание Норкина, которое расположено, как мы помним, на берегу рч. Согожки.

В данной грамоте князя Андрея Ивановича Павлову монастырю 1559/60 г. на деревню пустошь Лом Савин говорится об отводе земли этой деревни «по старым межам, по Городцкую дорогу до Вострово наволока, до реки до Ухтомы, да рекою Ухтомою вниз до Черного ручья, да Чернымъ ручьемъ вверхъ прямо на ту ж Городцкую дорогу»155. В сотной 1631 г. и в послушной грамоте 1646 г. пустошь Лом Савин показана на р. Ухтоме156.

Черную речку и Черный ручей мы находим на генеральном плане Грязовецкого уезда Вологодской губернии конца XVIII в.157 Рч. Черная начинается юго-западнее д. Бакланки. В районе дд. Осаново158 и Почетково (Початково) в нее впадают с юга короткий ручей без названия, с запада – довольно длинный ручей Черный, начинающийся у д. Темниково. По левому (северному) берегу ручья Черного расположены дд. Темниково, Неверово, Почетково, по правому (южному) берегу – дд. Менчакова и Деревница. Между Бакланкой и Темниковым – 5 в. с северо-востока на юго-запад. Ручей Черный в своем среднем течении отстоял примерно на 1,76 в. от р. Ухтомы. На картах Яр. 1997 г. и Волог. 2001 г. Темниково и Неверово показаны на р. Тютешь159. Такое же положение этих деревень было зафиксировано в середине XIX в.: в СНМ Волог. они значатся на ручье Тютешке, в 26 – 27 в. к юго-западу от г. Грязовца160.

Видимо, к этому времени о ручье Черном забыли и его течение отождествляли на каком-то участке с ручьем Тютешкой. Другие деревни,

По близкому многолетнему знакомству со своим родным краем и по своей местной практической (земской и коммерческой) и также ученой (преимущественно археологической) деятельности он должен быть признан одним из лучших во всех отношениях знатоков Ростовского уезда.
В.П. Безобразов

По справедливому замечанию сотрудника «Исторического Вестника» В.Е. Рудакова, А.А. Титов, «соединяя в себе коммерсанта, общественного деятеля и исследователя старины всюду являлся довольно крупной величиной»1. Различные аспекты жизни и деятельности нашего выдающегося земляка уже стали объектом изучения. Но, к сожалению, научное наследие А.А. Титова, которое создало ему репутацию «колосса губернской историографии», мало привлекает исследователей-историографов. Единственным исключением является обзорная статья В.В. Зякина2 и очерк в библиографическо-биографической работе Я.Е. Смирнова3. Важной заслугой автора последней из названных работ является создание довольно полного аннотированного указателя публикаций А.А. Титова, в котором были учтены также и рецензии на них. Некоторые интересные замечания о связи работ А.А. Титова и А.Я. Артынова были сделаны И.В. Сагнаком4. Но, несмотря на отсутствие источниковедческих исследований по работам Андрея Александровича, многие современные историки и искусствоведы часто обращаются к ним, зачастую без проверки фактов. Иногда, ссылаясь на А.А. Титова, получается, что на самом деле исследователь ссылается на один из его источников: книгу А.С. Уварова, Н.Ф. Никольского и т.п.

Настоящая статья, надеемся, частично восполнит историографический пробел.

Основным источником нашей работы является книга А.А. Титова «Ростовский уезд…» – одна из самых значительных монографий краеведа5. Существуют различные точки зрения о значении этой книги:

1 Апологетическая: «эта объемная книга – уникальное средоточие собранных с энциклопедической скрупулезностью и размахом разнообразнейших сведений… только об одном уезде» (Т.К. Горячев, Я.Е. Смирнов)6.

2 Гиперкритическая (видимо, следствие поверхностного знакомства с изданием): «эта объемная книга» – следствие соединения главным образом данных статистики, которые к тому же были уже опубликованы и, «легенд», позаимствованных из произведений А.Я. Артынова. Но как обычно бывает – истина посередине.

Нам же представляется, что основная заслуга А.А. Титова состоит в публикации уникальной устной информации, собранной им во время поездок по Ростовскому уезду, письменной (?), полученной от сельских священников и учителей, а также личных наблюдений. Благодаря стараниям краеведа, мы узнаем о четырех колоколах XVI – XVII вв. с надписями (не сохранились!), преданиях о «панах», о топонимических легендах (не Артыновских!) и т.д. Кроме того, в книге А.А. Титова довольно много упоминаний о курганах Ростовского уезда, которые и стали источником нашего исследования. На основе этой информации можно раскрыть следующие аспекты:

1. А.А. Титов как исследователь курганных древностей. Эта тема в историографии отдельно еще не ставилась, хотя некоторые моменты раскрыты в кандидатской диссертации Е.В. Спиридоновой7

2. Курганы в контексте культуры населения Ростовского уезда – России. Некоторые данные А.А. Титова уже использовались в этом направлении8. Необходимо отметить, что в «Ростовском уезде…» отражено восприятие археологических памятников основными слоями русского общества: крестьянами (наиболее яркие свидетельства на с. 167, 176, 201, 216, 218, 271, 275, 336, 353 -359,473), помещиками (с.111, 201), священником (с.114-115), интеллигенцией (с.43, 270, 336, 370)

3. Сведения о курганах Ростовского уезда и современная археологическая карта. Некоторые данные уже использовались9. При составлении «Археологической карты Ярославской области» К.И. Комаров попытался отождествить информацию А.А. Титова с известными сейчас курганными могильниками10. Нам представляется, что все эти аспекты заслуживают самостоятельного рассмотрения, в настоящей статье мы дадим лишь общую характеристику сведений о курганах.

Информация о курганах Ростовского уезда в книге А.А. Титова занимает от нескольких слов до нескольких предложений, поэтому сначала перед нами встал вопрос о ее систематизации. Разумнее всего занести ее в таблицу (см.). Данная таблица очень хорошо показывает плюсы и минусы сбора сведений, произведенного А.А. Титовым:

Среди серьезных недостатков с точки зрения современного исследователя необходимо отметить следующее:

1. Очень редко указывается точное местоположение относительно населенных пунктов, рек (в 10 случаях из 50!).В большинстве случаев расстояние обозначается предлогами «близ», «при», «около». Однако в XIX в. близость расстояния была своеобразной. В этом отношении наиболее показателен следующий отрывок: «между деревней Новоселкой и селом Кондаковым невдалеке от села Давыдова» (между населенными пунктами 2,2, 4,2 и 2,4 км. соответственно!). Вообще это характерно для большинства краеведов XIX в. и, видимо, для того времени указание точного расстояния было не актуально, так как крестьяне близлежащей деревни всегда могли показать нужное урочище или курганы.

2. К сожалению, не всегда (в 26 пунктах из 50) названы урочища, в которых располагались курганы, что лишает нас последней возможности найти это место на межевой карте.

3. А.А. Титов зафиксировал лишь единицы из тех преданий о курганах, которые реально существовали. (8 из 50).

4. Практически полностью отсутствуют сведения о количестве курганов в группе (указано лишь в 5 пунктах из 44).

Среди положительных моментов можно отметить следующие:

1. А.А. Титов практически полностью учитывает (правда, не всегда делает ссылки) предшествующую историографию – работы И.И. Хранилова, В.И. Лествицина, А.С. Уварова, А.И. Кельсиева. Кроме того, он отмечает факты «исследования» курганов крестьянами, священником с. Филимоново, что тоже важно.

2. Андрей Александрович не ограничился компиляцией информации из работ предшественников. Он собрал сведения о 26 неизвестных ранее курганах и курганных группах (по крайней мере, 5 из них к тому времени были распаханы).

3. Несмотря на то, что в нескольких случаях А.А. Титов явно ошибся, относя некоторые объекты к курганам (см. в табл. № 38), информация, собранная им, заслуживает доверия. Отчасти на достоверность сведений указывают названия урочищ такие как «паны», «могильцы» и предания о кладбищах (зафиксированы в 17 случаях). Кроме того, в большинстве случаев информация поступала от знающих людей – крестьян.

А.А. Титовым была собрана и опубликована огромная по объему информация примерно о пятидесяти курганах и курганных группах. Таким образом, поставленная им в начале исследования цель «собрать как можно более сведений…дабы описание это могло быть, по возможности, справочной книгой…»11, была достигнута. Работа Андрея Александровича действительно напоминает справочную книгу: в ее конце есть указатель, один из разделов которого назван «курганы». Несмотря на многие недостатки собранной информации, мы все же имеем ориентиры для поиска курганных могильников и связанных с ними древнерусских селищ.

  1. Цит. по: Смирнов Я.Е. Андрей Александрович Титов (1844 – 1911).М., 2001. С. 13.
  2. Зякин В.В. О значении научных и литературных трудов А.А. Титова // А.А. Титов: Памятка краеведу. Ярославль,1990. С. 11-13.
  3. Смирнов Я.Е. Указ. соч. С. 57-71.
  4. Сагнак И.В. Два предания о происхождении митрополита Ростовского Ионы (Сысоевича) // ИКРЗ 2001. Ростов, 2002. С. 107, 115.
  5. Титов А.А. Ростовский уезд Ярославской губернии, Историко-археологическое и статистическое описание с рисунками и картой уезда. М., 1885. 631 с.
  6. Цит. по: Смирнов Я.Е. Указ. соч. С. 59.
  7. Спиридонова Е.В. Древняя история Ярославского края в трудах краеведов XIX – нач. XX вв. дисс. канд. ист. наук. Ярославль, 2003.
  8. Спиридонова Е.В. Восприятие археологических памятников русской провинции XIX в. (на примере Ярославской губернии) // Историческая память и социальная стратификация. Социокультурный аспект. Материалы XVII Международной конференции. Ч. 1. Спб., 2005 С. 242-246.
  9. Леонтьев А.Е. Археология мери: к предыстории Северо-Восточной Руси. М.,1996. С. 69, 274. Рис.129.
  10. Археологическая карта России. Ярославская область / Сост. К.И. Комаров (в печати).
  11. Титов А.А. Ростовский уезд…С. III.
ПРИЛОЖЕНИЕ

Систематизация информации о курганах из работ А.А. Титова

номер курганной группы (кургана)название близлежащего населенного пунктаназвание водного объекта (данные наши – А.К.)на современной археологической карте (есть +, нет -)страница в книге А.А. Титова «Ростовский уезд…»*географическая привязкараспаханные курганы (да +, нет-)кладбище или курганы?количество кургановисследовали / упомянулиназвание урочища, курганов / легенда
1 Воржская волость
1с. Климатино 1ручей, приток р. Сара-111в помещичьем саду- ---
2с. Климатино 2ручей-111около с.-  -Пановы могилы в Копориной горе
3д. Короваево 1--112при д.- --Рябинные полосы
4д. Короваево 2--112в лесу- --Лес Неведрево
5с. Филимоновор. Крапивница-114, 115близ самой церкви+- Нераспаханных и нераскопанных осталось 2 -3священник церкви с.-
2 Щадневская волость
6д. Иванчищева д. Чуриловор. Кичма 167, 176близ дд.- 1крестьяне искали кладПанская гора
7д. Чуриловор. Батьяга-176--?-А.И.Кельсиев упоминаетПаны-поляки сожгли церковь
8с. Щаднево--177недалеко от с.- 1-Кузьминский лес
3 Ильинская волость
9с. Ильинское-Хованское3 родника-184, 185, 201недалеко от с., влево от большой дороги+ было не малоН.Ф.Никольский упоминаетурочище Горбищево
10с. Назорное--205 + ---
11д. Ширяева- 201-- Перепортил пропасть кургановКрестьянин Иван Коновалов искал клады-
4 Перовская волость
12д. Воиновы горки--207близ д.- ---
13д. Гусарниковор. Печегда-212Неподалеку от д.- --Панския могилы
14с. Демьянское--212, 213около- --Панския могилы
15д. Коленово 1плато р. Сара?214у самого леса- Несколько-урочище Ахмылово
16д. Коленово 2 -214, 215, *12, **81в 0,25 в. от старой дороги на пашне- 1 (высота 53 см.)раскопал А.А.Титов в мае 1887Могильцы
17д. Коленово 3-+214, 215, *12, **81среди леса- -3 кургана раскопал А.А.Титов в мае 1887Городец (Городцы)
18д. Коленово 4-+-214, 215, *12, **8среди леса- Масса нетронутых курганов1 из курганов раскопал А.А.Титов в 1881Воровской перелесок, Парыгино, Горелова, Борушка, Курганы, Панки, Жарки ближния, Жарки дальния
19с. Любилки--216, *111 стоит почти против с. Любилок, на правой стор. дороги- 4-Любилковския городища: три из них Осоевские, одно Любилковское
20с. Осоевооз. Осоевское-2180.5 в. на запад от с.-?--Будиловская горка (уроч. с. Костерино)
5 Щенниковская волость
21д. Завалиха-- около д.+ было не мало--
22д. Стонятинор. Шира-229около д.+ было много--
23д. Куменевор. Нерль-232-+ было много--
6 Карашская волость
24д. Итларь 1--269около д.+?следы могил, выпахиваются кости-Предание о большом селе
25д. Итларь 2--271близ д.- Могильныя насыпикрестьянин разрыл одну, нашел кости-
26д. Любильцевор. Нерль+270при д.- было несколько кургановкакое то лицо в 50-е гг.-
27д. Кильгино-
28д. Старова+
29д. Покровоз. Покровское+270при д.- -какое то лицо в 50-е гг.-
30д. Баскач--271близ д.-?- «было татарское кладбище»
31с. Карашр. Пошма+40, 273близ с.- -гр. Уваровтатарское кладбище, рядом урочище Виселицина гора
32с. Вепрьр. Рюмжа+40-44близ с.- -гр. Уваров-
7 Нажеровская волость
33с. Капцевор. Капцева-3006близ с.- 1-Подгорное место
8 Зверинцевская волость
34с. Левр. Мазиха-3360,5 в. на запад+ -раскопки в 50-е гг.Паны, татарское кладбище
35с. Шурсколр. Мазиха-42, 341близ с.- -гр. Уваров разрыл 101 курган в 1853г.Пановы могилки на Красной горке
36д. Кустерь 1р. Кучебыш-43, 345посреди улицы д.- -гр. Уваров раскапывал, г. Кельсиев раскопал 1 сохранившийся в 1880 (? – А.К.)-
37д. Кустерь 2р. Кучебыш+345при д.- довольно многочисленная группагр. Уваров раскапывал-
38ошибка А.А. Титовар. Сара-356 - 7 холмиковА.А. ТитовГородец
9 Дубровская волость
39д. Дертники-+370около д.- большая группа насыпей и кургановг. Кельсиев в 1878 г.-
40с.Талицыр. Талица+3780,5 в. от с.- 5 (высота 1.4 м.)г. Кельсиев в 1878 г., но были исследованы до негоМогильцы в местности Крестец
10 Новоселко-пеньковская волость
41с.Филимоновор. Сара?403верстах в 3 от с. Красрнораменья- --Гора Св. Марии
11 Шулецкая волость
42с. Пужбол--450-- -большей частью разрыты и исследованы (более 300) г. Савельевым нет ссылки на В.И.Лествицина-
43с. Деболыр. Сара-450под с.- --
44д. Подыбье--43, 455-+ 15 немало распаханосмотрели гр. Уваров и г. Савельев-
45с. Шугорь (Малая) 1р. Шугорка-31, 457поблизости- Несколькосмотрены гр. УваровымПаны
46д. Шугорь 2 457- Могилки
47с. Шулец 1р. Шула-4610,25 в. на восток- 1 значителный курган-Каменная гора
48с. Шулец 2р. Шула-4611,5 в. на восток- 1 значительный курган-Хатиневка, старообрядческое кладбище
49с. Богословр. Ишня и Гороховка-43, 461близ с.- 6осмотрены гр. УваровымПаны
50с. Сабуровор. Устье- близ с.- 1-Панова гора
* Знак «*» перед числом обозначает страницу в книге: А.А. Титов от Ростова Ярославского до Переяславля-Залесского М.,1884. 116 с.; а знак «**» – в статье: А.А. Титов Раскопки курганов в Ростовском уезде в мае 1887 года // Труды седьмого Археологического съезда в Ярославле / под ред. гр. Уваровой. М., 1892. т. 3. Приложение I. Протоколы съезда. С. 80-81.

1380 г. является рубежом юридической самостоятельности Белозерского княжества. В результате пресечения линии великих белозерских князей в лице Федора Романовича и его сына Ивана Белозерское княжество стало выморочным и перешло в руки великого владимирского и московского князя Дмитрия Ивановича. В 1389 г. по своей духовной он передал Белоозеро в удел своему третьему сыну Андрею Можайскому. С этого времени начинается почти столетняя история Белозерского удела в составе Московско-Владимирского великого княжения.

Однако, кроме погибших на Куликовом поле старших белозерских князей, в конце XIV в. оставались и представители другой ветви этого рода, потомки Федора Михайловича – старшего сына белозерского князя Михаила Глебовича. Двоюродный брат Федора Романовича Василий Федорович носил прозвание Согорский. Именно с ним и его потомками связано в дальнейшем образование корпорации белозерских князей.

В XV – начале XVI в. действовало четыре поколения белозерских князей, всего более семидесяти человек. Старшее поколение, в лице Юрия, Афанасия, Семена и Ивана Васильевичей могло появиться на исторической сцене уже в конце XIV в., а их внуки и правнуки встречаются в источниках на рубеже XV-XVI вв. Практически о каждом из них в источниках имеются прямые или косвенные данные, позволяющее на наш взгляд, с определенной долей вероятности восстановить в целом историю белозерского княжеского рода в этот период, выяснить его фамильный состав, определить совокупность землевладельческих и служебных характеристик членов рода.

Вначале предпримем краткий экскурс в родословную белозерских князей первой половины XV в., сравнивая данные родословных росписей с показаниями других источников. Юрий, старший сын Василия Федоровича Согорского стал родоначальником фамилий Белосельских, Андомских и Вадбольских. Давыд, старший сын Юрия в родословных значится бездетным, неизвестны его потомки и по другим источникам. От второго сына Юрия князя Романа произошла ветвь князей Белосельских. Хотя в поздних родословных с фамилией Белосельский впервые называется только внук Романа Гаврила Федорович, мы полагаем, что Гавриил не был основателем этой фамилии. В Бархатной книге была записана лишь ветвь Белосельских, происходившая от Гавриила, поэтому в генеалогических трудах утвердилась ошибочная точка зрения о том, что именно он стал основателем рода Белосельских и первым носил эту фамилию. Однако, в писцовой книге Шелонской пятины 1498 г. упоминается князь Иван Федорович Белосельский1, которого можно считать братом князя Гаврила Федоровича Белосельского, владевшего в это же время поместьем в Копорском у. Водской пятины2. Следовательно, и отец Гаврила и Ивана уже носил фамилию Белосельский. Кроме детей и внуков Гаврила и Ивана среди новгородских помещиков в XVI в. встречается еще не менее десятка князей Белосельских3. Они образуют отдельную ветвь рода и происходят от князей Василия и Владимира Ивановичей, живших в первой половине XVI в. Отчество Ивановичи позволяет отождествить их отца с князем Иваном Ивановичем, внуком Романа Юрьевича, хотя в родословных о его потомстве ничего не говорится. Общим предком этих двух ветвей является князь Роман Юрьевич, а поскольку его отец Юрий Васильевич в Ростовском летописном своде XV в. и Типографской летописи назван Белосельским (см. главу 1), то, скорее всего именно он был первым владельцем пошехонской волости Белое село и дал фамилию Белосельский своим потомкам.

Третий сын Юрия Васильевича князь Андрей был отцом князей Михаила Андожского, Ивана Вадбольского и Семена Андожского. От двух старших братьев пошли роды князей Андомских и Вадбольских соответственно, а Семен значится в родословных бездетным. Именование в родословных Андожскими Михаила и Семена Андреевичей позволяет предположить, что первым фамилию Андожский носил их отец князь Андрей Юрьевич. Подтверждение этого мы находим в Ростовском соборном синодике, где Андрей Юрьевич записан с фамилией Андожский4.

Второй сын Василия Согорского Афанасий по родословным стал основателем фамилии Шелешпальских. У него значится только один сын Иван, у которого, в свою очередь, было четыре сына – Юрий, Дмитрий, Челядня и Финята. Два старших брата положили начало двум особым ветвям князей Шелешпальских, существовавших еще в XVIII в.: Юрий – собственно Шелешпальских, а Дмитрий – Угольских, во второй половине XVI в. возобновивших именование Шелешпальские.

Родословная Кемских, Согорских и Ухтомских за XV в., вероятно, вполне достоверна, поскольку другие источники не дают новых сведений, которые могут дополнить информацию родословных книг. Единственным исключением является отсутствие в родословной князя Филиппа Федоровича Карголомского, который вместе с матерью Анастасией и братом Иваном назван в качестве вкладчика в Кирилло-Белозерский монастырь5.

Таким образом, родословные росписи белозерских князей за XV в., за некоторыми исключениями, в целом соответствует картине, рисуемой нам другими источниками. На основе родословной и актового материала имеется возможность выяснить, по какому принципу образовывались новые фамилии белозерских князей.

В XV в. по разным источникам можно проследить существование у белозерских князей 8 фамилий: Андожские, Белосельские, Вадбольские, Карголомские, Кемские, Согорские, Ухтомские, Шелешпальские. К концу XV в. к названным фамилиям прибавляются Дябринские, Угольские, а в XVI в. – Чесноковы (из Вадбольских), Калитины (из Шелешпальских), Фуниковы и Нащокины (из Кемских), Угримовы, Пенкины, Волковы, Холуевы (из Ухтомских).

В историографии утвердилось мнение о происхождении фамилий белозерских князей от названий белозерских волостей. Тем не менее, несмотря на длительную историографическую традицию в настоящее время не существует целостной концепции раскрывающей принципы, по которым происходило образование всех фамилий белозерских князей. До сих пор не предпринималось попыток объяснить происхождение фамилий Угольских и Дябринских. Кроме того, в историографии утвердилось искаженное, не соответствующее бытовавшему в то время, написание некоторых фамилий белозерских князей, что в некоторой степени затрудняло для наших предшественников анализ и подчас приводило к неверным выводам (яркий пример в этом плане – этимология фамилии Сугорский, как произошедшей от никогда не существовавшего в действительности топонима Сугорье).

Как уже отмечалось, в XV в. по разным источникам можно проследить существование у белозерских князей фамилий Андожских, Белосельских, Вадбольских, Дябринских, Карголомских, Кемских, Согорских, Угольских, Ухтомских, Шелешпальских. Причем написание некоторых фамилий в XV в. отличалось от принятого в XVII в., а затем усвоенного в позднейших генеалогических трудах и бытующего вплоть до настоящего времени. Например, фамилия Шелешпальских в XVIII в. превратилась в Шелешпанских, а Согорских в XVII в. – в Сугорских. Неустойчивой было написание фамилии Андомских. Именно в таком виде она зафиксирована во множестве актов XVI в., однако в XV в. бытовало написание Андожский, зафиксированное в акте первой трети XV в., духовной белозерского князя Михаила Андреевича (1486 г.) и Ростовском соборном синодике6. В XVII-XVIII вв., уже после пресечения рода, в родословных утвердилось написание в форме Андогский.

В тексте настоящей работы мы будем придерживаться написания фамилий в форме зафиксированной источниками XVI в. то есть Согорский, Шелешпальский7. Исключение составляет фамилия Андомский, при употреблении которой мы будем строго следовать источникам, сохраняя для XV в. написание Андожский, а для XVI в. – Андомский.

В историографии общая тенденция по вопросу о происхождении фамилий белозерских князей прослеживается довольно четко: еще генеалогами XIX в. образование фамилий напрямую связывалось с княжеским землевладением в ранний период. На наш взгляд, именно это направление в объяснении принципов образования интересующих нас фамилий наиболее продуктивно. Опираясь на изыскания предшественников, попробуем дать собственную реконструкцию землевладения белозерских князей в XV в. Действительно, все фамилии, существовавшие в это время, за единственным исключением (Шелешпальские), могут быть связаны с белозерскими волостями известными в XV-XVI вв. О землевладении в XV в. – первом десятилетии XVI в. имеются сведения по родам Андожских (только вне родового гнезда), Белосельских, Карголомских, Кемских, Согорских, Ухтомских и Шелешпальских.

Родовые владения Карголомских располагались в волости Карголома, на территории которой находился город Белоозеро. Известны вклады Карголомских в Кирилло-Белозерский монастырь деревнями, расположенными в этой волости («в своей отчине в Карголоме»8, в нескольких документах в Карголоме упоминаются межи князей Карголомских с соседними землевладельцами9.

Князья Кемские владели территорией под названием Кема, расположенной в бассейне реки Кемы, впадающей с северо-запада в Белое озеро. Дети князя Давыда Семеновича после его смерти поделились «вотчиною отца своего, княжью Давыдовою, Кемою»10. Судя по сохранившимся актам владениями Давыдовичей исчерпывалось все феодальное землевладение в Кеме. Детальную реконструкцию землевладения Кемских во второй половине XV-XVI вв. позволяет осуществить большой комплекс актов (более 60 номеров), сохранившийся большей частью в составе архива Кирилло-Белозерского монастыря.

В нижнем и среднем течении пошехонской реки Ухтомы, левого притока Согожи, в XVII в. располагалась Ухтомская волость, но в XVI в. и, вероятно, ранее эта местность обозначалась даже самими Ухтомскими довольно размыто: «в Пошехонье на Ухтоме»11. Владения Ухтомских в этой местности (от впадения Ухтомы в Согожу до впадения в Ухтому речки Шелекши) восстанавливаются по актам конца XV-XVI вв. (более 40 номеров). Судя по ним, Ухтомские «в Пошехонье на Ухтоме», как и Кемские в Кеме первоначально обладали всеми землями на этой территории.

Особой Шелешпальской волости в XVII в. не существовало, но территория где располагались родовые вотчины Шелешпальских в XVI в. называлась «Шелешпали». Находились эти земли по верхнему течению р. Ухтомы, выше владений Ухтомских, при впадении в Ухтому речки Шелекши, по которой, вероятно, местность и получила свое название. В актах географические ориентиры этой местности звучат как «людчик шелешпалький», «шелешпальские межи», «в Шелешпалех»12. О землевладении здесь нетитулованных феодалов до конца XVI в. сведения отсутствуют. Скорее всего, Шелешпальские, как другие их родичи, владели в этом районе всеми землями. Это также относится и к младшей ветви Шелешпальских – князьям Угольским, владевшим волостью Углеца Константинова13. Не столь однозначно обстоит дело землевладением князей Дябринских. Их вотчины находились в Дябрине (в XVII в. Дябринская волость), но уже в первой половине XVI в. они не являются здесь монопольными землевладельцами. Кроме них, вотчины в Дябрине имеют князья Кемские и Согорские, но их владения характеризуются в актах как прикупы14. Вотчины нетитулованных феодалов в Дябрине также отсутствовали до конца XVI в.

В XVII в. в Пошехонском уезде по реке Соге, левому притоку Согожи располагалась Согорская волость. Однако ранее, в актах XVI в. эта местность называлась не Согорской волостью, а просто «Согорза»15. Здесь в XV и XVI в. располагались обширные родовые вотчины обоих ветвей князей Согорских. На рубеже XV и XVI вв. Согорские начинают межевать свои владения с вотчинами Ухтомских и Шелешпальских, находящимися севернее.

Родовым гнездом Андомских можно считать Андомскую волость, расположенную при слиянии рек Андога и Суда. Прямое указание на владение Андомскими вотчинами в этой волости имеется в книге езовых и оброчных волостей Белозерского уезда 1585 г. где говорится о вотчинах князей Ивана Васильевича Меньшого и его племянника Андрея Ивановича Андомских16.

О землевладении Белосельских в XV в., до испомещения их в Новгородской земле, прямые сведения отсутствуют. В завещании Ивана III прямо указывается, что в составе пошехонских владений его матери великой княгини Марии Ярославны находилась и волость Белое Село17. Следовательно, не позднее 1485 г. (а возможно и 1473 г.) Белосельские вотчин в этой волости не имели. Учитывая, что в 1480-х гг. Белосельские находятся на службе у Ивана Салтыка Травина можно предположить, что Белосельские владели Белым Селом еще в первой половине XV в., а затем, в 1450-80-е гг. потеряли вотчины и опустились по социальной лестнице до субвассалов нетитулованного боярина. Скорее всего, потеря вотчин произошла в результате опалы. Причиной опалы могло быть участие Белосельских в феодальной войне на стороне проигравших, или же просто опала на отдельных членов двора Ивана Андреевича Можайского после его бегства в Литву.

Локализация вотчин Андомских, Карголомских, Кемских, Согорских, Дябринских, Угольских, Ухтомских и Шелешпальских в местностях с соответствующими названиями свидетельствуют о том, что фамилии были усвоены ими как следствие обладания соответствующими территориями. На владельческое происхождение фамилий, указывает и формант –ский, обязательно присутствующий в каждой из них.

Поскольку вотчины являлись наследственными владениями, можно выяснить, какими землями обладал каждый из четырех сыновей Василия Согорского, и, следовательно, сам Василий. В руках Юрия Васильевича находились Белое село, Андома и Вадбал. Афанасий Васильевич владел Шелешпалью, Углецой и Дябрином, Семен Васильевич – Согорзой и Кемой, а Иван Васильевич – Карголомой и Ухтомой. Подчеркнем, что владения каждого из Васильевичей состояли из двух частей, одна находилась на севере, собственно в Белозерье: Андома, Вадбал, Карголома и Кема, а другая – на юге княжества, в Пошехонье: Белое село, Дябрино, Согорза, Ухтома, Углеца, Шелешпаль. Причем южный блок волостей образовывал единый территориальный комплекс.

Как видим, образование фамилий у белозерских князей на протяжении всего XV в. проходило строго по владельческому принципу – от названия княжеских владений, сначала уделов, затем вотчин. Формирование фамилий с владельческим формантом –ский прекратилось с исчерпанием возможности дробления уделов до размера волостей. Последними фамилиями, образованными по такому принципу были Угольские и Дябринские, которые появились в конце XV в. Территории соответствующих волостей находились в наибольшем удалении от основной водной артерии края – Шексны и, вероятно, их хозяйственное освоение происходило несколько позднее, чем освоение земель по Ухтоме и Соге.

Реконструировав состав земельных владений детей Василия Согорского, мы можем предположительно восстановить границы его удела. Он состоял из позднейших Андомской, Белосельской, Вадбольской, Дябринской, Карголомской, Кемской, Согорской, Углецы Константиновой и Ухтомской волостей.

В фундаментальной монографии В.А. Кучкина приведена карта Белозерского княжества в XIV в.18 На ней показаны границы удела князя Василия Романовича Сегорского (правильно Василия Федоровича Согорского). На момент публикации карта, без сомнения, была огромным шагом вперед в изучении истории Белозерского княжества, но, к сожалению, по нашим наблюдениям, она содержит ряд неточностей. В состав владений Василия Согорского В.А. Кучкиным были включены все земли, расположенные на берегах озера Белое, включая земли на западном, северном и восточном берегах озера. По нашему мнению, в Согорский удел входили только земли перечисленных выше волостей, а из них в районе Белого озера находились только Карголомская и Кемская волости. Следовательно, волости, расположенные на западном берегу Белого озера, по рекам Ковжа, Шола и Илекса, в состав удела князя Василия Согорского не входили, а принадлежали старшему белозерскому князю Федору Романовичу, а затем его преемникам – удельным белозерским князьям московского дома Андрею Дмитриевичу и Михаилу Андреевичу. Земли на северном и восточном берегах Белого озера (волости Киснема, Киуй, Вашки, Мунга) по крайне мере уже в конце XIV в. принадлежали светским нетитулованным землевладельцам, составлявшим верхний слой вассалов белозерских князей19. К этому же комплексу вотчин нетитулованных феодалов относились и земли по реке Ухтоме, впадающей с востока в Белое озеро. Одноименность этой реки с пошехонской Ухтомой, на которой располагались вотчины Ухтомских и ее близость к волости Карголома неоднократно толкали историков на ошибочное включение земель в этом районе в состав владений карголомско-ухтомского князя Ивана Васильевича. Не избежал этой ошибки и В.А. Кучкин20. Однако земли в районе белозерской Ухтомы находились во владении нетитулованных землевладельцев и под общей юрисдикцией московских удельных князей Андрея Дмитриевича и Михаила Андреевича. Следовательно, они, как и земли на западном берегу Белого озера, не входили в удел Василия Федоровича Согорского. Таким образом, удел князей Кемских территориально не соединялся с другими уделами белозерских князей. Изолированным был и Карголомский удел, который не граничил непосредственно с владениями князей Андомских и Вадбольских.

Кроме того, в удел Василия Согорского В.А. Кучкиным включена территория позднейшей волости Андопал, расположенной в верховьях реки Андоги, севернее волости Вадбал. На наш взгляд, включение этой волости в состав владений младших белозерских князей нет никаких оснований. В источниках отсутствуют какие-либо сведения о вотчинах белозерских князей в этой волости, а в XVI в. она находилась в разряде черных.

На карте В.А. Кучкина в состав удела князя Василия Согорского также включена обширная территория на левом берегу Шексны. В нее вошли земли не только по рекам Согоже и пошехонской Ухтоме, но и территории, расположенные севернее, вплоть до волости Угла, находившейся в бассейне одноименного левого притока Шексны. Волость Углу в состав владений Василия Согорского В.А. Кучкин включил на основании упоминания о владении здесь пустошами Михаила Андожского, хотя и отметил то, что вся территория по Угле принадлежала князьям московского дома21. Полагаем, что ученый ошибочно относил упоминаемые пустоши к старинным родовым владениям Андожских, тем более, что волость Угла действительно находилась под юрисдикцией белозерских князей Андрея Дмитриевича и Михаила Андреевича, а некоторое время великой княгини Марии Ярославны.

Земли между Согожей и Углой позднее входили в состав Южской и Водожской волостей Вологодского уезда. В этих волостях не зафиксировано землевладения белозерских князей ни в XV ни в XVI вв. По-видимому, территории этих волостей, как и территория Углы, никогда не входили в состав удела Василия Согорского или его детей. Вместе с тем, в состав владений Василия Согорского В.А. Кучкиным не была включена волость Углеца Константинова, располагавшаяся в верховьях р. Ухтомы и по правому берегу р. Соть. Она была вотчиной младшей ветви Шелешпальских и получила вторую часть своего названия (Константинова) от имени князя Константина Дмитриевича, унаследовавшего эту волость по духовной своего отца Дмитрия Судицы в 1470 г.22 В родословных Константин назван Угольским, с этой фамилией писались его дети и внуки.

В число территорий, подчиненных старшему белозерскому князю Федору Романовичу, входили не только волости, перечисленные в духовной Дмитрия Донского (опричнина княгини Феодосьи): Вольское, Шаготь, Милолюбский ез, Суда, Колашна, Городок и Волочек, но и земли, принадлежавшие нетитулованным вотчинникам (Монастыревым, Хромым, Лихаревым, Всеволожским, Ильиным, Горбовым и др.). Они включали северо-восточное и центральное Белозерье. Под юрисдикцией старшей ветви белозерских князей, а затем удельных князей московского дома, вероятно, так же находились такие волости как Луковесь, Арбужевесь, Череповесь, Угла.

Таким образом, имеется возможность очертить более достоверную границу владений Василия Согорского. По нашим наблюдениям, площадь удела Василия Согорского оказывается примерно в два раза меньше, чем на карте В.А. Кучкина. Сам Согорский удел был разделен на три части, расположенных на периферии Белозерского княжества. Все главные транспортные артерии, включая водные пути (Шексну, Ковжу, Суду), волоки (волок на Ковже и Волочек Славенский) и торговые центры (г. Белоозеро, торг на Угле) были в руках старшего белозерского князя. Явная диспропорция в наделении земельными владениями белозерских князей младшей линии, разбросанность и более слабое развитие экономики, вероятно должны были сдерживать их сепаратистские устремления. Экономическая и политическая слабость младшей ветви белозерских князей позволила московским князьям, вероятно, без особых усилий включить Белозерское княжество в состав своих владений в конце XIV в.

Вполне естественно, что после этого белозерские князья младшей линии переходят на службу князьям Московского дома. В конце XIV-начале XV в. действовали дети Василия Федоровича, которые зафиксированы в источниках уже в качестве подчиненных, вероятно служилых, князей Василия I и его брата Андрея Дмитриевича. В 1398 г. при нападении новгородцев на Белоозеро упоминаются не названные по имени «белозерские князи», оборонявшие город вместе с воеводами великого князя. Скорее всего, это были дети князя Василия Федоровича Согорского.

  1. НПК. Т. IV. С. 160-161; СПб., 1905. Т. V. С. 70.
  2. НПК. СПб. 1868. Т. III. С. 495, 505, 517-520.
  3. Самоквасов Д.Я. Архивный материал: новооткрытые документы поместно-вотчинных учреждений Московского государства XV-XVII столетий. М., 1905. С. 11-13, 15, 26, 49-50, 54-55.
  4. Конев С.В. Синодикология. Ч. II: Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Вып. VI. Екатеринбург; Нью-Йорк, 1995. С. 102.
  5. АСЭИ. Т. II. № 225. С. 146-147.
  6. «Что купил Александр у князя Михаила у Андожского» (АСЭИ. Т. II. №55. С. 37), «пожаловал Александра Андожского» (ДДГ. № 80. С. 304, 307, 310), «князю Андрею Юрьевичю Андожскому» (Конев С.В. Синодикология. Ч. II: Ростовский соборный синодик. С. 102). В «Сказании о Мамаевом побоище» среди участвовавших в Куликовской битве белозерских князей названы «Андомскые князи» (Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. С. 149), что может являться еще одним свидетельством в пользу датировки этого памятника XVI в.
  7. На начальном этапе исследования автор данной работы, как и многие его предшественники, находился под влиянием историографической традиции. В частности Василий Согорский первоначально считался мной сыном белозерского князя Романа Михайловича, а не его брата Федора Михайловича (благодарю А.В. Кузьмина указавшего на ошибочность этого мнения), а фамилию Шелешпальский, следуя позднейшим публикациям, писал Шелешпанский (см.: Грязнов А.Л. Князья Шелешпанские в XV – XVII веках // Белозерье. Краеведческий альманах. Вологда, 1998. Вып. 2. С. 93-117).
  8. АСЭИ. Т. II. № 114. С. 71, № 210. С. 136, № 225. С. 146-147.
  9. АСЭИ. Т. II. № 87. С. 53 (1435-1447 гг.), № 209. С. 136 (1471-1475 гг.), АЮ. № 414. С. 442 (кон. XV в.) – датировка наша.
  10. АСЭИ. Т. II. № 227а. С. 148. И.А. Голубцов датировал этот акт временем ок. 1474-1486 гг.
  11. АЮ № 241. С. 263, № 242. С. 264.
  12. АЮ. №152. С. 171, № 263. С. 275, 276.
  13. АЮ. № 106. С. 139.
  14. АЮ. № 264. С. 277.
  15. АЮ. № 264. С. 277, № 392. С. 418.
  16. Писцовая книга езовых дворцовых волостей и государевых оброчных угодий Белозерского уезда 1585 года. М.:Л., 1984. С. 178. Уже в середине XVI в. значительная часть Андомской волости попала в руки князей Кривоборских, точнее Ивана Александровича Кривоборского, который завещал свою вотчину пятерым сыновьям. Часть вотчины Ивановичи передали в Троице-Сергиев монастырь (Троицкие Танищи), а часть – в Кирилло-Белозерский (Кирилловские Танищи). Кроме того, дочь одного из братьев получила в приданое село Андугу в Белозерском уезде (Акты суздальского Спасо-Евфимьева монастыря 1506-1608 гг. М., 1998. №228. С. 431).
  17. ДДГ. № 89. С. 356.
  18. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X – XIV вв. М., 1984. С. 313.
  19. Грязнов А.Л. Светские акты конца XIV – начала XV в. из архива Кирилло-Белозерского монастыря // в печати.
  20. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси. С. 313, 314.
  21. Кучкин В.А. Указ. соч. С. 311.
  22. Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII века. М., 1997. Т. I. №301. С. 294.

Как всем известно, основатель Троице-Сергиева монастыря был родом из Ростова, из местного боярского рода. Еще одна историческая нить, связывающая эти два исторических места – кладбище XVI в. ростовских князей в Троице-Сергиевом монастыре. Несколько родов ростовских князей поддерживали с Троице-Сергиевым монастырем связи, делали заметные вклады (им отведены листы 171-181 Вкладной книги ТСМ 1674 г.)1. Место погребения ростовцев указано в списке погребенных 1880 г., содержание которого восходит к рукописным спискам погребенных XVII в. Это место между Троицким собором и Духовской церковью (третий ряд от Никоновской церкви). Всего из 15-ти известных нам ростовских династий ростовских князей отмечено2: Бахтеяровы-Ростовские (Иван 1580 (№ 247), Петр, 1618 (№ 248), Феодосий инок 1550 (№ 246), Катырева-Ростовская (Анисия) – 1614 (№ 254), Приимковы-Ростовские: Александр – 1631 (№ 251), Алексей – 1631 (№ 252), Ксения – 1597 (№ 250), Параскева – 1582 (№ 154), Феогния – 1573 (№ 249), Хохолкова-Ростовская Варсонофия – 1594 (№ 253). В приложении монаха Леонида к работе Горского сообщается, что у царицыных хором похоронены Бахтеяровы-Ростовские и Приимковы-Ростовские, но «надписей на цках мало»3. За алтарем Духовской церкви – княгиня Ростовская, Мария (1566) (№ 117). С западной стороны Духовской церкви упомянуты погребения: супруги князя Петра Ивановича Буйносова-Ростовского Марии Семеновны – 1619 (№ 205)4.

В 1957 г. Т.В. Николаевой к востоку от южной апсиды Духовской церкви найдено надгробие Ираиды Приимковой-Ростовской (урожденной Сукиной)5. Она была похоронена рядом с отцом – Борисом Сукиным – представителем дворянского рода, выслужившегося при Иване Грозном. В 1963 г. Николаевой в 3,5 м от центральной апсиды Троицкого собора было зафиксировано надгробие княгини Анны Глинской 1596 г., дочери князя Ивана Федоровича Ростовского Гвоздева6 (её отец был в опричнине, заподозрен в отравлении царской невесты Евдокии Сабуровой и казнен в 1571 г.).

В 2002 г. в процессе земляных работ в ТСЛ был вскрыт ряд средневековых белокаменных надгробий между западным крыльцом Трапезной палаты и южной папертью Никоновской церкви. У самой северной лестницы западного крыльца Трапезной были обнаружены плиты, среди которых оказались и четыре, принадлежащие представителям ростовских княжеских родов (может быть, их было больше, но на некоторых соседних плитах надписи не сохранились) (рис. 1).

1. Надгробие княгини Ростовской, жены Федора Дмитриевича. Середина XVI в. (рис. 2).

Найдено на глубине 0,3 м от дневной поверхности, в 1,5 м к западу от лестницы западного крыльца Трапезной палаты. Надгробие расколото на 7 фрагментов.

Лицевая поверхность плиты украшена резным жгутовым орнаментом, на трех боковых гранях, с боков и с изголовья) – резной орнамент: полоса плотно сомкнутых «двойных», арочек, над ней – полоса рельефного жгута (спаренные косые линии). Боковая грань изножья гладкая.

Надпись вязью в 5 строк резана вглубь7:
1. в лhто з... июня в з (7) д(е)нь пре
2. ста[вися] раба б(о)жия fеwдорова княгин(я)
3. [д]митрhевича ростовскаг
4. ...
5. ....

В тексте имеется 5 лигатур: ию, иг, ан, ми, тр. Выносных букв 6: е, н, ж, и, г.

Не исключено, что это надгробие княгини Марии Ростовской 1566 г., упомянутой в Списке погребенных под № 1178.

2. Надгробие князя (Ивана) Андреевича Ростовского. Первая половина XVI в. (рис. 3).

Найдено на глубине 0,25-0,3 м от современной дневной поверхности, примыкало вплотную к западному крыльцу Трапезной палаты. Сохранилась верхняя половина плиты.

Лицевая поверхность украшена резным геометрическим орнаментом: рамка вдоль края из двух рядов мелких треугольников, обращенных вершинами внутрь, полукруглого клейма вверху, заполненного в центре 17-тью веерообразно расположенными треугольниками-«лучами», полукруглых тяг. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из двух рядов треугольников покрупнее, расположенных вершинами внутрь, так что пространство между рядами образует зигзаг. Боковые грани гладкие.

В верхней части надпись отсутствует. Нижней части сохранилась одна строка надписи, начинавшейся над нижним клеймом, под боковыми тягами, резаная вглубь:
зането место....

на правой боковой поверхности – остатки надписи-граффито (высота букв – 5-6 см): ...[ив]ана андрhеви[ча] ростовского.

Есть основания идентифицировать его с Иваном-Яном Андреевичем, родоначальником Яновых-Ростовских и Темкиных-Ростовских9.

3. Надгробие княгини Ростовской (жены Никиты Ростовского, инокини Евникеи). 1547 (рис. 4).

Найдено на глубине 0,4-0,45см от современной дневной поверхности, примыкало вплотную к западному крыльцу Трапезной палаты. Примыкало вплотную с севера к надгробию князя Василия Голубого начала xvi века. Сохранилась верхняя половина плиты. Плита расколото на 2 части.

Лицевая поверхность украшена резным геометрическим орнаментом: рамка вдоль края из двух рядов мелких треугольников, обращенных вершинами внутрь, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из ряда крупных прямоугольных треугольников, расположенных «косынкой». Боковые грани гладкие.

Надпись вязью в 5 строк, резана вглубь:
1. лет(а) зне (7045) млре м(е)с(я)ца июль
2. г(3) преставис> кн>
3. жь никитнна
4. кн#гин> ростов[с]
5. каго iнока евнике>

В тексте встречено 10 лигатур: лет, лр, мц, пр, ст, ав, ня, ит, няр, кя. Выносных букв 2: с,л,

Во Вкладной книге 1674 г., в росписи рода Ростовских-Лобановых, есть запись: «57 (1549) го ж году князь Никита же Александрович, во иноцех Нил, дал вкладу по сестре своей княгине иноке Евникее вотчину свою в Дмитровском уезде сельцо Алексеевское со всеми угодьи, а цена той вотчине по ево князь Никитине купчей 150 рублев, а данная и купчая писаны в вотчинной книге в Дмитрове»10 В родословии Ростовских князей упоминается также Никита Семенович Лобанов-Ростовский, живший в середине XVI в.11

4. Надгробие князя Василия Голубого. Начало XVI в. (рис. 5).

Найдено на глубине 0,4-0,6 м от современной дневной поверхности, примыкало вплотную к западному крыльцу Трапезной палаты. Примыкало вплотную с юга к надгробию княгини Ростовской (инокини Евникеи) 1547 г. (№ 22). Сохранилась верхняя половина плиты.

Лицевая поверхность украшена резным геометрическим орнаментом: рамка вдоль края из двух рядов мелких треугольников, обращенных вершинами внутрь, полукруглое клеймо, обведенное дугой из двух рядов мелких треугольников, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из ряда мелких треугольников. Боковые грани гладкие.

Надпись резана вглубь в одну неровную строку под верхним клеймом:
кн(#)зь василеi голuбоi

Лигатур и выносных букв нет.

Малоизвестные князья Голубые происходят от князя Федора Алексеевича Касаткина-Ростовского (1500 г.) (род Касаткиных-Ростовских от Василия Александровича Касатки-Ростовского (1520)12. Василий Голубой во Вкладной книге 1673 года и в Списке погребенных 1880 г. не упомянут.

В 2005 г. Подмосковной экспедицией института археологии РАН при участии экспедиции Сергиево-Посадского музея-заповедника в процессе земляных работ внутри Трапезной конца XVII века под полом подклета северного гульбища были обнаружены остатки кладбища XVI-XVII вв., в том числе и белокаменные надгробия13 (рис. 1). Среди них:

5. Надгробие князя Андрея Ивановича Ростовского. Середина XVI в. (рис. 6).

Надгробие найдено в 1 м к югу от северной стены гульбища Трапезной палаты, на глубине 0,66 м от современного бетонного пола. Плита расколота на 3 части.

Лицевая поверхность плиты украшена резным треугольчатым орнаментом: обрамление вдоль края из двух рядов мелких треугольников, полукруглое верхнее клеймо, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников, соединяют боковые края обрамления с круглым нижним клеймом, заполненным в центре 20-тью веерообразно расположенными треугольниками-«лучами», обведенными двойным кольцом мелких треугольников. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из двух рядов крупных треугольников, расположенных вершинами внутрь, так что пространство между рядами образует зигзаг. Нижняя сторона имеет также дополнительное внутреннее обрамление – два ряда мелких треугольников, обращенных вершинами внутрь. Боковые грани гладкие.

В нижней части плиты, под полукруглыми тягами, разделенная нижним клеймом и нижней вертикальной тягой вырезана вглубь вязью надпись в три строки:
1. зането (тяги) мhстона
2. кн»з»# (тяги) андрh»
3. ивановича (тяги) ростовскаго

В тексте три лигатуры: мh, ан, ви и три выносых буквы: в и го.

Среди вкладчиков, во Вкладной книге Троице-Сергиева монастыря 1673 г. упомянуты князя Ростовских, оба Андрея Ивановича:

Лобанов-Ростовский (инок Ондреан), давший вклады в 1558 г. и стольник Ростовский-Бахтеяров, давший вклад в 1598 г. и проходящий по боярским спискам 1598 и списку русского войска посланного против самозванца в 1604 г.14

Поскольку тип треугольчатого орнамента (двойная рамка из рядов мелких и крупных треугольников) типичен для орнаментов надгробий середины XVI в., то, вероятнее всего, место было зарезервировано князем Андреем Ивановичем Ростовским (инок Ондреан), сыну Ивана Александровича Ростовского, по прозвищу Лобан (основателю Лобановых-Ростовских)15. О нем во Вкладной книге есть запись: «65 (1557)-го году майя в 17 день дал вкладу князь Ондрей Иванович Ростовской по матери своей княгине иноке Анисье денег 50 рублев.

66 (1558)-го году февраля в 7 день князь Ондрей же Иванович, во иноцех Ондреан, дал вкладу денег 50 рублей»16.

6. Надгробие Федоровны (жены князя Ивана). Первая половина – середина XVI в. (рис. 7).

Найдено на глубине 0,45 м под бетонным полом, у северной стены гульбища Трапезной палаты. Лицевая поверхность плиты украшена резным треугольчатым орнаментом: обрамление вдоль края из двух рядов треугольников, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников, соединяют боковые края обрамления с круглым нижним клеймом – центр клейма (стерт), окаймленный кольцом из двух рядов мелких треугольников. Нижний край плиты имеет дополнительное внутреннее обрамление – два ряда крупных треугольников, обращенных вершинами внутрь, так что пространство между рядами образует зигзаг. Боковые грани гладкие. По обе стороны нижнего клейма и вертикальной тяги сохранилось окончание надписи, резаной вязью вглубь, причем по обе стороны тяги размещено по одной строке, написанной вертикально (сверху вниз):
1. ....кн»з иванова жены
2. ...еноки...»…. fедоровн[а]

Можно предположить, что плита принадлежит сестре одного из вкладчиков в монастырь, о котором есть запись во Вкладной книге Троице-Сергиева монастыря 1673 г., в главе князей Бахтеяровых-Ростовских:

«7059 (1550)-го году декабря в 13 день дал вкладу князь Иван княж Федоров сын Бахтеяров Ростовской по отце своем иноке Федоте денег 17 рублев».

59 (1551)-го же году февраля в 1 день князь Иван же Федорович Бахтеяров дал вкладу по отце же своем иноке Феодосье денег 23 рубли.

95 (1587)-го году июня в 11 день дал вкладу князь Иван Федорович Бахтеяров Ростовской денег 50 рублев, и за тот вклад князь Иван положен в дому живоначальныя Троицы»17.

8. Надгробие княгини Еуфимьи (жены Василия Ивановича). Первая половина XVI в. (рис. 8).

Найдено в 0,7м от северной стены Трапезной палаты, в 0,6м к югу от надгробия № 7 на глубине 0,55-0,6 м от уровня современного бетонного пола. Левый верхний угол, и край изножья утрачены. Плита расколота на 3 части.

Лицевая поверхность плиты украшена резным треугольчатым орнаментом: обрамление вдоль края из двух рядов треугольников, полукруглое клеймо вверху, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников, соединяющие боковые края обрамления с круглым нижним клеймом, заполненным в центре 12-тью веерообразно расположенными треугольниками-«лучами», обведенными двойным кольцом мелких треугольников. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из ряда мелких треугольников, расположенных вершинами наружу. Боковые грани надгробия гладкие.

В верхней части плиты, над полукруглыми тягами часть двух строки надписи вязью резаной вглубь:
1. .......[з] мnз (7047)(1539)
2. .......(апре)л л(30) д(е)нь.......
3. [преставис] (тяги) бло (го)вh ...

По обе стороны вертикальной тяги сохранилось продолжение надписи, резаной вязью вглубь, причем по обе стороны тяги размещено по одной строке, написанной вертикально (сверху вниз):
1. рна» кнгин еuf[имi»]
2. кн#з» василi» bив[ановича]

В тексте 7 лигатур: нь, а», нг, ин, ил, i», ив. Выносых букв нет.

Вероятно, плита принадлежит жене Василия Ивановича Лобанова-Ростовского (сына Ивана Александровича Ростовского, по прозвищу Лобан, давшего начало ветви Лобановых-Ростовских)18.

Таким образом, исследования последних лет дали новые материалы и определили, место некрополя рода Ростовских князей: Лобановых, Голубых, Приимковых, Гвоздевых, – территория к востоку от Никоновской церкви, которое в конце XVII в. было частично застроено зданием Трапезной.

  1. Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря 1673 года. М., 1987. С. 55-57.
  2. Известны Ростовские князья: Щепины, Приимковы, Лобановы, Бахтеяровы, Хохолковы, Катыревы, Буйносовы, Гвоздевы, Касаткины, Голубые, Яновы, Темкины, Бритые, Бычковы.
  3. Горский А.В. Историческое описание Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. М., 1890. Часть. 2. С. 84-85.
  4. Список погребенных в Троице Сергиевой Лавре от основания оной до 1880 года. М., 1880, С. 16, 22, 26-27.
  5. Николаева Т.В. К изучению некрополя Троице-Сергиевой Лавры // Сообщения Загорского музея-заповедника. Вып. 3. Загорск, 1960. С. 181-190.
  6. Николаева Т.В. Новые надписи на каменных плитах XV-XVII вв. из Троице-Сергиевой Лавры // Нумизматика и эпиграфика. М., 1966. Т. VI. С. 242.
  7. Сохраняется орфография надписей. Титла не воспроизводятся, буквы, пропущенные в сокращенных словах, или опущенные при выносе букв восстанавливаются и даются в круглых скобках. Утраченные слова, восстановленные автором, даются в квадратных скобках.
  8. Список погребенных …. С. 16.
  9. П.Долгорукий. Российская родословная книга. СПб., 1854. Часть 1, С. 207.
  10. Вкладная книга…, С. 55.
  11. П.Долгорукий. Указ.соч., С. 213.
  12. Веселовский С.Б. Ономастикон. М., 1974. С. 83; П. Долгорукий. Указ. соч. С. 208; А.Л. Станиславский. Труды по истории государева двора в России XVI-XVII веков. М., 2004. С. 248, 354.
  13. Выражаю искреннюю благодарность руководителю экспедиции А.В. Энговатовой за предоставленную возможность опубликовать материалы раскопок.
  14. Вкладная книга…, С. 55-57; А.Л. Станиславский. Указ. соч., С. 4, 129, 206, 213, 419.
  15. П. Долгоруков. Указ. соч., С. 212.
  16. Вкладная книга…, С. 55.
  17. Вкладная книга…, С. 56.
  18. П. Долгоруков. Указ.соч., С. 208.

Летом 2005 г. счастливый случай привел меня в г. Ростов к дому моего деда Коперина Владимира Александровича. В настоящее время этот дом, расположенный на Окружной улице, 56, относится к музею «Ростовский кремль» и в нем проводится капитальный ремонт, с целью дальнейшего использования в качестве музейных помещений. В этом доме, принадлежавшем в XIX в. семье Копериных, в начале ХХ в. родились мой прапрадед Иван Коперин, прадед Александр Иванович, дед – Владимир Александрович, отец – Владислав Владимирович и его сестры.

Судя по размерам дома (усадьбы) Копериных на Окружной улице, построенного в стиле позднего классицизма (2 этажа, низ каменный, а верх деревянный, по фасаду 7 окон, сбоку 5 окон, при доме каменный флигель-склад, обширный двор с хозяйственными строениями и конюшней), в середине XIX в. дело семьи Копериных – изготовление и торговля обувью – процветало. Известно, что семья имела лавку в торговых рядах, и занималась разъездной, базарной торговлей.

О ростовских купцах Копериных известно, что у Ивана Коперина (был убит грабителями), родители которого, по слухам, бежали из западных областей России от Наполеона, было три сына: Николай (умер бездетным), Александр (мой прадед – московская ветвь рода Копериных-Щаповых) и младший – Федор, имевший 7 человек детей (Иван, Василий, Николай, Михаил, Дмитрий, Вера и Любовь). В «Ростовском вестнике» от 30.03.2004 г. «Ростовская старина», Выпуск Ростовского отделения ВООПИиК и музея заповедника «Ростовский кремль» №114, опубликованы очень интересные воспоминания внука Федора Ивановича Коперина – Дмитрия Дмитриевича Коперина (сына Дмитрия Федоровича), и ныне живущего в Ростове. В Москве живет многочисленное потомство Ивана Федоровича (ум. в 1916г.), женатого на Шадриной Екатерине Григорьевне (из Поречье-Рыбное), и имевшего двух сыновей: Георгия и Федора (сын и внуки Георгия, бывшего первым секретарем Вологодского обкома партии – Юрий Георгиевич, Георгий Юрьевич, Иван Вадимович Коперины а также сын и дочь Федора, бывшего ректором Архангельского лесотехнического института – Иван и Екатерина).

Александр Иванович Коперин (ум. в 1911 г.) был женат на Анне Ивановне Щаповой. В книге Щапова Н.М. «Я верил в тебя Россия…» семья Копериных упоминается в качестве ближайшей родни Щаповых. Отец автора книги – Щапов Михаил Иванович был родным братом Анны Ивановны Щаповой (в книге приведены фотопортреты Александра и Анны Копериных). Это родство сыграло важную роль в судьбе всех детей Александра и Анны Копериных , так как Михаил Иванович Щапов долгие годы (до смерти в 1892 г.) был управляющим Щаповской мануфактурой в Москве, основанной его двоюродным дядей – Василием Ивановичем Щаповым в 1826 г., и помогал семье сестры, дети которой постепенно перебрались в Москву.

У Александра и Анны Копериных было три сына: Иван, Владимир, Петр и дочь Мария.

Мария вышла замуж за Дмитрия Андреевича Иванова, открывшего первую книжную лавку в Ростове, а их сын – Дмитрий Дмитриевич Иванов стал известным историком (заведовал отделом редких книг и рукописей Государственной библиотеки им. Ленина в Москве).

Старший сын – Иван служил кассиром у Щаповых, а в дальнейшем – у Прохоровых управляющим мануфактурой в г. Ногинске, был женат на богатой женщине, имевшей в Москве доходные дома. У Ивана (ум. В 1920 г от тифа) была дочь Александра и сын Михаил (работал в ЦАГИ им. Жуковского, Моск. обл.).

Младший сын – Петр не был женат и не имел детей. Он также служил в Москве у братьев Прохоровых, имевших самую крупную ситценабивную фабрику в России, был специалистом по хлопку. Петр жил богато, в Прохоровском доме с прислугой, для приема деловых партнеров хозяев. По семейным преданиям, он ездил по делам в Турцию и Египет. Петр Александрович после революции работал в той же должности на Прохоровской мануфактуре (ныне Трехгорной), жил после уплотнения в своем бывшем кабинете и умер в Москве в 1942 г. от голода.

Средний сын – Владимир, мой дедушка – «тишайший Володичка» (родился в 1870 – ум. в 1946 г., похоронен на Даниловском кладбище). Владимир был любимцем в семье и должен был продолжить семейное дело. Он был очень добрым, лишенным купеческой хватки человеком. По-видимому, как и братья, он получил только начальное образование, т.е. в гимназии не учился. В 1899 г. Владимир женился на Варваре Дмитриевне Устиновой, родители, которой: отец – Дмитрий Петрович Устинов и мать – Любовь Яковлевна (урожденная Пелевина) вышли из крестьян.

Для представления пути восхождения представителей семьи Копериных от крестьян до научных сотрудников Российской академии наук, мой рассказ должен начаться со сведений о моих прадедах по линии бабушки – Варвары Дмитриевны.

Мать бабушки – Любовь Яковлевна Пелевина происходила из многодетной крестьянской семьи, крепостных графа Панина с. Поречье-Рыбное. Ее отец, разбогатевший на поставках фуража для русских войск во время Крымской войны, сумел выкупиться из крепостных еще до отмены крепостного права. Благодаря этому, его старшая дочь – Евфалия Яковлевна была выдана замуж за сына ростовского купца Иванова Андрея (имел кондитерский магазин), а младшая – Любовь Яковлевна за купца Устинова Дмитрия Петровича из г. Петровска. И уже их дочь, моя бабушка – Варвара Дмитриевна Устинова, находившаяся в родстве с ростовскими купцами Ивановыми, была выдана за сына ростовского купца Коперина – Владимира Александровича.

Хотя основной темой моего сообщения является история московской ветви семьи Копериных, для представления о тесных связях ростовских купеческих семей, интересна и история рода Устиновых, также выходцев из крестьян, разбогатевших, благодаря трудолюбию и инициативности, на производстве цикория. В XIX в. в г. Петровске, расположенном на пути от Москвы к Ростову, было лишь одно предприятие – маленькая фабрика Устинова, деревянные строения (сараи) которой располагались вблизи 2-х этажного каменного дома Устиновых, окруженного большим парком. В настоящее время в этом красивом доме, в центре города, расположены разные городские службы, в том числе ГАИ. После смерти в 1898 г. прадеда Устинова Д.П., имевшего от брака с Любовью Яковлевной (ум. в 1919 г.) 3-х дочерей и одного сына, управлять делами фабрики, ввиду малолетства сына Дмитрия, был призван из Ростова племянник его жены Любови Яковлевны (сын ее сестры – Евфалии Яковлевны Ивановой) – Сергей Андреевич Иванов. Как я уже сообщала, брат Сергея Андреевича Иванова – Дмитрий Андреевич (книготорговец) был женат на Марии Александровне Копериной. Все дочери Устинова Д.П. учились в гимназии в г. Ярославле (в Дворянском сиротском институте), получили солидное приданое и вышли замуж. Старшая дочь – Анастасия имела двух дочерей, не оставивших потомства. Варвара вышла замуж за Коперина В.А., а младшая дочь Любовь (была хорошей пианисткой) вышла за известного в Ярославской области, доктора – Строкина Валерьяна Александровича, дом которого, на окраине города Петровска, сохранился во владении его внуков до настоящего времени (Ансеровых, Ивановых-Смоленских, Строкиных, Вырубовых). В 1917 г. дом Устиновых был национализирован, семья Дмитрия переселена в комнаты мезонина. В 1920 г. во время гражданской войны Дмитрий Дмитриевич, мобилизованный в Красную армию, погиб, и 7 его несовершеннолетних детей (Мария, Ольга, Анатолий, Зоя, Вера, Любовь и Сергей) были разобраны родственниками. Жизнь разбросала их по разным городам России. В Ростове живет внук Дмитрия Дмитриевича – Устинов Геннадий Сергеевич.

Бабушка – Варвара Дмитриевна (1879 – 1962), выйдя замуж за Коперина Владимира Александровича, переехала к мужу в г. Ростов. Их свадебное путешествие на знаменитую Нижегородскую ярмарку включало также посещение родственников в Москве. В книге Щапова Н.М. есть фотография молодых Копериных в саду дачи Щаповых в Перловке, 26 июля 1899 г.

В семье Копериных в ростовском доме родились три дочери: Нина (1900 г.), Анна (1901 г.), Люба (1903 г.). Бабушка, получившая гимназическое образование и обладавшая сильным, целеустремленным характером, попав в патриархальную, купеческую семью, не хотела жить в Ростове и уговорила мужа вступить в «банковское Товарищество кассиров», внеся в него свое приданное. В 1905 г. Владимир Александрович , получив место кассира в банке, переехал вместе с семьей в г. Харьков, где в этот же год родилась дочь Варвара. Денежный взнос в «Товарищество кассиров», помимо гарантии честной работы кассира, приносил доход семье по дивидендам в процентах от размера вклада. По-видимому, размер вклада был не очень большой и семья, в которой было 4 детей, жившая на съемной квартире с взятой на прокат мебелью, жила весьма стесненно, хотя, как было принято в то время, держала няньку и кухарку. В 1908 г. семья переехала в Москву, где дедушка Володя получил место кассира в банке. Бабушка, искавшая способы иметь собственный заработок, сняла большую квартиру в переулке около Крымского моста и сдавала в ней комнаты «внаем». Кроме того, она закончила курсы массажа, и имела пациентов. Две старшие дочери Копериных начали учиться в гимназии. К этому времени братья дедушки – Иван и Петр – богачи, имели в Москве большие дома. Иван, имевший выездных лошадей и абонировавший собственную ложу в Большом театре, иногда брал в театр старшую дочь Владимира – Нину, вместе со своей дочерью Александрой, которая была чуть старше Нины. Помимо этого, всех детей водили в Большой театр на оперу «Снегурочка» и балет «Спящая красавица», в Третьяковскую галерею. Воспитывали детей строго, с ранних лет приучая к самостоятельности и ответственности старших за младших. На лето семья всегда выезжала на дачу, снимали дом в деревне под Ростовом или в Петровске.

Мой отец – Владислав Владимирович – родился в июле 1912 г., когда семья жила на даче под Ростовом и местом его рождения значится г. Ростов. Сохранились записки сестры отца – Анны о том, как его «няньчили» старшие сестры, которым было: Нине 12 лет, а Анне 11 лет. Нанятая нянька часами пила на кухне чай, пока мальчишка не засыпал, убаюканный сестрами.

В 1914 г. началась война, жить в Москве стало дорого, и семья переехала в г. Рыбинск. Снимали маленький дом на Ивановской улице. Отец – Владимир Александрович работал на бирже, а мать – Варвара Дмитриевна обслуживала богатых клиенток в имениях и дачах под Рыбинском (делала массаж). В Рыбинске девочки продолжили учебу в гимназии. Обучение было платным – 100 рублей в год, а зарплата отца была 80 рублей в месяц, поэтому в гимназии учились только две сестры. Две других занимались дома и, в дальнейшем, закончили образование экстерном и на учительских курсах. На Ивановской улице города был настоящий театр, построенный на счет купцов-любителей. Девочки ходили на все утренние спектакли. Ставили обычно пьесы Островского и другие популярные спектакли для юношества.

В 1918 г. в Рыбинске установилась Советская власть, одним из первых декретов которой был декрет о бесплатном среднем и высшем образовании, который позволил всем детям Копериных получить высшее образование. В условиях разрухи Гражданской войны уровень образования сильно снизился и дети, желавшие продолжить серьезную учебу, объединились в «кружки самообразования». В них занимались три сестры Копериных, кроме Нины, закончившей гимназию в 1917 г. Нина в 1920 г. поступила в МГУ, одновременно работая воспитателем в детском доме для беспризорников, до этого она 2 года проработала учительницей в деревне за 70 км от Рыбинска (по общей мобилизации ликбеза, Анна и Люба также отработали несколько лет учительницами в деревне). Анна в 1921 г. поступила учиться на биофак в Ленинграде (из 5 человек, принятых на биофак, трое были из Рыбинска), откуда, после ареста Алексея Алексеевича Ухтомского, ее учителя, вынуждена была уехать в Москву (перевелась на 3 курс МГУ). Также, как и Нина, она работала (домашним учителем – 4 часа в день и в школе для «деффективных» детей) и училась. Нина, работая в детском доме при Трехгорной мануфактуре, получила комнату вместе с подругой. В этой комнате, вместе с Ниной, стала жить ее младшая сестра Любовь, также поступившая в 1923 г. в МГУ. А Анна три года снимала «угол», за который отдавала практически все заработанные деньги (из 30 рублей, что ей платили за обучение мальчика, 10 она отдавала Нине и Любе, так, чтобы на каждую приходилось по 20 рублей). Анна Владимировна, умершая в возрасте 94-х лет, оставила воспоминания о годах учебы в МГУ; о том, как учеба и работа Нины в МГУ лаборантом, привела их в компанию преподавателей МГУ; о том, как Нина стала «невестой», а затем в 1926 г. женой молодого и талантливого преподавателя химии – Несмеянова А.Н., ставшего впоследствии академиком и Президентом АН СССР, а сама Анна в 1927 г. стала женой другого члена этой компании – Казанского Бориса Александровича, также ставшего академиком и директором Института органической химии АН СССР. Дед Бориса Александровича был протоиреем храма Христа Спасителя в Москве, а отец профессором.

В 1925 г. Владимир и Варвара Коперины переехали из Рыбинска в подмосковное Конобеево, где дедушка Володя получил место кассира и квартиру на прядильной фабрике. Вплоть до начала войны в 1941 г. он работал в Подмосковье кассиром. Дочери с мужьями по воскресеньям собирались в доме родителей, это была дружная семья. По возвращении из эвакуации, родители (Владимир Алексанрович и Варвара Дмитриевна), до самой смерти жили в семье старшей дочери Нины Владимировны Несмеяновой.

Все дети Владимира Александровича и Варвары Дмитриевны Копериных получили высшее образование. Дочери стали кандидатами наук. Нина и Анна – химики, работали в МГУ, Любовь – биолог, работала в Тимирязевской академии, Варвара, прошедшая трудный путь учебы, т.к. попала под декрет о запрете обучения в высшей школе для детей служащих, стала геологом, первооткрывателем запасов угля и нефти в Печорском бассейне. Младший сын – Владислав (мой отец) в 13 лет поступил в техникум, закончив его, работал мастером на подмосковной текстильной фабрике а в 1936 г. закончил вечерний институт дорожного транспорта. В дальнейшем он стал главным технологом Минмонтажспецстроя, строил Орско-Халиловский комбинат, руководил монтажными работами на строительстве многих химических и пищевых заводов. Под конец жизни он стал директором НИИ, написал несколько книг и учебников, стал заслуженным строителем СССР.

У Нины Владимировны Несмеяновой (1900- 1986) в 1930 г. родилась дочь Ольга, ставшая также как родители химиком, кандидатом наук. Ольга вышла замуж за Трубецкого Владимира Владимировича, востоковеда, кандидата наук, внука первого выборного ректора МГУ, философа, князя Сергея Николаевича Трубецкого. У Ольги есть дочь Нина (филолог), внучка Катя и правнук. В 1932 г. в семье Несмеяновых родился сын Николай, тоже ставший химиком, доктором наук, профессором, автором фундаментального учебника по органической химии, написанном совместно с отцом. Николай рано умер, в возрасте 50 лет, оставив сына Александра (экономист, работает в банке, детей нет).

У Анны Владимировны Казанской (1901-1995) два сына – Владимир, физико-химик, академик РАН, его дочь Анна и внук психологи; сын – Александр – геофизик, член-корр. РАЕН, детей у него нет.

У Любови Владимировны Копериной (1903-1996) один сын – Александр Коперин, инженер, имеет дочь Елену (специалист по рекламе, имеет сына Георгия) и сын Павел Коперин (автоинженер, имеет сына Дмитрия Коперина).

У Варвары Владимировны Матвеевой (1905-1990) дочь Елена и сын Сергей – математики, Сергей, доктор наук, преподает в Петербургском университете, имеет дочь Машу (математик) и внучку Светлану (аспирантка ЛГУ).

У Владислава Владимировича Коперина (1912-1977) две дочери – Елена – химик, кандидат наук, имеет дочь Елену (дизайнер) и двух внуков – Леонида и Антона, Наталья –инженер, детей нет.

Общеизвестно, что возвышение и расцвет Яковлевского монастыря начались в 50-х годах XVIII столетия и были связаны с обретением мощей и канонизацией ростовского митрополита Димитрия. Это положение настолько очевидно, что, кажется, и не нуждается в доказательствах – достаточно сопоставить условия существования обители до и после этих событий. Между тем, некоторое фактическое подкрепление, на наш взгляд, не помешает.

Целью настоящего исследования стало изучение вкладов, поступивших в Яковлевский монастырь в середине 1750-х годов. Указанный временной отрезок выбран не случайно, а обусловлен источником – монастырской описью, составленной в марте 1757 г., в которой учтены все вклады, поступившие в монастырь с 1754 по февраль 1757 гг.1

Данный период представляет собой время настоятельства игумена Киприана. В Яковлевскую обитель его определили из казначеев архиерейского дома, а спустя три года – перевели в Ярославский Толг-ский монастырь2. Как известно, новый настоятель был обязан принять монастырь вместе со всем имуществом – церковным, ризничным и казенным, для чего каждый раз составлялась особая опись. Интересующая нас опись была сделана, когда Яковлевский монастырь в марте 1757 г. принимал сменивший игумена Киприана игумен Илларион, поэтому в ней в качестве «прибылого» имущества оказались отмечены все предметы, поступившие в обитель во время настоятельства его предшественника.

Игумен Илларион возглавил Яковлевский монастырь 12 марта 1757 г., накануне провозглашения канонизации святителя Димитрия: официальное признание его мощей «совершенно святыми» было совершено в первый день Пасхи, 1 апреля того же 1757 г. Новому яковлевскому настоятелю, который был хорошо образован, начитан и просвещен, ростовский митрополит Арсений Мацеевич поручил ответственное дело освидетельствования истинности исцелений, совершающихся при гробе святителя Димитрия, и ведение записей об этих событиях3. Показательно, что «ради новоявленнаго чудотворца» ростовский владыка повелел игумену Иллариону, равно как и всем его преемникам, «иметь место первое пред всеми игуменами Ростовской епархии»4. Однако вскоре, уже в следующем – 1758 году, 14 мая, он получил новое назначение и, будучи произведен в архимандриты, встал во главе Ярославского Спасо-Преображенского монастыря5.

Уникальность рассматриваемой нами описи 1757 г. заключается в том, что она представляет собой своеобразный симбиоз описи и вкладной книги. Дело в том, что при записи предметов, пожертвованных в обитель, в большинстве случаев в данном документе отмечались дата вклада и имя вкладчика. В целом, в описи выявлено около 220 упоминаний о вкладах. Не следует забывать, что именно в это время Яковлевский монастырь впервые становится объектом особого внимания и заботы, когда на него буквально обрушивается поток вкладов. Посредством пожертвований многочисленные почитатели нового ростовского чудотворца выражали свое преклонение перед святителем Димитрием и демонстрировали свою благожелательность к монастырю. В свою очередь, монастырские власти могли распорядиться о сохранении памяти о вкладчиках, фиксируя в описи их имена. Отметим, что ни в предыдущее, ни в последующее время известные нам описи Яковлевского монастыря не содержат столь обстоятельной и подробной информации о пожертвованиях, полученных обителью.

Напомним последовательность событий, происходивших в те годы. 21 сентября 1752 г., во время ремонта пола, в Зачатиевском соборе произошло обретение мощей святителя Димитрия. Митрополит Арсений Мацеевич в тот же день произвел их личное освидетельствование и незамедлительно донес об этом в Синод6. Благодаря чудесным исцелениям, которые вскоре начинают происходить у обретенных мощей, известие о явлении в Ростове нового чудотворца получило широкое распространение. Представители всех сословий – и столичная знать, и окрестные крестьяне, спешили к святителю Димитрию, неся посильное вспомоществование монастырю, ставшему хранителем новой святыни7. И хотя официальное признание мощей ростовского чудотворца «совершенно святыми» произошло лишь в апреле 1757 г., всенародное почитание святителя Димитрия уже принесло Яковлевской обители первые, но достаточно ощутимые плоды.

Как уже говорилось, опись содержит порядка 220 свидетельств о вкладах, в том числе 190 упоминаний о вещественных пожертвованиях и 30 сообщений о каких-либо покупках, произведенных на пожертвованные деньги.

Итак, что же представляли собой монастырские вклады середины 1750-х годов. В подавляющем большинстве это были предметы церковного обихода и вещи, служившие для украшения храма. Отметим, что в то время в монастыре имелась единственная церковь во имя Зачатия Богоматери с приделом святителя Иакова Ростовского.

В самом общем виде церковные вклады можно классифицировать следующим образом: священные облачения, священные сосуды, картины и оклады для икон, лампады и подсвечники, одежды священнослужителей. Рассмотрим каждую из категорий более подробно.

Священные облачения – прежде всего, это одежды на престол и жертвенник, покровы на гробницы ростовских святителей, а также воздухи, покровцы и пйлены. Одежда для престола и жертвенника Зачатиевского храма была вкладной. Облачение для престола пожертвовал ростовский посадский человек Василий Строганов. Показательно, что одним из самых распространенных видов вклада являлись покровы, покровцы и пелены на гроб святителя Димитрия. За три года, в общей сложности, к гробу чудотворца были приложены две пелены, два покровца и 25 покровов. Одну из таких пелен преподнес граф Петр Борисович Шереметев – отец Николая Петровича Шереметева, который впоследствии станет одним из самых щедрых ктиторов Яковлевского монастыря. Наряду с покровами, в монастырь поступило немало воздухов – пять комплектов по два воздуха и 22 набора из трех.

Священные сосуды, жертвуемые в монастырь, все без исключения были серебряными. Три комплекта священных сосудов были подарены графиней Прасковьей Юрьевной Салтыковой и графиней Софьей Никитичной Головиной, а также неким безымянным московским купцом. Дарились и полные наборы, и разрозненные предметы. Напрестольный благословляющий крест в серебряном окладе был вложен послушницей Московского Вознесенского монастыря Ириной Васильевой. Из числа вкладного серебра также можно назвать сосуды для вина и елея, ковчег, поднос и кадило.

Монастырю преподносились картины, написанные на холсте, и серебряные оклады для икон. Здесь хотелось бы отметить образ Главы Иоанна Предтечи, подаренный экономом архиерейского дома игуменом Иоакимом и три портрета святителя Димитрия, один из которых был преподнесен московским губернатором князем Иваном Михайловичем Голицыным. Отметим, что в рассматриваемый период монастырь не получал в дар икон, но самостоятельно закупал или заказывал их на вкладные деньги.

В обитель дарилось немало лампад и подсвечников. Наиболее показательные примеры – это серебряная позолоченная лампада к образу Ватопедской Богоматери, вложенная княгиней Натальей Ивановной Хованской и серебряный подсвечник, подаренный княгиней Настасьей Александровной Нарышкиной.

Облачения священнослужителей – ризы, подризники, стихари, епитрахили, орари, пояса и поручи, поступали в монастырь в изобилии. Одних только риз было подарено около двадцати. Хочется отметить разнообразие материалов, из которых шились одежды – к примеру, ризы были бархатные, камчатые, шелковые, штофные, гранитуровые, грезетовые, голевые, люстриновые; стихари – бархатные, штофные и голевые; подризники – атласные, пояса – шелковые.

Монастырь получил немало книг, большинство из которых имело церковное назначение. Так, барон Николай Григорьевич Строганов и сенатор князь Иван Васильевич Адоевский преподнесли каждый по набору из 12 книг месячных миней.

К особой разновидности вкладов следует отнести материалы: краски, ткани, листовые золото и серебро. Многочисленные и разнообразные ткани: штоф, атлас, тафта, кружево – предназначались для изготовления облачений, одежд, покровов и прочего, а краски и золото – использовались для написания икон.

Наряду с вышеназванными вкладами, каждый из которых в той или иной мере имел церковное назначение, имелись и пожертвования, носившие, скорее, хозяйственный характер, но их было немного. К этой категории относятся скатерти и салфетки, использовавшиеся при трапезе, а также два мерина – каурый и серый, один из которых был подарен ростовской помещицей Агрипиной Владыкиной, а второй – передан из архиерейских конюшен.

Из вкладных денег также, преимущественно, приобретались предметы церковного обихода. В качестве наиболее яркого примера приведу покупку в 1755 г. деисусного чина для Иаковлевского придела, и год спустя – заказ четырех больших местных икон для иконостаса главного храма.

Следует отметить одно немаловажное обстоятельство: будучи изобильно одарен церковными предметами, монастырь получил возможность собственные средства использовать для хозяйственных нужд и даже самостоятельно развернуть небольшое строительство. По данным описи, «из монастырских денег» была приобретена мебель: дубовый шкаф, 3 стола и 37 стульев; закупалось множество столовой и кухонной посуды: хрустальной, стеклянной, медной, оловянной и деревянной. Наконец, была построена каменная братская келья и куплено деревянное пятивесельное судно.

Обратимся к характеристике вкладчиков, столь щедро одарявших обитель. Список их имен приведен в приложении. Опись зафиксировала имена 70 человек, немалая часть которых являлась представителями столичной знати. В период с 1754 по начало 1757 гг. вклады в Яковлевский монастырь сделали представители 20 княжеских родов и 6 графских фамилий. К разряду привилегированных сословий также следует отнести семьи барона и статского советника.

Следующей большой группой выступает купечество, преимущественно, московское – представители 16 родов. Четверо вкладчиц были охарактеризованы как помещицы.

Из числа лиц, состоящих на военной службе в чинах от поручика до флигель-адьютанта, насчитывалось четыре человека, кроме того, упомянуты три вдовы или жены военных.

Остальные категории граждан исчислялись единицами: два канцелярских служителя, содержатель мануфактуры, дворцовый портной, дворовый человек и крестьянин.

Представителей духовенства среди вкладчиков было немного, всего трое: архиерейский эконом Иоаким, ярославский священник Александр Осипов и московская послушница Ирина Васильева.

Мужчин и женщин среди вкладчиков было примерно равное число – представителей сильного пола – 36, и слабого – 34.

Некоторые благотворители, не ограничившись разовыми пожертвованиями, делали многократные вклады. К примеру, помещица Софья Михайловна Плохово в разное время преподнесла обители черные бархатные ризы с атласным подризником, бархатный стихарь, три воздуха, пелену и покров на гроб святителя Димитрия; баронесса Мария Артемьевна Строганова пожертвовала 8 серебряных подсвечников, штофные и шелковые ризы, стихарь и три воздуха; госпожа Думашева вложила шелковые ризы с атласным подризником и штофный стихарь.

Наконец, особо хотелось бы назвать вкладчиков, носивших одно имя со святителем Димитрием, тезоименитых ему: это князья Дмитрий Михайлович и Дмитрий Иванович Долгорукие, князь Дмитрий Юрьевич Трубецкой, московский купец Дмитрий Семенов и дворовый человек Дмитрий Завьялов.

В заключение еще раз следует подчеркнуть, что все вклады, о которых было сказано выше, поступили в Яковлевский монастырь еще до официальной канонизации святителя Димитрия. Причисление ростовского владыки к лику святых в апреле 1757 г. многократно усилило поток вещественных и денежных пожертвований в обитель. С этого времени вкладчиками монастыря становятся представители царствующего дома. Так, императрица Елизавета Петровна жертвует святителю Димитрию серебряную раку. Император Петр III передает монастырю три тысячи пудов железа для покрытия собора. Императрица Екатерина Алексеевна преподносит драгоценные облачения – покровы на гробницы святителей и одежды на престолы и жертвенники соборного храма и придела.

В целом же, вклады, которые во второй половине XVIII столетия почитатели святителя Димитрия делали в Яковлевский монастырь, были столь щедры и многочисленны, что позволили в течение трех-четырех десятилетий возвести новый монастырский ансамбль, благоустроить и украсить обитель, преобразить и прославить ее.

  1. ГМЗРК. Ф. 289. Оп. 13. Д. 8.
  2. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1062. Л. 3 об.
  3. «А в монастыре де Яковлевском, где мощи Святейшаго Димитрия имеются, игумен от Его Преосвященства (митрополита Арсения Мацеевича – А.В.) поставлен, нарочно по нынешнему времени для записывания чудес бываемых, достойной и ученой, свидетельствованной от Преосвященнаго Киевскаго, и на нем де Его Преосвященство совершенно утверждается». (РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 234. Л. 43-43 об.)
  4. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 234. Л. 21.
  5. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1062. Л. 3 об.
  6. Голубинский Е.Е. История канонизации святых в Русской церкви. М., 1903. С. 475-480.
  7. [Селецкий Д.С.] Описание Ростовскаго ставропигиальнаго первокласснаго Спасо-Яковлевскаго Димитриева монастыря и приписнаго к нему Спасскаго, что на Песках. СПб., 1849. С. 57, 38.
Приложение

Список лиц, сделавших вклады в Яковлевский монастырь в период с 1754 г. по февраль 1757 г.

Адоевская Авдотья Ивановна, княгиня
Адоевский Иван Васильевич, князь, сенатор
Александр Осипов, священник Николо-Надеинской церкви г. Ярославля
Балашов Михаил, ярославский купец
Брюсова Наталья Федоровна, графиня
Бугринов Иван Иванов, поручик
Вандышников Петр, московский купец
Владыкина Агрипина Евстигнеевна, ростовская помещица
Волжский Матфей Дмитриевич, князь
Волконская Анна Семеновна, вдова действительного статского советника Ивана Михайловича Волконского
Гавриил Иванов, канцелярист
Голицын Сергей Алексеевич, князь, московский губернатор
Головина Александра Васильевна, майорша
Головина Параскева Федоровна, графиня
Головина Софья Никитична, графиня
Гурьева Мария Ивановна, капитанша
Гусятников Иван, московский купец
Дерябин Иван Федорович, дворцовый портной мастер
Дмитрий Семенов, московский купец
Долгоруков Дмитрий Иванович, князь
Долгоруков Дмитрий Михайлович, князь
Долгорукова Мария Аврамовна, княгиня
Думашева, госпожа
Ершова Анна Федоровна
Журавлев, московский купец
Журавлева Мария Ивановна, московская купеческая жена
Завьялов Дмитрий, дворовый человек Марии Строгановой
Замятина Праскева Матвеевна, московская купеческая вдова
Земский Даниил Яковлевич, содержатель московский мануфактуры
Иоаким, игумен, эконом Ростовского архиерейского дома
Ирина Васильева, послушница московского Вознесенского монастыря
Истомин Гавриила Иванович, крестьянин села Угодич Ростовского уезда
Калашников Андрей Петрович, московский купец
Козьма Иванов, ярославский купец
Колычева Екатерина Михайловна, княгиня
Корф Екатерина Карловна, штатс-дама
Крашенинников Андрей Петрович, московский купец
Крискова Екатерина Ивановна, жена капитана
Львова Прасковья Федоровна, княгиня
Марков, московский купец
Нарышкина Настасья Александровна, генеральша
Нечаев Петр Варфоломеевич, флигель-адъютант
Оболенская Анна Михайловна, княгиня
Одоевский Иван Михайлович, князь
Петр Егоров, московский купец
Плохово София Михайловна, помещица
Румянцев Петр Григорьевич, майор
Салтыкова Параскева Юрьевна, графиня
Сергей Михайлов, московский купец
Собакина, помещица
Сойманова Пелагея Андреевна, генеральша
Строганов Василий, ростовский посадский человек
Строганов Николай Григорьевич, барон
Строганова Марья Артемьевна, баронесса
Трубецкая Варвара Ивановна, княгиня
Трубецкой Дмитрий Юрьевич, князь
Федор Яковлев, серпуховской купец
Хвостов Михаил Алексеев, статский советник
Хвостова Елена Степановна, жена статского советника
Хованская Анна Васильевна, княгиня
Хованская Наталья Ивановна, княгиня
Чадаева Екатерина Юрьевна, княгиня
Чебушева Пелагея Афанасьевна, полковница
Чирьева Федосья Андреевна, купецкая жена
Шаховская, княгиня
Шереметев Петр Борисович, граф
Шереметев Сергей Васильевич, князь
Шипова Александра Яковлевна, помещица
Яков Ильин, секретарь Ростовской духовной консистории († 1756 г.)

Известно, что таможенные уставные грамоты конца XV – середины XVII в. отражали местную практику и специфику взимания различных сборов с участников торговли. Грамоты регламентировали виды и размеры пошлин за операции по купле-продаже товаров, таможенное обслуживание (взвешивание, помер, объем), проживание торговцев на гостином дворе, транзитный проезд и т.д.

Таможенное обложение являлось и частью «средневековых перегородок», которое досталось Русскому централизованному государству в наследство от эпохи феодальной раздробленности и тормозило экономическое развитие страны.

Поэтому в середине XVII в. по инициативе купечества местные таможенные уставные грамоты были отменены и вместо них вводилась единая общероссийская грамота. Она упраздняла большинство мелких пошлин и оставляла лишь пятипроцентный сбор с цены товара (рублевая пошлина) и отдельные сборы с торговцев на гостиных дворах1.

Ценность местных уставных таможенных грамот заключается в том, что по ним можно судить об организации таможенной службы и развитии внутренней торговли. Эти источники имеют свою историографию2 и их изучение продолжается.

В нашем распоряжении находится подлинник таможенной уставной грамоты Ростова Великого 1627 г. Источник был обнаружен в фонде Ростовской приказной избы РГАДА3.

Текст грамоты написан скорописью красивым почерком на пяти больших листах, расклеенных из свитка и сложенных в гармошку в папку. Длина листов от 31 до 39 см., а ширина всех – 30,5 см. Источник после реставрации находится в хорошем состоянии, на полях и на обороте листов нет скреп и помет подъячих. Грамота состоит из трех частей: 1) Преамбулы, в которой сообщается история ее появления, 2) Перечня обязанностей сборщиков пошлин и правил торговли, 3) Перечня разновидностей и размеров пошлин и трех приписок-наказов.

В преамбуле грамоты сообщается, что ростовским таможенным откупщиком в 1626/27 г. был ростовец, посадский человек Арефа Нефедьев. Про него в писцовой книге г. Ростова 1624 г. Федора Дурова и подъячего Ильи Петрова сказано следующее: «В Введенской десятне двор Арефки Нефедьева сына Манукова…, пашет лук и чеснок, торгует солью в развес, в тягле с 2-х денег, прожитком худ» и что он владел лавкою за головой оброк в 10 алт.4 Отмечалось, что в это время в Ростове «летучих людей» не было, а «середние люди» облагались податью в 9 ден. с тягла. Поэтому «худым достатком» торговец Ареф Нефедьев мог выступать в качестве откупщика, тем более, что откупщики всегда «сколачивали» для это цели (откупа) артель пайщиков (4-6 человек), и старшим пайщиком был Арефа Нефедьев. Укажем также, что в это время сбор таможенных пошлин в Ростове мог составлять около 200 руб. в год. За это время известна лишь сумма кабацких сборов, которая была более 350 руб. в год, а таможенные сборы обычно были в 1,5 – 2 раза меньше кабацких5.

Откупщик Арефа Нефедьев в 1627 г. бил челом великому государю о том, что по старой ростовской таможенной грамоте, которая ему была выдана из приказа Большого прихода за приписью дьяка Матвея Сомова «со многих товаров на всяких людех почему пошлины имати… не написано». Кроме того, откупщик жаловался, что ростовцы – торговые люди – «привозят соль в рогожах и кладут в лавках и ту соль продают врознь мелочью и на государеве контарне не подымут и государевы пошлины ему не платят… и от тех де торговых людей насильства та подъемная пошлина теряется, а ему в том чинится недобор». Чтобы избежать такой ситуации, откупщик просил государя дать ему новую грамоту,такую же, как в г. Переяславле-Залесском, и в эту грамоту добавить некоторые статьи из старой ростовской таможенной грамоты. Рыночная ситуация в соседних городах была почти одинаковой – они стояли на оживленной транзитной магистрали Москва-Ярославль-Вологда и располагались при больших озерах. По этой челобитной руководство приказа Большого прихода велело подъячим «сыскать» уставную грамоту г. Переяславля-Залесского и «справить» с ростовской грамотой. Но она была «не сыскана», потому что в московский пожар 1626 г. все дела и уставные грамоты приказа сгорели. Тогда из приказа Большого прихода воеводе Переяславль-Залесского князю Ивану Львову было дано распоряжение сделать список «слово в слово» с переяславской таможенной грамоты и прислать его в Москву. Ростовскому же откупщику Арефе Нефедьеву велено было прислать в приказ старую ростовскую грамоту для «справки» ее со списком переяславской грамоты.

После этой процедуры справки новую ростовскую таможенную грамоту прислали в Ростов таможенному откупщику Арефе Нефедьеву «и впредь для верных целовальников» чтобы у них с торговыми людьми «в государевых пошлинах спору и государевым пошлинам недобору не было». Таким образом, мы имеем сразу как бы две таможенные грамоты: Переяславль-Залесскую и Ростовскую. Отметим, что обе эти грамоты не были известны исследователям.

Текст Ростовской грамоты, очевидно, на 100% идентичен тексту Переяславской с небольшими вставками из старой Ростовской грамоты, где речь шла о «водяном месте», потому что город Ростов стоял на судоходной реке Которосли.

После преамбулы идет перечень обязанностей таможенников и правил торговли в Ростове. 1) Собирать с торговых людей всякие пошлины; 2) «Беречь им накрепко чтобы торговые люди товары свои привозили к таможне и являли и в книги /таможенные/ писали; 3) следить, чтобы ростовцы – торговые люди к себе на подворье товаров не привозили; 4) Ростовцам приезжих торговых людей «ни с какими товары ночью и в день к себе на подворье не пускать и самим с ними тайно не торговать…»; 5) «Ростовцам торговать всякими своими явленными товары в рядех и лавках»; 6) Приезжим торговым людям торговать на Гостине дворе в амбарех». 7) В случае обнаружения у ростовца – посадского человека или у слобожанина на подворье товара торгового человека, этот товар «взять в государеве пене», т.е. конфисковать, а принявшему товар и положившему товар «от государя быть в опале». 8) Таможенникам у торговых всяких людей привозные товары «ценить прямо вправду и цену писать в книгу подлинно». 9) Пошлины у торговых людей с их продажных товаров иметь по уставной грамоте.

Анализ основной части текста ростовской таможенной грамоты 1627 г., где содержится перечень видам и размеров пошлин, позволил нам сделать следующие наблюдения.

К этому времени уже почти со всех обращаемых на ростовском рынке товаров таможенники взимали с торговцев основную пошлину – тамгу (она же рублевая) с цены товара в зависимости от географического статуса торговца, т.е. был ли он приезжим (инородец, иноземец) или житель г. Ростова или уезда, и оттого, был ли это привозной или отвозной товар. Как дополнение к тамге почти всегда, за редким исключением, присутствовала замытная пошлина, которая также бралась с цены товара.

В таблице показана величина основной пошлины – тамги и дополнительной к ней замытной, взимаемых в Ростове в 1627 г. с привозных и отвозных товаров с участников торговли.

ОткудаТамгаЗамытная
 привознаяотвознаяпривознаяотвозная
 ден.%ден.%ден.%ден.%
Ростовцы1,50,7510,510,50,50,25
Иногородние424210,510,5
Иноземцы73,5--10,5--

Как видно, ростовцы, по сравнению с иногородними и иноземными торговцами, имели некоторое льготное положение. Если иногородец за привозной и отвозной товар платил темгу с 1 р. его стоимости по 4 ден. (2%), то ростовец платил за привозной товар лишь 1,5 ден. (0,75%), а за отвозной товар 1 ден. (0,5%) с 1 р. его стоимости. Дополнительная замытная пошлина за привозной товар была для всех одинаковой – по 1 ден. с 1 р. цены товара, а для отвозного товара у ростовца она была лишь 0,5 ден. (0,25%).

Иноземец за привозной товар платил тамгу по 6 ден. (3,5%) с 1 р. его цены – самую большую основную пошлину, почти в 5 раз превышающую аналогичную пошлину для ростовцев. Сведений о размере пошлины с иноземцев за отвозной товар, как и за дополнительную пошлину замытную в грамоте не приводится.

С продажи лошадей тамга бралась со всех торговцев по 2 ден. (1%) с 1 р. цены лошади без замытной пошлины.

Тамга и померная пошлина при продаже овса и ржи, а также солода, гречки, гороха, толокна и семени конопляного (с воза по 10 ден. и с каждой четверти по 0,5 ден.) бралась с продавца, а с покупателя взималась лишь померная пошлина в том же размере. При продаже пшеницы тамга с продавца не бралась, а только померная пошлина, а с покупателя пошлин не взимали совсем. Это, очевидно, делалось для поощрения торговли пшеницей на местном рынке. Эта же основная пошлина – тамга, но под названием узолковой при отвозе товара в таре – бочке, кадях, рогозинах, пошевах, лукнах, корчагах – бралась только с ростовцев по 1 ден. с 1 р. стоимости товара с дополнительной замытной пошлиной по 0,5 ден. с 1 р. цены товара.

Померная пошлина бралась со всех сыпучих товаров одинаково – с воза по 10 ден. и с каждой четверти по 0,5 ден.

Замытная проезжая пошлина (при явке товара в проезд) бралась с ростовцев так же, как дополнительная мытная пошлина – по 0,5 ден. с воза при уплате мытной возовой пошлины по 1 ден. с воза груза. Отсюда видно, что эта пошлина – замытная, выступала в двух ипостасях: как дополнительная к тамге с цены товара и как дополнительная к возовой мытной пошлине.

Кроме основной пошлины, тамги, с ее дополнением замытной ценовой, в Ростове с участников торговли брали также мелкие дополнительные пошлины, которых можно насчитать более 40 разновидностей. Эти дополнительные пошлины подразделялись на несколько блоков в зависимости от их предметного и сервисного назначения.

I. Мытные пошлины: 1) отвоз, 2) привоз, 3) проезд (она же мимоезжая) 4) замытная грузовая, 5) головщина, 6) скотопрогонная (с 1626 г.)

II. Пошлина при купле-продаже лошадей: 1) пятенная (за клеймение), 2) поводная, 3) писчая.

III. Пошлины при продаже рогатого скота: 1) роговая, 2) привязная.

IV. Пошлины при продаже весчих товаров: 1) весчая, 2) подымная.

V. Померные пошлины: 1) померная возовая, 2) померная четвертная.

VI. Пошлины на гостином дворе: 1) амбарная, 2) свальная, 3) поворотная, или сносная по терминологии старой уставной ростовской грамоты. Она подразделялась на меховые (пушные) по сорту пушнины на суконные, по сорту иностранных сукон, на бумажные и на восковые.

VII. Пошлины поплавшные: 1) с дров, 2) с угля, 3) с разного строительного материала (доски, слеги, бревна, драницы, сколы и т.д.), 4) с хоромин, 5) с колес и обручей.

VIII. Пошлины с штучных товаров: 1) узолковая (с круга воска), 2) уторная с товаров (утор по древнерусски – дно).

IX. Пошлины с разных товаров: 1) хмелевая, 2) с сырых кож, 3) с масла коровья, 4) со съестных товаров (свиньи, птица, зайцы, яйца, сыр).

X. Пошлины натуральные: 1) праздничные с мясников-лавочников на Рождество Христово по косяку мяса с торговца. Разрешалось вместо мяса вносить деньгами – за косяк по 1 ден. 2) десятинная с лучины.

XI. Другие пошлины: 1) порядная (при покупке товара в лавку).

XII. Штрафные пошлины: 1) заповедь (штраф) за продажу и покупку весчих товаров без веса по 1 р. с продавца и покупателя, 2) заповедь за неявку и непомер жита с продавца 2 р., 3) заповедь за использование покупателем «непятинной государевой меры» – 2 р.

Величина дополнительных мелких пошлин колебалась от 0,5 ден. до 4 ден. Некоторые пошлины брали и с продавца, и с покупателя, например, с весчих товаров взималось за взвешивание по 1 ден. с 1 р. цены товара «сверх тамги и мыта» (с воска, меда, свинца, олова, меди, икры, соли и т.д.). Некоторые пошлины брались только с покупателя, например, при покупке лошади – пятенная и поводная по 1 ден., а писчая по 2 ден. Поворотную пошлину при покупке иноземных сукон с покупателя взимали в зависимости от качества и происхождения товара. С постава (единица измерения) сукна ипского и лунского «доброва» по 3 ден., а с постава сукна новонского или трекунского – по 1 ден. Поворотную меховую пошлину с белок покупатель также платил по такому же принципу. Так, с тысячи белок шуванских или устюжских по 4 ден., а с тысячи белок кляземских – по 2 ден.

Дополнительные пошлины со «съестных» товаров взимались с продавца с определенного количества, например, с тысячи утят или тетеревов и за 30 сыров с ростовца по 1 ден., а с иногороднего торговца по 2 ден.

При продаже строительного лесного материала дополнительные пошлины брались с продавца или с воза (доски, обручи, драницы, скалы, береста) по 0,5 ден. или с определенного количеств материала (с 10 бревен больших, с 10 следей, с 20 тесниц, с 10 желобов больших, с 10 колес деревянных и т.д. по 0,5 ден. и по 1 ден.). Такое разнообразие видов и размеров дополнительных сборов затрудняло работу таможенного персонала и приводило к конфликтным ситуациям при взимании пошлин между торговцами и таможенниками.

После перечня видов и размеров пошлин в грамоте в первой приписке – наказе говорилось об изменении размера некоторых пошлин и о введении новой скотопрогонной пошлины. С конца декабря 1626 г. в Ростове, как и в Переяславле-Залесском, предписывалось «збирать» проезжую пошлину с любого человека по 3 ден. с воза. Тем самым льгота для ростовцев при проезде мимо своего города была упразднена (до этого они платили за проезд 1 ден. с воза). За прогон мимо города одного быка или коровы, лошади или 10 овец все торговцы должны были платить по 1 ден., а за прогон борова (свиньи) или большого козла – по 0,5 ден. В этом случае проявлялся процесс унификации проезжих пошлин, а также процесс появления новых таможенных пошлин.

Во второй приписке – наказе откупщику преписывалось брать перечисленные в грамоте пошлины с торговцев всех сословных категорий и в том числе с тарханщиков. Здесь имелось в виду взимание пошлин с тех тарханщиков, у которых прежние льготные жалованные грамоты на беспошлинную торговлю не были подтверждены царем Михаилом Романовым.

В последней приписке повторялось запрещение таможенному откупщику с торговцев «лишнюю имать мимо сей уставной грамоты». В противном случае откупщику грозило быть «от великого государя в опале и в казне».

Также отметим, что в новой ростовской уставной грамоте 1627 г. не были учтены пожелания откупщика. Подъячие приказа Большого прихода не расписали «имянно» товары, с которых надо было «имать дополнительную сносную» (поворотную) пошлину с покупателя – с рыбы (осетра и белуги) по 1 ден., с косяка мыла по 1 ден. и с продавца при явке на продажу кваса, сусла и с воза сена также по 1 ден. С этих товаров грамота предписывала брать пошлины как и с «иных товаров», с которых пошлины брались по 1 ден. Сбор пошлин с неназванных в грамоте товаров зависел от усилий и настойчивости таможенников.

Таким образом, в новой ростовской грамоте 1627 г. по сути дела была учтена одна специфическая ростовская пошлина – головщина, взимаемая с ярыжных (работников), приплывших в Ростов с торговцев на суднах по р. Которосли – с одного человека по 1 ден. (она была минимальной по сравнению с другими городами, где величина головщины доходила до 1 алт. (6 ден.) с человека).

Изучение ростовской таможенной грамоты также проливает свет и на организацию таможенной службы в г. Переяславле-Залесском, с грамоты которой она была списана.

  1. ААЭ. Т. IV. СПб., 1836. № 64/П. С. 98-102.
  2. Николаева А.Т. Отражение в уставных таможенных грамотах Московского государства XVI-XVII вв. процесса образования всероссийского рынка // Исторические записки. Т. 31. М., 1950. С. 245-266; Тихонов Ю.А. Таможенная политика Русского государства с середины XVI в. до 60-х гг. XVII в. // Исторические записки. Т. 53. М., 1955. С. 258-290; Булгаков М.Б. Уставные таможенные грамоты как источник по организации таможенной службы Московского государства конца XV – первой половины XVII в. // Историческое краеведение (по материалам конференции в Пензе). Пенза, 1993. С. 141-148; Его же. Угличская уставная таможенная грамота // Исследования по истониковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1991. С. 36-44; Раздорский А.К. Можайская уставная грамота 1613 г. // Кодекс-info, 2000. № 9. С. 135-139.
  3. РГАДА. Ф. 856. Ростовская приказная изба. № 1. л. 1-5. В дальнейшем цитаты даются без указания на листы источника.
  4. Там же. Ф. 1209. Поместный приказ. Кн. 380. Л. 53-53 об., 159.
  5. Там же. Ф. 396. Столбцы Оружейной палаты. № 182. Л. 3.

В историю русской церкви Сергий Радонежский вместе со своими учениками и последователями вошел как основатель целого ряда монастырей, рассеявшихся по необъятной Руси. По некоторым оценкам, сам Сергий, его ученики и «собеседники», ученики учеников создали или восстановили от четверти до половины всех появившихся в XIV – XV вв. обителей. Что касается конкретных чисел, то в современной литературе порой мелькает цифра в 150 монастырей, основанных преподобным и его учениками за 100 лет1.

По времени основания первым из них следует признать Борисоглебский монастырь, расположенный в окрестностях Ростова. О его ранней истории становится известным из «Повести о Борисоглебском монастыре, коликих лет и како бысть ему начало».

Обратимся к памятнику. В его начале неизвестный автор с сожалением констатирует, что сведений об основании обители дошло до него чрезвычайно мало: «еже исперва от древних старець слышахомъ и мало писания обретох». Само же повествование начинается с того, что там, где позднее возник Борисоглебский монастырь, «лесы же бысть на сем месте изначала черныа». Именно здесь поселился пустынножитель Феодор, о котором известно лишь то, что он происходил «изъ области Великаго Новаграда» («рода ж его и отечества не обретох, и коего монастыря постриженикъ», – уточняет агиограф). Тут он прожил в одиночестве три года. По соседству с местом обитания отшельника пролегала «дорога проходна ис Каргополя, из Бела озера и из ыных градовъ къ царствоующемоу градоу Москве и к Ростовоу». При этом оживленном пути Феодор повесил сосуд из коры, «сиречь коузовъ», в который проезжающие путники, понимая, что рядом живет пустынник, по тогдашнему обычаю «начали Бога ради покладати, овогда хлеба, иниии же овощиа и прочюю милостыню». Об этом узнали нищие из многих соседних деревень и вскоре стали специально приходить «на место сие милостыня ради». Феодор их не гнал и, более того, находя в коробе продукты, делился с ними. Позднее к Феодору пришел брат, именем Павел2.

Интересующие нас сведения о Сергии Радонежском содержатся в главке «О начале обители», где говорится, что «въ дни благочьстиваго великаго князя Димитрея Ивановича всеа Роуси, в четвертое лето государьства его, при священном митрополите Алексие всея Роуси, при ростовском князе Константине, и при епископе Игнатии Ростовском приход творящоу преподобному Сергию в Ростовь къ Пречистеи и къ чюдотворцем помолитися». Узнав о его приходе, Феодор и Павел направились в Ростов просить князя и епископа разрешить им воздвигнуть церковь и устроить монастырь. С этой же просьбой они обратились к Сергию «дабы посмотрилъ места, где им поставити церковь и место благословилъ». Преподобный не отказал им и «прииде с ними на место сие и много походивъ по пустыни сеи». Отшельники показали ему несколько возможных мест для устройства монастыря и Сергий, выбрав одно из них, благословил Феодора и Павла «поставити храм великых страстотрьпець Бориса и Глеба», а затем «отъиде в путь свои». «И начаша събирати къ ним братия и мирскаа чадь древодели в помощь делу». Вскоре здесь возникла обитель, первым игуменом которой стал Феодор3.

Таково известие о начале Борисоглебского монастыря. В литературе, посвященной ему, годом основания обители называется 1363 г. Основой для этой датировки является точное указание «Повести…», что монастырь был основан в «четвертое лето государьства» Дмитрия Донского4. Но насколько верна эта дата? Проверить ее позволяет выяснение времени жизни митрополита Алексея, ростовского князя Константина и ростовского епископа Игнатия, при которых, согласно свидетельству «Повести» и была основана обитель.

Посмотрим, когда жили указанные лица. Митрополит Алексей был главой русской церкви с 1354 г. вплоть до своей кончины 12 февраля 1378 г.5 Ростовский князь Константин Васильевич, согласно известию летописцев, скончался во время морового поветрия в 1365 г.6 Относительно пребывания на ростовской кафедре епископа Игнатия, известно, что он получил ее в 1356 г.7 К сожалению, дата его кончины не известна. Согласно летописному списку ростовских владык, а также перечню епископов, поставленных митрополитом Алексеем, следующим после Игнатия ростовским епископом являлся Петр8. Последний умер в один год с ростовским князем Константином от эпидемии 1365 г.9 Отсутствие в летописях известия о времени поставления Петра в епископы, косвенно свидетельствует о том, что кафедру он занимал весьма непродолжительное время. Поскольку «четвертое лето» княжения Дмитрия Донского приходилось именно на 1363 г. (его отец Иван Красный скончался в 1359 г.), становится ясным, что Ростовский Борисоглебский монастырь вполне мог быть основан в 1363 г., как говорит об этом «Повесть…».

Между тем, в современной литературе, посвященной Сергию Радонежскому, сложилось довольно критическое отношение к этому эпизоду биографии преподобного. В этом плане довольно характерна позиция В.А. Кучкина: «Позднейшие предания приписывают Сергию создание… Борисоглебского (монастыря. – Авт.) на р. Устье близ Ростова…, однако достоверность этих преданий не подкрепляется более ранними свидетельствами»10. Аналогичного мнения придерживается и Б.М. Клосс: «Позднейшие предания приписывают Сергию Радонежскому еще создание Борисоглебского монастыря на реке Устье близ Ростова…, однако эти сведения носят слишком легендарный характер и ранними свидетельствами не подкрепляются. Вопрос нуждается в доисследовании»11. Основанием для подобных выводов историков стало то, что «Повесть…» относится к довольно позднему времени и была создана спустя полтора столетия после кончины преподобного.

На первый взгляд, процитированные нами исследователи правы. Действительно, первые сведения по истории Борисоглебского монастыря дошли до нас только от XVI в. Так, в летописи он впервые упоминается лишь под 1504 г., когда «тоя же зимы, генваря, Тихонъ Ростовский оставилъ архиепископию за немошъ и соиде въ монастырь къ Борису-Глебу на Устью»12. Но означает ли это, что источники XVI в. не содержат достоверных сведений за предшествующее время, и мы не можем опираться на них для реконструкции событий XIV в.? Определенную надежду на положительное решение поставленного нами вопроса дает характеристика «Повести…», данная в свое время В.О. Ключевским: «…повесть о Борисоглебском монастыре (в 15 верстах от Ростова)… написана в самом монастыре в начале второй половины XVI в., как видно по указаниям автора и по времени одного ее списка. Рассказ в ней очень прост и сух, без всяких риторических украшений, но передает события с такой полнотой и ясностью, какая редко встречается в житиях…»13.

Но главным доводом для исследователей стало то, что эпизод с основанием Борисоглебского монастыря отсутствует в «Житии» Сергия Радонежского – нашем главном источнике о жизни преподобного. Однако так ли это на самом деле?

Еще в XIX в. исследователями было установлено, что работу над «Житием» Сергия начал младший современник преподобного Епифаний Премудрый. Однако его труд остался неоконченным – работу над ним он начал осенью 1418 г., но уже 14 июня 1419 г. скончался. О всей дальнейшей биографии основателя Троице-Сергиева монастыря становится известным из сочинения другого агиографа – Пахомия Логофета, который завершил дело Епифания Премудрого в 30 – 40-е гг. XV в. Тот факт, что у «Жития» Сергия оказалось два автора, привел к тому, что в нем появились определенные неточности и противоречия. Исследователи долгое время среди множества списков пытались обнаружить первоначальный текст Епифания Премудрого, но находили лишь тексты, отредактированные Пахомием Логофетом. Только относительно недавно эту работу сумел проделать Б.М. Клосс, обнаруживший в списке XVI в. подлинный текст, принадлежащий перу первого биографа Сергия. Оказалось, что Епифанию Премудрому удалось довести изложение биографии Сергия примерно до половины его жизненного пути.

Как признает сам Епифаний, главным источником при написании биографии троицкого игумена стали для него рассказы лиц, хорошо знавших преподобного. Поэтому неслучайно, что в «Житии» Сергия мы не найдем точных дат с указанием того или иного года, а имеется лишь последовательная смена эпизодов его жизни, когда можно говорить только о том, что данное событие в его жизни произошло раньше или позже того или иного. Подобная особенность характерна для всех мемуаров, написанных по устным рассказам, а не только для данного памятника. Как правило, рассказчики предпочитают излагать общий ход событий, а не указывать ту или иную конкретную дату. Такова особенность человеческой памяти и с этим надо считаться. Тем не менее, у нас имеется возможность установить действительную хронологическую шкалу почти всех важнейших фактов деятельности Сергия. Это происходит благодаря тому, что рассказчик на вопрос слушателя – когда произошло то или иное событие? – обычно приурочивает его к другому, более заметному, дату которого возможно выяснить из летописей или других источников. Не являлись исключением из этого правила и собеседники Епифания. Именно это обстоятельство является ключевым для нас в определении точных хронологических привязок к тем или иным эпизодам жизни Сергия.

Завершает текст Епифания Премудрого небольшая главка «О худости портъ Сергиевыхъ и о некоемъ поселянине». Из нее становится известным, что Сергий, хотя к этому времени уже стал игуменом, не изменил своих прежних привычек. Иллюстрируя его смирение и трудолюбие, Епифаний рассказывает о некоем земледельце, который «живый на селе своем, орый плугом своим и от своего труда питаася», пришел в Троицкую обитель посмотреть на знаменитого игумена, молва о котором шла по всем окрестным землям. В это время Сергий был занят: «на лыскаре тружающуся», – уточняет Епифаний, – т.е. трудился лопатой на огороде. Поскольку грядки располагались за монастырской оградой, братья посоветовали земледельцу подождать, пока Сергий закончит свою работу. Но желание крестьянина было настолько велико, что тот не захотел ждать и решился посмотреть на преподобного сквозь щелку в ограде: «он же от многа желания не дождавъ, но приникъ скважнею». В итоге он смог увидеть игумена, но в каком виде – «в худостне портище, зело раздране и многошвене, и в поте лица тружающася». Крестьянин принял все это за насмешку: «Аз пророка видети приидох, вы же ми сироту указасте». Монахи уверяли, что земледелец видел Сергия, но тот упорно не верил им. Как раз в это время в монастырь приехал некий князь «съ многою гръдостию и славою», в окружении многочисленной свиты: «и плъку велику были округъ его, боляром же и слугам, и отрокомь его». Шедшие перед князем слуги по тогдашнему обычаю очищали дорогу своему господину и поселянина «далече отринуша». Оттуда он мог наблюдать занимательную картину: князь, увидев «сироту», еще издали поклонился ему до земли, а после взаимных приветствий они начали беседу. «Седоста два токмо (т.е. князь и Сергий. – Авт.), а всем предстоящим», – рассказывает агиограф. Только тогда земледелец убедился в своей ошибке, а после отъезда князя стал кланяться игумену, умоляя простить и благословить14.

Епифаний Премудрый обрывает свое повествование буквально на полуслове – из текста «Жития» нельзя выяснить ни имени князя, ни цели его визита. В литературе пытались выяснить – кем был данный посетитель Троицкой обители? Высказывалось мнение, что им мог быть князь Владимир Андреевич Серпуховской, в удел которого входил Радонеж15. Но согласиться с этим нельзя. Писавший после Епифания Пахомий Логофет также не указывает имени князя16. Это выглядит довольно странно, поскольку во всех других случаях Пахомий, говоря о визитах князей в Троицкий монастырь, всегда оговаривает их имена («приде же некогда князь Владимиръ», «приде князь великии в монастырь къ преподобному Сергиу»), а также цели визитов («и молит святого, да идет с ним въ отечьство его, въ град Серпохов, благословить место, иде же хощет устроити монастырь», «прииде…къ Сергию, благодать въздавая ему о добром съвещании»)17. Приведенные примеры свидетельствуют о том, что имена великого князя Дмитрия Донского и его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского были хорошо известны агиографу, а, следовательно, речь должна идти о ком-то из других русских князей.

И хотя этот рассказ лишен каких-либо хронологических примет, у нас все же имеется возможность установить дату этого эпизода и имя князя, приехавшего к Троице. Тщательно и скрупулезно анализируя весь текст Епифания Премудрого, мы приходим к выводу, что он излагает жизнь преподобного в строгой хронологической последовательности. Поэтому определить точное время княжеского визита в Троицкий монастырь оказывается вполне возможным, если выяснить дату предшествующего эпизода биографии Сергия. Перед главой «О худости портъ Сергиевыхъ и о некоемъ поселянине» Епифаний Премудрый помещает рассказ о временной нехватке продовольствия в Троицком монастыре. Суть его заключается в том, что однажды троицким монахам пришлось голодать три дня. На четвертый Сергий не выдержал и чтобы хоть как-то прокормиться, пришел к жившему в обители старцу Даниилу (очевидно, имущему монаху). Известно было, что тот обратился к сельскому плотнику с просьбой пристроить ему к келье сени. Однако мастер не пришел и за дело взялся сам игумен. Исполнив заданную работу, Сергий получил за свой труд «решето хлебовъ гнилых, скрилев (сухарей. – Авт.)». Небольшая, но весьма выразительная картинка поглощения Сергием заплесневелых сухарей, которые он запивал простой водой, наглядно свидетельствует об остроте голода, постигшего обитель. Недовольство братии отсутствием провизии было настолько велико, что некоторые из монахов собирались уже покинуть монастырь. Только увещевания Сергия, а главное – привезенное «брашно» (съестные припасы) предотвратили их уход18.

Что же послужило причиной нехватки продовольствия в Троицком монастыре? Для этого нам необходимо охарактеризовать политическую обстановку того времени в Северо-Восточной Руси. Известно, что она резко обострилась в 1360 г., когда после смерти своего отца Ивана Красного малолетний московский князь Дмитрий не получил ханского ярлыка на великое княжение Владимирское. Новым великим князем стал Дмитрий Константинович Суздальский. 22 июня 1360 г. он торжественно был посажен на владимирский стол19. Однако его суздальский князь занимал в течение всего двух лет. В 1362 г. свои права на великое княжение предъявил московский князь. Он (точнее, его окружение, поскольку самому Дмитрию было тогда всего 12 лет) позвал своего противника на суд хана. Киличеи обоих соперников отправились в Орду и хан Мурат признал великокняжеское достоинство «по отчине и дедине» за московским князем. Но Дмитрий Константинович не хотел уступать: он двинулся из Владимира и захватил Переславль-Залесский. Тогда московские бояре, взяли с собою трех юных московских княжичей (Дмитрия, его брата Ивана и двоюродного брата последних Владимира) и двинулись против суздальского князя. Однако войны не последовало: Дмитрий Константинович, реально взвесив свои силы, предпочел бежать сначала во Владимир, а затем в Суздаль. Московский князь вошел во Владимир и сел на великокняжеском столе своего отца и деда20. Тем самым становится понятным, что перерыв в снабжении обители был вызван тем, что она на короткий срок оказалась в зоне возможных военных действий, а рассказанный Епифанием эпизод следует отнести к зиме 1362/63 гг., когда разворачивались описываемые события. Соответственно помещенный далее в «Житии» Сергия сюжет о визите некоего князя в Троицкий монастырь не мог быть ранее этого времени.

Но на этом противостояние Москвы и Суздаля не закончилось. Весной или летом 1363 г. Дмитрий Константинович с помощью татар вновь сел во Владимире, но продержался там лишь несколько дней. Москвичи «прогна его пакы съ великаго княжениа» и осадили в отчинном Суздале. Дмитрий Константинович был вынужден просить мира21.

Эти перемены самым непосредственным образом отразились и на Ростове. Несмотря на свой формально независимый статус, ростовские князья XIV в. фактически находились на положении вассалов более сильных сородичей. У ростовского князя Василия Константиновича, жившего в первой четверти XIV в., было два сына: Константин и Федор. По свидетельству родословцев, после смерти отца между братьями произошел раздел города: Федору досталась Сретенская половина, а Константину – Борисоглебская. Старший из братьев Федор умер в 1331 г.22, и его часть Ростова перешла к его сыну Андрею Федоровичу.

Что касается Константина, то он в это время, по сути дела, являлся «слугой» московских великих князей. Этому способствовало то, что в 1328 г. он женился на дочери Ивана Калиты. Судя по летописным известиям, Константин принимал активное участие во многих крупных операциях московских князей: в 1339 г. он участвовал в организованном Иваном Калитой по велению хана Узбека походе к Смоленску, в следующем году вместе с Семеном Гордым дошел до Торжка в походе против новгородцев. В 1348 г. Семен Гордый вновь посылает его на Новгород с московской ратью, которую возглавил удельный звенигородский князь Иван Красный. О реальном значении личности Константина Васильевича в этот период свидетельствует тот факт, что когда в 1349 г. волынский князь Любарт Гедеминович задумал жениться на дочери Константина Васильевича Ростовского, он испрашивал на то разрешения не у ее отца, а у великого князя Семена Гордого23.

Но в 1360 г. ситуация в Северо-Восточной Руси резко изменилась. Почувствовав перемену конъюнктуры, Константин Васильевич резко меняет свою политическую ориентацию и всецело переходит на сторону суздальского князя. Судя по всему, решающими для него стали корыстные интересы: новый великий князь содействовал тому, чтобы в руках у Константина Васильевича оказался весь Ростов. Рогожский летописец поместил об этом лишь краткое известие («князя Костянтина весь Ростов»)24, и мы не знаем подробностей этого дела – было ли это осуществлено военным захватом, или же по ханскому ярлыку. Как бы то ни было, но этим шагом князь Константин вступил в конфронтацию с другим совладельцем Ростова – своим племянником Андреем Федоровичем.

Когда Москва окончательно взяла верх над суздальским князем, настала очередь и его ростовского союзника. Рогожский летописец после рассказа об изгнании из Владимира князя Дмитрия Константиновича добавляет: «тако же надъ ростовьскымъ княземъ»25. В.А. Кучкин указывал, что «хотя эта фраза очень лаконична, она позволяет строить некоторые догадки относительно каких-то акций правительства Дмитрия Московского против Константина Васильевича». В частности, он уточняет, что более определенные сведения на этот счет сохранились в ростовском летописании. Под тем же 1363 г. там сообщалось, что «князь Андрей Федоровичь приеха изъ Переяславля въ Ростовъ, а съ ним князь Иванъ Ржевский съ силою»26. Поскольку Ржевские, как установил А.В. Экземплярский, служили московским князьям, шедшая с князем Иваном Ржевским сила была московской ратью, данной Андрею в помощь против его дяди27. По мнению В.А. Кучкина, появление в Ростове Андрея Федоровича с московской ратью привело к политическим переменам в княжестве. Под 1364 г. в ростовском летописании сообщалось, что «того же лета поеха князь Костянтинъ Василиевичь на Устюгъ»28. Отсюда историк делает вывод, что «после успеха в 1363 г. опиравшегося на Москву князя Андрея Федоровича Ростовского в споре с Константином Васильевичем последний потерял ростовский стол и вынужден был отправиться на княжение в Устюг»29.

Однако вряд ли можно согласиться со столь категоричным выводом исследователя. Летописное известие о смерти князя Константина Васильевича в следующем 1365 г.: «Того же лета въ Ростове бысть моръ на люди силенъ, а князь Костянтинъ Ростовскыи съ княгынею и с детми преставися и владыка Петръ»30 доказывает, что умер он не в далеком Устюге, а в своем стольном Ростове и следовательно не терял ростовского стола.

Для нас в описании всех этих перипетий внутриполитической жизни Ростова важно то, что князь Константин Васильевич Ростовский и поддерживавший его ростовский владыка Игнатий, оказавшись в 1363 г. в ситуации противостояния с победившей Москвой, волей-неволей должны были искать пути примирения с московским правительством.

Для этого необходим был посредник. При его выборе самой оптимальной кандидатурой оказывалась фигура Сергия Радонежского, уроженца Ростовской земли и одновременно игумена Троицкого монастыря в пределах Московского княжества. Очевидно именно поэтому с просьбой о посредничестве князь Константин Васильевич и оказался в обители преподобного, а чуть позже Сергий появился в Ростове. И хотя формальным поводом этой поездки стало желание троицкого настоятеля «помолитися чюдотворцем», нет сомнения, что он вел переговоры о примирении Москвы с ростовским князем. Их результатом стал компромисс, в результате которого князю Константину Васильевичу удалось сохранить свои ростовские владения. Во время этого визита на свою родину Сергий принял участие в закладке Ростовского Борисоглебского монастыря. Новая обитель стала символом примирения Москвы и ростовского князя.

Таким образом анализ «Жития» Сергия Радонежского подтверждает сообщение «Повести о Борисоглебском монастыре, коликих лет и како бысть ему начало» о возникновении этой обители в 1363 г., уточняет обстоятельства его основания.

Для нас важнее другое – поездка Сергия на свою родину стала первой, но далеко не последней из его поездок, призванных мирить враждовавших между собой русских князей. На повестку дня остро вставала проблема освобождения страны от иноземного ига. Но решить ее можно было только сплотив все русские земли. В эти годы постоянных княжеских усобиц троицкий игумен прилагал все усилия, чтобы Русь стала единой. Эти старания преподобного не пропали даром – менее чем через два десятилетия вооруженные рати практически всех русских княжеств вышли плечом к плечу на Куликово поле, чтобы дать отпор ненавистному врагу. И в том, что это наконец произошло, была и частица заслуг Сергия Радонежского.

  1. Беляев С.А. Преподобный Сергий и наше время // Журнал Московской патриархии. 1996. № 7. С. 43.
  2. Повесть о Борисоглебском монастыре (около Ростова) XVI в. Сообщение Х. Лопарева. СПб., 1892 (Памятники древней письменности. Вып. LXXXVI). С. 5 – 6; Издано также: Повесть о преподобных отцах Феодоре и Павле, первоначальницех и строителях обители Борисоглебской, что на реке Устье и о начале Борисоглебской ярмарки 2-го мая. Ярославль, 1875 (2-е изд.: Ярославль, 1884).
  3. Повесть о Борисоглебском монастыре. С. 6 – 8.
  4. О Борисоглебском монастыре: Ростовский второклассный Борисоглебский монастырь и его основатели преподобные старцы Феодор и Павел. Ярославль, 1907; Титов А.А. Вкладные и кормовые книги Ростовского Борисоглебского монастыря в XV, XVI, XVII и XVIII столетиях. Ярославль, 1881; Амфилохий, архимандрит. Краткая жизнь Ростовского Борисогебского монастыря, что на Устье реке, чтеца Алексея Стефановича. М., 1863; Лествицын В. Сапега в Ростовском Борисоглебском монастыре. Ярославль, 1884; Кривоносов В.Т., Макаров Б.А. Архитектурный ансамбль Борисоглебского монастыря. М., 1987; Мельник Л.Ю. К истории Борисоглебского музея // СРМ. Вып. I. Ростов, 1991. С. 120 – 131; Мельник А.Г. О звоннице Борисоглебского монастыря // СРМ. Вып. VII. Ярославль, 1995. С. 215 – 226; Мельник Л.Ю. История колоколов Борисоглебского монастыря // Там же. С. 227 – 239; Лапшина С.А. О колоколах Борисоглебского музея // Там же. С. 239 – 246; Матюхин В. Монастырский сад // Любитель природы. Ежегодный экологический сборник. Рыбинск, 1998.С. 318 – 323; Мельник А.Г. Интерьер Предтеченской церкви Ростовского Борисоглебского монастыря // Монастыри в жизни России. Калуга – Боровск, 1997. С. 145 – 149.
  5. ПСРЛ. Т. XXV. М.; Л., 1949. С. 194.
  6. Там же. Т. XI. СПб., 1897. С. 4.
  7. Под этим годом летописец записал: «преставися Иванъ, епископъ Ростовъскыи, что былъ преже архимандритъ у святого Спаса на Москве. Того же лета поставленъ бысть Игнатеи епископомъ Ростову» (ПСРЛ. Т. XVIII. СПб., 1913. С. 99).
  8. ПСРЛ. Т. XXV. С. 195, 226.
  9. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 79.
  10. Кучкин В.А. Сергий Радонежский // Вопросы истории. 1992. № 10. С. 88 – 89.
  11. Клосс Б.М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 59 – 60.
  12. ПСРЛ. Т. XII. СПб., 1901. С. 257.
  13. Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1988. С. 281.
  14. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 337 – 341.
  15. Кучкин В.А. Сергий Радонежский. С. 80.
  16. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 360.
  17. Там же. С. 367, 369, 404, 410.
  18. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 333 – 335.
  19. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 69, Т. XVIII. С. 100.
  20. Там же. Т. X. С. 233 – 234.
  21. Там же. Т. XV. Вып. 1. Стб. 74.
  22. Там же. Т. I. М., 1962. Стб. 531.
  23. Там же. Т. X. С. 211, 212, 215, 220, 221.
  24. Там же. Т. XV. Вып. 1. Стб. 69.
  25. Там же (под 6871 г.).
  26. Там же. Т. V. СПб., 1851. С. 229, Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. Пг., 1915. С. 290.
  27. Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период. Т. II. СПб., 1890. С. 50.
  28. ПСРЛ. Т. V. С. 230, Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. С. 291, Т. I. Стб. 533.
  29. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X – XIV вв. М., 1984. С. 270, 279.
  30. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 79.