Источниковедение и специальные исторические дисциплины

Род Щаповых, представители которого известны в XX веке в Москве, Петербурге, Ярославле, Саратове и других городах Европейской России, ведет свое начало из города Ростова Великого, некогда крупного сельскохозяйственного, торгового и культурного центра, ныне – города Ярославской области, обладающего знаменитыми памятниками архитектуры, которые входят в музей-заповедник.

Щаповы в Ростове известны с XVII в., они упоминаются в переписных книгах 1646 г.1, 1678 г.2, второй половины 1670-х годов3, 1691 г.4, 1709 г.5, второй ревизии 1749 г.6, в «Росписном списке», составленном при передаче города Ростова новому воеводе 1662 г.7, в двух Синодиках ростовского Успенского собора 1652-1691 гг. и середины XVIII в.8, в архивных документах XVIII в. С начала XIX в. от различных линий рода Щаповых сохранились семейные документы – письма, купчие, хозяйственные записи.

Особенностью ранних упоминаний ростовских Щаповых XVII в. является то, что большую часть носителей этой фамилии (прозвища) можно объединить в один род, так как по прямым или косвенным свидетельствам они принадлежат к семейным группам, и на этом основании выстроить генеалогические линии9.

Фамилия Щапов происходит от старых русских слов: прозвища «щап», что значило «франт», «щеголь», «щапить» – «стремиться выглядеть лучше, чем на самом деле», «щапливый, щапистый» – «щеголеватый»10. В.И. Даль приводит несколько пословиц с этими словами, среди которых «Передом щапит, а затылок вши выели»11, следовательно, во-первых, как большинство прозвищ, оно давалось не без насмешки. Об этом свидетельствует и существующая фамилия Голощапов. Во-вторых, это слово активно употреблялось еще в первой половине XIX в., но к концу его оказалось вытесненным другими. Люди с соответствующим характером встречались нередко, поэтому разные носители этой фамилии не обязательно должны были быть родственниками, но до XX века получали такое прозвище в разных местах и в разное время независимо друг от друга. В 1646 г. перепись в Ростове вели представители государственной власти: «Микифор Юрьевич Плещеев да подьячий Кипреян Щапов»12. Других данных об этом Щапове нет. Хотя среди торгового населения Ростова в это время уже встречаются Щаповы и даже, как будет показано далее, хорошо известен Киприян Щапов, у нас нет данных для отождествления «сокольего помытчика» с подьячим, выполнявшим государственные функции.

Первая, самая многочисленная и интересная группа упоминаний содержится в ростовских переписных книгах XVII в. Так, в переписи торговых рядов 1691 г., в сапожном ряду, по правой стороне от церкви Рождества Христова, значится «лавка соколья помытчика Киприяна Щапова», который владеет ею по купчей 157 (=1649) г., написанной на имя «ростовца посадского человека Богдана Щапова»13.

В москательном и калачном ряду упомянуты «две полулавки» того же «соколья помытчика Киприана Щапова с племянники: с Микитою, да с Феодором», которые владеют по купчей с 164 (=1656) г. В том же ряду названы «пол-лавки соколья помытчика Микиты Щапова», который владеет ею по купчей того же 1656 г. В том же ряду названы «пол-лавки с получевертью» (то есть 5/8 лавки) «соколья помытчика Микиты Щапова», который владеет этой недвижимостью по купчей 151 (=1643) г., которая «писана на имя Богдана Масленникова»14.

В солодяном ряду названа «лавка на вымле15 Сергиевские жены Щапова, вдовы Дарьи», которая владеет ею по купчей 154 (=1654) г., писанной «на имя Киприяна Щапова»16. Напротив рядов, где «стоят лавки, и шалаши, и полки, и скамьи, и сундуки» располагались «пол-лавки» Алексея Дьяконова, который владеет этой половиной купчей с 154 (=1646) г., «а купчая писана на имя Богдана Щапова», а «оброк платил по государеве грамоте 136 (=1628) года»17. Там же упомянуты «полторы скамьи Микиты Щапова», который владеет ими по купчей с 177 (=1669) г.18 и лавка «соколья помытчика Киприана Щапова», который владеет ею по купчей «племянника Степана Латышева», а прежде это место дано было в 1637 г. крестьянину Богоявленского монастыря Василию Пугвишникову19.

Таким образом, по переписи 1691 г. Щаповы владели лавками в различных рядах городского посада, причем несомненно их родство между собой. Указания на имена покупателей лавок (владельцев купчих) первой половины и середины XVII в. позволяют установить наследственные связи с ними владельцев конца века. Документы 1628, 1643, 1646 и 1649 гг. связаны с именем посадского человека Богдана Масленникова-Щапова, по его купчим владели лавками в 1691 г. Киприян Щапов, Никита Щапов и Алексей Дьяконов, несомненно бывшие потомками последнего.

По купчей Киприяна Щапова 1654 г. владела лавкой Дарья Щапова, вдова Сергея, скорее всего – сноха Киприяна. По купчей своего племянника Степана Латышева владел лавкой Киприян Щапов.

Вероятно, по собственным купчим владели лавками с 1656 г. Киприян Щапов с племянниками Никитой и Федором, по купчей того же года тот же Никита, по купчей 1669 г. – вновь Никита Щапов.

Другая группа сведений относится не к торговым предприятиям, а к жилым дворам Щаповых. В Переписных книгах 1678 г. «внутри города на выморочных дворовых и огородных местах на посадских и тяглых землях» значатся «дворы-ж ростовских сокольих помытчков; в прошлых годех отцы их и они, сокольи помытчики, и их дворы были посадцкие тяглые, а ныне они с тех дворов в Земскую избу податей никаких не платят». Здесь названы: «во дворе – Киприян Кондратьев сын Щапов, да племянник ево Никита Тереньев», «да на посадцкой земле, на Семеновском месте Кондратьева сына Щапова, двор соколья-ж помытчика Петра Федорова сына Шестакова...»20. В принадлежащих тому же времени Переписных книгах второй половины 1670-х годов в «Десятне Покровской» (по церкви Покрова Богородицы) говорится о таких новых владельцах старых выморочных дворов: «Двор Вторушки, да Бориска, да Самсонка Ивакиных..., а ныне на том месте живут ростовские сокольи помытчики Киприян Кондратьев сын да Никита Тереньев сын, новое прозвище Щаповы, а по писцовой посацкой книге Масленниковы». По той же переписи Киприан владел бывшим местом «Васки Григорьева». «И про Васку посацкие люди сказали, что его не стало лет с 20, жены и детей не осталось, место пусто; а ныне то место за сокольим помытчиком за Киприяном Сщаповым, пашет пустошь, что словет Биричева»21. В Переписных книгах 1691 г. упомянуты также «сенокосные пустоши на соколье помытчике, на Киприане Щапове»22.

В документах XVII-XVIII вв. Щаповы названы «сокольими помытчиками». Это редкая сословная группа, связанная со службой царскому двору, за которую они были освобождены от тягла – податей за землю. В исторических словарях слова «помытчик» не найти. В словарях русского языка помытчик толкуется как участник соколиной охоты или обучающий соколов охоте. В.И. Даль обозначает «помытчика» как «помыкальщика, соколятника, напускающего ловчую птицу, натравливающего ее», и связывает его со словом «помыкать» – подстрекать, поощрять, травить; приучать и напускать» ловучю птицу и вместе с тем со словом «пмытъ» – напуск ловчих соколов на добычу23. В новейшем Словаре русского языка XI-XVII вв. помытчик также обозначается как «тот, кто добывает и обучает ловчих птиц для охоты на промысловую птицу»24.

Судя по ростовским писцовым книгам, это было городское население, свободное от податей на землю, но обязанное снабжать царский двор ловчими соколами, употреблявшимися для соколиной охоты. Вероятно они должны были также учить, тренировать соколов для охоты, чем они отличались от сокольников, просто снабжавших царский двор соколами, о которых ниже.

Сокольи помытчики имели лавки на городском торгу, причем в разных рядах, и торговали самым разным товаром, но за лавки они платили подати. Эта сословная группа появилась в Ростове в середине XVII в., когда часть тяглого населения была переведена в сокольи помытчики: «в прошлых годах отцы их и они, сокольи помытчики и их дворы, были посадцкие тяглые, а ныне они с тех дворов в Земскую избу податей никаких не платят» (перепись 1678 г.)25.

Наряду с «сокольими помытчиками, с начала XVII в., в Ростове существовала «слободка Сокольничья», которая снабжала царский двор ловчими птицами, к 1619 г. она оказалась сильно разоренной: «Да в Ростове-ж на посаде слободка Рыболовская, ...да слободка Сокольничья, а в ней было в живущем четыре дворишка с полудворишком, да шесть мест с полуместом пустых же, приписаны к посаду же, а оброки де всякие с тех слободок посадцкие люди платили на Москве на Дворец...»26. В Переписной книге 1646 г. упоминается «в Ростове-ж на посаде государева дворцовая Сокольничья слободка, и та слободка писана в дворцовых книгах»27, так что в посадских книгах жители этой слободки не названы. Ростовское озеро Неро со его болотистыми берегами было, вероятно, привольем для дикой птицы, и здесь происходил и отлов соколов, и их обучение охоте28. Похоже на то, что сокольники платили соколами не каждый отдельно, а от всей слободки вместе: в 1619 г. «с Сокольничьей де слободки платили по пяти соколов на год, а коли де соколам не род, и они платили за соколы деньгами по рублю за сокол»29.

О том, что «помытчики» охотничьих птиц и «сокольники» – не одно и то же, свидетельствует также текст из «Расходной росписи жалования» на 1681 г.: «во селе Павловском двух человек сокольников велено поселить на пашню в тягло, а тетеревиному помытчику отвесть земли, а жалованья им не давать»30.

По ростовским писцовым книгам можно проследить, как в XVII в. в условиях большого города появляется новая фамилия его жителей и сменяется их старое прозвище (фамилия) на новое31. Первый зафиксированный документами владелец лавок в городском посаде, Богдан, в купчих 1643 г. значится как Масленников, а в купчих 1646 г. как Щапов. Относительно наследовавших эти лавки вместе с купчими на них сокольих помытчиков Киприяна Кондратьева сына и его племянника Никиты Терентьева сына, сказано, что их «новое прозвище Щаповы, а по писцовой посацкой книге – Масленниковы»32. Таким образом, в середине XVII в., почти одновременно с переходом посадских в новое сословие сокольих помытчиков происходит и изменение их фамилии: прежние потомки торговца маслом вероятно из-за особенностей своего характера и внешнего вида приобрели новое прозвище, ставшее их наследственной фамилией, причем это касалось не одного человека, того же Богдана, а сразу целой семьи – включая скорее всего его сына и племянника. Фамилия Масленниковых также известна в ростовских писцовых книгах: так, в той же Покровской десятне по книге 1670-х годов значится «дворишко бобыля Гришки Иванова сына Масленникова..., торгует маслом конопляным...»33.

Поиски происхождения Щаповых в Ростове привели автора первой работы по их истории, Н.М. Щапова, к предположению, что Щаповы переселились в Ростов с юга, уже будучи носителями этой фамилии34. Уникальная запись в книгах 1691 г. о смене фамилии Масленниковы на Щаповы в самом Ростове и на глазах истории делает эти предположения излишними, хотя несомненно, что само население Ростова после польско-литовского разоренья формировалось заново за счет переселенцев с юга. Известны крестьяне, носившие в XVIII-XIX вв. фамилию Щаповы в селе Угодичи, лежащем на другой стороне Ростовского озера, как об этом пишет историк села А. Артынов35.

По свидетельствам документов XVII в. устанавливается родство посадского человека Богдана Масленникова, называемого также Богданом Щаповым, с его наследниками Киприяном Кондратьевым сыном и племянником последнего Никитой Терентьевым сыном, прежде именовавшимися Масленниковыми, а в момент переписи 1670-х годов называвшимися уже Щаповыми. Богдан покупал лавки начиная с 1646 г., но уже в 1628 г. был взрослым и самостоятельным, так как «оброк платил по государевой грамоте» этого года36. Он не был еще сокольим поытчиком, каковыми стали его потомки.

Есть основания считать Кондратия Щапова сыном Богдана Масленникова-Щапова. Род Кондратия был известен в Ростове – в Успенском соборе сохранились два синодика, составленных при царе Алексее Михайловиче и митрополите Ионе Сысоевиче, в которых выделен «Род Кондратия Щапова».

Киприян, Терентий и Семен были сыновьями Кондратия. Поскольку все они в переписи 1691 г. сами не упоминаются, и можно думать, что их к этому времени в живых не было.

Семен Кондратьев сын Щапов упоминается косвенно только через принадлежавшую ему прежде посадскую землю. Похоже на то, что он не был сокольим помытчиком и потомства не оставил. О Терентии в документах сведений тоже нет. Судя по тому, что сыновья Терентия, бывшие сокольими помытчиками, не владели купчими и лавками, приобретенными их отцом, а Никита Тереньевич жил вместе со своим дядей Киприяном, Терентий умер довольно рано.

Значительный след оставил после себя Киприян Кондратьевич. Он владел лавками в сапожном и москательном рядах и лавкой вне рядов, двором и дворовым местом (то есть двумя дворами) в Покровской десятне, пахал в Биричевой пустоши, владел сенокосными пустошами. На его имя были написаны купчие в 1654 и 1656 гг. Вместе с другим сокольим помытчиком Антоном Кекиным Киприян писал в 1660 г. челобитную на голову (начальника) кружечного двора с товарищами о том, что они злоупотребляют своей должностью – продажей спиртных напитков. Эта «изветная челобитная» хранилась в Ростове в «Приказной избе государевых грамот» и была на особом учете37.

У Кондратия была еще дочь, замужем за Латышевым. Ее сыну Степану Латышеву принадлежала купчая на лавку, которой владел дядя Киприян.

У Терентия было два сына – Никита и Федор. Никита Тереньевич был в 1691 г. сокольим помытчиком и владел 5/8 лавки в москательном и калачном ряду по купчей своего деда и там же половиной лавки по собственной купчей 1656 г. Два раза названные в переписной книге 1691 г. «Микиты Щаповы», из которых один – племянник Киприяна, оба – владельцы разных лавок в одном и том же ряду, оба принадлежавшие к сокольим помытчикам и купившие свои лавки в одном и том же 1656 г.38, могут быть признаны одним лицом. Вероятно, он совершил свои купчие в возрасте не менее 25-ти лет, следовательно он родился не ранее 1630 г. Рядом с лавкой Киприяна Щапова имел «полторы скамьи» также Никита Щапов, которыми он владел по купчей 1669 г.39 Относительно Федора Терентьевича сведений в писцовых книгах нет.

Сын Киприяна Сергей упоминается в 1691 г. как покойный: Дарья Щапова, вдова Сергея, владела лавкой по купчей Киприяна Щапова 1654 г., так что можно считать, что она была снохой последнего.

У кого-то из дочерей или внучек Богдана Масленникова-Щапова в 1691 г. был муж или сын Алексей Дьяконов, владевший землей по купчей предка своей жены или матери 1646 г. и не имевший звания сокольего помытчика40.

Относительно компактная группа потомков Кондратия Щапова ограничивается этими именами, упоминаемыми в 1691 г. Кроме них по переписным книгам ростовского посада 1678 г. известны в Введенской десятне «во дворе Данилка, Микитка Микитины дети Щаповы»41.

Обращает на себя внимание обозначение имен сокольих помытчиков – свободных и привилегированных жителей Ростова в писцовых книгах. Это всегда полные имена – Киприян, Микита, Степан, Алексей и др., но никогда уничижительные – Киприяшка, Микитка, Степашка и др., как, например, упоминавшиеся выше бобыль Гришка Иванов сын Масленников, или посадский человек Васька Григорьев, или «утячьи помочники» «Демка Максимов сын Мелекин» с детьми42. Вероятно названные выше в Введенской десятне в 1678 г. «Данилка, Микитка Микитины дети Щаповы» действительной были лишь однофамильцами и не принадлежали к роду сокольих помытчиков. Можно понять фамильную гордость историка своего рода Н.М. Щапова, который писал в 1927 г.: «Если можно гордиться предками, то я могу ими гордиться. Крепостное право, связавшее цепью барина и мужика, не наложило на моих предков своей печати. Как купцы, они не владели крепостными, но и помещики ими не владели. Торговое дело и охота в то время были, вероятно, занятиями самыми свободными от правительственного гнета»43.

Следующая группа ростовских Щаповых известна по переписной книге второй ревизии 1749 г. Здесь в разделе «Города Ростова сокольих помытчиков» представлено три семьи: Петр Васильев сын Щапов 26-ти лет с двумя сыновьями – четырех и одного года, Киприян Гаврилов сын Щапов 37-ми лет с сыном Иваном 20-ти лет и, наконец, Иван Никитин сын Щапов 74-х лет с сыновьями Дмитрием 34-х лет, Иваном 33-х лет и внуками: Василием (18-ти лет), Семеном (8-ми лет) и Иваном (6-ти лет) от первого сына и Иваном (1 года) от второго44.

Прямых указаний на связь этих поколений XVIII в. со знакомыми уже нам людьми XVII в. нет. Что касается двух первых семей – Петра Васильевича и Киприяна Гавриловича Щаповых, то ее установить и невозможно: все ее представители родились уже в XVIII в.

А вот Иван Никитич Щапов, родившийся в 1675 г., вполне может быть сыном Никиты Тереньевича. Тому, как было предположено выше, родившемуся не ранее 1630 г., в 1675 г. было около 40 лет и это вполне детородный возраст. Иван Никитич – соколий помытчик, поэтому он не может быть сыном другого Никиты Щапова, владельца полутора скамей по переписи 1691 г. Таким образом, косвенно устанавливается родство еще одной группы сокольих помытчиков Щаповых, живших в середине XVIII в., состоящей из семи человек, с изученной группой XVII в.

В XVIII в. сословие сокольих помытчиков продолжает существовать и пополняться. По сведениям переписи 1709 г., жители ростовского посада кузнецы Козма да Иван Павловы дети в 1706 г. «из воли записались в Преображенском в Ростов в сокольи помытчики и двор свой свезли на сокольничью землю»45. Значит, занятие поставщиков охотничьих птиц все еще было выгодным и престижным, и кузнецы ходатайствовали и получили разрешение в Москве, на царском дворе в Преображенском, на переход в это сословие и даже разобрали и перевезли свой двор в слободу, где жили их новые коллеги.

Продолжали существовать в начале XVIII в. в Ростове и Щаповы – рыболовы: по книге 1709 г. в Рыболовской десятне значится «во дворе Иван Григорьев сын Щапов, у нево дети: Гарасим 35 лет, Иван 25 лет, скорбен черным недугом»46.

Об Иване Никитиче Щапове (1675- ?) и его сыне Дмитрии Ивановиче (1715-?) никаких сведений, кроме указанных упоминаний и указаний на их сыновей, нет. Обращает на себя внимание соотношение возраста Дмитрия и его сына Василия: если верить числу лет каждого в переписной книге 1749 г., то Василий родился, когда его отцу было 16 лет!

О Василии Дмитриевиче (1731-1797) есть уже более подробная информация, сохранившаяся главным образом в семейном архиве его потомков.

Василий Дмитриевич был женат дважды. От первой жены, неизвестной по имени, он имел сына Василия (около 1751- ?), не оставившего потомства. От второй жены Марфы Дмитриевны сохранилась ее духовная 1810 г. в пользу ее сыновей Ивана Васильевича и Алексея Васильевича.

Василий Дмитриевич упоминается также в сохранившихся списках провинциальных купцов, торговавших книгами издания Императорской академии наук в 1787 г. Там значится и купец Василий Щапов в Ростове47. Это упоминание любопытно для характеристики культурного уровня и ростовских Щаповых второй половины XVIII в., и круга их покупателей: книга является для них не только средством получения информации, но и предметом торговли и, следовательно, средством существования. Нужно учитывать, что ростовские Щаповы в XVIII-XIX вв. оставались старообрядцами, для которых книга была важнейшим средством самообразования48.

О других внуках Ивана Никитича – Семене (1741- ?) и Иване (1743- ?) Дмитриевичах, так же как и о Иване Ивановиче (1748- ?) сведений не сохранилось.

От Ивана Васильевича (1758-1851) сохранилась купчая 1797 г. на дом в Ростове, хозяйственная книга с записью приходов и расходов 1827 г. и духовная 1841 г. Он был женат на Матрене Григорьевне и имел двух сыновей: Василия (1790-1864) и Ивана (1798-1862), каждый из которых был основателем новых линий Щаповых, и двух дочерей: Прасковью (1785-1895, замужем за Качалиным) и Александру (? -1855, замужем за Мягковым).

Алексей Васильевич Щапов также имел двух сыновей, Петра (около 1800 г.-?) и Александра (1795-1863). Сын первого, Петр Петрович Старший (1835-после 1888), также был родоначальником новой линии Щаповых.

В течение XIX в. ростовские Щаповы постепенно покидают город, переставший быть торговым центром, и расселяются по России.

  1. Ростов: Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1884. (далее: Ростов 1884). С. 5-19.
  2. Там же. С. 19-61.
  3. Переписные книги Ростова Великого второй половины XVII в. / Изд. А.А. Титова. СПб., 1887. С. 1-92; 2-е изд.: РИБ. 1889. Т. 11. Прибавление (под ред. А.И. Тимофеева) (далее: РИБ). С. 1-92.
  4. Дозорные и переписные книги древнего города Ростова / Изд. А.А. Титова. М., 1880 (далее: Титов 1880). С. 23-67.
  5. Ростов 1884. С. 38-48.
  6. Там же. С. 49-64.
  7. АЮБ. СПб., 1884. Т. III. С. 411. За эту ссылку я благодарен И.М. Картавцову.
  8. Титов А.А. Синодики XVII и XVIII вв. Ростовского Успенского собора. Ростов-Великий, 1903 (далее: Синодики). С. 15, 33, 45, 54, 8а.
  9. До XVII в. известны носители прозвища или отчества Щаповы: слободчик Жалобинской слободки Ивашка Щапов на Уломском озере (АСЭИ. М., 1958. Т. II. С. 74-75, № 122, между 1448-1470); «Федулка Костентинов сын Щапов» – выборный земский судья Устюжского уезда 1597 г. (Садиков П.А. Очерки истории опричнины. М.; Л., 1950. С. 505-506); Коур Константинов сын Щапов, владелец поместья в Тульском уезде конца XVI в. (Писцовые книги Московского государства. СПб., 1877. Ч. 1, отд. II. С. 418); «вогульский толмач» Филип Дементьев Щапов в Верхотурских грамотах 1598-1610 гг. (РГБ. Ф. 255. Рум. архив, 47.17).
  10. Тупиков Н.М. Словарь древнерусских собственных имен. СПб., 1903. С. 112, 452, 519, 849.
  11. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. IV. С. 651.
  12. Ростов 1884. С. 5.
  13. Титов 1880. С. 37.
  14. Там же. С. 23-24.
  15. Вымол – высокое место.
  16. Там же. С. 46-47.
  17. Там же. С. 51, 53.
  18. Там же. С. 54.
  19. Там же. С. 59.
  20. Ростов 1884. С. 30.
  21. РИБ. С. 9, 12.
  22. Титов 1880. С. 60.
  23. Даль В.И. Указ. соч. Т. III. С. 276-277.
  24. Словарь русского языка XI-XVII вв. М., 1991. Вып. 17. С. 41.
  25. Ростов 1884. С. 30.
  26. Титов 1880. С. 5.
  27. Ростов 1884. С. 14.
  28. Щапов Н.М. Я верил в Россию. М., 1998. С. 12.
  29. Титов 1880. С. 5. Так же, коллективно, платили жители и других ростовских слобод. Так, рыболовы в том же 1619 г., поставляли на царские дворы соленую и свежую (мороженную подледную) рыбу: «с Рыболовские слободки просольные рыбы щуки по пяти тчанов (чанов – Я.Щ.) и по полутора ведра в год, а вотчине по 9 ведер, а коли рыбе лову нету, и оне платили деньгами за тчан по полутора рубля. Да с тое же слободки ловили поледную рыбу на государев обиход пять ночей, а шестую ночь на ростовского митрополита рыбных ловцов и с неводыма, и с подводами наимуючи» (Там же. С. 5).
  30. Словарь русского языка XI-XVII вв. Вып. 17. С. 41.
  31. Изучаемый материал показывает, что уже в середине XVII в. в северо-восточной России существовало понятие «прозвище», аналогичное «фамилии» – как устойчивое именное обозначение семейной общности, объединяющей родственников по нисходящей и боковой линиям и распространяющейся на отца, сына и племянника, следовательно, на всю семью. Современное слово «фамилия» латинского происхождения сменило в XVIII в. средневековое русское слово «прозвище» того же значения, которое сохранилось, однако, в украинском языке в форме «прiзвище».
  32. РИБ. С. 9, 12.
  33. Там же. С. 9.
  34. Щапов Н.М. Я верил в Россию. С. 12-13. Начало переписи 3 ноября 6200 г. позволяет относить ее к 1691 г. (6200 год начался с 1 сентября 1691 г.), а не к 1692 г.
  35. Воспоминания крестьянина села Угодич Ярославской губернии Ростовского уезда Александра Артынова, с предисловием А.А. Титова // ЧОИДР. М., 1882. Кн. 1.
  36. Титов 1880. С. 51, 53.
  37. АЮБ. Т. III. С. 411.
  38. Титов 1880. С. 23 и 24.
  39. Там же. С. 54.
  40. Там же. С. 53.
  41. Ростов 1884. С. 25.
  42. Там же. С. 17.
  43. Щапов Н.М. Я верил в Россию. С. 17.
  44. Ростов 1884. С. 63.
  45. Там же. С. 45.
  46. Там же. С. 40.
  47. Мартынов И.Ф. Книга в русской провинции 1760-1790-х годов: Зарождение провинциальной книжной торговли // Книга в России до середины XIX в. Л., 1978. С. [122].
  48. Щапов Я.Н. Книга у старообрядцев как феномен культуры // Традиционная духовная и материальная культура русских старообрядческихъ поселений в странах Европы, Азии и Америки. Сб. науч. трудов. Новосибирск, 1992. С. 12-17.

28 мая 1781 г. был Высочайше утвержден герб города Пскова и Псковского наместничества (рис. 1): в голубом поле барс вправо, над ним из облака выходящая рука1. Этот же герб занял верхнее поле в пересеченных щитах гербов, утвержденных тем же указом для городов Псковского наместничества (Луга, Гдов, Новоржев, Холм, Порхов, Остров, Опочка). Таким образом, современный герб Пскова и Псковской земли, безусловно, ведет свою историю от герба, утвержденного указом императрицы Екатерины Великой.

К моменту подписания указа 1781 г. герб Пскова расценивался как «старый», то есть существовавший задолго до екатерининской кодификации. Действительно, изображение хищника семейства кошачьих помещено на двух серебряных печатях-матрицах, формула легенды на которых не оставляет сомнений в принадлежности регалий: «Печать Господарства Псковского» (рис. 2).

В XVIII в. «Печати Господарства Псковского» уже существовали2. Правда, единого мнения о времени использования в делопроизводстве «Печатей Господарства Псковского» в литературе не сложилось: А.Б. Лакиер3 полагал, что печати-матрицы с изображением хищника относятся к республиканскому периоду истории Пскова, а Н.П. Лихачев4 относил изготовление этих печатей к XVI в. Высказывалось даже предположение, что изображение хищника было заимствовано на «Печати Господарства Псковского» с Большой Государственной печати Ивана IV (рис. 3), созданной в 1577 г.5

Действительно, твердых данных о времени изготовления печатей-матриц в нашем распоряжении нет. Использование «Печатей Господарства Псковского» в делопроизводстве, безусловно, засвидетельствовано документами XVII в.6, в том числе – росписным списком 1633 г., в котором говорится о существовании в Пскове в это время двух одинаковых печатей с изображением «рыси»7. Заметим, что время изготовления печатей-матриц было неизвестно уже в конце XVII в.: факт, засвидетельствованный в справке 1692 г., составленной в ответ на запрос, содержащийся в указе Иоанна и Петра Алексеевичей8.

Тем не менее, гипотеза о заимствовании изображения хищника на «Печатях Господарства Псковского» с Большой Государственной печати Ивана IV представляется мне сомнительной. Изображение хищника имеет древние корни в самом Пскове. Речь идет об изображении четвероногого вправо (рис. 4) или влево (рис. 5) на псковских монетах XV – начала XVI в. А.С. Мельникова убедительно доказала, что такое изображение появляется на псковских монетах на рубеже 60-х-70-х годов XV в. Иными словами, изображение хищника стало монетным символом Пскова более чем за столетие до изготовления Большой Государственной печати 1577 г.

Казалось бы, сказанное свидетельствует о безусловной древности изобразительного символа Пскова, кодифицированного в качестве «старого герба» в 1781 г. Однако для вывода о республиканском характере эмблемы этих данных, на мой взгляд, явно недостаточно. Дело в том, что монетная чеканка началась в Пскове не на рубеже 60-х и 70-х годов XV в., а почти на полвека раньше, – в 1424 г. На протяжении всех десятилетий, предшествующих появлению на псковской монете изображения четвероногого, монетным символом Псковской республики было совсем другое изображение – мужская голова в короне с тонкими ручками, растущими из подбородка, в правой из которых – меч (рис. 6). Таким образом, изображение четвероногого в монетной символике Пскова является вторичным по отношению к изображению мужской головы. Более того, даже после включения четвероногого в число монетных эмблем Пскова, это изображение заняло одну из сторон монеты, в то время как на другой стороне сохранялось традиционное изображение мужской головы.

Вопрос об обстоятельствах появления на псковских монетах изображения мужской головы непосредственно связан с проблемой введения в делопроизводство так называемых «печатей псковских», сфрагистических регалий Госпды – судебной коллегии Пскова под председательством князя. В настоящее время известны оттиски трех пар матриц «печатей псковских», две из которых («печати 6933 года») адекватны друг другу (рис. 7, 1-2), а третья («печать 6977 года») отличается иконографией изображения и формулой легенды (рис. 7, 3). Можно считать установленным, что «печать 6977 года» является «отредактированным» вариантом «печати 6933 года»: упоминание в легенде на печати 6933 г. Персей (южной крепостной стены Псковского кремля, важнейшего республиканского символа Пскова) на печати 6977 г. было заменено формулой «отчинности» Пскова к Москве9.

Изображение мужской головы на монетах и «печатях псковских» неоднократно привлекало внимание исследователей. И.И. Толстой10 рассматривал это изображение как «обобщенный портрет» псковского князя. Ф.А. Ушаков11 считал изображение «портретом» псковского князя Всеволода-Гавриила Мстиславича – одного из святых покровителей города Пскова. А после исследований Г.Б. Федорова12 в литературе укрепилось мнение, согласно которому изображение на печатях и монетах символизирует князя Довмонта-Тимофея, также считавшегося святым покровителем Пскова13.

Существенным представляется соотношение изображений на печатях и монетах (рис. 8). Изображение на «печати 6977 года» иконографически соответствует изображениям на псковских монетах. Казалось бы, именно с «печати 6977 года» должен быть заимствован изобразительный символ псковской монеты. Между тем, «печать 6977 года» была введена в делопроизводство в 1468 г., то есть почти через полвека после начала монетной чеканки в Пскове. Таким образом, изображение на «печати 6977 года» оказывается вторичным по отношению к монетному изображению.

Изображения на «печатях 6933 года» и псковских монетах различаются между собой. При этом изготовление первоначальной пары матриц «печати 6933 года» происходит в 1424 г., то есть в том же году, когда в Пскове начинается чеканка монет. Заметим, что изображение мужской головы в короне на «печатях 6933 года» и монетах относятся к различным иконографическим типам. Таким образом, выведение одного изображения из другого сомнительно.

Однако очевидно и то, что изображения на «печатях 6933 года» и монетах в принципе не могли появиться независимо. Противоречие снимается, если предположить, что у сфрагистического и монетного символов, появившихся в 1424 г. был общий протограф. Таким протографом, вероятнее всего являлось изображение на посадничьей печати Пскова, известной по описанию в списке XVII в. с купчей Анфима: «печать свинцовая вислая, а на одной стороне глава человеча, а на другой стороне (надпись – С.Б.) Печать посадницкая псковская»14 (рис. 9).

Среди известных посадничьих печатей Пскова нет ни одной буллы, соответствующей данному описанию. В настоящее время известны печати от двух пар матриц, в легенде на которых содержится указание на принадлежность регалии псковским посадникам. «Печать 6913 года» (рис. 10, 1) относится к числу булл эпиграфического типа. На «печати 6924 года» (рис. 10, 2) также отсутствуют изобразительные символы, однако в центральной части аверса у этой печати имеется свободное пространство, в пределах которого теоретически должно было быть изображение.

Изучение генеалогии матриц «печати 6924 года» позволило В.Д. Белецкому15 рассматривать комплект матриц данной печати как составной, включающий одну матрицу от первоначального комплекта и вторую, изготовленную позднее взамен утраченной матрицы (рис. 11): первоначальной признана матрица реверса, стилистически соответствующая реверсу «печати 6933 года», а матрица аверса расценена как более поздняя. В.Д. Белецкий полагал, что первоначально в центральной части аверса «печати 6924 года» было помещено изображение «главы человечей», а при редактировании печати это изображение было снято, и памятью о нем остался пустой кружок в центре поля буллы. Эта гипотеза представляется мне справедливой. Добавлю к сказанному, что наиболее вероятной причиной редактирования «печати 6924 года» являются те же самые события, результатом которых стало редактирование «печати псковской». Действительно, снятие с печати псковских посадников изобразительного символа автоматически понижало статус сфрагистической регалии и самого института власти, скрытого за этой регалией, что соответствует изменению легенды на «печати псковской». Таким образом, развитие изобразительного символа «глава человеча» приобретает следующий вид (рис. 12).

Хронология изображений главы человечей на «печати 6977 года» и монетах, как уже было отмечено, указывает на вторичный характер сфрагистического символа по сравнению с символом монетным (рис. 12). Подобное соотношение невероятно, поскольку монета всегда вторична по отношению к печати. Противоречие снимается, если предположить, что «печать 6924 года» до редактирования несла на аверсе изобразительный символ, соответствующий иконографическому типу «главы человечей» на монетах. Вероятнее всего, изображение на «печати 6977 года» является производным не от монетного изображения и не от изображения на «печати 6933 года», а от изображения на «печати 6924 года» (рис. 13).

Легенды на печатях 6933 и 6977 гг. начинаются с устойчивой формулы «Печать псковская…», и эта формула отличается от формулы круговой легенды на печатях-матрицах с изображением хищника – «Печать Господарства Псковского». Выведение последней из первых маловероятно. Однако это не означает, что формула принадлежности «Печатей Господарства Псковского» является принципиально новой по сравнению с формулами принадлежности псковских печатей XV в.: подобная формула появляется, как будто, на позднейших по времени печатях псковского веча – так называемых «Троицких печатей» (рис. 14). На протяжении XIV в. документы от имени псковского веча скреплялись печатью с изображением креста и Богоматери (рис. 14, 1). На рубеже XIV-XV вв. по обе стороны от креста на аверсе печати была помещена надпись «Троицкая» (рис. 14, 2), вскоре сменившаяся надписью «Печать Троицкая» (рис. 14, 3). На смену этой печати пришла булла, несущая на аверсе изображение Богоматери, а на реверсе легенду «Печать Троицкая» / «Печать Святой Троицы» (рис. 14, 4-5). Наконец, позднейшей по времени явилась «Печать Святой Троицы», на аверсе у которой вокруг изображения Богоматери была размещена фрагментарно сохранившаяся круговая надпись, в которой угадывается формула «Печать [Господарства Пск]овского» (рис. 14, 6)16.

Хронология употребления в делопроизводстве Троицких печатей вписывается в намеченную картину развития других сфрагистических регалий светских органов власти Пскова (рис. 15)17. Середина и вторая половина XIV в. – время безусловного всевластия в области светского права властной структуры, правомочной выступать от имени веча. Процесс государственного строительства в Пскове начинается в 1404 г., когда сфрагистическую независимость от веча получает институт власти, скрытый за печатью псковских посадников. В 1415 г. этот орган управления проходит реорганизацию, выразившуюся в усвоении ему «гербовой печати». Через девять лет, в 1424 г. в структуре органов управления Псковской республикой появляется институт власти, получивший право пользоваться принципиально новой для Пскова сфрагистической регалией – «печатью псковской». Очевидно, тогда же вечевая властная структура лишилась права пользоваться в делопроизводстве печатью с изображением креста. Таким образом, в 1424 г. в Пскове завершился процесс распределения полномочий между тремя ветвями республиканского управления – представительной (вече), исполнительной (посадники) и судебной (Госпда).

На протяжении проследующих четырех с небольшим десятилетий сфрагистика Пскова фиксирует сравнительно стабильное существование в Пскове трех институтов светской власти. Следующая по времени реорганизация управления приходится на 1468 год, когда меняется статус всех сфрагистических регалий. На «печати псковской» появляется новая легенда, в которой республиканская аллюзия заменяется утверждением великокняжеского суверенитета. На вечевой печати появляется дополнительная легенда, превращающая печать в регалию двойного подчинения и фиксирующая, таким образом, новый статус государственного образования. Если мы верно реконструировали круговую надпись на позднейшей «Троицкой печати», то именно с этого времени Псковское государство именуется «Господарством Псковским». Связывая с теми же событиями редактирование посадничьей печати, утратившей статус «гербовой», мы можем констатировать перераспределение полномочий между различными органами власти: институт посадников отходит на второй план по сравнению с Господой. И так как именно на печати Господы помещено указание на «отчинность» к Москве, речь, вероятнее всего, должна идти об усвоении именно этому институту власти функции представлять в Пскове власть великого московского князя.

Последняя по времени реорганизация органов светской власти в Пскове, материализовавшаяся в памятниках сфрагистике, приходится на 1510 г. В процессе этой реорганизации стройный механизм государственного управления, основанный на разделении полномочий между независимыми ветвями власти, был ликвидирован, и на его место встал институт власти, представляющий московскую администрацию и объединивший в одном учреждении полномочия всех прежних властных структур. Впрочем, судя по круговой легенде, этот институт власти формально наследовал вечевой властной структуре предшествующего времени. С этого же времени монетным символом Пскова становится изображение всадника.

После всего сказанного вернемся к изобразительным символам Псковской республики. Их два – «глава человеча» и четвероногое (рис. 16).

Изобразительный символ «глава человеча» вводится в 1415 г. и размещается на печати, принадлежавшей органу исполнительной власти Пскова. В 1424 г., с началом республиканской эмиссионной деятельности, этот же символ размещают на псковской монете. В том же году в особую ветвь власти Псковской республики выделяется судопроизводство (княжой суд, Госпда), и на печати этого органа власти размещается сокращенная версия изобразительного символа.

В интервале времени между 1415 и 1424 гг. происходит ряд событий, связанных с реформой государственного устройства – кодификация новой редакции Псковской cудной грамоты18, изменение срока пребывания посадника в степени19, капитальные строительные работы по переустройству архитектурно-градостроительного комплекса вечевой площади20. Очевидно, что изобразительному символу «глава человеча», знаменовавшему своим появлением начало цикла реформ, придавалось первостепенное значение. Важность данного символа подтверждает использование именно его в качестве монетного изображения, то есть – гаранта доброкачественности денежной единицы Пскова.

Комментируя факт появления на псковских монетах рубежа 60-х-70-х годов изображения четвероногого, Мельникова писала: «Изображение Довмонта-Тимофея (то есть – «главы человечьей» – С.Б.) … было старинной городской эмблемой; изображение барса…, [стало] появившейся в 60-х годах XV в. республиканской эмблемой»21. Отдавая должное изящной версии, объясняющей биэмблематичность псковских монет последней трети XV – начала XVI в., рискну с этой версией не согласиться.

По наблюдениям Мельниковой, биэмблематичная монета Пскова первоначально чеканилась по весовой норме, соответствующей 220-денежному рублю, оринтированному на 216-денежный рубли Новгорода. В 90-е годы XV в. Псков переходит к чеканке монеты, ориентированной на 100-денежный рубль. «Новый счетный рубль был установлен по образцу московского», – подчеркивает Мельникова22. Эти наблюдения представляются мне принципиальными. Мельникова совершенно справедливо отмечает: «К концу XV в. между денежными системами Новгорода, Пскова и Москвы … устанавливается теснейшая связь … на основе общерусской денежной системы»23. Очевидно, что установление единообразной денежной системы в Новгороде и Пскове по образцу московской («общерусской») свидетельствует в пользу установления полного экономического контроля со стороны правительства Ивана III не только над покоренным в 1478 г. Новгородом, но и над сохранявшим формальную независимость Псковом.

Таким образом, можно предложить иную оценку монетных символов Пскова. Изображение «главы человечей», появившееся в момент преобразования органов республиканского управления я решился бы рассматривать в качестве республиканской эмблемы Господина Пскова. В то же время изображение четвероногого, ставшее, по сути дела, символом дополнительного утверждения псковской денежной единицы (по типу контрпечати), символизирует новообразованное Господарство Псковское. С учетом же того, что события 1468 г. были направлены на значительное расширение полномочий великого московского князя в Пскове, можно без особой натяжки связывать новое наименование Псковской республики с качественным изменением отношений Пскова и Москвы – с переходом Пскова под протекторат великого московского князя.

После сказанного рискну предположить, что изображение четвероногого, ставшее с рубежа 60-х-70-х годов XV в. обязательным для монетного типа Пскова и перенесенное после 1510 г. на печать Господарства Псковского, вероятнее всего, символизирует патронат Москвы над Псковом и Псковской землей. Напомню, что изображение хищника семейства кошачьих («лютого зверя»), появляющееся в монетной эмблематике Москвы со времен правления Василия I, по мнению многих исследователей, является древней владимирской эмблемой, указывающей на правопреемственность великого князя московского от великих владимирских князей24.

  1. Винклер П.П. Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской империи, внесенные в полное собрание законов с 1649 по 1900 г. М., 1990. С. 124.
  2. Болховитинов Е. История княжества Псковского с присовокуплением планга города Пскова. Киев, 1831. Ч. 1. С. 51-52.
  3. Лакиер А.Б. Русская геральдика. М., 1990. С. 101.
  4. Лихачев Н.П. Печати Пскова // СА. 1960. № 3. С. 231.
  5. Соболева Н.А. Российская городская и областная геральдика XVIII-XIX вв. М., 1981. С. 156; Она же. Русские печати. М., 1991. С. 214.
  6. Псков и его пригороды // Сборник Московского архива Министерства юстиции. М., 1914. Т. 6. С. 141, 177, 217, 219, 222.
  7. Там же. С. 40.
  8. Там же. С. 213-214.
  9. Белецкий С.В. «Печати псковские» // Сфрагистика средневекового Пскова. СПб., 1994. Вып. 1.
  10. Толстой И.И. Русская допетровская нумизматика. СПб., 1886. Вып. 2: Монеты псковские. С. 24-25.
  11. Ушаков Ф.А. По поводу древних псковских печатей // Записки русского археологического общества. Новая серия. СПб., 1901. Т. 12. С. 318-319.
  12. Федоров Г.Б. Русские монеты удельного периода. Рукопись. Архив ИА РАН. Р. 2. Д. 349. Л. 32.
  13. Мельникова А.С. Псковские монеты XV в. // Нумизматика и эпиграфика. М., 1963. Т. 4. С. 228; Янин В.Л. Вислые печати Пскова // СА. 1960. № 3. С. 248.
  14. Марасинова Л.М. Новые псковские грамоты XIV-XV вв. М., 1966. С. 61. № 21.
  15. Белецкий В.Д. О печатях псковских посадников // Краткие сообщения Института археологии АН СССР. М., 1984. № 179. С. 64-65.
  16. Белецкий С.В. Вечевые печати Пскова // Сфрагистика средневекового Пскова. СПб., 1994. Вып. 2.
  17. Белецкий С.В. Сфрагистика Пскова XIV-XV вв. (Материалы для истории властных структур в средневековом городе): Автореф. дисс. … докт. ист. наук. СПб., 1994; Он же. Введение в русскую допетровскую сфрагистику. СПб., 2001. (Исследования и музеефикация древностей Северо-Запада. Вып. 4.) С. 128-142.
  18. Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. Развитие феодальных отношений на Руси XIV-XV вв. Л., 1980. С. 11.
  19. Белецкий С.В. «Печати псковские». С. 45-52.
  20. Там же. С. 27-33.
  21. Мельникова А.С. Псковские монеты. С. 236.
  22. Там же. С. 243.
  23. Там же. С. 244.
  24. Федоров-Давыдов Г.А. Монеты Московской Руси. Москва в борьбе за независимое и централизованное государство. М., 1981. С. 133 и сл.

В историографии последних лет все большее внимание уделяется дипломатическому анализу частных актов и наиболее распространенным из них, купчим грамотам1. Предметом данной статьи являются купчие грамоты Переславской земли конца XIV-XV вв.

Переславль (Переславль-Залесский) и тянувшие к нему земли, составлявшие территорию Переславского княжества, к концу второго десятилетия XIV в. вошли в состав великого княжения Владимирского. Роль Переславской земли в создании единого Русского государства видна из духовной Василия II. Переславль в ней назван третьим среди 16-ти городов, полученных Иваном III2.

К территории Переславской земли относится 165 актов, из них 26 купчих грамот3 (сохранившихся в более поздних списках, в составе монастырских копийных книг). Большинство грамот отложилось в фонде Троице-Сергиева монастыря, две купчих – в фонде Московского митрополичьего дома4. Все переславские купчие, кроме одной5, не имеют дат. К первой половине XV в. относятся 15 грамот6, второй половиной века датируются 11 грамот7.

В настоящее время исследователи русского средневековья имеют представление о степени сохранности актового материала XV в., который уцелел главным образом благодаря крупным монастырям. Подсчеты показывают, что в распоряжении историков не менее половины, а скорее – около двух третей всех реально существовавших актов монастырских архивов8.

О некоторых земельных сделках купли-продажи в Переславской земле судим только по упоминаниям. Их не менее десяти. Все ли они были оформлены грамотами, неясно, возможно предположить и устные сделки. Для XIV в. известно о покупках сел в Переславской земле Иваном Калитой и другими Калитичами9. В актах XV в. сохранились сведения о каких-то покупках боярина Лыкова в начале 30-х годов XV в. и Вас. Тимоф. Остеева10. В 50-х годах XV в. старец Герман Окороков купил участки земли у Адама Демеха11. К 50-м – началу 60-х годов XV в. относится упоминание о четырех покупках митрополичьего дьяка Андрея Ярлыка, оформленных купчими грамотами. Они вместе с землями попали в Московский Симонов монастырь, но монастырской казной были утрачены12. При игумене Троице-Сергиева монастыря Спиридонии (1467-1474 гг.) известно о покупке земли у Вас. Афанасьева. В 70-х годах XV в. упоминается о купле-продаже земли в Кинеле, внутри рода землевладельцев Зубовых13. Датировка некоторых переславских купчих уточнена Г.В. Семенченко14.

В большинстве переславских купчих, фиксирующих договор купли-продажи, употреблен неопределенный термин «грамота»15. Как правило, он читается в статье о писце («А грамоту писал...»)16. В трех документах подобного рода, относящихся к 30-м годам XV в., вообще вид документа не назван17. Одна из сделок купли-продажи в Переславской земле была доложена тиуну наместника великого князя (1427/28 или 1432 г.). Грамота, фиксирующая сделку и доклад, названа «докладной»18. Термин «купчая» в статье о писце в переславских грамотах, оформлявших сделку купли-продажи, начинает употребляться с 70-х годов XV в.19 В трех грамотах участники сделки или отводчики (межевщики) в конце XIV – начале XV в. называют их купчими20. Отмеченные случаи показывают, что регулярного употребления вида документа – «купчая» – в течение первой половины XV в. в Переславской земле еще не было. В формуляр купчих самоназвание «купчая грамота» прочно вошло в конце XV в. Писцы копийной книги Троицкого монастыря 1534 г. (книга 518) грамоты, фиксирующие сделки купли-продажи, как правило, уже называют купчими21.

Среди переславских купчих конца XIV-XV вв. выделяются две группы грамот, имеющих существенную особенность в схеме построения формуляра. Формуляр первой группы грамот не содержит специальной статьи, гарантирующей незыблемость приобретенного в результате купли-продажи владения. В формуляре второй группы эта статья присутствует.

Схема первой группы формуляра купчих грамот Переславской земли (сохранилась 21 грамота22, 14 из них конца XIV – первой половины XV в.23, 7 – второй половины XV в.24) в общей форме такова.

1. Все рассмотренные купчие сохранились в списках, на которые символическая инвокация в виде знака креста в начале грамоты не перенесена, а возможно, ее не было и на подлинных грамотах.

2. Аренга (преамбула) – юридическое обоснование права участников договора на составление грамоты в купчих Переславской земли почти не встречается. Только одна грамота называет себя докладной и открывается докладом представителю великокняжеской администрации («Доложа Микитина Костянтиновича тивуна... се яз... купил есми...»)25. Доклад можно трактовать как акт правительственного контроля над этой сделкой. Действительно, двор, подлежавший купле-продаже, находился в Бармазовской или Усольской черной волости. Черные земли и их население великий князь держал под своим контролем. В это время они управлялись еще из дворцового ведомства его администрацией, отсюда доклад тиуну. Форма «доложа» в этой купчей генетически может восходить к временам доактового совершения сделки на территории удельных княжеств, когда сделку укрепляет сочетание письменного акта и доклад – доактовая форма укрепления сделки26. Вместе с тем, упомянутая купчая может быть причислена (по терминологии С.Н. Валка) к актам переходного характера, так как послухи грамоты удостоверяли сделку купли-продажи, а не докладную, которая удостоверялась печатью («А у докладные печять»).

3. Наррация – история сделки. В переславских купчих такие сведения редки. Только в одной купчей при продаже вотчины отмечено ее увеличение за счет «прикупа»27. В четырех купчих имеются записи судебного приговора более позднего времени, которые содержат дополнительные данные о характере совершенных сделок и о судьбе упомянутых в купчих владений во второй половине XV в.28 Судебные разбирательства показывают, что некоторые сделки купли-продажи совершались под давлением властей Троицкого монастыря29.

Появление нескольких переславских грамот связано с деятельностью мелких переславских вотчинников Афанасьевых, которые пытались спасти свои владения от перехода в руки троицких монастырских властей. Покупка части земли у Василия Афанасьева игуменом Спиридонием (1467-1474 гг.) побудила его племянников испросить у Ивана III разрешение на выкуп вотчинной земли своего дяди30. По каким-то причинам племянники не воспользовались правом выкупа, предоставленным им великим князем, а троицкий келарь Савва тут же оформил новую купчую на вотчину дяди и племянников, подкрепив свою сделку ссылкой на грамоту Ивана III, в которой учитывались и интересы монастыря: «А будет вам (племянникам – Л.И.) не до земли, и вам тое земли Афанасьевские мимо монастырь Сергиев, мимо игумена и его батьи, не продати, ни менити, ни в закуп не дати, ни в холопи ся вам с тою землею не дати». Таким образом в грамоте Ивана III, вышедшей из великокняжеской канцелярии, сформулирована одна из юридических норм, призванная хранить интересы земельного собственника, в данном случае монастыря. Переславские купчие подобных статей в XV в. еще не содержали.

Сравнение трех вариантов купчей, где продавцом был переславский землевладелец Денисья Дуброва Раменьев, а покупателем келарь Троицкого монастыря Савва, показывает насколько сложными порой были переговоры при заключении сделки. Издатели датируют грамоты последними годами игуменства Никона (1410-1427 гг.)31. Ю.Г. Алексеев, принимая предложенную датировку, первые два варианта грамоты рассматривает как проекты соглашения. Окончательное оформление сделки отражено, по его мнению, в третьем варианте грамоты, которая написана самим продавцом и удостоверена его печатью32. Иной датировки вариантов купчей придерживается Г.В. Семенченко33. Учтя неупоминание имени игумена Никона в двух первых вариантах34, он отнес их составление ко времени после смерти игумена Никона, когда келарь Савва распоряжался в монастыре, но еще не был игуменом (в 1427/28 г.). Купчую, написанную рукой продавца35, где упомянут игумен Никон, Семенченко относит к концу жизни Никона (умер 27 ноября 1427 г.). Гипотеза Семенченко строится только на упоминании имени Никона и не учитывает существенных расхождений формуляров этих трех вариантов купчей. Издатели грамот, на наш взгляд, правильно уловили последовательность составления вариантов.

4. В рассматриваемых купчих соединение начального протокола (обозначение тех, от кого исходит купчая (интитуляция) и тех, кому она адресована (инскрипция) и диспозитивной части, выражающей договор по существу дела: «купил есми», происходит по типу: Се36 яз37 такой-то монастырь (если один из контрагентов выражает интересы духовной корпорации, от лица которой он выступает)38 или: Се39 яз такой-то купил есми у такого-то то-то (если контрагенты являются частными лицами)40.

Характеристика объекта купли-продажи: 1) Объект только назван41; иногда местоположение уточняется введением географического ориентира или сведениями административно-территориального деления (указание волости, соседнего удела)42.

2) границы отчуждаемого объекта не отмечены или отмечены только в отводной грамоте (в купчей нет сведений о границах владения и отводе)43, границы отмечены только путем обозначения пограничных знаков («отвод»), или без употребления термина «отвод»44.

3) при определении границ отчуждаемой земли применяются формулы, определяющие пределы владения по фактическому использованию: «куда ходила... соха, коса, топор»45; «...плуг, коса, топор»46; «...плуг, соха, коса, топор»47; «...топор, коса»48; границы отмечаются только путем формулы: «куда топор...» и т.д.49 или ее вариантами одновременно с обозначением пограничных знаков («отвод»)50 и описанием отвода, проведенного по купчей, текст которого помещен после статьи о печатях (отводная грамота)51.

4) после обозначения объекта купли-продажи употреблены и другие обороты и формулы: «и што к нему потягло»; «со всем с тем, что к тому потягло»; «что х той земле потягло... с тем со всем»; «со всем, что к той земле изстарины потягло»52; «что... потягло леса и пожен»; «и с лесом и с пожнями и з селищи»53; «и с хлебом, что в земле»54.

5) Отношение контрагентов к объекту купли-продажи: а) не отмечено – 9 грамот55; б) указание на собственность путем использования личных и притяжательных местоимений, а также определений, образованных от названия объекта купли-продажи, в формуле: «куда ходила соха...» («соха его ходила», «плуг мой...», «его плуг», «его топор», «коса... Игнатьева»), при упоминании владения и его границ – «от моего... по воду», «его село» – 7 грамот56; в) вотчинные владения (его отчину (вотчину) и с его прикупом, их вотчину, вашу вотчину) – 5 грамот57.

5. Статья, устанавливающая величину платы за купленный объект сделки, открывается словами: «Дал» («А дал», «И дал»). Затем следует сумма, уплаченная покупателем продавцу. Плата, как правило, состоит из двух частей: основной цены и придачи (пополнка).

6. Конечный протокол (корроборация) – удостоверительная часть грамоты: 1) сообщение имен послухов («А на то послуси» – 20 грамот58, «А на отводе были» – 1 грамота59); послухи и свидетели названы раздельно60;

2) сообщение об имени писца, составлявшего грамоту61; отсутствие статьи о писце62;

3) печать: а) наличие печати на грамоте и статья о ее приложении63; б) наличие печати на грамоте отмечено при переписывании с подлинной грамоты в копийную книгу64; в) статья об отсутствии печати на грамоте, принадлежавшая писцу грамоты65; помета писца копийной книги об отсутствии печати на подлинной грамоте66; сведений о печати нет67.

Рассмотрим часть формуляра купчих грамот Переславской земли, в которой обозначены имена договаривающихся сторон, сущность совершаемой между ними сделки и объект ее.

Все купчие написаны от имени того лица (реже лиц), которое покупает. Сущность сделки определяется термином «купил есми (есмь)». Только одна грамота оформлена от имени обеих сторон: покупателя («купил есми») и продавца («А продал ему есми...»)68. Во второй половине XVI в. все купчие пишутся уже от имени продавца. Установление такого порядка отметил еще И.Е. Энгельман, связав его с получением актом самостоятельной доказательной силы, когда продавец во время совершения акта еще считался хозяином имущества69.

В большинстве переславских купчих первой группы формуляра (16 грамот из 21) в интитуляции (обозначение имени покупателя, от которого исходит грамота) называются Троице-Сергиев монастырь и митрополичья кафедра70 в лице игумена или других его представителей. Только в этих двух могущественных духовных корпорациях в основном и дошли до нас купчие на Переславские земли71. В девяти переславских купчих в интитуляции от лица Троицкого монастыря чаще всего выступает келарь, помощник игумена, ведавший всем хозяйством монастыря72, в четырех грамотах сделка совершается старцами и членами монастырской братии – чернецами, выполнявшими различные должностные поручения в монастыре73. Совершение покупок игуменом зафиксировано в трех купчих74. Купленные земли положили начало созданию массива монастырских владений в Переславской земле75.

Название Троице-Сергиева монастыря в интитуляции переславских купчих не имеет еще единообразной формы. Упоминание монастыря может встречаться только в интитуляции при имени покупателя как определение (Никон игумен Троицкий)76; может слиться с богословской преамбулой («Святой Троице в дом. Се яз... келарь купил есми...» или «Монастыря святыя Троиця игумена Никона се яз... келарь»)77; название монастыря употреблено только в диспозитивной части, указывающей на характер договора («купил... святой Троице в дом игумену Саве з братьею Сергиева монастыря» или «келарь купил есми в дом святой Троице»)78; название монастыря может упоминаться дважды: в интитуляции при имени покупателя, действующего от лица монастыря, и при дополнительном указании диспозитивной части о характере договора («се яз... чернец троецкий купил есми... святой Троице в дом», или «се яз... чернец Сергиева монастыря купил есми в дом святой Троице» и т.д.79 Только в одной купчей название монастыря в интитуляции отсутствует. Указано имя келаря, заключившего сделку. Однако грамота фиксирует не частное приобретение, а покупку для корпорации: купленные земли упоминаются во владении Троице-Сергиева монастыря)80. При игумене Никоне (до 1427 г.) упоминается в названии только Дом святой Троицы, имя игумена Сергия Радонежского в названии монастыря начинает упоминаться при игумене Савве (1428-1432 гг.), но не становится регулярным81.

Интитуляция купчей из фонда Московского митрополичьего дома на переславские земли не содержит сведений, указывающих на название корпорации. Оно дано только в диспозитивной части, формулирующей характер договора («купил есмь... в дом пречистыа Богородици» или «в дом святей Богородици»)82. Название Московской митрополии, как и Троице-Сергиева монастыря вырабатывалось постепенно, в течение всего XV в.83

В купчих, составленных от лица духовных корпораций, продавцы (объекты инскрипции) как правило выступают в единственном числе. Двое продавцов встречаются только в одной грамоте84. Основная форма написания имен собственных в этих купчих – имя (христианское или мирское) и отчество на -ов или такого-то сын в сочетании с фамильным прозвищем85. Это средние и мелкие вотчинники; об их социальном статусе писал Ю.Г. Алексеев86. Имена продавцов с «вичем», характерные для бояр и служилых людей высокого чина, в рассмотренных купчих наблюдаются только по отношению к сыновьям Якова Воронина, крупного вотчинника конца XIV в. в Кинеле87. Среди продавцов в Троице-Сергиев монастырь – четвертый сын Якова Воронина Кузьма Яковля Воронин, в некоторых актах – Кузьма Яковлевич88. Во втором поколении Ворониных акты еще не отразили социальной деградации фамилии. Внуки Якова уже пишутся по имени и отчеству, без «вича», а правнуки – только по именам или даже только по прозвищам. Наблюдаются в этих купчих и упрощенные написания имен такой формы: Денисий Дуброва Раменьев (варианты – Дуброва Раменьев, Дуброва), Владимир Курюк Шубин и др. В основном это мелкие вотчинники, которых не всегда можно отличить от крестьян89. Женщина в качестве продавца указана только в одной грамоте. Это черница Марфа; названо только монашеское имя90. Из других источников известно, что она была вдовой Якова Зубачева, которому на границе Радонежа и Переславля принадлежало крупное владение. Ее сын Семен Яковля Зубачев упомянут в купчей среди послухов. Вдовство и послушество сына сделали юридически более обоснованной продажу земли монастырю.

Пять переславских купчих фиксируют сделки в Переславской земле между светскими лицами в конце XIV – 70-х годах XV в.91 Покупатели в этих купчих почти все выступают в единственном числе92. В инскрипции, где отмечается имя продавца, только в одной купчей названо два лица, владельцы земли, родство которых неясно93. Среди контрагентов этих переславских купчих – землевладельцы разных социальных групп, как средние и мелкие вотчинники, так и известные служилые землевладельцы того времени – Морозов и Заболоцкий. Перераспределение земельных владений между ними происходит без каких-либо дополнительных гарантий прав собственности. Определение характера форм собственности в грамотах почти не встречается. Указание на вотчинное владение землей упоминается только в одной грамоте94. Отчуждение земельных владений происходит без специально сформулированного отказа продавца от права собственности и передачи прав покупателю.

Важной частью статьи купчей, выражающей сущность сделки, является описание объекта сделки. В большинстве случаев географическое обозначение объекта купли-продажи в переславских купчих первой группы формуляра ограничивается только его названием. Сведения административно-территориального деления (митрополичья Романовская волость, соседний удел – Радонеж) содержатся в четырех грамотах95. Если публично-правовые акты – жалованные грамоты на переславские земли фиксируют административное деление уезда уже в 10-40-е годы XV в. (Кинельский стан, Кистьма, Верхдубенье)96, то для купчих и других частных актов, во всяком случае первой половины XV в., такие уточнения территориальной принадлежности владения не характерны. Регулярными они становятся в XVI в.

Географическое название владения в переславских купчих первой половины XV в. может сопровождаться только указанием на межи или «отвод» земель от соседних. Такая форма описания встречается редко, применена как для владения с налаженным хозяйством, так и для пустошей97. Описание отвода делало реальной передачу земельного объекта. Отсутствие упоминаний о границах и межах объекта купли-продажи в двух грамотах начала XV в. компенсируется отводными грамотами, подробно фиксирующими границы владений. Возможно, и третья купчая имела свою отводную грамоту, которая затем была утрачена. Не указаны межи и в грамоте 50-60-х годов XV в. на продажу лугов98.

Более чем в половине переславских купчих конца XIV – 90-х годов XV в. название объекта купли-продажи сопровождается формулой «куда соха ходила...» (или ее вариантами), которая определяла пределы владения в границах фактического приложения труда99. Употребление подобных формул может встречаться как с определенными уточнениями границ владения, так и без каких-либо дополнительных характеристик. Примерно в равных пропорциях встречаются формулы, где названы плуг, коса, топор; топор, коса; соха, коса, топор. Реже упомянуты плуг, соха, коса, топор. Такой набор сельскохозяйственных орудий не отражал их фактического использования в названных владениях. Формулы скорее всего воспринимались как устойчивые выражения – штампы или символы, которые должны были указать на принадлежность собственнику права на земельные владения в тех пределах, в которых они подвергнуты разработке. Все эти формулы употреблялись как при отчуждении освоенного и заселенного комплекса владений, так и при неосвоенных и запустевших землях. Только в двух случаях, при отчуждении селищ (бывших сел) с лесом и участка земли, применение формулы «топор, коса...» соответствовало реальному состоянию этих владений, запустевших и не разработанных100. Вместе с тем, продажа владения с налаженным хозяйством, состоящим из села, сельца с деревнями и обработанными землями («с хлебом, что в земле») была оформлена в одной из грамот также путем применения формулы «куды топор ходил, куды коса ходила»101.

Наряду с формулой «куда соха...» и ее вариантами, которая не дает конкретного представления о пределах объекта купли-продажи, в 6-ти из 21-ой переславских купчих конца XIV – 60-х годов XV в. содержится статья об «отводе», более точном определении границ владения102. Подробное описание границ владений отражает степень заселенности и освоенности земель. Сама процедура отражена в нескольких ранних купчих. Она выражалась в публичном отмере земли, проведенном в присутствии свидетелей. Текст отвода, записанный после имени писца грамоты и отметки печати, не входит в формуляр купчей, являясь скорее отводной грамотой103. Указано, что продавец «по купчей грамоте отвел землю» покупателю в присутствии свидетелей, часть которых была послухами купчей. Здесь ясно видно, что составление грамоты купли-продажи предшествовало вводу покупателя во владение, так как совершалось по купчей грамоте. В другой грамоте процедура отвода владения была произведена до составления купчей самим продавцом: статьи о послухах и пополнке (придаче к цене) предшествуют статье о присутствующих на отводе, за которой следует имя писца, сообщение о печати и подтверждение об отводе: «А отвел Дуброва Елинарху старцю» (представителю покупателя – Л.И.). Отвод владения до составления купчей можно усмотреть и в грамоте 30-х годов XV в.104 даже свидетели в ней фиксируют не столько куплю-продажу, сколько отвод («А лес отведен...», «А на отводе были...»).

В части переславских купчих (7 грамот), начиная с конца 20-х годов XV в. географическое название объекта купли-продажи сопровождается только формулой, определяющей сферу приложения реального земледельческого труда («куда соха ходила» или ее вариантами) без описания конкретных границ владения105. Предметом отчуждения в этих купчих были не только земельные участки и пустоши, но и жилые поселения с налаженным хозяйством. Составителями названных грамот были квалифицированные писцы: монастырские дьяки и лица, близкие к властям монастыря, по-видимому, хорошо знакомые с отчуждаемыми владениями и их точными границами. Такая форма описания объекта сделки уже в первой четверти XVI в. становится преобладающей. Если в переславских купчих она встречается в 4-х грамотах (из 9-ти)106, то в соседних землях (Москва и Дмитров) уже в 14-ти (из 19-ти купчих)107. Подобная картина наблюдается в купчих XVI в. на земли Рузского, Старицкого, Волоцкого уездов108. В купчих все чаще встречаются дополнительные ссылки на «старые межи», «отвод по старине» или формулу: «куда ходил топор... соха по старине»109. Те же тенденции отмечены А.И. Копаневым и В.Ф. Андреевым для двинских купчих XVI в. Такая форма описания отчуждаемого владения объясняется знанием контрагентами сделки точных границ владений, которое произошло благодаря освоению и учету большинства удобных для сельского хозяйства и жизни земель110.

Понятие давности и старины владения, игравшее большую роль в земельном праве XV в., являясь основанием права собственности, постепенно находит место в формуляре переславских купчих. Среди купчих первой половины XV в. встречаются грамоты (их 5), в которых при объекте купли-продажи вообще отсутствуют какие-либо намеки на права собственности111. Для первой половины XV в. известно употребление объекта купли-продажи только с формулой, определяющей пределы владения по фактическому использованию земли, «куда ходила соха...» или ее вариантами, которая могла рассматриваться как указание на старину владения112. В других грамотах, датируемых тем же временем, употреблены обороты: «что к нему потягло», «со всем с тем, что к тому потягло», которые послужили основой для выработки формулы старины владения113.

Во второй половине XV в. обоснование старины владения для объекта купли-продажи получило в устойчивом выражении-штампе: «со всем, что к той земле изстарины потягло». Эта формула, сливаясь с формулой «куда соха ходила...», приобретает новый, наиболее законченный вид, указывая на старину владения, и выглядит примерно так: «со всем, что к той земле изстарины потягло, куды из тое земли соха и коса и топор ходил» или с некоторыми отклонениями, в употреблении вида сельскохозяйственных орудий114.

Терминология, определяющая права владения землей, в течение XV в. постепенно входит в формуляр купчих, отражая юридические основы собственности землевладельцев. Далеко не все рассмотренные переславские купчие XV в. указывают на характер владения землей, являвшейся предметом сделок. Почти в половине переславских купчих грамот первой группы формуляра отсутствует указание на отношение продавца к объекту отчуждения115. Чаще всего в этих грамотах речь идет о небольших по размерам владения, упоминаются и более крупные владения. Отсутствие в купчих упоминаний о характере собственности еще не дает права решить, что указанные в них земли впервые участвуют в гражданском обороте, а не попали в него ранее. По косвенным данным можно определить, что некоторые из упомянутых в отмеченных купчих объектов отчуждения находились в вотчинном владении116. В части грамот (7) характер владения объектом сделки дан описательно, с применением личных и притяжательных местоимений по отношению к отчуждаемому владению и при использовании формулы, подобной «куда соха ходила...» («его село», «землю его», «плуг мой», «его плуг», «коса... Игнатьева»)117. Вместе с тем, в 5 купчих (10-х-70-х годов XV в.) находим указание и на вотчинное владение отчуждаемого объекта сделки118. Определение вида собственности в этих грамотах, возможно, связано с продажей всей вотчины или большей ее части.

Объектами сделок в переславских купчих первой группы формуляра выступают: жилые поселения (7 грамот)119; жилые поселения с пустошами, селищами, землями (4 грамоты)120; пустоши, селища, земли (5 грамот)121; только земля (4 грамоты)122; двор с огородом (1 грамота)123. Примерно в половине рассмотренных купчих объектом сделок были владения с налаженным хозяйством и «жилыми» поселениями, а также владения частично запустевшие, где упомянуты действующие поселения, пустоши, селища, участки неосвоенной земли. Время составления этих купчих относится к 20-40-м и к 60-70-м годам XV в.

Все переславские купчие (кроме одной) содержат статью, фиксирующую величину платы (цену) объекта отчуждения. Она обычно состоит из двух частей – основной платы и придачи («пополнка»), составляя в формуляре купчей одну статью. В некоторых купчих сообщение о придаче к цене отделено от основной цены объекта купли-продажи и помещено перед или после статьи о послухах, после статьи о писце124. Место «пополнка» в этих купчих позволяет предположить, что он был вручен продавцу после передачи владения покупателю125. Придача к цене не указана в двух грамотах126. В первой половине XVI в. в переславских купчих «пополнка» продолжает регулярно упоминаться вместе с ценой владения127. В одной переславской купчей нет ни цены, ни пополнка128. Грамота лаконична, формуляр ее крайне неразвит: только фиксируется сделка. В удостоверительной части упомянут всего один послух. Никаких сведений о писце и печати нет.

Основная плата в разбираемых купчих выражена в рублях. В двух грамотах цена объекта названа в алтынах. В большинстве купчих (13 грамот) цена отчуждаемых земельных владений составляет 2-15 руб. Более высокая цена в 20-60 руб. отмечена в пяти грамотах. (В двух из них часть цены заменена властями Троицкого монастыря поиманием «душ» родителей). При основной плате за землю в 2-15 руб. в придачу давался вол, овца, корова, свинья. При цене объекта сделки в 20-60 руб. – лошак, лошачек, кобыла. По-видимому, стоимость «пополнка» в переславских купчих зависела от величины основной суммы. Это не противоречит наблюдениям С.Б. Веселовского, который считал, что ценность «пополнки» находилась в некотором соответствии со значительностью сделки и с денежной ценой объекта129.

Среди переславских купчих выделяется группа, в формуляре которой содержится статья, объявляющая неподвижность закрепленных за приобретателем прав на предмет купли. В наиболее неразработанном виде эта статья может быть представлена компонентами: «ввеки», «в прок», «без выкупа» и выражать более определенно права лица (покупателя) как субъекта права. Вместе с тем право его собственности определялось описательными выражениями и обозначалась продолжительность права, а не его полнота. Продолжительность, давность были одним из способов приобретения права собственности и означали именно полный переход права, гарантию незыблемости владения.

Таких грамот 5; к первой половине XV в. относится 1 грамота130, ко второй половине XV в. – 4 грамоты131. Все они сохранились в списках. Схема их такова.

1. Судить о символической инвокации в виде знака креста в начале грамоты, как и в грамотах первой группы формуляра, нет возможности.

2. Практически отсутствует в этих купчих и аренга (преамбула) – юридическое обоснование права участников договора на составление акта. Только в одной купчей в конце текста, перед статьей о послухах отмеченно: «по грамоте своего государя великого князя Василья Васильевича по жаловалной»132.

3. Число переславских купчих второй группы формуляра в 4 раза меньше, чем первой группы. Все они отражают сделки купли-продажи между светскими землевладельцами в 20-х-90-х годах XV в. и строятся по типу: Се яз такой-то купил есми у такого-то то-то.

Характеристика объекта купли-продажи практически не отличается от переславских грамот первой группы формуляра. То же можно сказать о статье, устанавливающей величину платы за купленный объект сделки, отдаваемой покупателем продавцу (обозначим ее № 4).

Выделим статью 5. В ней закрепляются права покупателя и его потомков на приобретенный объект сделки133.

6. Конечный протокол (корроборация) – удостоверительная часть грамоты: 1) сообщение имен послухов (5 грамот)134; 2) сообщение имени писца, составлявшего грамоту (5 грамот)135; 3) печать: а) статья, сообщающая от имени продавца об отсутствии печати на грамоте136; б) запись об отсутствии печати, принадлежавшая писцу копийной книги137; в) сведений о печати нет138; 4) дата139; 5) подписи послухов140.

Рассмотрим более подробно первую статью второй группы формуляра переславских купчих, в которой обозначены имена договаривающихся сторон, сущность совершаемой между ними сделки и объект ее.

Все имена покупателей, названные в интитуляции, даются в первом лице. Покупатели выступают только от своего имени. Продавцы, означенные в инскрипции, в единственном числе упомянуты в двух грамотах. В двух грамотах продавцами выступают главы семьи («отци») и их потомки («сыновья»). В одной грамоте в качестве продавцов упомянуты два лица, возможно, не связанные родственными узами141. Имена контрагентов в этих купчих имеют разные формы написания, как и в грамотах первой группы формуляра. Судя по масштабам сделок – это средние и мелкие землевладельцы Переславской земли142. Полное имя с отчеством на «-вич» среди контрагентов упомянуто только в одной грамоте. Назван покупатель Петр Игнатьевич, идентифицируется с Морозовым, выходцем из старейшего боярского рода, связанного с Москвой. Чинов он не достиг, был бездетен. Постригся в Троицкий монастырь143. Социальный состав контрагентов в рассмотренных купчих мало отличается от участников сделок купли-продажи в грамотах первой группы формуляра, где контрагенты – светские лица.

В описание объекта сделки в переславских купчих второй группы формуляра по-существу не вносится ничего нового по сравнению с грамотами первой группы формуляра. Правда, корректность такого сравненения осложняется малым количеством купчих второй группы формуляра, известных среди грамот Переславской земли. Одна грамота содержит сведения административно-территориального деления144. Географическое название объекта купли-продажи сопровождается только формулой, определяющей сферу приложения реального земледельческого труда: «куды соха и коса и топор ходил» или ее вариантами: «куда их плуг и топор и коса ходила»145. В «своеручной» грамоте, датированной рукой составителя 1491/92 г., употреблена уже характерная для купчих конца XV в. формула: «А отвод той земле по старым межам, куды плуг и топор и коса ходила»146. В одной из грамот объектом отчуждения выступают сенокосные угодья. Описание такой купли-продажи ограничивается только указанием на местоположение относительно других географических ориентиров (название рек, деревни)147. Не всегда употребляются и обороты, обосновывающие старину владения, «и со всем с тем, что к тем землям потягло издавна» (или «изстарины»)148.

Права владения землей, выступающей в качестве объекта купли-продажи, в переславских купчих второй группы формуляра, как и в первой группе, выражались разными терминами: «землю его», «их вотчину», «отвод той земле по старым межам» или вообще отсутствовало указание на отношение продавца к объекту отчуждения (две купчие из пяти). По косвенным данным можно предполагать, что Онуфрий Никитин и Гридя Мелешкин были мелкими вотчинниками переславской Романовской волости в первой половине XV в., владелец лугов на р. Молокче – Михаил Обух – переславский вотчинник середины XV в., а Филипп Бурцев сын Скрипицына, упоминавшийся в 1491/92 г., владел своей деревней длительное время, так как при ее продаже указывалось на старые межи («отвод той земле по старым межам»)149. В купчей 20-40-х годов XV в. отношение продавца к объекту отчуждения (пустоши) выражается словами: «землю его»150. В одной купчей при продаже трети деревни отмечался вотчинный характер ее владения (70-е годы XV в.)151. Терминология, употребляющаяся для определения прав владения землей в переславских купчих во второй половине XV в., не стала более четкой и постоянной.

Существенным отличием формуляра второй группы купчих грамот является включение статьи, в которой специально оговаривалась полнота передачи права собственности по договору и закреплялись интересы новых собственников отчужденного объекта сделки. («А купил есмь собе и своим детем впрок без выкупа», «...купил есми... впрок и своим детем», «купил есмь... себе и своим детем впрок»). Гарантия купленного владения в этих грамотах выражалась определенной формулой, в которой ключевыми словами были «впрок» и «выкуп». Если они употреблялись в формуле вместе, то статья о передаче права собственности новому владельцу приобретала более законченный вид. Это ранняя, находящаяся в стадии формирования статья, направленная на укрепление за покупателем приобретенной недвижимости в полную собственность. Как и в других регионах, в Переславской земле она появляется в первую очередь в грамотах, отражающих сделки купли-продажи между светскими лицами. Наиболее ранняя не только из переславских купчих, ни и из купчих других районов центральной Руси, содержащая понятие о праве собственности, выразившееся в продаже «впрок без выкупа», относится к 20-м-40-м годам XV в.152 Формуляр этой купчей отличался не только статьей о праве собственности, но и обоснованием права участников купли-продажи (в качестве покупателя назван мелкий слуга великого князя) на составление документа. («А купил есмь собе и своим детем впрок без выкупа, по грамоте своего государя великого князя Василия Васильевича по жаловалной»). Таким образом, мы находим прямые указания на пожалование великим князем земель в куплю. Сама жалованная грамота как и другие подобные не сохранилась, но ее текст, по-видимому, повлиял на формуляр купчей, тем более, что она была составлена в великокняжеской канцелярии. В 80-х годах XV в. формулировка прав владения в вотчинных грамотах начиналась словами: «впрок ему и его детем»153.

Включение подобной статьи в формуляр купчей не всегда поддается объяснению. Известны две грамоты, составленные от имени покупателя Петр. Игн. Морозова с небольшими промежутками времени (50-е-60-е годы XV в.)154. Одна из купчих на освоенное владение, состоявшее из села, сельца и деревень, не содержит статьи, формулирующей условия передачи права собственности. Возможно, в этом не было необходимости. Известно, что Морозов стал иноком Троицкого монастыря, а указанное владение могло быть вкладом при пострижении. Кроме того Морозов был бездетным. Напротив, в другой грамоте, где Морозов покупает сенокосные угодья (луги и кулиги), включена статья, закрепляющая права собственности («А купил есми их собе и своим детем без выкупа»), хотя эта покупка Морозова перешла в монастырь вместе с селом.

Две купчие фиксируют сделки между родственниками, отражая внутриродовые отношения во второй половине XV в. (Племянник покупает часть вотчины у дяди; совершается купля-продажа между дальними родственниками Скрипицыными-Балуевыми и Скрипицыными)155. Наблюдения над купчими центральной Руси показывают, что во второй половине XV в. увеличивается количество сделок между родственниками. Во всех этих случаях право собственности одного из контрагентов (покупателя) оговаривалось невозможностью последующего выкупа.

Среди переславских купчих второй группы формуляра сохранилась грамота, являющаяся усложненным вариантом уже упоминавшейся купчей Андрея Афанасьева, датируемая около 1450 г.156 Формуляр ее укладывается в схему первой группы формуляра переславских купчих. Купчая сохранилась в виде отдельного списка, помещенного в копийную книгу Московского митрополичьего дома, изготовленную при митрополите Данииле в 1527-1528 гг.157 Усложненный вариант этой купчей включен в состав правой грамоты 1495-1499 гг. как доказательство на судебном разбирательстве в связи с земельным спором между внуком Андрея Афанасьева и митрополичьими крестьянами158. Характерно, что в этом варианте купчей Андрея Афанасьева сформулировано обоснование старины владения и право собственности («себе и своим детем впрок со всем тем, что к той земле потягло... и с лесом и с пожнями»), раскрывается принадлежность писца грамоты к определенной социальной группе («великие княгини Софьи подъчий Миня Есипов сын»). Расхождение в формуляре этих двух купчих, видимо, объясняется интерполяцией – произвольной вставкой в текст слов, оборотов и формул при переписке. Подобные случаи известны и применялись уже в конце XV в. в борьбе за землю митрополичьей кафедрой и властями некоторых монастырей. В данном случае интерполирована купчая Андрея Афанасьева, которую его внук представил на суд, чтобы вернуть проданные его дедом земли. Возможно предположить, что все грамоты Андрея Афанасьева вместе с его владением в 1464-1473 гг. попали в казну митрополичьей кафедры. На руках у потомков Андрея Афанасьева грамот на земли не сохранилось. В связи с земельным спором в 90-х годах XV в. внук Андрея Афанасьева обращается к митрополичьим властям, которые на основании хранившейся у них купчей создают истцу (интерполируют) грамоту, формуляр которой отвечал времени (90-е годы XV в.) и уточнял местоположение спорных земель, что в конечном итоге помогло митрополичьим крестьянам выиграть земельный спор, причем главными аргументами были все-таки показания свидетелей и ответчиков, а не документы.

Объектами сделок в переславских купчих второй группы формуляра выступают как жилые поселения (деревни), так и запустевшие земли, и сенокосные угодья.

Цена объекта отчуждения, зафиксированная в этих грамотах, названа одновременно с придачей («пополнка»). Она составляет сумму от 1 руб. до 15. Пополнка везде овца, кроме цены 15 руб., где придача – корова. В известных купчих второй группы формуляра, судя по цене, отчуждаются незначительные земельные владения. Не противоречит этому и придача к цене.

Во всех переславских купчих в удостоверительной части формуляра грамоты содержится статья о послухах (свидетелях), присутствующих при заключении договора купли-продажи земли. В XV в. они только упоминаются, не подписываясь на грамотах. Термин «послух» (кто слушал условия договора) рассматривается исследователями как напоминание об имевшейся ранее устной форме заключения договора, который происходил в присутствии контрагентов и свидетелей. Появление на грамотах купли-продажи рукоприкладств послухов доказывало подлинность грамоты, она представляла сам договор, его сущность159. Дипломатическое изучение частного акта утвердило С.Н. Валка в существовании двух этапов развития акта. Первый отличается признаками переходного характера, среди них присутствие послухов, удостоверявших саму сделку, акт же удостоверялся только печатью. На втором этапе роль удостоверительной части акта изменяется. Послухи из свидетелей, удостоверявших сделку, превращались в свидетелей совершения акта160.

Практика послушества была разнообразна. В количественном отношении в переславских купчих чаще всего встречается три, четыре или пять послухов (19 грамот из 26-ти)161. Социальное лицо многих светских послухов трудно определимо даже путем анализа формы написания имен, которые строятся по той же модели, что и имена контрагентов сделки162. Имена послухов с «вичем», обычно характерные для лиц высокого чина, встречаются сравнительно редко163.

Если социальное лицо многих послухов определяется предположительно, то род занятий послухов из духовного звания, из монастырских слуг, волостной администрации и ремесленников обычно отмечается (монастырские старцы, слуги, доводчик, швец (портной), иконник, крестечник (изготовитель крестов)164. Распространенная форма участия в числе послухов родственников, которые таким образом давали согласие на отчуждение родовой вотчины, выступая гарантами сделки, часто не поддается выяснению. Почти нет данных о родственниках-послухах для грамот, где объектом купли-продажи является вотчина или ее часть165. Если родство специально не указано166, выявить его трудно, особенно родственников по брачным связям. Среди инофамильцев чаще всего упоминаются соседи по владению, как гаранты его границ, их выявление возможно по косвенным данным с большей или меньшей вероятностью. Еще С.Б. Веселовский отмечал, что присутствие соседей понятно, так как послух был более чем свидетель сделки. В некоторой степени он был ее участником: его подпись на акте или запись в послухах были ручательством правильности фактического содержания акта167.

Инициатором многих сделок купли-продажи в Переславской земле был Троице-Сергиев монастырь. На рубеже XIV-XV вв. появились его первые земельные владения, приобретение которых фиксировалось грамотами. Монастырские власти пристально следили за их составлением и оформлением. Наиболее квалифицированными писцами были монастырские дьяки, некоторые чернецы и слуги. На рубеже XIV – в 20-х годах XV в. 3 грамоты, оформившие куплю-продажу, были написаны чернецом Варлаамом168. Элементом удостоверительной части этих грамот служила печать. Внимание к печати наблюдается и в грамотах монастырского дьяка Осташа Ополишина. В написанной им купчей отсутствие печати оговорено от имени продавца специально, что должно, видимо, подчеркнуть правмочность сделки. Отсутствие печати при оформлении купчей на переславские земли отмечено известным троицким писцом монастырским слугой Бернятой Матвеевским, в 30-х-40-х годах XV в. Две переславские купчие 70-х годов XV в., написанные слугой Троице-Сергиева монастыря Гридей Подгубком и монастырским дьяком Вороной, сведений о печати при их составлении не содержат169. Отметка об отсутствии печати по-видимому была сделана в грамотах только писцом копийной книги в 1534 г. Квалифицированные монастырские писцы первой половины XV в. при оформлении удостоверительной части купчих грамот фиксировали не только имена послухов и писца грамоты, но и наличие или отсутствие печати продавца, послухов, родственников, показывая таким образом правомерность оформленной сделки и без печати.

Некоторые договоры купли-продажи, составленные от имени троицких монастырских властей или светских лиц, были написаны собственноручно участниками сделки. По византийским правовым установлениям, отраженным в Мериле Праведном, оформленная таким образом сделка считалась осуществленной170. Скорее всего, монастырские власти были знакомы с этой нормой византийского права, поэтому не только прибегали к написанию грамот собственной рукой продавца, но и отмечали наличие печати продавца, которая заменяла его подпись на грамотах, написанных другими лицами. На имя троицких монастырских властей собственноручно продавцами составлено 4 переславских купчих. К одной из них приложена печать продавца. На двух других отсутствие печати отмечено позднее при изготовлении списков в 70-е годы XV в. и в 1534 г. В купчей 1491/92 г. подпись послуха заменяет печать171. Одну из грамот, где покупателем от монастырской корпорации выступает чернец, писал поп, возможно, служивший в волостной приходской церкви. Доложенная тиуну наместника, грамота, скорее всего, была запечатана печатью должностного лица наместнической канцелярии172.

Часть грамот, оформлявших покупку Троицкого монастыря и митрополичьей кафедры, написана светскими лицами. В одной грамоте имеется сообщение писца об отсутствии печати при составлении. В трех других грамотах (сохранились в списках) – отметка об отсутствии печати писцов копийных книг 20-х-30-х годов XVI в.173 Удостоверительная часть грамот, отражающих сделки купли-продажи между светскими лицами, также содержала статью о послухах и писце. Сообщение о печати в момент составления грамоты, как правило, отсутствовует. Оно встречается позднее при переписывании подлинных грамот в копийные книги или вообще о печати нет данных174. Исключение – грамота, в которой отсутствие печати оговорено от имени продавца175.

Если удостоверительная часть всех сохранившихся переславских купчих открывается статьей о послухах – гарантах сделки купли-продажи, то сообщение о писце, как было показано выше, имеется в 18-ти из 26-ти грамот, а сведения о наличии или отсутствии печати, принадлежащие писцу-составителю подлинника, находим в 11 грамотах.

В шести грамотах, фиксирующих сделки купли-продажи, удостоверительная часть состоит из статьи о послухах, писце и сообщения о печати (названы печати послухов и продавцов)176. Подобные печати по значению приравниваются к подписям, они должны были повышать достоверность документа, придавать юридическую силу его содержанию и свидетельствовать о правильности изготовления177. Грамота, доложенная тиуну наместника, скорее всего, была запечатана печатью наместнической канцелярии178.

В 4 купчих грамотах статьи о послухах и писце дополняются их составителем отметкой об отсутствии печати179. Такая оговорка, по-видимому, должна была придать грамоте дополнительную достоверность. Вместе с тем, в большинстве сохранившихся грамот (они дошли до нас в более поздних списках) удостоверительная часть содержит только статьи о послухах и писце. Отсутствие подлинных переславских грамот купли-продажи не дает возможности утверждать, что все они удостоверялись печатью. Таким образом, говорить об обязательном приложении печати (продавца или послуха) к переславским купчим затруднительно. Купчие грамоты с печатями по-видимому сосуществовали с грамотами, не имеющими печатей. Использование печати для подтверждения законности сделки в Переславской земле XV в. не было последовательным. С напоминанием об устном заключении договора, который происходил в присутствии контрагентов и свидетелей, сталкиваемся при рассмотрении некоторых переславских грамот, удостоверительная часть которых (3 грамоты) представлена только именами послухов, свидетельствовавших о сделке купли-продажи. Для переславских купчих такое оформление удостоверительной части редкость. Особенно для купчих, написанных от имени представителя Троицкого монастыря. Одна такая грамота фиксирует сделку купли-продажи между троицким чернецом и переславским вотчинником при игумене Савве (1428-1432 гг.). Другая, относящаяся к 30-м гг. XV в., также оформляет куплю-продажу между троицким чернецом и крестьянином, причем послухи названы свидетелями на отводе180. Наконец, грамота 30-40-х гг. XV в. (возможно и ранее), отмечающая сделку купли продажи среди крестьян (упомянуты только имена), где послухом выступает всего один человек, а статья о цене объекта сделки, важном элементе грамоты, отсутствует181. Текст лаконичен и напоминает памятную записку. Таким образом, скорее всего удостоверялись сделки, а не грамоты, тем более, что самоназвания у этих документов нет.

Переславские грамоты второй группы формуляра (их пять), отражающие сделки купли-продажи между светскими лицами, написаны квалифицированными писцами. В конечном протоколе этих грамот имеется статья о послухах и писце. Печать отсутствует во всех пяти грамотах. Среди писцов этих грамот двое подъячих: из канцелярии великого князя Василия II и великой княгини Софьи Витовтовны. Обе грамоты в удостоверительной части содержат статьи о послухах и писце. Грамоту, написанную подъячим великого князя (1425-1440 гг.), по-видимому, можно рассматривать как своеобразный эталон по части оформления конечного протокола: она содержит специальную оговорку об отсутствии печати, сделанную в момент составления: «А грамоту яз, Фролко (продавец – Л.И.) дал купчую без печати»182. Свидетельство об отсутствии печати великокняжеского подъячего было, видимо, необходимо для придания юридической силы и правильности изготовления купчей (ее самоназвание). В грамоте из канцелярии великой княгини оговорки о печати нет183. Также оформлена удостоверительная часть двух других грамот, писцы которых, возможно, были связанными служебными узами с Петр. Игн. Морозовым и вотчинниками Афанасьевыми184.

Новое для удостоверительной части купчих – подпись послуха – характерна только для одной грамоты, составленной собственноручно продавцом в самом конце XV в. (1491/92 г.). Удостоверительная часть этой грамоты состоит из статьи о послухах, даты и подписи одного послуха. В оформлении переславских купчих, как и других купчих центральной Руси, переломный момент. Подлинность таких грамот уже доказывалась подписями послухов (рукоприкладствами), они становятся свидетелями акта. В первой половине XVI в. в оформление удостоверительной части переславских купчих прочно входит указание точной даты и подписи послухов, сведения о печати отсутствуют185.

Из 165-ти сохранившихся актов, относящихся к территории Переславской земли конца XIV – начала XVI в., на купчие приходится примерно 1/6 часть (26 грамот). 16 грамот отражают сделки купли-продажи между духовными корпорациями и светскими землевладельцами, 10 – между светскими лицами. В XV в. не только монастыри, но и светские землевладельцы требовали закрепления на письме своих сделок. Анализ самоназвания этих договорных грамот показывает, что в первой половине XV в., как правило, характер сделки при их составлении не подчеркивался. Самоназвание «купчая грамота» в грамотах, фиксирующих куплю-продажу, эпизодически появляется в конце XIV – начале XV в. Прочно же входит в формуляр переславских грамот в 70-х годах XV в. Только в трех грамотах первой трети XV в. вообще нет названия документа, да и формуляр их предельно лаконичен.

Большинство сохранившихся переславских грамот, фиксирующих сделки купли-продажи, уже в начале XV в. имеют достаточно четкую схему построения формуляра, которая на протяжении всего XV в. продолжает усложняться и изменяться под влиянием социально-экономических факторов, происходящих в Северо-Восточной Руси в целом и в Переславской земле в частности. Интитуляция и инскрипция формуляра купчих отражает степень развития устойчивых образцов имен собственных и фамильно-родовых прозваний, на которые влияли изменения земельного владения и наследственного права. Фамилии не приобрели еще законченной формы, одно и то же лицо могло именоваться по-разному. Названия духовных корпораций не имели еще единообразной формы.

Отсутствие указаний в формуляре купчих на точное расположение объекта сделки (стан, волость) можно связать со степенью развития системы административно-территориального деления, которое начало интенсивно складываться во второй половине XV в., в период образования единого русского государства. Разное обозначение границ объекта сделки в купчих грамотах, особенно в первой половине XV в., объясняется экономическим развитием, выражавшемся в восстановлении запустевших земель и освоении новых, в складывании устойчивых земельных комплексов (села с тянувшими к ним более мелкими поселениями). Во второй половине XV в. формуляр некоторых переславских грамот уже проибретает многие черты, присущие формуляру купчих XVI в.

Большиство переславских купчих (особенно составленных от имени властей духовных феодалов) не содержат еще статьи, гарантирующей незыблемость приобретенного в результате купли-продажи владения. Право собственности на владение, приобретенное по договору купли-продажи, начинает формулироваться в первую очередь в грамотах, офомлявших сделки между светскими землевладельцами, начиная со второй половины XV в. В XVI в. эта статья заметно расширяется, охраняя права нового владельца на землю от притязаний родственников продавца.

Удостоверительная часть переславских купчих претерпела в течение XV в. изменения. В первой трети XV в. удостоверительная часть некоторых грамот состояла из статьи о послухах, писце и сообщении от приложении печати, которая в это время приравнивалась по значению к подписям свидетелей. Часть грамот имела только статьи о послухах и писце, отсутствие печати оговаривалось писцом. В конце XV – начале XVI в. удостоверительная часть переславских купчих приобретает новые стабильные формы и состоит из статьи о послухах, писце, точной даты и подписей послухов. Печать перестает играть роль удостоверения купчей, упоминание о ней исчезает. Несмотря на имеющиеся некоторые существенные различия в схеме построения отдельно взятых текстов купчих, наблюдающиеся в переславских грамотах в течение XV в., к концу века и особенно в начале XVI в. формуляр купчих становится более четким и единообразным.

Уже при Сергии Радонежском в Троицком монастыре были искусные «доброписцы». В монастыре велись летописные записи и делались черновые наброски, связанные с жизнью первых игуменов и братии. В конце XIV в. монастырь стал местом пребывания Епифания Премудрого, ставшего иеромонахом и духовником монастырской братии (умер в монастыре около 1420 г.)186. Атмосфера образованности и книжности в монастыре, знакомство с жизнью Константинополя и Афона влияла на монастырскую братию и выдвигала из ее среды искусных монастырских дьяков и писцов. Это хорошо прослеживается на грамотах, в составлении которых принимали участие писцы, так или иначе связанные с Троицким монастырем или с великокняжеской канцелярией. Наименее разработанные формуляры купчих, напоминающие памятные записки, возможно связать с крестьянской, волостной средой.

Пути преодоления сложных задач составления актов, в том числе купчих, прослежены С.М. Каштановым. Составителю нужно было уметь выразить не только существо сделок и найти для соглашения устоявшуюся правовую форму, но и следовать устной процедуре или письменному формуляру, который нужно было приспособить к конкретным обстоятельствам187.

  1. Алексеев Ю.Г. Псковские купчие XIV-XV вв. // ВИД. Л., 1976. Вып. 7. С. 126-147; Андреев В.Ф. Новгородский частный акт XII-XV вв. Л., 1986. Разбор работ, исследующих актовый материал в разных аспектах, см.: Каштанов С.М. Русская дипломатика. М., 1988. С. 130-131 и др.; Он же. Из истории русского средневекового источника: Акты X-XVI вв. М., 1996. С. 83-85; Панеях В.М. Время возникновения древнерусского частного акта (ИЗ) // ВИД. СПб., 1994. Вып. 25. С. 28-29.
  2. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв. М.; Л., 1950. № 61.
  3. АСЭИ. М., 1952. Т. 1. № 10, 15 (пограничное владение, часть его относится к Радонежской земле), 16 (17 – отводная), 20 (18, 19 – варианты), 32, 45, 51, 60, 83, 106, 143, 187, 227, 241, 242, 259, 288, 395, 406, 426, 427, 565; АФЗХ. М., 1951. Ч. 1. № 127, 128 (варианты этих грамот – № 129, в подсчете учитывается вариант № 128).
  4. АФЗХ. Ч. 1. № 127, 128 (варинты – № 129).
  5. АСЭИ. Т. 1. № 565.
  6. Там же. № 10-227.
  7. Там же. 3. № 241-129.
  8. Кобрин В.Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985. С. 13.
  9. Алексеев Ю.Г. Аграрная и социальная история Северо-Восточной Руси XV-XVI вв. Переяславский уезд. М.; Л., 1966. С. 11.
  10. АСЭИ. Т. 1. № 477; АФЗХ. Ч. 1. № 126.
  11. АСЭИ. М., 1964. Т. 3. № 39; Алексеев Ю.Г. Аграрная и социальная история. С. 88.
  12. АСЭИ. М., 1958. Т. 2. № 354, 361.
  13. Там же. Т. 1. № 110, 423. Не сохранилась грамота 50-х-60-х годов XV в. на покупку земли у братьев Вельяминовых (Там же. № 522).
  14. Там же. № 18-20, 45, 83, 143, 187, 227, 259; Семенченко Г.В. О хронологии троицких актов конца XIV – первой половины XV в. // АЕ за 1984 год. М., 1986. С. 104-105; АЕ за 1987 год. М., 1988. С. 48.
  15. Еще И.Е. Энгельман отмечал, что в древности всякий письменный документ (акт) назывался греческим словом грамота. Это лишало его своего безусловного определенного значения. Что касается договорных, и в частности, купчих грамот в круге юридической письменности XIV-XV вв., то они, по мнению Энгельмана, имеют довольно ограниченное значение (Энгельман И.Е. О приобретении права собственности на землю по русскому праву. СПб., 1859. С. 31-32).
  16. АСЭИ. Т. 1. № 10, 15, 16, 18-20, 32, 45, 51, 187, 227, 241, 242, 259, 288; АФЗХ. Ч. 1. № 127, 128 (варианты – № 129).
  17. АСЭИ. Т. 1. № 60, 106, 143.
  18. Там же. № 83. Купчая 70-х – начала 80-х годов XV в. (№ 406) доложена боярину и великокняжескому дьяку.
  19. Там же. № 395, 406, 426, 427, 565.
  20. Там же. № 10, 19, 51.
  21. Там же. № 32 и др.
  22. Там же. № 10, 15, 16, (17 отводная), 20 (18, 19 – варианты), 32, 45, 60, 83, 106, 143, 187, 227, 241, 259, 288, 426, 427; АФЗХ. Ч. 1. № 127, 128.
  23. АСЭИ. Т. 1. № 10, 15, 16 (17 отводная), 20 (18, 19 – варианты), 32, 45, 60, 83, 106, 143, 187, 227.
  24. АСЭИ. Т. 1. № 241, 259, 288, 426, 427; АФЗХ. Ч. 1. № 127, 128.
  25. АСЭИ. Т. 1. № 83. О местоположении объекта сделки см.: Алексеев Ю.Г. Аграрная и социальная история. С. 25, 142-143.
  26. Валк С.Н. Грамоты полные // Сборник статей по русской истории, посвященный С.Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 125-129; Панеях В.М. Проблемы дипломатики частного акта в трудах С.Н. Валка // ВИД. Л., 1978. Вып. 10. С. 63.
  27. АСЭИ. Т. 1. № 32.
  28. Там же. № 20, 32, 259 (ср. 430), 427.
  29. Там же. № 259 (ср. 430).
  30. Там же. № 423, 426.
  31. Там же. № 18-20.
  32. Там же. № 20; Алексеев Ю.Г. Аграрная и социальная история. С. 84-85.
  33. Семенченко Г.В. О хронологии троицких актов конца XIV – первой половины XV в. С. 104.
  34. АСЭИ. Т. 1. № 18, 19.
  35. Там же. № 20.
  36. В некотор

Преодоление того, что с легкой руки Сергея Николаевича Чернова у историков ленинградской (Я.С. Лурье называет ее петербургской), а затем и всей советской исторической школы получило наименование «потребительского отношения к источнику»1, связывается исключительно с методикой, предложенной на рубеже XIX-XX вв. А.А. Шахматовым. Ее принято характеризовать то как сравнительно-текстологический, то как сравнительно-исторический, то как историко-текстологический, то как историко-филологический метод, то как метод логически-смыслового анализа. Согласно ей, единственной гарантией получения достоверного знания служит предварительный текстологический анализ источника. Начиная с работ А.Е. Преснякова и М.Д. Приселкова2 именно текстологическому анализу (как бы он ни назывался) все чаще отводится роль едва ли не основного источниковедческого метода3. Показательна в этом отношении оговорка одного из ведущих современных исследователей позднего русского летописания – критикуя «представление о недостаточности собственно источниковедческих методов», В.Г. Вовина-Лебедева добавляет: «главным из которых в русской, да и вообще в европейской науке признавался сравнительно-текстологический метод»4. Мало того, многими исследователями летописеведение рассматривается фактически как часть текстологии5. Недаром в последние годы едва ли не все крупные исследования по истории древнерусского летописания если и не сводятся полностью к текстологическому анализу, написаны в рамках упомянутой научной парадигмы6.

Видимо, за подобной точкой зрения чаще всего скрывается не вполне осознанное отождествление текстологических и источниковедческих процедур: анализа списка с тем, что принято называть внешней критикой источника, изучения собственно текста – с его внутренней критикой, а интерпретации литературного произведения (и текста источника как литературного произведения) – с исторической реконструкцией. Между тем, процедуры эти различны, и между ними существует некий «зазор».

Не вполне ясное ощущение этого разрыва между текстологией и источниковедением, скорее всего, и послужило основанием для прямо противоположной точки зрения, не нашедшей, впрочем, поддержки у большинства исследователей7.

Однако, ни сторонники расширительного толкования функций текстологии в источниковедческом исследовании, ни их противники не уточняют, как и в какой степени результаты изучения истории текста влияют (и влияют ли вообще) на его интерпретацию.

Скажем, совершенно неясно, следует ли учитывать при истолковании выявленные в ходе текстологического анализа цитаты, инкорпорированные в исследуемый текст. «По умолчанию», считается, что их надо элиминировать из «первичного» текста. Так, обнаружив безусловные текстуальные параллели в летописном рассказе об ордынском нашествии с Поучением о казнях Божиих, читаемых в Повести временных лет, один из самых авторитетных современных российских историков В.А. Кучкин утверждает, что эти параллели «представляют значительный интерес для суждений об источниках новгородского свода 30-х годов XIV в. или его протографов, но не для суждений о том, как понимал и оценивал иноземное иго новгородский летописец… Детальный анализ цитаты вскрывает уже не мысли людей XIII-XIV вв., а идеи XI столетия»8. Между тем, сам факт использования «идей XI столетия» для описания, а, самое главное, для оценки произошедшего в XIII в., несомненно, свидетельствует о схожести – для автора и «актуальных» (для него) читателей анализируемого текста – самих событий и их оценок.

Столь же неясно, как быть с текстами, источники которых установить не удается.

Недаром исследователи раннего отечественного летописания время от времени «ударяются» в поиски ранних протографов Повести временных лет. Так, пытаясь выявить летописные памятники Х в., на которые якобы опирались составители Повести временных лет и предшествующих ей сводов XI в., М.Н. Тихомиров и Б.А. Рыбаков привлекали летописи XVI в., содержащие своеобразные (отсутствующие в Повести) известия о древнейшем периоде, – Устюжский свод и Никоновскую летопись9. Вопрос о том, можно ли рассматривать «избыточные известия» В.Н. Татищева в качестве исторического источника, имеет столь обширную историографию, что сколько-нибудь полный анализ ее в данном случае просто невозможен10. Или – последний по времени пример – использование в докторской диссертации Ю.Д. Акашева11 Иоакимовской летописи XVII в.12

Без этого придется признать (как это делал М.Н. Тихомиров, критикуя, правда, не свои выводы – Д.С. Лихачева), что если относить начало русского летописания к XI в., то окажется, что «вся древнейшая история Руси фактически представляет собой пересказ различного рода преданий, а тем самым и достоверность сведений по истории Руси первой половины XI века снижается до крайности. Какую ценность как исторический источник может иметь, например, рассказ о княжении Игоря, если он записан более чем за 100 лет после описываемого в нем события?»13. Именно отсюда берут свое начало мифические «Сказания о первоначальном распространении христианства», «Сказание о русских князьях Х в.», «Повесть о начале Руси», летописи Осколда и Ярослава Святославовича, древлянская летопись, свод Владимира и другие гипотезы, не находящие текстологического обоснования14. Их авторы, говоря словами Я.С. Лурье, «невольно возвращаются к дошахматовским методам разложения летописных сводов на отдельные элементы»15. Вот откуда – а вовсе не из текстологических наблюдений – неодолимое стремление непременно учуять дух русского фольклора, народных преданий, «устных летописей» в ранних летописных сообщениях16.

Все это – проявления определенного кризиса традиционного «понимания» (или, лучше сказать, традиционного недопонимания или даже полного непонимания) древнерусских летописей и древнерусских источников вообще, основывающегося на классическом текстологическом анализе. До какого-то момента такой подход вполне себя оправдывал. В значительной степени он не потерял своего значения и по сей день. Именно благодаря ему мы имеем развернутый историографический нарратив, посвященный Древней Руси. Однако все чаще исследователи сталкиваются с тем, что он – как и любой другой подход – имеет свои ограничения. И их уже нельзя игнорировать.

Критические замечания в адрес так называемой шахматовской методики, сводящей источниковедческий анализ к текстологии, звучали уже не раз. И если оппоненты-филологи, как правило, ставили в упрек даже самому А.А. Шахматову отход в его историко-литературных построениях от «чистой» текстологии, то историки, напротив, полагали, что великий исследователь слишком узко подходил к летописям – вне той исторической среды, которая их породила.

Так, с одной стороны, В.М. Истрин вполне справедливо отмечал, что многие построения А.А. Шахматова далеко не всегда основывались на собственно текстологических наблюдениях17. Эта мысль позднее получила развитие. Так, один из наиболее «ортодоксальных» современных последователей А.А. Шахматова, Я.С. Лурье подчеркивал: «датировка Древнейшего свода, предложенная А.А. Шахматовым, имела предположительный характер, и реконструкция этого свода лишь в небольшой части опиралась на сравнительно-текстологические данные»18. Этот же исследователь подчеркивал: «примером шахматовских «больших скобок» можно считать его гипотезу о «Полихроне Фотия» 1423 г. – общем источнике свода 1448 г. …, Ермолинской летописи и Хронографа. Исследованиями последних десятилетий установлено, что и Ермолинская и Хронограф восходили не к «Полихрону Фотия», а к сводам второй половины и конца XV в.; предположение о «Полихроне Фотия» лишается поэтому [?! – И.Д.] своей текстологической основы»19.

С другой стороны, например, В.Т. Пашуто20 считал, что А.А. Шахматов неправомерно сводит исторические условия, породившие летописи, лишь к «литературной среде» – «тому составу сборников и сводов, где обретаются эти своды»21. Из этого делался очень важный вывод: «Отдельные попытки Шахматова дать какое-либо смысловое объяснение полученным им чисто механическим путем построениям были произвольны как в деталях, где он широко применял конъектуральную критику, стремясь к «естественному истолкованию» «простого смысла»22 текста, в отрыве от общей тенденции источника, в составе которого он сохранился, так и в целом»23. При этом, естественно, подразумевалось, что «общая тенденция источника» заведомо известна любому мало-мальски квалифицированному историку-марксисту. Позднее эти критические положения В.Т. Пашуто были поддержаны и развиты24. Скажем, А.Г. Кузьмин завершил критический анализ методологических подходов к изучению раннего летописания следующим пассажем: «Формальное сопоставление текстов всегда имеет тенденцию к замыканию их «в искусственном мире самодвижения редакций и разночтений»25. Достоверные данные из текстов могут быть получены при условии, если сравнение постоянно соразмеряется с той общественно-исторической средой, в которой возникли и обращаются изучаемые памятники. Встречая сходные описания, говорит Б.А. Рыбаков, исследователь «обязан убедиться в невозможности возвести их к жизни и лишь после этого говорить о литературном воздействии»26. Именно установление связи между текстом и породившей его общественной средой должно составлять основное содержание летописеведческого исследования. Безусловно, это несравнимо более сложная задача, чем констатация фактов текстуального расхождения и сходства. Но без ее решения текст не может быть даже «правильно прочитан»27.

Обращает на себя внимание, что подобная критика шахматовской методологии явно неудовлетворительна, поскольку «правильное» прочтение самого источника и установление его «общей тенденции» либо сводятся к результатам формально-текстологического сопоставления (без объяснения, как данные текстологии можно «перевести» в общую характеристику источника28), либо предшествуют собственно научному изучению его текста.

Попытку выбраться из этого порочного круга недавно предпринял С.Я. Сендерович. Он предложил свой «выход за пределы шахматовской перспективы в рамках научной методологии», в котором «господствует не генетическая система отношений, а контекстуальная: внутренний анализ летописных текстов здесь включается в интертекстуальную перспективу»29. «Контекстуальный подход», по определению его автора, «нацелен прежде всего на поиски интегральной перспективы, поиски того, что составляет основу единства разнообразных текстов в рамках свода, что делает их участниками единой работы»30.

Такой перспективой для летописных текстов, по мнению С.Я. Сендеровича (с которым в данном случае трудно не согласиться), является Священное Писание: первый летописец, «как и всякий средневековый писатель, – экзегет». «Его источники: во-первых, Священная История, во-вторых, греческие хронографы». «Его задача заключается в том, чтобы события жизни его собственного народа подключить к универсальной, то есть христианской истории, таким образом подключить ее к историографической традиции, извлечь из области внеисторического бытия и баснословия и, собственно, сделать историей». «Чтобы стать летописцами, они [«зачинатели русского летописания»] должны прежде всего быть теологами и историософами»31. «Те источники, по которым они учились тому, что такое история, – это доступные им книги Священной Истории евреев или отрывки из них, Толковые Пророчества отцов церкви и греческие хроники и хронографы, передающие Священную Историю и ее продолжение, а также Деяния и Послания апостолов, где толкуются проблемы подключения к истории новой ее ветви. В этом же ряду находится и традиция апостолов славян Кирилла и Мефодия. Во всех этих источниках историософия и историография предстают как истолкование событий на основе Священного Писания, то есть в качестве экзегезы». «Тут нельзя не быть теологом», – заключает С.Я. Сендерович32.

Приведенные рассуждения, безусловно, логичны и по сути, скорее всего, правильны. Настораживает, однако, вполне ощутимый априоризм предлагаемого подхода. Как и в советский период, когда летописец «не должен был быть» «церковником» (даже если он, вне всякого сомнения, был монахом), теперь – он просто обязан («не может не») быть «теологом». Между тем, и это – последнее – предположение (как и предыдущее ему) сначала надо доказать. Иначе оно в научном плане выглядит ничуть не лучше позиции, критикуемой С.Я. Сендеровичем. К тому же, круг чтения летописца и его «актуального» читателя должен быть определен более точно. Мало того, необходимо выяснить (и, опять-таки, доказать), что из доступной им литературы они читали – да еще и понять, как читали: что из нее «вычитывали» и как это «вычитанное» понимали33. Поэтому «интертекстуальный»34 подход, пропагандируемый С.Я. Сендеровичем (при том, что он – в плане ментальных структур – представляется в принципе более корректным, чем подход к летописанию и летописцу, скажем, Д.С. Лихачева), оказывается столь «тотальным», что методически проигрывает традиционному «шахматовскому» подходу. Предлагаемый же исследователем «нативистский план» Повести временных лет представляется не более чем очередной спекуляцией35 (хотя и достаточно остроумной). До тех пор, пока не будут предложены принципы редукции подобных методологических оснований в конкретную методику, позволяющую получать верифицируемые результаты, «контекстуальный подход» (при всей его соблазнительности) не может конкурировать с методом А.А. Шахматова. А всякая попытка разработки подобной методики, видимо, неизбежно – поскольку единственной реальностью, непосредственно доступной историку, были и остаются тексты – заставит вновь обратиться к текстологии: единственной дисциплине, результаты которой так или иначе можно проверить. Вопрос, судя по всему, «лишь» в том, что понимать под текстологией.


Видимо, настало время поставить вопрос о пределах использования «филологической» текстологии и разработке текстологии «исторической», которая отличается от первой целями и функциями. Подобно ей, она будет заниматься установлением (в специальном смысле этого термина) текстов и их генеалогией, а также выявлять источники, на которые опирались авторы и редакторы анализируемого произведения. В то же время, в отличие от текстологии «филологической», основная цель ее, видимо, должна состоять не в определении «канонического» текста или «последней воли автора» (что необходимо литературоведам для подготовки публикации данного произведения36), а в реконструкции генеалогии текста источника как таковой. И здесь на помощь историку приходят методы так называемой генетической критики, разрабатываемой во Франции в течение последних тридцати лет37.

«Традиционный» текстологический анализ опирается на признание текста летописи произведением (при всех оговорках и условностях применения этого термина по отношению к древнерусскому источнику вообще и летописи в частности38). Именно такое признание – осознается это или нет – лежит в основе шахматовской методики изучения текстов39. В таком виде – как завершенный на некотором этапе текст – летопись стала объектом структурного анализа, одним из воплощений которого и является анализ текстологический.

Между тем, любое древнерусское произведение практически всегда предстает перед исследователем во множестве вариантов, не совпадающих в точности друг с другом. Такая вариативность обычно трактуется как последовательное изменение текста, связанное с его многократным переписыванием. Однако точно на таких же основаниях вполне можно полагать, что перед нами – определенная последовательность своеобразных черновиков текста произведения, ни один из которых не претендовал на «каноничность». Каждое изменение в предшествующем тексте – еще один «авторский» вариант, «проба пера». Каждое дополнение или, напротив, сокращение текста вполне сопоставимо с той работой, которую современный нам автор ведет над своей рукописью. В летописании эта черта древнерусской литературы проступает, пожалуй, наиболее наглядно. Недаром Д.С. Лихачев совершенно справедливо подчеркивал: «летопись фактически не имеет конца; ее конец в постоянно ускользающем и продолжающемся настоящем»40.

Такая постановка вопроса позволяет нам вновь – после А.А. Шахматова – уйти (на время) от восприятия летописного свода как законченного произведения. Для этого достаточно признать, что любой список летописи не дает нам полного представления о данном произведении в полном смысле слова. Он – лишь набросок, черновик, правка промежуточного текста, отличная от того вида, в котором летопись должна была предстать перед своим основным, окончательным Читателем. Подобный взгляд на летописание позволяет использовать для его исследования постструктуралистскую методологию, на которой, в частности, и базируется генетическая критика.

По определению одного из создателей этого направления, «противостоя текстовой закрытости и неподвижности структурализма, от которого она, однако, унаследовала методы анализа и размышления о текстуальности, вступая в спор с рецептивной эстетикой, которая занимается восприятием текстов, а не их созданием, генетическая критика принесла с собою новый взгляд на литературу. Ее предмет – литературные рукописи, в той мере, в какой они содержат следы развития, становления текста. Ее метод – обнажение плоти и процесса письма, а также построение целой серии гипотез о самой письменной деятельности. Ее цель: описать литературу как делание, деятельность, движение»41. «Генетисты» на основании анализа «видимых следов действия творческого механизма» – максимально доступного исследователю числа рукописей произведения, «разложенных в определенном порядке», – пытаются реконструировать «предысторию» текста.

Генетическая критика основывается на данных и методах классической текстологии, – но не ограничивается ими. Последовательные этапы развития текста, установленные текстологически, становятся основой генетического досье42: подборки последовательных вариантов, «выписок» цитат, сокращений, дополнений и вообще любой правки «исходного» текста. Причем это досье всегда будет заведомо неполным43, поскольку значительная часть его утрачена по разным причинам (и прежде всего, потому, что никто не собирался хранить его). На основе генетического досье воссоздается авантекст44 произведения – «его новое синтетическое прочтение, реконструирующее последовательность генезиса»45. По сути, авантекст представляет собой реконструкцию генезиса текста источника. Важным элементом этого процесса воссоздания логики формирования текста является постоянная проверка того, подтверждается ли рабочая гипотеза исследователя на всем пространстве авантекста или лишь в отдельных его частях.

Таким образом, генетическая критика фактически ставит перед собой ту задачу, которую Ф. Шлейермахер называл собственно пониманием: реконструировать сам процесс репрезентации образа, формулирования мысли, скрытых в готовом тексте, с которым имеет дело интерпретатор46. Тем самым генетическая критика закрывает лакуну, отмеченную нами, – между классической текстологией (которая идет от списка к тексту, а от него – к произведению) и источниковедением (которое движется параллельно текстологическому анализу, но не совпадает с ним: от «внешней» критики источника к его «внутренней» критике и, наконец, к интерпретации текста источника, завершающейся исторической реконструкцией). Связующим звеном в этой цепи и оказывается генетическая критика. Основываясь на результатах текстологических наблюдений, она гипотетически реконструирует сам процесс создания текста, двигаясь от его внешней формы к форме внутренней, а от нее (учитывая память контекста тех «выписок» и цитат, которые дополняют и развивают исходный текст, либо его «вычеркнутых» фрагментов) – к реконструкции самого образа события47, стоящего «за» текстом источника. Именно на «генетическом» (а не на собственно текстологическом) уровне становится возможной реконструкция «общей характеристики» и замысла произведения, что, как известно, является обязательным предварительным условием использования его в качестве исторического источника.

Анализ имманентного развития смысловых структур и потенций каждого сюжета или сообщения – наряду с контекстуальным анализом цитат, которые использует (не может не использовать при общем центонно-парафразном – «компилятивном» – способе «производства» древнерусского текста) автор в своих описаниях, – позволяет добраться до общего смысла, понимания текста источника. Подобная методика, кажется, ближе всего стоит к тому, что Жак Деррида называет деконструкцией текста (хотя и не полностью с ней совпадает): «разборка концептуальных оппозиций, поиск «апорий», моментов напряженности между логикой и риторикой, между тем, что текст «хочет сказать», и тем, что он «принужден говорить»48.

Текстология должна занять подобающее ей место в гуманитарном исследовании. Это значит: не только определить область ее «юрисдикции», компетенции и приоритетов, но и указать сферы, в которые она вторгаться не может и не имеет права – в частности, для историков, в вопросе преодоления так называемого «потребительского отношения к источнику». Полагаю, только двойное – «систематическое» и «несистематическое», «извне» (текстологическое) и «изнутри» (генетическое) – прочтение древнерусских источников позволит ближе подойти к пониманию их текстов, сделать следующий после А.А. Шахматова шаг в научном изучении древнерусского летописания как исторического источника и, главное, сделает выводы максимально верифицируемыми.

  1. По словам Я.С. Лурье, «в печати этот термин, употреблявшийся в повседневном научном общении 20-30-х годов, появился лишь один раз. В 1934 г. при обсуждении доклада Б.Д. Грекова «Рабство и феодализм в древней Руси» С.Н. Чернов заметил: «Если подойти к тому, как Б.Д. Греков пользуется источниками, я бы сказал (пусть не обидится на меня Б.Д.), что его отношение к ним в известной мере потребительское. Б.Д. имеет перед собой источник и ограничивается тем, что просто потребляет его, совсем не интересуясь тем, как он приготовлен в своем целом и в своих частях» [Известия Гос. Академии истории материальной культуры. М.; Л., 1934. Вып. 86. С. 111-112]» (Лурье Я.С. Предисловие // Приселков М.Д. История русского летописания XI-XV вв. СПб., 1996. С. 29; курсив мой. — И.Д.). Более подробное объяснение того, что представляет собой «потребительское отношение» к источнику, дал чуть позднее М.Д. Приселков: «если историк, не углубляясь в изучение летописных текстов, произвольно выбирает из летописных сводов разных эпох нужные ему записи, как бы из нарочно для него заготовленного фонда, т. е. не останавливает своего внимания на вопросах, когда, как и почему сложилась данная запись о том или ином факте, то этим он, с одной стороны, обессиливает запас возможных наблюдений над данным источником, так как определение первоначального вида записи и изучение ее последующих изменений в летописной традиции могли бы дать исследователю новые точки зрения на факт и объяснить его летописное отражение, а, с другой стороны, при этом историк нередко может попасть в то неловкое положение, что воспримет факт неверно, т. е. в его московской политической трактовке, через которую прошло огромное количество дошедших до нас летописных текстов» (Приселков М.Д. История русского летописания XI-XV вв. С. 36; курсив мой. – И.Д.).
  2. Приселков М.Д. Рецензия на книгу Вл. Пархоменко «Начало христианства Руси» // ИОРЯС. СПб., 1914. Т. 19. Кн. 1; Приселков М.Д. Русское летописание в трудах А.А. Шахматова // ИОРЯС за 1920 г. Пг., 1922. Т. 25; Пресняков А.Е. А.А. Шахматов в изучении русских летописей // Там же.
  3. Приведу всего лишь одно характерное высказывание последних лет: «игнорировать результаты сравнения доступных нам летописей, «потребительски» использовать летописные рассказы «как таковые», без учета параллельных текстов и летописной генеалогии, нельзя – это неизбежно приводит к произвольности и неубедительности выводов, основанных на таких построениях» (Лурье Я.С. Две истории Руси XV века: Ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. СПб., 1994. С. 13).
  4. Вовина-Лебедева В.Г. К вопросу о методах исследования нарративных текстов // ОИ. 2002. № 4. С. 124. При этом как-то «само собой» забывается, что исследователи так и не смогли договориться относительно того, что же, собственно, представляет собой метод текстологии (Ср., например: Лихачев Д.С. По поводу статьи Б.Я. Букштаба // Русская литература. 1965. № 1. С. 84; Прохоров Е. Предмет, метод и объем текстологии как науки // Русская литература. 1965. № 3. С. 149; Азбелев С.Н. Текстология как вспомогательная историческая дисциплина // ИСССР. 1966. № 4. С. 91, и др.).
  5. Ср.: Лихачев Д.С., Янин В.Л., Лурье Я.С. Подлинные и мнимые вопросы методологии изучения русских летописей // ВИ. 1973. № 8. С. 197; Черепнин Л.В. Спорные вопросы изучения Начальной летописи в 50-70-х годах // ИСССР. 1972. № 4. С. 52-53 и др.; Черепнин Л.В. К вопросу о методологии и методике источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин // Источниковедение отечественной истории. М., 1973. Вып. 1. С. 54-60, и др.
  6. Муравьева Л.Л. Московское летописание второй половины XIV – начала XV века. М., 1991; Лурье Я.С. Две истории Руси XV века; Бобров А.Г. Новгородские летописи XV века. СПб., 2001, и др. Симптоматично и переиздание классических работ как самого А.А. Шахматова (Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М.; Жуковский, 2001), так и наиболее последовательного его ученика, М.Д. Приселкова (Приселков М.Д. История русского летописания XI-XV вв.).
  7. Ср.: «…Текстологии может быть оставлена лишь формальная классификация списков и редакций, установление формальных взаимоотношений текстов, выявление формальных особенностей их, причем содержательный смысл всех установленных отличий может быть понят лишь в рамках историко-филологических наук» (Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 22-23). При этом, правда, оставалось неясным, что имеется в виду под «историко-филологическими науками».
  8. Кучкин В.А. Монголо-татарское иго в освещении древнерусских книжников: XIII – первая треть XIV в. // Русская культура в условиях иноземных нашествий и войн: X – начало XX в.: Сб. науч. трудов. М., 1990. Вып. 1. С. 24, 61 (прим. 49).
  9. Тихомиров М.Н. Начало русской историографии // ВИ. 1960. № 5. С. 43-48, 51-52; Рыбаков Б.А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 160-173.
  10. Назову лишь некоторые из работ, посвященных этой проблеме: Шахматов А.А. К вопросу о критическом издании «Истории Российской» В.Н. Татищева // Дела и дни. Пг., 1920. Вып. 1. С. 94-95; Пештич С.Л. О «договоре» Владимира с волжскими болгарами 1006 года // ИЗ. Т. 18. С. 327-335; Тихомиров М.Н. О русских источниках «Истории Российской» В.Н. Татищева // Татищев В.Н. История Российская. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 39-53 (перепечатка в сб.: Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 66-83); Валк С.Н. «Вельможи» в «Истории Российской» В.Н. Татищева // ТОДРЛ. Л., 1969. Т. 24: Литература и общественная жизнь Древней Руси. С. 349-352; Сазонова Л.И. Летописный рассказ о походе Игоря Святославича на половцев в 1185 г. в обработке В.Н. Татищева // ТОДРЛ. М.; Л., 1970. Т. 25: Памятники русской литературы X-XVII вв. С. 29-46; Добрушкин Е.М. О двух известиях «Истории Российской» В.Н. Татищева под 1113 г. // ВИД. Л., 1970. Вып. 3. С. 284-290; Добрушкин Е.М., Лурье Я.С. Историк – писатель или издатель источников? К выходу в свет академического издания «Истории Российской» В.Н. Татищева // Русская литература. 1970. № 2. С. 221-222; Кузьмин А.Г. Был ли В.Н. Татищев историком? // Русская литература. 1971. № 1. С. 58-63; Лихачев Д.С. Можно ли включать «Историю Российскую» Татищева в историю русской литературы? // Там же. С. 65-66; Рыбаков Б.А. В.Н. Татищев и летописи XII в. // ИСССР. 1971. № 1. С. 91-109; Рыбаков Б.А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 184-276; Кузьмин А.Г. Статья 1113 г. в «Истории Российской» В.Н. Татищева // Вестник Московского университета (История). 1972. № 5. С. 79-89; Добрушкин Е.М. К вопросу о творческой лаборатории В.Н. Татищева // Вопросы историографии и источниковедения. Казань, 1974. С. 131-138; Добрушкин Е.М. К вопросу о происхождении сообщений «Истории Российской» В.Н. Татищева // ИЗ. Т. 97. С. 281-287; Добрушкин Е.М. К изучению творчества В.Н. Татищева как писателя русской истории: Древнерусский «обычай» в «Истории Российской» // XVIII век. Л., 1974. Вып. 9: Проблемы литературного развития в России первой трети XVIII в. С. 149-167; Добрушкин Е.М. О методике изучения «татищевских известий» // Источниковедение отечественной истории: Сб. статей. 1976. М., 1977. С. 76-96, и др.
  11. Акашев Ю.Д. Историко-этнические корни русского народа. М., 2000.
  12. Еще в XIX в. было надежно установлено, что данная летопись, сохранившаяся лишь в «цитатах» В.Н. Татищева, представляет собой позднейшую компиляцию из русских и иностранных известий с присоединением литературных, подчас баснословных «украшений», характерных для XV и особенно XVI-XVII вв. Этот вывод впоследствии был подтвержден С.К. Шамбинаго (Шамбинаго С.К. Иоакимовская летопись // ИЗ. 1947. Вып. 21. С. 254-270) и С.Н. Азбелевым (Азбелев С.Н. Новгородские летописи XVII в. Новгород, 1960, и др.). Поэтому полагать, что совершенно мифический рассказ о вещем сне «князя» Гостомысла о будущем рождении у его дочери Умилы сына, наследующего Гостомыслу, является следом осознания и легитимации нового порядка наследования в Древней Руси, по меньшей степени, наивно. Перед нами – вольное переложение геродотовой легенды о предсказании рождения Кира: сон Астиага о том, как из чрева его дочери Манданы выросла виноградная лоза (Геродот. I, 108).
  13. Тихомиров М.Н. Источниковедение истории СССР: Учеб. пос. [2-е изд.] М., 1962. Вып. 1: С древнейших времен до конца XVIII века. С. 66.
  14. Черепнин Л.В. Повесть временных лет, ее редакции и предшествующие ей летописные своды // ИЗ. 1948. Вып. 25; Тихомиров М.Н. Начало русской историографии. С. 56; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. С. 187 и 190-192.
  15. Лурье Я.С. Изучение русского летописания // ВИД. Л., 1968. Вып. 1. С. 30.
  16. Так, в рассказе о «чудовищной мести» Ольги Б.А. Рыбаков ощущает «древлянский дух» (Б.А. Рыбаков. Древняя Русь. С. 180-181). Более убедительным представляется истолкование этого рассказа как фольклорного в своей основе повествования, прославляющего мудрость Ольги (ср.: Лихачев Д.С. Русские летописи. С. 132-137).
  17. См.: Истрин В.М. Исследования в области древнерусской литературы. СПб., 1906. I-V. С. 153, 165, 173-174 и др.
  18. Лурье Я.С. О шахматовской методике исследования летописных сводов // Источниковедение отечественной истории: Сб. статей. 1975. М., 1976. С. 97.
  19. Там же. С. 101.
  20. Пашуто В.Т. А.А. Шахматов – буржуазный источниковед // ВИ. 1952. № 2. С. 61; Пашуто В.Т. Некоторые общие вопросы летописного источниковедения // Источниковедение отечественной истории. М., 1973. Вып. 1. С. 72.
  21. Шахматов А.А. Отзыв о сочинении С.К. Шамбинаго «Повести о Мамаевом побоище» // Отчет о XII присуждении премии митрополита Макария. СПб., 1910. С. 84-85.
  22. См.: Шахматов А.А. Заметки к древнейшей истории русской церковной жизни // Научный исторический журнал. СПб., 1914. Т. 2. Вып. 2. № 4. С. 32 [ссылка В.Т. Пашуто].
  23. Пашуто В.Т. А.А. Шахматов – буржуазный источниковед. С. 62.
  24. Например: Черепнин Л.В. Спорные вопросы изучения Начальной летописи в 50-70-х годах // ИСССР. 1972. № 4; Кузьмин А.Г. Спорные вопросы методологии изучения русских летописей // ВИ. 1973. № 2; Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 5-54, и др.
  25. Воронин Н.Н. «Анонимное» сказание о Борисе и Глебе, его время, стиль и автор // ТОДРЛ. М.; Л., 1957. Т. 13. С. 14 [ссылка А.Г. Кузьмина].
  26. Рыбаков Б.А., Филин Ф.П., Кузьмина В.Д. Старые мысли, устарелые методы: Ответ А.А. Зимину // Вопросы литературы. 1967. № 3. С. 158 [ссылка А.Г. Кузьмина].
  27. Кузьмин А.Г. Начальные этапы. С. 53-54.
  28. В этом отношении любопытно замечание С.Я. Сендеровича: «Шахматов, хотя и обладал отличной интуицией относительно характера находившегося перед ним текста, никогда не анализировал тексты в качестве литературных целостностей» (Сендерович С.Я. Метод Шахматова, раннее летописание и проблема начала русской историографии // Из истории русской культуры. М., 2000. Т. 1: Древняя Русь. С. 472).
  29. Сендерович С.Я. Метод Шахматова. С. 476.
  30. Там же. С. 477.
  31. Позволю себе напомнить, что сама такая постановка вопроса радикально расходится с отечественной историографической традицией последнего полувека. По определению Д.С. Лихачева, «летописец не так уж часто руководствовался своей философией истории, не подчинял ей целиком повествование, а только внешне присоединял свои религиозные толкования тех или иных событий к деловому и в общем довольно реалистическому рассказу о событиях», поэтому якобы «религиозные воззрения… не пронизывали собою всего летописного изложения» (Лихачев Д.С. «Повесть временных лет»: Историко-литературный очерк // Повесть временных лет. [2-е изд.] СПб., 1996. С. 297; ср.: Лихачев Д.С. Литература – реальность – литература. Л., 1981. С. 129-130). Эта точка зрения настолько укоренилась в сознании многих (если не большинства) российских гуманитариев, что специфика даже заведомо «конфессиональных» текстов, таких как «Сказание о чудесах Владимирской иконы» или житие Леонтия Ростовского, видится им «не в «церковности», как считают некоторые исследователи», а в «светском, государственно-политическом пафосе их отличающем». При этом прямо говорится, что «Сказание о Леонтии Ростовском», «несмотря на агиографический жанр, … пронизано светскими темами» (Филипповский Г.Ю. Столетие дерзаний: Владимирская Русь в литературе XII в. М., 1991. С. 76).
  32. Сендерович С.Я. Метод Шахматова. С. 477-478.
  33. При этом надеяться, что в распоряжении историка, занимающегося историей Древней Руси, окажется комплекс источников, подобный тому, который позволил в свое время К. Гинзбургу выяснить, что и, главное, как читал Меноккио, – не приходится.
  34. Напомню: сам термин «интертекстуальность» был предложен Юлией Кристевой: «Мы назовем интертекстуальностью эту текстуальную интеракцию, которая происходит внутри отдельного текста. Для познающего субъекта интертекстуальность – это понятие, которое будет признаком того способа, каким текст прочитывает историю и вписывается в нее» (Kristeva Y. La rvolution du langage potique: L’avant-garde la fin du XIX-e sicle. P., 1974. P. 443). В свою очередь, интертекст представляется как «своеобразная база знаний, лежащая в основе произведения» (Миттеран А. Генетический метатекст в «Набросках» Эмиля Золя // Генетическая критика во Франции: Антология. М., 1999. С. 246).
  35. Ср.: «Продемонстрированный план возможно обнаружить только в культурно-исторической перспективе, выходящей за рамки собственно русской истории, то есть путем включения русской истории в тот контекст, в котором она возникла именно как культурная история» (Сендерович С.Я. Метод Шахматова. С. 494). Очевидно, такое «включение» не требует от историка предварительного «внутреннего» анализа источника – достаточно определить время и место его возникновения.
  36. Ср.: «Считалось, что изучение рукописей ограничивается «добыванием» текста памятника, наиболее близкого авторскому оригиналу.., который должен быть положен в основу издания» (Лихачев Д.С. Текстология: На материале русской литературы X-XVII вв. 2-е изд., перераб. и доп. Л., 1983. С. 25). Д.С. Лихачев категорически отказал «современной» текстологии в подобной цели. Однако тут же он неоднократно – в иных формах – вынужден вернуться к ней: «текстология ставит себе целью изучить историю текста памятника на всех этапах его существования в руках у автора и в руках его переписчиков, редакторов, компиляторов, т.е. на протяжении всего того времени, пока изменялся текст памятника. Только путем полного изучения истории текста памятника как единого целого, а не путем эпизодической критики отдельных мест может быть достигнуто и восстановление первоначального авторского текста памятника». И далее: «Сперва полностью изучить историю текста памятника, а потом его критически издать… – таков принцип, к которому постепенно приходят современные… текстологи-медиевисты» (Лихачев Д.С. Текстология. С. 27; курсив мой. – И.Д.). Единственное принципиальное отличие «новой» текстологии от «старой», которое удается сформулировать Д.С. Лихачеву, – это то, что вторая руководствовалась диаметрально противоположным принципом: «Сперва издать – потом исследовать: таков, в основном, был принцип старого русского литературоведения» (Там же. С. 26). Как видим, несмотря на стремление Д.С. Лихачева перенести акцент на собственно изучение истории текста, текстология – как «старая», так и «новая» – продолжает определяться «как «система филологических приемов» к изданию «памятников» (Там же, со ссылкой на: Томашевский Б.В. Писатель и книга: Очерк текстологии. 2-е изд. М., 1959. С. 30). Мало того, теперь издание «памятника» прямо называется конечной целью, которую преследует текстология (для «старой» текстологии, по определению самого Д.С. Лихачева, публикация оказывалась промежуточным звеном в изучении текста). При этом, как видим, по существу текстология продолжает оставаться «системой приемов к добыванию первоначального текста для его издания» (Лихачев Д.С. Текстология. С. 26).
  37. Подробнее см.: Генетическая критика во Франции: Антология. М., 1999.
  38. Подробнее см.: Лихачев Д.С. Текстология. С. 129-131 и др.).
  39. Так, если К.Н. Бестужев-Рюмин, анализируя происхождение и состав Повести временных лет, приходил к выводу, что на нее «трудно смотреть… как на цельное произведение» (Бестужев-Рюмин К.Н. О составе русских летописей до конца XIV века. 1: Повесть временных лет; 2: Летописи южно-русские. СПб., 1868. С. 59), то по мнению А.А. Шахматова, особенность летописей состояла как раз в том, что «это были литературные произведения, дававшие широкий простор личному чувству автора, считавшего себя полным и безответственным хозяином накопленного им материала – предшествовавших летописных сводов, летописей, веденных другими лицами, сказаний, известных по другим памятникам» (Шахматов А.А. Разбор сочинения И.А. Тихомирова «Обозрение русских летописных сводов Руси Северо-Восточной». СПб., 1899. С. 6; Шахматов А.А. Разбор сочинений И.А. Тихомирова о летописании северо-восточной Руси, московском и тверском // Записки АН по историко-филологическому отделению. СПб., 1899. Т. 4. № 2. С. 108). Ср.: «После того, что сделано в изучении русского летописания А. А. Шахматовым (в плане литературоведческом) и А.Е. Пресняковым и М. Д. Приселковым (в применении к задачам исторического построения), мне оставалось только отказаться от «протокольной» трактовки летописных повествований в наивно-реалистическом роде и применить к ним метод литературного анализа, рассматривая их не как счастливо сохранившиеся подобно «газетной» (хотя и бедной) хроники, а как литературное произведение данной исторической секунды, отразившее прежде всего именно эту секунду с ее злобами дня, полемики, тенденциями и борениями» (Романов Б.А. Люди и нравы Древней Руси. 2-е изд. М.; Л., 1966. С. 10).
  40. Лихачев Д.С. «Повесть временных лет»: Историко-литературный очерк. С. 293; Лихачев Д.С. Великое наследие. С. 72.
  41. Грезийон А. Что такое генетическая критика? // Генетическая критика во Франции. С. 33; ср. определение генетической критики у Жерара Женетта: «более или менее организованный осмотр «кухни» [создания текста]…, познание путей и способов, посредством которых текст стал таким, каков он есть» (Genette G. Seuils. P., 1989. P. 368).
  42. Ср.: «Досье рукописного свода считается составленным, когда исследователь завершил работу по материальной идентификации входящих в него элементов и когда в его распоряжении оказывается свод рукописей, систематизированный и разбитый на отдельные подмножества» (Биази де, П.-М. К науке о литературе: Анализ рукописей и генезис произведения // Генетическая критика во Франции. С. 69); «Произведение работает как «жесткий определитель» своего генезиса. Ретроспективно и со всей произвольностью свершившегося факта произведение производит жесткий отбор генетического материала, восстанавливая его порядок на основе следов генезиса, обнаруживаемых в завершенном произведении, или даже кладя в основу материальные характеристики, объединяющие отдельные части генетического досье с произведением (в соответствии с данным принципом в генетической критике осуществляется воссоздание генетического досье на основе имеющихся материалов). В этом смысле можно сказать, что не генезис детерминирует текст, а сам текст определяет свой генезис» (Феррер Д. Шапка Клементиса: Обратная связь и инерционность в генетических процессах // Генетическая критика во Франции. С. 230-231).
  43. По словам А. Грезийона, генетическая критика исследует «процессы, не имеющие конца» (Грезийон А. Что такое генетическая критика? С. 33; как тут еще раз не вспомнить уже цитировавшиеся слова Д.С. Лихачева о том, что «летопись фактически не имеет конца»). И в этом кроется одна из причин, по которой «исследователь практически не бывает до конца уверен, что располагает всеми письменные следами рождения текста». К тому же, даже «самый полный набор рукописей – не что иное, как видимая часть в тысячу раз более сложного когнитивного процесса; подлинный же исток, зарождение замысла в уме творца, остается нам недоступным» (Грезийон А. Что такое генетическая критика? С. 50).
  44. Термин, предложенный Жаном Бельменом-Ноэлем (Le Texte et l’avant-texte. P., 1972), где авантекст определяется как «собрание черновиков, рукописей, версток, ‘вариантов’, которые материально предшествуют произведению, рассматриваемому как текст, и могут образовать с ним единую систему» (P. 15). Ср.: «Авантекст как таковой [–] …нечто, отличное от литературного произведения, но отличное и от тех «вариантов», которые творцы академических изданий печатают в приложениях, отрывая их от генетической почвы, отправляя в конец тома, в научный аппарат. Между этими двумя полюсами располагается гетерогенное пространство, заполненное случайными, произвольными фигурами, – пространство, в котором проект, импульс переходят с нейронного уровня на вербальный, где слово ищет свой голос и свой путь, где текстуальность воплощается в изобретение, – пространство, открытое для всех, кто исследует познавательную способность, процесс высказывания и специфику творчества» (Грезийон А. Что такое генетическая критика? С. 45-46). При этом подчеркивается, что «авантекст (или изучение генезиса) представляет собой реконструкцию тех генетических операций, которые предшествовали созданию текста. Авантекст не есть свод рукописей, но выявление той логической системы, которая организует рукописи. Авантекст не существует вне аналитического дискурса, который, собственно, его и порождает, и потому авантекст зависит в первую очередь от компетенции генетического критика, который занимается его составлением, используя результаты анализа рукописей». Воссоздание же авантекста «заключается прежде всего в выборе конкретной точки зрения, специфического метода, позволяющего реконструировать преемственность между тем, что предшествовало тексту, и этим самым текстом в его окончательной данности» (Биази де, П.-М. К науке о литературе. С. 65, 66).
  45. Биази де, П.-М. К науке о литературе. С. 78.
  46. Здесь уместно вспомнить К. Маркса, который писал, что процесс труда «угасает» в его продукте (Маркс К. Капитал // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 23. С. 191).
  47. Ср.: Пушкарев Л.Н. Классификация русских письменных источников по отечественной истории. М., 1975. С. 107-108, 120 и др.
  48. Автономова Н. Деррида и грамматология // Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000. С. 71.

Бедные калоши!
Люди прячут их со стыдом и неблагодарностью в уголках передней, а там они, бедные, лежат забрызганные, затоптанные, в обществе лакеев, без всякого уважения.

В.А. Соллогуб

Каждый исторический отрезок времени оставляет после себя определенные вещи-символы, своеобразные знаки времени. Можно сказать, что любой предмет имеет не только практическое, но и символическое значение, любая вещь является элементом культуры, то есть знаком чего-то и для кого-то. Некоторые вещи существуют довольно долго, а некоторые имеют короткую жизнь, промелькнув на историческом небосклоне. Время бытования вещей не всегда совпадает с традиционно принятой периодизацией истории общества. Многие предметы, сотворенные человеком в далеком или недавнем прошлом, до сих пор используются в быту. Правда, иногда они меняют свою знаковую сущность.

Возьмем, к примеру, калоши, которые надевают поверх другой обуви, предохраняя ее от сырости и грязи. Сейчас калоши почти не носят. В некоторых сельских семьях их одевают на валенки старики и дети, поэтому для современного человека калоши – символ детства и старости. (Правда, следует отметить, что как элемент традиционной одежды калоши сохраняются в некоторых этнических культурах). В XIX же столетии эта практичная обувь являлась не только предметом первой необходимости, но и символом щегольства, особенно среди деревенских жителей. Известный исследователь народного костюма Ф.М. Пармон, изучая крестьянскую обувь, отмечал, что на селе калоши носили не столько в сырую погоду, сколько из-за моды1. С ним соглашаются Н. Соснина и И. Шангина, сообщая о том, что мода на калоши пришла в деревню в последней трети XIX века: «Их носили в любую погоду по праздникам молодые женщины, щеголеватые парни и молодые мужчины из богатых семей»2. Особенно быстро стали распространяться калоши среди парней как «демонстрация возрастной социальности». Предметы «чужого» мира служили доказательством их умения зарабатывать и тратить деньги3. Об этом же явлении пишет В.И. Немирович-Данченко в очерках об Архангельске: «В окрестностях Архангельска деревенские парни ходили по праздникам в черных сюртуках, в калошах, с дождевыми зонтиками в руках при совершенно сухой и ясной погоде, в необыкновенных галстуках, давивших им горло»4. То же самое находим в рассказе А.П. Чехова «В овраге»: «Сын сельского фабриканта Анисим Цыбукин приехал домой за три дня до своей свадьбы во всем новом. На нем были блестящие новые калоши, и вместо галстука красный шнурок с шариками»5. То же читаем у Г. Успенского в «Нравах Растеряевой улицы», где описан костюм молодого самоварщика, собравшегося на богомолье: «Он был одет во все новое. Несмотря на жару, на голове драповый картуз; на плечах, кроме сюртука, – драповая же ватная чуйка с бархатным высоким воротником, шея повязана носовым платком, узкие выростковые сапоги, надетые на шерстяные чулки, и, наконец, глубокие калоши»6.

Калоши пришли в деревню из города как и многие другие предметы и обычаи: сарафан, пиджак, жилет, сапоги, чаепитие. Некоторые вещи настолько адаптировались и прижились на селе и забылись в городе, что предстают перед нами как чисто народные произведения. Исследователь материальной культуры русского города М.Г. Рабинович отмечал, что многие, видя на сцене так называемый русский народный ансамбль, где женщины одеты в «платья казачки», а мужчины красуются в рубахах навыпуск и в штанах, заправленных в высокие сапоги, даже не догадываются, что перед ними городской мещанский костюм конца прошлого столетия7. О проникновении калош в крестьянский быт именно из городской среды хорошо показано писателем Ф. Нефедовым. Его герой удивляет своих земляков, вернувшись домой через несколько лет московской жизни: «Щеголем таким явился в суконном дипломате, сапоги высокие с калошами, при жилетке и часах, в цепочке навыпуск»8. Здесь же можно привести наблюдения этнографа XIX века профессора Исаева. Он пишет, что в богатых подмосковных селах многие крестьяне стали шить для праздников двубортные сюртуки купеческого покроя. К ним надевали цветную (преимущественно красную) косоворотку со стоячим воротником, суконные или плисовые штаны, суконный или плисовый жилет с двумя рядами металлических пуговиц и высокие блестящие сапоги с калошами9.

Калоши появились в быту горожан около 1840-х годов, но особой популярностью еще не пользовались. Их называли грязовики, ступни, мокроступы10. По мнению исследователей, в русском языке сначала появилось слово «калоша» с начальным «к» (см., например, письмо А.С. Пушкина к брату Л.С. Пушкину, в котором содержится просьба: «Да пришли мне калоши»)11. Слово с начальным «г» пришло из немецкого или французского языков, хотя могло возникнуть и на русской почве. Калошей называлась штанина, гамаша, вообще одежда от колена до ступни. Р.М. Кирсанова замечает, что название галоши долго занимало русскую литературную критику. А.С. Шишков, известный ревнитель чистоты русского языка, с возмущением писал: «Слово мокроступы очень хорошо могло бы выразить понятие, выражаемое совершенно бессмысленным для нас словом галоши; но ведь не насильно же заставить целый народ говорить мокроступы, если он этого не хочет»12.

Калоши, по всей видимости, были первоначально кожаными; резиновые появились позже. Но и те, и другие долгое время сосуществовали. В описях имущества горожан начала ХХ в. значатся оба вида калош13. У А.П. Чехова, оставившего нам в своих произведениях очень много точных замечаний о городском быте, домовладелец старик Зотов носил неуклюжие кожаные калоши, сшитые ему сапожником Прохорычем в 1867 г.14 Кожаными калошами шаркал и другой герой Чехова, Кукушкин, из «Рассказа неизвестного человека».

Калоши были теплые и холодные. В одном из документов 1857 г. значатся «кожаные калоши оленьи» и калоши «на кошачьем меху»15. В знаменитой сказке Г.Х. Андерсена описываются именно теплые кожаные калоши: «Ну и тепло, должно быть, ходить в таких калошах! – сказал сторож. – А кожа до чего мягкая!»16. У А.П. Чехова не раз упоминаются калоши, как обувь, предохраняющая именно от холода. В рассказе «Беда» читаем о герое, который шел по грязному снегу: «Левая нога немела; калоши он забыл не то в суде, не то в частном доме, и ноги его зябли»17. Или вышеупомянутый чеховский персонаж Кукушкин, который простудился от того, что «часто выбегал на улицу без шапки и калош». Наконец, в рассказе Чехова «Мальчики» на гимназисте в сильный мороз были надеты теплые калоши18. Если продолжить разговор о фасоне калош, можно отметить, что они были «мелкие» и «глубокие» или «высокие». У А.П. Чехова жид Мосейка ходил в мелких калошах на босу ногу19.

В XIX в. калоши стали важным предметом гардероба, их носили все сословия: от дворян до крестьян и рабочих. В произведениях русских писателей XIX-XX в. находим большое количество описаний, позволяющие сделать вывод, что калоши были столь же необходимы, как пальто и шапка. (См. у А.П. Чехова: «Гости сняли калоши и вошли в темный зал»; «Он оставил в передней калоши, и, не снимая своей длинной тяжелой шубы, пошел в кабинет»; «Саша, как была, без калош выбежала во двор»)20.

Калоши носили и женщины, и мужчины. Один из героев Чехова мечтал, как будет подавать своей любимой женщине шубку «и надевать на ее маленькие ножки калоши…»21.

В начале ХХ столетия появились калоши, сделанные специально под определенную обувь. В документах часто встречаются записи такого рода: «башмаки женские с галошами» (1918 г.)22, «сапоги лаковые с калошами» (1912 г.)23, «полусапожки с калошами» (1909 г.)24.

Если на селе калоши являлись больше модной деталью костюма, знаком сельского пижонства, то среди горожан калоши в первую очередь были символом достатка, а отсутствие калош – знаком бедности и материальной необеспеченности. У А.П. Чехова можно найти массу примеров, когда подчеркивается бедность героя именно тем, что у него не было этой важной детали гардероба. Например, в описании бедного студента: «Молодой человек, лет восемнадцати, с овальным как яйцо, безусым лицом, в поношенном облезлом пальто и без калош старательно вытирает свои большие неуклюжие сапоги о подстилку, причем старается скрыть от горничной дырку на сапоге, из которой выглядывает белый чулок»25; или в описании костюма отца Анастасия: «Одет в суконный кафтан с широким кожаным поясом и в неуклюжие сапоги, размер и цвет которых ясно показал, что отец Анастасий обходился без калош»26. Но особенно ярко связь «нет калош – бедность» раскрывается в образе статского советника Бахромкина, который, мечтая о славе, представлял себя известным художником или поэтом: «Вот он темной ночью плетется к себе домой. Лошадей у талантов не бывает, хочешь не хочешь, иди пешком. Идет он жалкенький, в порыжелом пальто, быть может даже без калош»27.

Сегодня время калош проходит. Появившись в крепостной России, они заканчивают свой век в России постсовесткой. Вполне возможно, что подрастающее поколение вообще не будет знать калош, и для него слово «калоши» будет означать что-то не совсем понятное, затерявшееся среди вещей из старого гардероба, таких как салоп, чуйка или сюртук.

  1. Пармон Ф.М. Русский народный костюм. М., 1984. С. 124.
  2. Соснина Н., Шангина И. Русский традиционный костюм. СПб., 1998. С. 101.
  3. Холодная В.Г. Символика и атрибутика праздничного костюма парня // Мужской сборник. Вып. первый: Мужчина в традиционной культуре. М., 2001. С. 127.
  4. Цит. по: Берман Е., Курбатова Е. Русский костюм 1750-1917. М., 1965. Вып. 4. С. 26.
  5. Чехов А.П. В овраге // Чехов А.П. Собр. соч. в восьми томах. М., 1970. Т. 6. С. 397 (Далее: Чехов А.П.).
  6. Цит. по: Берман Е., Курбатова Е. Указ. соч. Вып. 4. С. 35.
  7. Рабинович М.Г. Материальная культура русского феодального города. М., 1988. С. 172.
  8. Цит. по: Берман Е., Курбатова Е. Указ. соч. С. 30.
  9. Там же. С. 26.
  10. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1995. Т. 1. С. 403.
  11. См.: Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. М., 1994. Т. 1. С. 180.
  12. Кирсанова Р.М. Костюм в русской художественной культуре. М., 1995. С. 74.
  13. Например, в описи имущества 1901 г. ростовского купца Мальгина имеются следующие записи: галоши 3 пары резиновые, и одна пара – кожаная. РФ ГАЯО. Ф. 14. Оп. 1. Д. 1167. Л. 416.
  14. Чехов А.П. Нахлебники // Т. 2. С. 423.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 14. Оп.1. Д. 1025. Л. 13.
  16. Андерсен Г.Х. Сказки и истории. Л., 1969. Т. 1. С. 207.
  17. Чехов А.П. Беда. Т. 4. С. 10.
  18. Чехов А.П. Мальчики. Т. 4. С. 30.
  19. Чехов А.П. Палата № 6. Т. 5. С. 127.
  20. Чехов А.П. Невидимые миру слезы. Т. 1. С. 410; Он же. Рассказ неизвестного человека. Т. 5. С. 216; Он же. Три года. Т. 5. С. 416.
  21. Чехов А.П. Рассказ неизвестного человека. С. 202. См. также в «Попрыгунье»: «Она вошла к нему без звонка, и когда в передней снимала калоши, ей послышалось, как будто в мастерской что-то тихо пробежало», или в «Супруге»: «Ольга Дмитриевна пришла, наконец, и, как была, в белой ротонде, в шапке и в калошах, вошла в кабинет…».
  22. РФ ГАЯО. Ф. 283. Оп. 3. Д. 454.
  23. РФ ГАЯО. Ф. 283. Оп. 3. Д. 443.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 24. Оп. 1 Д. 67.
  25. Чехов А.П. Иван Матвеевич. Т. 2. С. 233.
  26. Чехов А.П. Письмо. Т. 2. С. 248.
  27. Чехов А.П. Открытие. Т. 2. С. 512.

Небольшое эсхатологическое сочинение, озаглавленное «Замечательное путешествие о. Симеона и Афанасия», принадлежит перу Афанасия Герасимовича Мурачева, видного старообрядческого писателя и одного из духовных лидеров урало-сибирских часовенных. Время его создания – 1948 г. или около того; во всяком случае, как указано в заголовке, оно связано с реальным событием: путешествием автора (А.Г. Мурачева) и его собеседника в один из соседних скитов 4 августа 1948 г. В то время Афанасий Мурачев был учеником выдающегося скитского старца о. Симеона (в миру Софон Яковлевич Лаптев), «одного из… наиболее почитаемых учителей последнего времени»1; разговор с наставником на тему о распознавании сроков пришествия Антихриста составляет основную тему сочинения. Жизнь и творчество А.Г. Мурачева и его учителя обстоятельно изучены новосибирскими историками-археографами: Н.Н. Покровским, его учениками и коллегами2. Текст «Замечательного путешествия» по списку 1991 г. был впервые опубликован Н.Н. Покровским на страницах журнала «Живая старина» в 1995 г. Примечательно, что этот список, как и весь сборник, в составе которого он находился, выполнил на бересте сам А.Г. Мурачев по просьбе Н.Д. Зольниковой, посетившей старца во время одной из экспедиций на Енисей3.

В Лаборатории археографических исследований Уральского госуниверситета им. А.М. Горького (Екатеринбург) хранится другой, более ранний список этого произведения (НБ УрГУ. VIII. 24 р/1172)4. Приобретен он был 30 июля 1981 г. участниками археографической экспедиции УрГУ А.А. Гриненко и И.А. Шумковой в с. Краснояр Ревдинского района Свердловской области. Окрестности бассейна р. Ревды, включая и с. Краснояр – традиционно старообрядческий район. Едва ли не со времени основания Ревдинского завода в 1734 г. туда, как и на другие заводы, принадлежавшие А.Н. Демидову и его наследникам, устремились поборники старой веры, находившие, как известно, покровительство у представителей этой династии заводовладельцев. Несмотря на колоссальный урон, понесенный староверами Среднего Урала в ходе советских репрессий, немалая их часть продолжала проживать на насиженных местах, хотя активность здешних общин постепенно угасала, а общая численность их членов сокращалась. Подавляющее большинство старообрядцев Ревдинского района принадлежало и до сего дня принадлежит к последователям часовенного согласия.

Принадлежал к часовенным и прежний владелец рукописи Абрам Семенович Щукин, которому к моменту посещения его уральскими археографами в 1981 г. минуло 79 лет. Коренной житель Краснояра, выходец (по его собственным словам) из семьи углежогов, он был наставником местной общины, насчитывавшей около двух десятков человек и сплошь состоявшей из его родственников. Кроме родителей из ближайшей родни в том же селе проживали два его брата, Сидор и Протас Семеновичи и племянники. Еще один из братьев Щукиных, Иван Семенович, обосновался в районном центре – Ревде. А.С. Щукин выделялся среди сородичей известной образованностью (в традиционном духе): читал по-церковнославянски, мог вести службу и даже пел «по крюкам» – все это, по его сообщению, он освоил «самоуком»; он поддерживал связи с авторитетной невьянской часовенной общиной и посещал Веселые горы – среднеуральскую старообрядческую святыню в окрестностях Нижнего Тагила. В силу своего положения в среде единоверцев Абрам Семенович располагал библиотекой, состоявшей преимущественно из книг служебного характера. Согласно записям, сделанным А.А. Гриненко и И.А. Шумковой в полевом дневнике, старик не показал им всей библиотеки, хотя был доброжелателен и словоохотлив. Но и среди той части книг, которая была открыта взорам археографов, имелись довольно интересные экземпляры: Книга о вере 1648 г. («отличной сохранности, с записями» – отмечено в дневнике), Псалтырь следованная рубежа XVIII-XIX вв., Часовник 1640 г. («отличной сохранности»), а также Устав домашний XIX в., Служба Илье пророку начала ХХ в. и рукописи: Канонник XIX в., «Ответы казака на вопросы миссионера» того же времени и (как дословно указано в дневнике) «Беседа о последнем времени» 1950 г. Хотя все перечисленные книги и рукописи были, по словам Щукина, «общественными» (принадлежали семейной общине), он передал археографам два последних сочинения. Вероятно, «Замечательное путешествие», полученное у Абрама Семеновича летом 1981 г.5 и есть та рукопись, которая в поспешной полевой записи была зафиксирована как «Беседа о последнем времени», ибо основное содержание «Замечательного путешествия» действительно, как сообщалось выше, посвящено «последнему времени», точнее – предвещавшим его признакам, и оформлено в виде беседы между о. Симеоном и Афанасием Герасимовым (Мурачевым).

Текст приобретенной рукописи выполнен в отдельной двенадцатилистовой ученической тетради в крупную линейку, примитивным полууставом, перьевой ручкой, темно-фиолетовыми чернилами. Обложка тетради синего цвета, сильно вылиняла и потрепана. Тетрадь изготовлена в Свердловске на фабрике беловых и канцелярских товаров. Дата изготовления – III квартал 1973 г. позволяет установить нижнюю дату возникновения списка: не ранее второй половины 1973 г. Учитывая время приобретения рукописи, можно датировать список серединой – второй половиной 1970-х годов. Сличение Щукинского списка (ЩК) со списком в Берестяной книге (БК) позволяет говорить о тесной текстологической близости обоих. Пожалуй, единственным существенным разночтением можно считать последнее предложение текста: его формулировка в ЩС прямо указывает на то, что данный список создавался для распространения в качестве поучительного. В связи с этим надо надеяться на наличие еще какого-то количества аналогичных списков, имевших бытование в среде уральских часовенных в 1970-е и последующие годы и пока не выявленных. Кроме того, заглавие в ЩС начинается с указанием на главу: «Глава и», что позволяет думать о том, что «Замечательное путешествие» бытовало в составе какого-то более крупного сочинения на правах главы.

В 1992 г. по предложению А.А. Гриненко, бывшего тогда аспирантом Института истории и археологии УрО РАН, автор этих строк принял участие в подготовке сборника оригинальных произведений урало-сибирского старообрядчества XVIII-XX вв. Сборник предполагался научно-популярным, а его целью было ознакомление широкого круга читателей с интереснейшим литературным наследием староверов восточных регионов России. Выявление и отбор текстов осуществлял А.А. Гриненко, превосходно знавший не только состав Древлехранилища УрГУ, но и соответствующую коллекцию Государственного архива Свердловской области, описание которой он осуществил накануне. На мою долю выпало соавторство во вводной статье, составление части комментариев к текстам и пояснительного словаря. Принципы, которыми руководствовался составитель, сводились к тому, чтобы в сборник (поименованный нами в духе традиции «Цветником») вошли сочинения, интересные по содержанию, преимущественно ранее не публиковавшиеся и отражавшие творчество всех наиболее значимых старообрядческих согласий региона. Естественно, что среди литературы часовенных было отобрано и «Замечательное путешествие». Как и другие аналогичные памятники новейшей старообрядческой эсхатологии, оно привлекало удивительным авторским ощущением «непрерывной причинной связи российской трагедии ХХ века со всемирными катаклизмами прошлых столетий»6 и собственным спокойным, «нестеровским», акварельно-прозрачным фоном, на котором разворачивалось действие: «Шли мы однажды со отцем Симеоном… 20-ти пяти верстах разстояние нетропочно. […] Многолетнаго подвижника и постника престарелые ноги часто роняли на землю. И бывало, что падет, да и скажет: «Да что ето только и падаю?» […]» и т.д. Разумеется, еще одним важным аргументом в пользу издания «Замечательного путешествия» послужила информация о Дубчесских скитах и их подвижниках, открывшаяся нам благодаря совсем свежей тогда статье Н.Н. Покровского, опубликованной в «Новом мире».

Но ни нашему «Цветнику», ни мурачевскому сочинению не суждено было увидеть свет. Дело в том, что работа велась по заказу одного новоявленного политиканствующего господина областного уровня, которому хотелось издать что-нибудь «уральско-областническое»: региональная тематика набирала популярность. Наша наивная попытка сочетать благоприятную политическую конъюнктуру с собственными научными и просветительскими планами не прошла. «Цветник» настолько не соответствовал целям заказчика, что судьба сборника была предрешена: заказчик принял работу, но издавать ее не стал. И вот в который раз булгаковское «рукописи не горят» подтвердило свою правоту. Девять лет спустя, в 2001 г., мой коллега В.И. Байдин преподнес в качестве подарка толстую папку с пожелтевшими машинописными листами. Это был «Цветник», чудом сохранившийся и по случаю переданный В.И. Байдину знакомым редактором, обнаружившим его в бумажном хламе редакционного архива. Конечно, за эти годы сборник потерял всякую актуальность; большинство вошедших в него текстов были опубликованы. Научный характер новосибирских и екатеринбургских изданий и высокое качество публикаций сделали ненужным «реанимирование» или переработку «Цветника». Однако издание еще одного списка «Замечательного путешествия» показалось целесообразным именно потому, что теперь на это сочинение можно посмотреть новым взглядом, с позиций сегодняшнего дня, после того, как состоялось опубликование целого комплекса произведений А.Г. Мурачева и о. Симеона, исследованы особенности их литературных приемов и богословских воззрений.

Одной из характерных черт «Замечательного путешествия» является то, что в нем в концентрированном виде изложены две, дискутирующие друг с другом, своеобразные историографические схемы, два взгляда на ход мировой истории, представленные через эсхатологическую призму двумя последователями идеи «чувственного» Антихриста. Современная ситуация подталкивает с большим вниманием отнестись именно к историографической составляющей старообрядческой эсхатологии. Представляется, что Афанасий Мурачев точнее улавливал качественные, этапные повороты мировой истории, нежели его более опытный собеседник. По представлениям Афанасия Герасимовича самые последние времена (время «6-й трубы и 6-го фиала»), связанные с Армагеддоном, «сиречь хитрым выгублением войск» и светопреставлением, следовало соотносить не с периодом и событиями Второй мировой войны и ближайшими послевоенными годами, а с тем будущим, когда люди, ранее отрицавшие Бога, «закричат, что Бог воцарился, приидите поклонитеся ему». С тем будущим, когда антихристова власть в лице Советской власти распространится на весь мир. Советская власть не воцарилась «в Англии, Америке и Италии», как предполагал в 1948 г. А.Г. Мурачев. Но так ли принципиальна его ошибка? Ощущение некоего унифицированного и всеобщего зла, явленного в конкретной политико-идеологической системе всемирного масштаба – не это ли главное в построениях Афанасия? Если это так, то он верно почувствовал вектор возможного развития мировой истории: Советская власть рухнула, но лучше ли с апокалиптической точки зрения пресловутая глобализация американского образца или исламский фундаментализм и не занимают ли они «нишу» Советской власти? Впрочем, это вопросы ненаучного характера. Ответы на них мог бы дать Афанасий Герасимович Мурачев. Или попытался бы их разъяснить. Но он не дожил до текущих событий.

Текст «Замечательного путешествия» по Щукинскому списку публикуется в соответствии с общепринятыми правилами. Орфография подлинника сохранена, титла раскрыты, буквенная цифирь современными арабскими цифрами не заменяется, пунктуация приближена к современным нормам. Текстуальные примечания, обозначенные литерами и помещенные в подстрочнике, указывают на разночтения со списком 1991 г., находящимся в составе Берестяной книги7.

  1. Зольникова Н.Д. Историко-эсхатологическое сочинение ХХ века // Исследования по истории литературы и общественного сознания феодальной России. Новосибирск, 1992. С. 162.

  2. См., например: Покровский Н.Н. За страницей «Архипелага ГУЛАГ» // Новый мир. 1991. № 9. С. 77-90; Он же. Скитские биографии // Там же. 1992. № 8. С. 194-210; он же. Предисловие // Духовная литература староверов востока России XVIII-XX в. Новосибирск, 1999. С. 23-27, а также комментарии Н.Д. Зольниковой, Л.В. Титовой и Н.Н. Покровского к документам в этом же издании; Зольникова Н.Д. Современный писатель-старообрядец с Енисея // Традиционная духовная и материальная культура русских старообрядческих поселений в странах Европы, Азии, Америки. Новосибирск, 1992. С. 283-288; она же. Полемика об Антихристе у часовенных на востоке России в ХХ в. // Источники по русской истории и литературе: средневековье и новое время. Новосибирск, 2000. С. 237-254; она же. «Стихотворение о всеядцах» (Памятник старообрядческой полемики) // Проблемы истории, русской книжности, культуры и общественного сознания. Новосибирск, 2000. С. 42-47; Титова Л.В. Духовные стихи в берестяной книге Афанасия Герасимова // Живая старина. 1995. № 1. С. 40-41 и др.
  3. Покровский Н.Н. Рукопись сибирских старообрядцев на бересте // Живая старина. 1995. № 1. С. 28-32.
  4. В мае 1993 г. с этим списком подробно ознакомилась Н.Д. Зольникова.
  5. Спустя семь лет А.С. Щукина вновь посетил археографический отряд – «двойка» в составе А.В. Полетаева и Н.Ю. Зоновой. Запись, сделанная ими в полевом дневнике от 19 июля 1988 г. печальна и лаконична: «Умер (давно). В доме никто не живет».
  6. Покровский Н.Н. Рукопись сибирских старообрядцев на бересте. С. 29.
  7. Сверка текстов произведена по публикации списка БК, осуществленной Н.Н. Покровским в журнале «Живая старина» (С. 31-32).
Текст

(л. 1) аГлава иа . Замечательное путешествие отца Симеона и Афанасияб.
д августа зунив году.

Шли однажды мы со отцем Симеоном из нашей обители к гм[атери] Флинег на остров к-ти пяти верстахд разстояние нетропочное. Утружденный старец понудительно тщался по прозьбеж болезнующих душевнойз страстьюи и отеческою любовиюк. лМноголетнаго подвижникал ми постникам престарелые ноги часто ронялин на землю // (л. 1 об.) и, бывало, что падет, да и скажет: «Да чтоо ето только и падаю?» Да еще и скажет: «Ради Христап, ради святыни век ходить бы по пустыни». И чадолюбивый отец любил что-нибудь с юннымир поговорить или поспрашивать от писания, желая известитсяс об их знании. Так же и в етотт раз своего успутешественника юннагоу надумал спросить, полюбопытствоваться его ответами и говорит: «Какф думаешь, будет или нет война?» хОтве//(л. 2)щал юнныйх братц: «Только и войны-то будут при шестой трубе и при s-й фиале, как видим вч Апокалипсисе. А при е-йш трубе и фиале менее говорится о войнахщ». Глагола отец: «ъПочему ты знаешь? Может теперь время s-й трубы и фиалы идет?» Ответ брата: «Отрешение пятыя печати и ыпятыяы трубы знаменуют Советскую власть, а ьесли бы началоь время шестой этрубы, печатиэ и фиалы, тою была бы измена // (л. 2 об.) в мире». Глагола отец: «яВот и измена: Америка приказала советским, чтобы надеть солдатам погоны, распустить колхозы, выпустить тюремных, и была вон какая IIажестокаяIIа война. Я думаю, что бидет s-я трубаб». Рече брат: «Какаяв ето измена, ты сам, отче, знаешь какие прежде были измены. Отрешение первыяг печати знаменует Апостольскую проповедь, был Закон, Заповеди и правила Богу // (л. 3) угодны и святы. дОтрешения вторыед печати знаменует власть мучителей-царей, их закон и заповеди были Богу мерзки и Апостольским противны. Отрешение третияе печати знаменует благочестие от Константина Вел[икого]ж и до Римскаго паденияз. И опять Закон и Правила были благочестны и мучительским противны. Отрешение четвертыя печатии знаменует время от Римского падения и до // (л. 3 об.) свержения царской власти, ак закон и правила стали пагубныя еретическия и противны благочестивым. По отрешении пятыел печати и виденм, рече, под олтарем душа избиенных за слово Божие и за свидетельство еже имяху. И возваша гласом велиим, глаголюще: «Доколе, владыко наш святый и истинный, не судиши и не мстиши крове нашея от живущих на земли?» Ето пророчество с//(л. 4)былось, когда царя свергли и всех князей, епископов, попов ин священников стали мучить, казнить, мстить любодейце от Рима начальствующей уо излившей кровеп святых. Господь попустил и безбожники отомстили ей и уставили свой закон и правила богоотступныер и всем древним противныя. Вот какая разница в печатех. Как будет другая печать, так и // (л. 4 об.) другое время будет. Так же и сс трубами: е-я труба знаменует пятичное время, сиречь пятилетки, и с революцыи ето время идет пятилетокт и сейчас. А когда будет отрешения s-й печати и s-й трубы, то опять будет другое время и другой закон и правила. Сейчас говорят, что Бога нет, а потом закричат, что Бог воцарился, приидите поклонитеся ему. // (л. 5) Я думаю, что вострубит s-я труба и будет война и Антихрист воцарится. И при шестойу фиале глаголется: Армагедон, сиречь хитрое выгубление войск. И ето все я понимаю, что будет впереди, и должно быть большое опустошение народа». Глагола отец: «Аф разве мало народа за ету войну было убито? Почти д года тянулась война». Рече брат: «Хотя и // (л. 5 об.) большая большая* была война, но она при пятой трубе, а при s-й еще должна быть больше. Потому что при шестой-то только о войнах и пишет. Их Ездра пророк глаголет: «Пойдутц непоколебимоч до Вавилона и разрушат его». А сейчасш Вавилон не разрушанщ, сиречь Рим. ъГлаголет Ездра: «Излиют звезду и всю ярость нань». Поетому еще та ы ужас//(л. 6)ная война впередиы, о которой глаголет Ездра: «И будет, – рече, – кровь от меча даже до утробы и гной человеческий даже до седла верблюжья». Должны еще разрушить Англию, Америку иь Италию и поставить в них Советскую власть. Глаголется в Апокалипсисе эИоанна Феологаэ: iю рогов, i царей суть, аще и не цари, но областия яко цари имети // (л. 6 об.) будут. И всиIIIа едину имут волю и силу, и область свою зверю отдадут». И глагола отец: «Поетому еще война будет». И просветитсяб ангеловидное лице отцу, и порадовася богозарное его сердцев, ног и еще иного глаголано было много. Сие же, паче важнейшее, списал дна пользу слышащим и аще обрящете пользу, желаю да преписали бы себе на // (л. 7) память, для грядущего время. Г[е]р[асимов] Аф[анасийд] (?).

а-а В БК отсутствует; б после Афанасия: грешного; в в БК ошибочно: зуми; г-г матушке Флене; д верстное; е безтропочно; ж прозбе; з душевною; и страстию; к любови; л-л многолетний подвижник; м-м в БК отсутствует; н после роняли: постника; о што; п после Христа: и; р юными; с извиститься; т тот; у-у спутьшественника юнаго; ф после как: ты; х-х отвечал юный; ц после брат: «Будет». Глагола отец: «А чем ты можешь доказать?» Ответ брата; ч во; ш пятой; щ войнах-то; ъ А; ы-ы пятая труба; ь-ь если бы настало; э-э печати, трубы; ю после то: бы кака-нибудь; я перед вот: дак; IIа -IIа в БК отсутствует; б-б теперь s-я труба идет; в кака; г а-й; д-д По отрешении в-я; е г-й; ж Великаго; з отпадения; и д-я; к вместо а: в 1917 г., и опять; л е-й; м видех; н в БК отсутствует; о в БК отсутствует; п крови; р богоотступныя; с в БК отсутствует; т пятилетки; у s-й; ф после А: чо; * так в тексте ЩС; х в БК отсутствует; ц пройдут; ч непуколебимо; ш после сейчас: еще; щ разрушен; ъ перед Глаголет: А; ы-ы война впереди ужасная; ь в БК отсутствует; э-э Богослова; ю десять; я область; IIIа сии; б просветися; в после сердце: ему понравились ответы юнаго брата; г в БК отсутствует; д-д себе на долгую память.

В личной судьбе известного русского поэта К.Д. Бальмонта после эмиграции в 1920 г. во Францию особую роль сыграл юрист и журналист Владимир Феофилович Зеелер (1874-1954). Он закончил Харьковский университет по отделению правоведения, работал адвокатом в Ростове-на-Дону, был активным деятелем кадетской партии до 1917 г., достиг поста градоначальника, но был свергнут и арестован большевиками. Затем ему удалось уехать в Париж, где Зеелер был генеральным секретарем «Союза русских писателей и журналистов», входил в правление «Объединения русских адвокатов» и «Быстрой помощи», которая оказывала посильное содействие русским эмигрантам – больным и остро нуждающимся, позднее стал одним из организаторов газеты «Русская мысль». Как генеральный секретарь «Союза писателей и журналистов» В.Ф. Зеелер в течение 30-ти лет постоянно помогал русским писателям и поэтам, в том числе Бальмонту, особенно когда поэт серьезно заболел и материально очень нуждался. Слова, обращенные в одном из писем к Зеелеру (10 июля 1934 г.), ярко отражают ту роль, которую играл Владимир Феофилович в жизни и творческой деятельности поэта: «Без Вас такие загнанные Судьбой и во многом такие беспомощные существа, которым Вы помогаете, без Вас быстро погибнут. Я знаю по себе, что Вы несколько раз спасали от невероятной жути... Ни моя поэзия, ни моя проза, ни мое знание 12-ти или 13-ти иностранных языков решительно никому не нужны».

Письма и стихи Бальмонта, посланные Зеелеру, хранятся в фонде Зеелера в Бахметьевском архиве; они охватывают период от 1929 по 1937 гг. (в фонде имеется также много писем жены поэта – Елены Константиновны Цветковской-Бальмонт, относящихся к 1936-1940 гг. – периоду болезни поэта; сохранились и письма Зеелера Бальмонтам: все это – ценнейший материал, освещающий последний этап жизни поэта). Несколько писем Бальмонта Зеелеру хранятся в Амхерстском Центре русской культуры1. Сейчас, когда творчество Бальмонта привлекает все большее внимание специалистов и широкого круга читателей2, публикуемые архивные материалы представляют несомненный интерес.

Капбретон.
1929. 27 окт[ября].
Дорогой Владимир Феофилович3,
Ваша просьба простая, Ваше ко мне обращение мне дорого, и никакой храбрости тут не надо. Помилуйте, такое письмо, как Ваше, в наши ни на что не похожие дни злобы и человеконенавистничества (какое длинное слово, а все не кончается!), радостно для меня, как цветок или луч в серый день.
Карточка моя у меня сейчас лишь одна и лишь такая. Шлю ее.
Свои стихи «Я Русский»4 я очень люблю.
Мой привет Вашей супруге.
Всего лучшего Вам.
Привет из зеленой пустыни.
К. Бальмонт.

Капбретон.
1930. 3 мая.
Дорогой Владимир Феофилактович,5
Благодарю Вас за милое письмо и за милое желание иметь надпись на моем портрете. Но вот в чем дело. Я сейчас не очень солнечный, – ни весны у нас, ни честности в людях, далеких и здешних, ближайших, – не могу я ничего Вам написать на портрете. Может быть, Вы ранее научите «лучших» людей Русской колонии в Париже – вежливости и порядочности? И французов, которые, подкупленные большевиками, скрывают правду о Кутепове6? И ... но тут я ставлю обычные точки.
А потом, дорогой, при всем моем отвращении к Парижу, имею я точную убежденность, что, проезжая через оный в месяце мае, куда вон из любезной моему сердцу Франции, не на вовсе еще, но месяца так на три, в иной воздух, славянский или около того, я буду в Париже в конце мая или в начале июня. Быть может, я лучше при личном свидании сделаю Вам надпись, – более содержательную или более красноречивую, чем смогу сейчас? Однако, ежели Вы не боитесь подвергать Ваш мой портрет двойной опасности путешествия по неверной французской почте, – что ж, пришлите, – я сердит, да и отходчив, может, и напишу что-нибудь. Во всяком случае, поспешу сказать, что я ведь не знаю, какой Вы портрет получили, – один мне был очень неприятен, – таковой лишь подлежит уничтожению. У Липницкого7 есть очаровательный портрет мой в профиль. Другие – так себе. Итак, – я весь в Вашей власти и благорасположении.
Если Вы видаете Зайцевых, прошу, скажите Вере Алексеевне8, что я за нее нередко молюсь, ибо она – пленительно-верная душа. И Наташе З[айцевой]9 – моя нежность, а Борису К[онстантиновичу]10 – ласковый поклон.
Приехали сюда Шмелевы11. Очень я им рад. Вот верный России писатель, которого никак не смогли бы заменить, для любящего Россию те странные старички, которые расстроенный желудок свой превращают будто в лекцию, полную бессильного самохваления, клевет и злопыхательств. Замечательная душа – Шмелев, и каждую минуту, болеющий, может погаснуть от парижского воздуха, с которым, к счастью, я разлучился основательно.
Жму Вашу руку. И буду ждать ответа. За Мирру12 спасибо. Но это, духовно, бочка Данаид13. Жалею свою девочку, но, кажется, и ангел тут будет бессилен.
Искренне Вам преданный
К. Бальмонт.

Capbreton Landes14
Malgr tout
1930. 30 декабря. Ночь.
Владимиру Феофиловичу Зеелеру
Откуда Ваше имя? Вы морской?
Иль озерной? Как знать! Слова обманны.
Но знаю, Вы Варяжски мне желанны,
И Вы совсем не всяческий другой.

Итак, привет Вам, милый мой изгой,
И Ваши дни, как дни мои, изъяны.
Но мы в изъяне четки и чеканны,
И сердцем помним Образ Дорогой.

Единственный! И где искать другого?
Не усомнимся в Матери, в Отце,
Вся наша правда – только в их лице.

Мы помним радость Царства Полевого.
Воспомним же: вначале было Слово.
Так наше слово будет – и в конце.
К. Бальмонт.
В.Ф. Зеелеру15.

Капбретон.
1931. 28 мая.
Владимиру Озерному.
Ко мне пришел Владимир Озерной.
Заботой он встревожен: «Что со мной?».
Приятели суть вестники. Он слышит –
«Славянолюбье - гладь. Поэт чуть дышит».
Сто франков за Славянский он билет
С собой принес. Прекрасно, спору нет.
«Дают – бери!». Российское есть слово.
«Спасибо!», – говорю, опять и снова.
Будь щедры так Поляк, Болгарин, Серб,
Я б стерлядь даровал в Славянский герб.
Будь щедры так прижимистые чехи,
Я «Пильзен» пил бы в беззаботном смехе.
Пусть в Озере Владимира всегда
Пребудет много рыбною вода.
Помочь в беде – Веселая Наука.
К Вам пудовая да пребудет щука.

Капбретон.
1931. 19 авг[уста].
Дорогой Владимир Феофилович16,
Не знаю, как благодарить Вас за дружескую Вашу заботливость. Вы по истине растрогали и меня, и Елену Константиновну17. Дни мы переживаем, правда, трудные. Работая усиленно за последние полгода, я окончил несколько книг, но ни одна из них не нашла издателя. Все ссылаются на безденежье.
Неожиданный подарок (иначе, как же это определить!) тем ценнее, что он совсем неожиданный.
Квитанцию прилагаю.
У Ивана Сергеевича18 бываем каждый день. Он все лето хворает и почти не может работать. Очень болеет он от человеческой низости, столь пышно цветущей везде в мире.
Лето у нас тоже плохое. Чуть не каждый день дождь. У меня в саду много цветов, мной выхоленных. И стихи поют иногда. Только это и осталось из хорошего, да дружеские письма. Маловато для счастья. Его и нет. И в помине нет.
Всего лучшего Вам. Знаю, что и Вам трудно. Елена Константиновна кланяется.
Преданный Вам
К. Бальмонт.

Капбретон.
1931. 8 сент[ября].
Дорогой Владимир Феофилович19,
Посылаю Вам для Русских студентов в Праге 4 книги – все, что сейчас могу.
Вам лично что-ниб[удь] из своего, с надписями, пошлю при первой возможности.
Болгарское «лудъ», сербохорватское «луд» – «сумасшедший», «сумасбродный», «вздорный», «безумный» – постоянное определение юноши, неженатого, в болгарских, сербских и хорватских песнях. Полагаю, что это слово разумеет обычную лихость юности, способной на все.
Солнца нет. Откликов нет. Надежды – иссохшие признаки. Неведомо мысли, как жить дальше. Лишь песня осталась.
Привет.
Ваш К. Бальмонт.

В.Ф. Зеелеру20.
Ваш дух ко мне да не пребудет гневен: –
Вы не морской, не озерной, – Душевин.
Гипотеза моя, путем простым,
Пред большей простотой ушла как дым.
Однако ж, Вам совсем не чуждо Море: –
Оно преград не ведает в просторе, –
И без препон Душевина душа
К другой душе идет, светло спеша.
По-прежнему и Озеро в Вас чую: –
Едва своей душой я затоскую, –
Я к Вам приду, и тишью озерной
Душевина душа светла со мной.
Итак, Вам можно, вовсе без ущерба,
Три знамения взять себе для герба: -
Морской корабль, и озерной челнок,
И с голубицей верный голубок.
К. Бальмонт.
Париж.
1932. 17 мая.

В.Ф. Зеелеру21
Да будут с Вами звоны струн,
Ваш лик – душа, весь лад Ваш истов,
Неутомимый Вы пестун
Всех романистов, журналистов,
Поэтов... Может быть, порой,
Вы чуткой внемлите душой
Моленьям даже стрекулистов!
Итак, да будет Вам хвала
Многоречива и светла.
В Кламар прибыв, без промедленья, –
Я знаю, франки любят счет, –
Я, с Вашего соизволенья,
Квартиры новой в закрепленье,
За месяц заплатил вперед.
Туда уж скорый перелет,
За грозами придя к затишью,
Я совершу, как час придет,
Надеюсь, не летучей мышью,
А соколиною тропой,
Вдыхая воздух голубой.
Елена20 счастлива, как рыба,
Вдруг соскользнувшая с крючка,
И светлого полна изгиба,
Она плывет, – издалека
В глазах мельканье огонька: –
«О, милый наш пестун, спасибо!
Пусть небо в Ваш приветный дом
Прольется золотым дождем!
К. Бальмонт
Clamart.
1932.
21 [сент]ября.
12 ч[асов] н[очи].

Сонет
Владимиру Феофиловичу Зеелеру
Варваре Михайловне Зеелер23
Я знаю, вы ненарушимо верны,
И как за это благодарен я,
Вы прямо идеальные друзья,
В жестоких днях, средь всякой лжи и скверны
Владимир Феофилович – примерный,
Варвара же Михайловна – струя
Живой воды, радушие жилья
Тому, кто шел пустынею безмерной.
Что дать в замену? Сада больше нет
В моем владении. Нет настурций рдяных.
Но вот – безукоризненный сонет.
И где б я ни был, в самых дальних странах,
Любовь друзей и дружеский привет
В моей душе продлят свой звездный след.
К. Бальмонт.
Clamart. 1933.
Март. 27.

Кламар.
1933. 16 мая.
Дорогой Владимир Феофилович24,
Не знаю, смогу ли я приехать к Вам на совещание о Тургеневском вечере, о котором Вы говорили. Если не буду на этом совещании, прошу принять во внимание, что я хочу выступить в первом отделении (иначе трудно вернуть сюда), вторым или третьим25,я скажу несколько слов «Тургенев как поэт» и прочту мои стихи, ему посвященные, все это займет десять-двенадцать минут.
Привет, Ваш К. Бальмонт.

Clamart.1933. 28 сентября.
Дорогой Владимир Феофилович,
Читали мы Вашу заметку о Шмелеве и порадовались, что не забыли о нем. Кстати, знаете ли Вы, что 3 октября нового стиля ему исполняется 60 лет? Я послал кое-что в «Сегодня»26 и собираюсь написать что-то для «Последних Новостей»27. Не знаю, однако, соберусь ли. У нас ад кромешный. Мирре деваться некуда. Гучкова ее держать больше не может28. Бедная Елена орошает свои щеки.
Привет Вам, Варваре Михайловне и молодым.
Ваш К. Бальмонт.
P.S. Как Руставели?29.

В.Ф. Зеелеру30
... Один – и два нуля...»
О, слово вне сравнения!
В нем скрыта Мать-Земля.
То слово – не для пенья.
И не для говоренья,
Но в нем благоволенье,
И есть в нем угощение
Почти – для Короля.

Вполне я понимаю
Мне выпавшую роль: –
Хотя и не без краю,
Признательность я знаю,
Пред Вами лик склоняю,
И Вам я восславляю,
За данную хлеб-соль.

Конечно, больше соли,
Чем хлеба в этом мне: –
Два взрослые в неволе
И, как цветочки в поле,
Две девочки, не в холе,
Но все ж не в злой недоле...
Вам исполать – вполне!
К. Бальмонт.
1935. 23 февраля.
Clamart, Seine.

Заветное слово
Владимиру Феофиловичу Зеелеру31
Я бродил пустынною долиной,
Было грустно и темно вокруг,
И шептал: «Когда б завет единый
Мне блеснул, – святое слово Друг!»
Дружба может быть любви вернее,
В прочности она верней всего,
Быть в печали, друга не имея,
Грустно, – обопрусь я о кого?
Так я думал и пошел я к дому,
Пред ночной уже кончался гул,
И, тая тяжелую истому,
Думая о дружбе, я уснул.
Но, едва окутало забвенье,
И зареял сновидений круг,
Донеслось до слуха дуновенье: –
«Ты забыл, что у тебя есть друг!
О тебе и о твоей я милой
Вечно помню и жалею Вас...»
Голос пел с неотразимой силой,
И горели светы добрых глаз.
Бабочки порхали над цветами,
Голубел и золотился луг,
И звучало четкими словами: –
«Ты забыл, но помню я, твой друг!»
Этот голос был светло напевен,
И во сне я весело вскричал: –
«Боже мой, да это же Душевин!»
И внезапно вспыхнул пламень ал.
Я проснулся, вижу, что лучами
Начерталось ярко на стене: –
«Я всегда с тобой, с двоими вами,
Я твой брат, и друг ваш, верьте мне!»
К. Бальмонт.
Noisy-le-Grand, S.O.
1937. 29 марта. Утро.

Сорок лет любви – и более32
(В.Ф. Зеелеру-Душевину)
Сорок лет тому назад
Ты был юный адвокат.
В тот же год, – уж сорок лет, –
Ты влюбленный был поэт.
Варю33 юную пленив,
Ты с невестой был счастлив,
И на радость всем друзьям
Ввел ее ты в Божий храм.
Шафер твой был кто же он?
Да веселый Папильон,
Хоть лихой, совсем не злой,
И, как ты же, удалой.
Он, Попилин, верь не верь,
Тот же юный и теперь,
Обвенчает – и сейчас,
Поцелует – в самый раз.
Ну, так что же, милый друг?
Собирайтесь в тесный круг.
Взор во взор, к плечу плечо,
Поцелуйтесь горячо.
Поцелуй – как пенье лир,
Пусть ликует брачный пир.
Сорок лет любил ты, брат?
Вновь люби, – хоть шестьдесят.
Ты – душевный человек,
Будешь в страсти весь свой век.
Ты – любовь, а в ней закон
Всех краев и всех времен.
К. Бальмонт.
1937. 30 августа.
Noisy-le-Grand.
S.-О.

26, av[enue] Chilperic, 26
Noisy-le-Grand, S.O.
1937. 28 сентября34.
Дорогой Владимир Феофилович,
Благодарю Вас за ласковое посещение, за подарки, которыми мы сейчас живы, за опущенную мою открытку к Рудневу35, он не умер, а прислал мне последний № «С[овременных] З[аписок]» и 52 фр[анка].
Мне горько думать, как Вас огорчит то, что я сейчас напишу. Я так растерзан и внутренне разорван, что совершенно не в состоянии выступить публично. Если Вы не заказывали залу в «Muse Social», не заказывайте ее. Если уже заказали, прошу, ссылаясь на мой сердечный недуг, пошлите отказ заказным письмом и убедитесь, что он получен и зала не будет числиться за нами. Чтобы не свалилась потом она на голову. Прошу, напишите мне об этом подробно.
Я в ужасе и отчаянии от нашего безденежья и боюсь, что не нынче-завтра нас выставят отсюда на улицу за неплатеж.
Что делать? Не знаю. Мне кажется, что мы летим в пропасть.
Вам и всем Вашим от меня и Елены Константиновны сердечные приветы.
Искренне Ваш К. Бальмонт.

Итак, всего несколько писем и несколько личных, шуточных стихотворений Бальмонта. Но понять творчество поэта, полнее представить его жизнь во Франции, круг его знакомств можно и должно, только собирая в архивах написанное им.

  1. Union of Russian Writers and Journalists Abroad, (картон 3. Ед.хр. K. Balmont). Amherst Centre for Russian Culture.
  2. Из последних публикаций см., например: Куприяновский П.В., Молчанова Н.А. Поэт Константин Бальмонт: Биография. Творчество. Судьба. Иваново, 2001; Встреча: Константин Бальмонт и Иван Шмелев / Вступ. ст., примеч. и публ. К.М. Азадовского и Г.М. Бонгард-Левина // Наше наследие. 2002. № 61. С. 92-116.
  3. Написано рукой Бальмонта; черные чернила.
  4. Вошло в сб.: В Раздвинутой дали: Поэма о России. Белград, 1929. С. 55.
  5. Напечатано на машинке. Слова «Искренне Вам преданный Бальмонт» и «Сие – из независимого источника сведение, мною не спрошенное и пришедшее случайно» – написаны рукой поэта черными чернилами. «Феофилактович» вместо правильного «Феофилович».
  6. Александр Павлович Кутепов (1882-1930) – генерал, сражался в армии генерала Врангеля; считалось, что был похищен советскими агентами 27 января 1930 г.
  7. Е.Б. Липницкий – известный фотограф, владелец фото-ателье в Париже.
  8. Вера Алексеевна – жена писателя Бориса Константиновича Зайцева.
  9. Наталья Борисовна – дочь писателя; сейчас живет в Париже.
  10. Борис Константинович Зайцев (1881-1972) – известный русский писатель.
  11. Иван Сергеевич Шмелев (1873-1950) – выдающийся русский писатель. Его жена – Ольга Александровна.
  12. Мирра Константиновна (1907-1970) – дочь К.Д. Бальмонта.
  13. Данаиды – в греческой мифологии 50 дочерей царя Даная, по преданию они закололи своих спящих мужей.
  14. Почтовая открытка (вид на океан при заходе солнца). На обороте «Владимиру Феофиловичу Зеелеру» и стихотворение – написано рукой Бальмонта.
  15. Почтовая открытка. Стихотворение и подпись написаны Бальмонтом черными чернилами.
  16. Написано черными чернилами.
  17. Жена поэта Елена Константиновна Цветковская (1880-1944).
  18. Имеется в виду И.С. Шмелев.
  19. Написано черными чернилами.
  20. Стихотворение написано черной ручкой
  21. Написано черными чернилами.
  22. Елена Константиновна – жена Бальмонта.
  23. Жена В.Ф. Зеелера.
  24. Написано черными чернилами.
  25. Подчеркнуто Бальмонтом.
  26. См.: Бальмонт К. И.С. Шмелев (Ко дню его 60-летия. 3 октября 1933 г.). Сегодня. 5 октября 1933 г.
  27. Напечатано под тем же названием 5 октября 1933 г. в «Последних новостях» (№ 4579).
  28. Мирра лечилась в клинике.
  29. В 1933 г. в Париже вышел перевод Бальмонта поэмы Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре». См.: Носящий барсову шкурку: Шота Руставели. Роскошное издание: С изъяснительными очерками, виньетками и иллюстрациями, воспроизведенными с первого грузинского издания. Париж, 1933.
  30. Написано черными чернилами.
  31. Написано черными чернилами.
  32. Написано черными чернилами; подчеркнуто поэтом.
  33. Варвара Михайловна – жена Зеелера.
  34. В начале января 1937 г. Бальмонт и его супруга поселились в своего рода пансионе «Мать Мария» или «Мать Анастасия». Об этом поэт сообщает в своем письме к Зеелеру от 24 декабря 1937 г. (Бахметьевский архив. Фонд Союза русских писателей и журналистов. Картон 1).
  35. Вадим Викторович Руднев (1879-1940) – один из редакторов журнала «Современные записки».

Центральной частью новгородского герба, утвержденного в 1781 г., были «златые кресла» с положенным на них скипетром и крестом. В более раннем материале XVIII в. «кресла» именовались определеннее – престолом1. Появилось же это седалище в новгородской символике много раньше.

О «месте» и посохе новгородской эмблемы историки высказывались не раз. Однако до недавнего времени это были лишь краткие суждения.

Первым о названных фигурах написал В.Н. Татищев, утверждавший, что у Новгорода было несколько гербов, позднейший из которых представлял «архиепископъ престол и на нем книга, под престолом две рыбы»2. В «Русской геральдике» А.Б. Лакиера о новгородской эмблеме сказано одно и тоже в главах, посвященных печатям и гербам городов. Лакиер писал, что на оттисках воеводской печати XVI в. изображены «вечевые ступени» и посох архиепископа, которые являются «выразительными эмблемами власти светской и духовной в неразделенном соединении», и предположил более раннее, чем XVI столетие, создание матрицы. «Впоследствии времени, – полагал Лакиер, – были прибавлены фигуры медведя и собаки, известные по Большой государственной печати Ивана Грозного»3. Ссылаясь на Лакиера, о «вечевых ступенях» посадника и других новгородских «магистратов» упоминал И.Д. Булычов. Булычов датировал печать неопределенно. Он утверждал, что в XV в. на новгородских печатях изображалось четвероногое чудовище, возможно лев», а «позднее» – «ступени»4.

О вечевых ступенях и посохе «владыки» («епископа», «архиепископа») писали М.В. Толстой, Б.В. Кене, П.П. Винклер и М.Г. Курдюмов5. Толстой отнес печать к XV в., Кене ее не датировал, Курдюмов назвал лишь дату печати на конкретном документе – 1593 г. В тексте Винклера стоит XVI в., а в подписи к изображению – XIV в. «Вечевые ступени» и «епископский жезл» Винклер толковал в духе Лакиера как «эмблемы нераздельной светской и духовной власти». По мнению П.Л. Гусева, на печати изображены вечевая степень и «посох-костыль», надо думать, степенного посадника» XV в.6

«Светскую» линию Гусева продолжил А.В. Арциховский, считавший «вечевую степень» («трибуну веча») и посадничий жезл гербом Новгорода7. Н.П. Лихачев в работе 1935 г., опубликованной в 1960 г., писал о знаке того, что «могущество веча, богатства края – все это подвластно только наместникам». Он отнес печать к XVI в., но из текста неясно, имел ли он в виду оттиск или матрицу8.

Названные историки составляли свое представление о новгородской эмблеме на основании оттисков печати с изображением «места посоха и рыб, а реже – и с изображением стражей «степени».

В работе, опубликованной в 1940 г., Н.Г. Порфиридов первым среди исследователей новгородской печати сослался на летописное известие о царском повелении 1 сентября 1565 г. вырезать новую печать для новгородского наместника с изображением «места», посоха, медведя, «рыси» и рыбы9. Порфиридов пришел к выводу: «Печать учреждена Иваном IV в 1565 г. и с вечевым строем Новгорода не связана»10. На толкование Порфиридова Арциховский, считавший «место» с посохом эмблемой республиканского Новгорода, возразил так: «В 1565 г. могли сохранить привычный геральдический рисунок для новой печати, но если бы такого рисунка не было, никто в эти годы не решился бы сделать вечевую степень эмблемой Новгорода»11. Арциховский почему-то не принимал во внимание, что «решиться» на это в принципе мог царь.

В 1969 г. Порфиридов опубликовал специальную работу о печати со степенью, в которой доказывал, что «место» и посох были знаками власти не Новгородской республики, а Русского государства, появившимся в XVI в. и изображавшимися на печати новгородских «наместников-воевод»12. По его мнению «простая» печать (без зверей) появилась в конце XVI в.

Порфиридов решил ту часть проблемы новгородской эмблемы, которая относится к значению «места» и посоха. Он обратил внимание на то, чего не замечали другие историки – на нелогичность употребления знаков независимого Новгорода в период создания централизованного государства и завершения ликвидации уделов13. Прежде лишь Арциховский в статье 1946 г. приближался к такому пониманию, но выход нашел в ссылке на «привычку» (примеч. 11). Возможность отказа от «привычки» в случае надобности в расчет принята не была.

Порфиридов, однако, не поставил вопрос о том, какой была «старая», то есть до 1 сентября 1565 г., печать наместника. Имелись ли какие-либо из упоминавшихся фигур на «старой» печати? Если степень и посох были на «старой» печати, то датировка их появления Порфиридовым неверна, а если их не было, следует признать ее правильной. При этом следует учитывать существование большой и малой печатей. Дата, указанная в летописи, относится к большой печати. То, что малая печать известна по документам не ранее конца XVI в., может быть объяснено сохранностью материала и не обязательно говорит о ее создании именно в конце XVI в. «Старая» печать до сих пор не выявлена и летописные сведения о ней неизвестны. Сама «новая», то есть большая печать известна только по изображению на Большой государственной печати Ивана Грозного, ранний оттиск которой относится к 1583 г.

В 1983 г. Дж. Линд опубликовал статью о новгородском элементе Большой печати Ивана IV в связи с обстоятельствами Ливонской войны. В 1985 и 1995 гг. его работа вышла в английском и русском вариантах14. Линд привел данные о печати новгородского наместника на грамоте с русско-шведским договором о перемирии августа 1561 г. Историк сообщил, что ныне печать хранится отдельно от документа, в статье 1983 г. указал ее архивный шифр, но не объяснил, как установлено отношение печати именно к названному документу. В примечании к публикации акта 1561 г. сказано только, что печать новгородского наместника была на красном шелковом шнуре15.

Статью 1983 г. иллюстрирует фотография печати, на которой не очень искусно изображены крупный присевший и выгнувший спину зверь и перед ним – зверь маленький, занимающий вертикальное положение. Линд, не отмечая разницу в величине и позе животных, пишет, что зверь справа (малый) «вполне может быть рысью с более поздней печати», а другой зверь – «скорее лев, очень похожий на львов» с новгородских печатей XV в.16 Для сравнения он привел прорись новгородской печати, опубликованной В.Л. Яниным под номером 74117. На печати XV в. зверь имеет гриву и хвост со стилизованной кисточкой, тогда как на печати 1561 г. крупный зверь названных признаков льва не имеет. Это барс, часто встречающийся в древнерусском искусстве, но не вполне похожий на его природный прототип. Меньший зверь на снимке Линда вовсе не похож на какого-либо известного зверя. Правда, на фотографии он не очень четко читается. Индентировать это существо я не смог. Линд же, по-моему, как это нередко бывает в гербоведении, подогнал образ крупного зверя под одну из новгородских фрагистических эмблем XV в., усматривая преемственность между символикой XV и XVI вв., а малого зверя отождествил с «рысью», помещенной на печать наместника согласно повелению 1 сентября 1565 г. Линд понял летописную «рысь» как рысь. В действительности слово «рысь» есть старинное именование барса18. Малый зверь печати 1561 г. на барса или рысь не похож. Кстати, позы и величина зверей наводят на мысль о взрослом звере с детенышем.

Изучив по публикации печать 1561 г., я делаю следующие выводы: 1) поскольку на «старой» печати степени и посоха нет, то Порфиридов был прав, отнеся их появление к 1565 г.; 2) печать 1565 г. преемственна к образам «старой» печати в том смысле, что в качестве одной из фигур восприняла барса. На «старой» печати барс (крупный зверь) является главной фигурой. На «новой» печати барс есть страж главной фигуры – «степени».

Оттиск 1561 г. относится к последним годам существования «старой» печати. Возникает вопрос о времени ее создания. Очевидно, что наместники, назначавшиеся в Новгород после его присоединения к Московскому государству, должны были иметь печать. Сфрагистические и письменные источники для датировки заведения «старой» печати неизвестны. Некоторые возможности для этого дает картографический материал.

На морской карте Мартина Вальдзеемюллера 1516 г. пространство Новгородской земли, хотя, может быть и всей «Белой России», отмечено гербом в виде щита с противовосстающими львов и змием19. На карте Европы Генриха Целя 1535 г. герб с противосстающими львами определенно обозначает «княжество Новгородское»20. Неизвестно на основании каких источников были сочинены упомянутые геральдическо-картографические знаки. Невозможно сказать, самостоятельно ли Цель составил новгородский герб или лишь несколько изменил знак карты Вальдзеемюллера. Русским эмблематическим реалиям не отвечают оба герба. Надо иметь в виду, что западноевропейцы с легкостью составляли гербы тем странам и областям, о которых они мало знали. При этом эмблемам придавались формы, привычные для западноевропейцев. Фантастические гербы были одним из изобразительных средств выражения представлений о географических объектах и людях21. Фантастические гербы и флажки могли быть полностью вымышленными или основывались на сведениях о действительных эмблемах, подаваемых, однако, в искаженном виде. Не исключено, что гербы Вальдзеемюллера и Целя отражают смутные знания о печати новгородского наместника. Сходство картографических знаков с эмблемой на «старой» печати обнаруживается в парности фигур. Не имеет значения разница между животными на картах и на печати. Нет ничего необычного в переделке барса в более привычного для западноевропейской геральдики восстающего льва. Если признать что гербы на картах являются неточным воспроизведением новгородской эмблемы, то появление печати с соответствующей эмблемой следует отнести ко времени не позднее 1516 г.

Из сказанного выше следует, что после 1 сентября 1565 г. существовали две редакции новгородской сфрагистической эмблемы, различавшиеся наличием или отсутствием стражей «места». Можно условно говорить о большой и малой эмблемах. Скорее всего, политические обстоятельства поторапливали правительство с изготовлением печати с большой эмблемой. Матрица могла быть изготовлена уже в 1565 г. О малой эмблеме можно сказать только то, что она существовала по крайней мере в 1593 г.

Следует обратить внимание на разное количество рыб, показанное источниками. Летопись говорит об одной рыбе, на печати новгородского наместника, включенной в Большую печать Ивана Грозного, их две, а на печати без зверей – три22. Возможно, летопись неточна; возможно, вторая рыба была добавлена позднее.

Между редакциями эмблемы есть функциональное различие, обусловленное функциональными различиями между двумя вариантами печати. Согласно летописи, наместничья печать должна была скреплять грамоты о перемириях, «порубежных и о всяких делех ко свейскому королю», то есть находиться при внешнеполитических актах. Судя по оттиску 1561 г., «старая» печать тоже имела внешнеполитическую функцию. Печати, предназначенные для документов, связанных с отношениями с одном государством, едва ли часто использовались. Редкостью использования, скорее всего, и объясняется неизвестность оттисков наместничьей печати образца 1565 г. Воеводская печать известна по документам по внутренним делам.

Наместничья печать несет многофигурную, торжественную эмблему. Печать по внутренним делам украшена эмблемой попроще. Стражи «места» аналогичны щитодержателям в иностранных гербах, служившим для увеличения торжественности знака. «Старая» печать была на шнуре (см. примеч. 15). Вероятно, и «новая» печать прикреплялась к документу подобно. Печать же по внутренним делам оттискивалась на листе документа.

Барс на «старой» печати относится к сильным зверям. Он заменил льва печатей независимого Новгорода XV в. Поскольку другое животное на «старой» печати не установлено, то говорить о смысле композиции нельзя. Содержание же печатей, созданных после 1 сентября 1565 г., представляется следующим образом. «Место» и посох как символы царской власти, подчеркивают эту власть над Новгородской землей. Сильные звери – медведь и барс, стоящие на страже «места», усиливают значение центральных фигур. Кстати, посох имеет очень острый конец, особенно хорошо различимый на оттисках Большой печати Ивана IV, хранящихся в РГАДА. Посохом с таким концом можно было убить человека. Учитывая общую реалистичность изображений на Большой печати, следует полагать, что посох есть конкретный предмет, принадлежавший царю. П. Гусев принял фигуру барса за собаку и истолковал ее как эмблему опричнины, не объяснив, с какой стати этот символ включен в композицию на печати (см. выше).

Символы царской власти показывали ее твердое положение в Новгородской земле. Демонстрация власти на территории, находившейся близ театра военных действий, была важным политическим шагом. Рыбы показывали богатство новгородской ихтиофауны, имевшей экономическое значение. Рыбы отмечали специфику края в отличие от более общих символов власти. Третья рыба на воеводской печати по внутренним делам несколько усиливала местную специфику.

В XVI в. сфрагистическая эмблема Новгорода, сменившая символику XV столетия, прошла по крайней мере две стадии развития: от изображения на «старой» печати, время создания которой твердо не установлено, до двух вариантов, датируемых относительно точно. Это был путь от содержания простого к более сложному.

  1. Лакиер А. Русская геральдика. СПб., 1855. С. 291 (Приложение).
  2. Татищев В.Н. История российская в семи томах. М.; Л., 1962. Т. 1. С. 352.
  3. Лакиер А. Указ. соч. С. 156, 283.
  4. Boulitchoff J. Essai sur l’art du blazon. Saint-Petersbourg, 1855. P. 27.
  5. Koehne B. Notice sur les sceaux et les armoiries de la Russie. Berlin, 1861, P. 12; Толстой М. Святыни и древности Великого Новгорода. М., 1862. Прилож. С. 16; Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской империи, внесенные в полное собрание законов с 1649 по 1900 год / Сост. П.П. фон Винклер. СПб., [б.д.] С. II (рис. 3), III; Курдюмов М.Г. Описание актов, хранящихся в архиве имп. Археографической комиссии // ЛЗАК за 1906 год. СПб., 1908. Вып. 19. С. 9.
  6. Гусев П. Символы власти в Великом Новгороде // Вестник археологии и истории. СПб., 1911. Вып. 21. С. 121-122.
  7. Арциховский А.В. К истории Новгорода // ИЗ. М., 1938. Вып. 2. С. 130; Он же. Введение в археологию. М., 1940. С. 156; Он же. Древнерусские областные гербы // Уч. зап. МГУ. М., 1946. Вып. 93. С. 51-52.
  8. Лихачев Н.П. Печати Пскова // СА. М., 1960. № 3. С. 231.
  9. Порфиридов пользовался публикацией летописи в «Русской исторической библиотеке». См.: ПСРЛ. М., 1963. Т. 13. С. 398; 1965. Т. 29. С. 347.
  10. Порфиридов Н.Г. Очерки памятников новгородской сфрагистики // Новгород, 1940. Вып. 8. С. 34.
  11. Арциховский А.В. Древнерусские областные гербы. С. 52.
  12. Порфиридов Н.Г. Новгородская «вечевая» печать. С. 198.
  13. Там же. С. 194.
  14. Lind J. «Ryssesablen», «Finlands bjrn», Novgorods lve samt nogle fisk: En strid p vben // Historisk Tidskrift fr Finland. Helsingfors, 1983. H. 4. S. 373-393; Idem Ivan IV’s great state seal and his use of some heraldic symbols during the Livonian war // Jahrbcher fr Geschichte Osteuropas. Mnchen, 1985. Bd. 33. S. 481-494; Линд Дж. Большая государственная печать Ивана IV и использованные в ней некоторые геральдические символы времен Ливонской войны // Архив русской истории. М., 1995. Вып. 5. С. 201-226.
  15. Sverges traktater med frammande magter: Jemte andre dit horande handlinger / Utg. av O.S. Rydberg. Stockholm; Leipzig; Paris, 1888. 4. dl. S. 355.
  16. Линд Дж. Указ. соч. С. 212; Lind J. «Ryssesablen». S. 389-390.
  17. Янин В.Л. Актовые печати Древней Руси X-XV вв. М., 1970. Т. 2.
  18. См.: Королев Г.И. Новгородская «рысь» и псковский барс // Гербовед. 2001. № 51 (в печати).
  19. Материалы по истории русской картографии. Серия 2-я. Киев, 1906. Вып. 1. Таб. I.
  20. Buczek K. The history of Polish cartography from the 15th to the 18th century. Wrocaw etc., 1966. Fig. 9.
  21. См.: Королев Г.И. Фантастические гербы в западно-европейской геральдике XVI в. // Гербовед. 1996. № 4 (12). С. 129-135.
  22. См.: Королев Г.И. Рыбы в новгородском гербе // Гербовед. 1997. № 6 (18).

Произведения древнерусской картографии являются ценным источником по истории развития пространственных представлений и картографической техники. За исключением пока единственного русского чертежа XVI в., открытого С.М. Каштановым1, все картографические памятники этого периода относятся к XVII в. Одно из самых крупных собраний русских чертежей XVII в. находится в фонде Приказа тайных дел Российского государственного архива древних актов2. Оно возникло в результате хозяйственной деятельности Тайного приказа, начавшейся в 1663 г.3 и продолжавшейся до смерти царя Алексея Михайловича и упразднения этого учреждения в феврале 1676 г. В приказной описи 1676 г. этот комплекс не фигурирует, упоминаются лишь отдельные чертежи, часть из которых была передана в 1681 г. в Приказ Казанского дворца4. Вероятно, собрание чертежей Приказа тайных дел было выделено из приказных бумаг и описано лишь после их разборки в 1676–1684 гг. и передачи в Печатный приказ5. Впервые комплекс упоминается в описи 1713 г., составленной по указу царя Петра I И. Зубовым6. Документы Приказа тайных дел были вновь выявлены в 1830-х годах при разборке В.В. Поленовым Петербургского сенатского архива. В 1835 г. они были переданы в Петербургский Государственный архив Министерства иностранных дел7. При фондировании собрания Приказа тайных дел, которое проводилось под руководством П.П. Пекарского и Н.А. Гиббенета, чертежи Тайного приказа были распределены по четырем частям8. Эта система сохранилась без изменений до сих пор.

Ценность этого комплекса (в источниковедческом плане) обусловлена, во-первых, узкой датировкой его 1663–1676 гг.9, во-вторых, возможностями достаточно точной локализации изображаемых объектов, и, в-третьих, удовлетворительной сохранностью документации Тайного приказа за эти годы, что позволяет воспользоваться сравнительным анализом источников разных видов. Достоинства собрания чертежей Тайного приказа позволяют рассмотреть ряд проблем картографического источниковедения и сформулировать возможные методы их решения.

При изучении чертежей Тайного приказа чаще ставятся задачи подготовки их к публикации, реже – атрибуции объектов, изображенных на них, и совсем редко – датировки самих чертежей10. Проблема установления авторства памятников картографии XVII в., которая рассматривается при изучении географических карт Сибири и всего Русского государства, применительно к чертежам Приказа тайных дел почти не ставилась. Мимоходом она была затронута В.С. Кусовым при составлении каталога «чертежей Земли Русской». Здесь задача установления авторства, вероятно, имела второстепенное значение, поэтому он использовал только прямые упоминания чертежников. В качестве таковых он рассматривал и тех, кто подавал чертеж в Приказ11. Однако данные о сибирской картографии позволяют усомнится в том, что сам чертежник приносил свой чертеж в Приказ12.

Вместе с тем В.С. Кусов не стал связывать картографирование географических объектов с их описанием или досмотром, что часто отмечалось в заглавии чертежа, например: «Московскому уезду деревне дьяка Василья Солохова по досмотру подьячего Маркела Ватолина»; «Московского уезду Степановым пустошам Зубова по досмотру подьячего Артемия Волкова»; «Сорокинской Еремеевы описи»13. Доклады подьячих Приказа тайных дел также подтверждают, что описание и досмотр земель сопровождались созданием чертежей14. Более того известны случаи, когда перепись и чертеж составлял один человек15. Однако указанные заглавия чертежей о создании их при описании земель недостаточны для установления авторства (описывать мог один человек, а составлять чертеж – другой) и требуют подтверждения.

При атрибуции картографических источников традиционно используются следующие методы сопоставления объектов на различных чертежах: по размерам, взаимному расположению, топонимам, технике изображения и пр., реже – методы сравнения сведений картографических источников со сведениями источников других видов, прежде всего, приказного делопроизводства16. Эти приемы чаще всего недостаточны для установления авторства, поэтому необходимо привлечь методы отождествления и типизации почерков, идентификации писцов на основании анализа письма и приемов графического оформления, в данном случае, условных знаков и техники изображения чертежа. Подобный анализ, насколько мне известно, проводился только однажды – в XVII в., когда по почерку был установлен автор чертежа, на котором изображалась церемония освящения полей в Измайлове, – это был сам царь Алексей Михайлович: «Сие писание, писмо и чернение государские руки в Троицкои Сергиев м[онастырь] 179 (1670/71 – А.Т.) году»17.

Картографический шрифт и каллиграфия (на чертежах Тайного приказа каллиграфических надписей почти нет) являются трудными для идентификации почерками18. Характерная черта картографических текстов – кратость – существенно осложняет анализ почерка чертежей, особенно при немногочисленности записей. Поэтому при анализе почерка следует большее внимание уделять особенностям движения руки, а не на общим признакам (выработанности почерка, темпу письма, координации движений, сложности почерка, форме и направлению движений, наклону, размеру, разгону и степени связности почерка).

Учет техники изображения и оформления вместе с анализом почерка позволяет выделить внутри фонда Приказа тайных дел две группы чертежей, сходных по почерку, графическим приемам изображения и условным знакам. Одна из таких групп была выявлена на основании сходства в изображении деревьев (три варианта, из которых наиболее распространенный в виде буквы «пси») и заболоченной местности, в штриховке под острым углом при изображении кромки воды и идентичности почерка. В нем преобладают следующие написания букв, которые выделены как наиболее характерные: а как греческая альфа с вынесенной над строкой вертикальной штангой и как современная рукописная строчная буква, только головка отнесена влево и отделена от вертикальной штанги; в чуть выступает над строкой, верхняя часть буквы чуть выше нижней, окончания линий часто перекрещиваются посередине буквы; верхняя часть буквы е шире нижней; ж выносная и иногда строчная пишется без отрыва снизу вверх, описывает восьмерку слева направо, а затем вправо выносится окончание линии, имеющее загиб вниз; о имеет каплевидную форму; р пишется обычно по-уставному – в два приема, головка буквы расширяется книзу; я чаще близка по форме к современной, от диагональной штанги отходит полукруглая головка, в нижней части не соединяющаяся со штангой и переходящая в хвост, спускающийся обычно ниже строки19. Характер почерка на всех чертежах зависит от возможного или необходимого размера надписи и качества чертежа (чернового или белового).

К данной группе принадлежат следующие картографические изображения: московских дворов, земель сел Измайлова, Алексеевского и других, Саввино-Сторожевского монастыря, хозяйственных строений (Воловенного двора на пустоши Гореве у села Рюминского, Овчарни в Княжчине, Остожника, Виноградного сада и Круглого аптекарского сада-огорода в Измайлове, пруда и кирпичного завода в Строкине)20.

Если определение этой группы было осуществлено благодаря сравнительному анализу графических приемов изображения, условных обозначений и почерка, то для установления авторства необходим, прежде всего, сравнительный анализ почерков чертежей и делопроизводственных документов. Из всего комплекса документов Приказа тайных дел для сопоставления были выбраны: переписка подьячих, включающая автографы большинства приказных чиновников21, и доклады царю, содержащие значительное количество упоминаний о составлении и черчении чертежей авторами докладов.

Поскольку крайними датами этой группы чертежей являются 1663-1674 гг.22, автор ее, скорее всего, принадлежал к ограниченному кругу лиц, безотлучно работающих в Приказе весь период его хозяйственной деятельности23. В списках подьячих, получавших денежное и хлебное жалование весь период хозяйственной деятельности Приказа, таким человеком мог быть только Петр Степанович Кудрявцев24. Для установления авторства этой группы чертежей необходим анализ почерка Кудрявцева и сравнение его с почерком чертежей.

Его почерк хорошо известен по письмам к дьяку Даниле (Ивану) Леонтьевичу Полянскому. Характер почерка Петра Кудрявцева в различных письмах меняется от быстрой скорописи с небольшим правым наклоном, преобладанием безотрывного написания букв и большим количеством лигатур до каллиграфической скорописи без наклона, с выделением первых букв в словах, художественно выполненными буквами, украшенными завитками, и лигатурами, уменьшением количества безотрывно написанных букв и лигатур. Каллиграфический почерк относится к приказной скорописи и близок к тому варианту, который был распространен в делопроизводстве Посольского приказа. Изменения характера почерка в письмах Кудрявцева отражается в выборе того или иного приема написания букв. Сравнение устойчивых движений руки писца, выражающихся, прежде всего, в характерных написаниях вышеперечисленных букв, позволяет идентифицировать почерк рассматриваемой группы чертежей как почерк подьячего Приказа тайных дел Петра Кудрявцева.

Тождественным почерком написано значительное количество приказных документов и, в частности, те доклады, докладные выписки и письма, где автор упоминает свои картографические работы: «Чертеж перечертить и подписать длину прудам»25; «И о стручьях и о чертеже Круглова огорода учинено будет по твоему великого государя указу вскоре»26; «Савинским государь землям описи Абрама Свиязева и моей холопа твоего 4 чертежа да 9 росписеи подлинных и перечневых посланы к тебе великому государю с сим письмом»27; «Юрья ж (Лутохин – А.Т.) и я холоп твои в село Измаилово для осмотру места, где пристоино быть на острову часам, и как по мере оградная стена и уступ от пруда и меж тех стен на сад оставить места, и где быть анбарам, в которые класть угорские лесные запасы, и под тутовым садом на истоке и быть пруду в сколких саженях, // уступя от Лебедевского пруда делат плотину и какова мерою будет, и глины б на черепицу и на кирпичное дело осмотрит впред для заводов где пристоино ездили и осматривали вчера в 24-ом числе и тому, государь, всему досмотр на писме и чертежи к тебе, великому государю, присланы будут впред маия в 27-м числе»28. Установление индивидуальных особенностей почерка позволяет атрибутировать Петру Кудрявцеву эти доклады, которые подтверждают его авторство чертежей Круглого аптекарского огорода и земель Саввино-Сторожевского монастыря, установленного на основании анализа почерка.

Сохранившиеся хозяйственные книги Приказа тайных дел почти не сообщают никаких сведений об участии Кудрявцева в процессе картографирования земель, за исключением, наверное, покупки им 6 сентября 1663 г. «вервей для земляные меры»29 и «досмотра» в 1664/65 г. продававшихся земель. В основном он занимался такой же хозяйственной деятельностью, как и прочие подьячие: подносил деньги и ткани царю и боярам, строил мельничные плотины в Никольском и на Меленках на Пехорке (1664-1665), Никольскую пасеку (1666), конные сараи в Тененеве и Петелине (1667), ведал пашню и покосы в Тененеве и Кудрявцеве (1667-1670), ведал товарами Малой казенной палатки «что у государя в верху на Заднем дворе» (в 1672/73-1675) и Новым Аптекарским двором (1675-1676), принимал, покупал, отправлял и выдавал хлебные запасы, строительные материалы и прочее, раздавал деньги подрядчикам и стрельцам-плотникам30.

По всей видимости, часть чертежей связана с местом его работы. В частности картографирование Ивановской плотины, Строкинского пруда и кирпичного завода совпало по времени с его работой в Никольском и на Пехорке на Меленках, находящихся поблизости. 5 октября 1667 г. он вместе с подьячим Данилой Полянским раздавал деньги солдатам в Строкине31. Составление чертежа Круглого аптекарского огорода, возможно, относится ко времени, когда Кудрявцев ведал Новым Аптекарским двором. К сожалению, сохранившиеся фрагменты архива Приказа тайных дел практически не позволяют точно установить время заказа на картографирование того или иного объекта и имя заказчика – чаще всего подобные поручения давались устно.

Некоторые упоминания, например, о покупке Кудрявцевым писчих принадлежностей, составлении хозяйственных книг, расписках и записях в приказе32, а также значительное количество его автографов среди приказных документов указывают на регулярную делопроизводственную работу подьячего в приказе. Его высокий статус подтверждается правом ставить припись33. Часть зарученных им столбцов, известных по описи приказного архива, включала чертежи (досмотр и чертеж Сасовской, чертеж двора боярина Никиты Ивановича Романова34) и документы, связанные с картографируемыми им объектами: дворами бояр Никиты Ивановича Романова, Семена и Василия Лукьяновичей Стрешневых, хозяйственными объектами в Измайлове, Алексеевском, Тененеве, Саввино-Сторожевском монастыре и пр.35 Возможно, что такую связь документирования и картографирования следует рассматривать как результат неполной (с нашей точки зрения) дифференциации картографии и делопроизводства Приказа. Не случайно во второй половине XVII в. чертеж носит не только распорядительные функции, но постепенно приобретает характер юридического документа в земельных тяжбах36.

Вторая группа чертежей Приказа тайных дел выделена на основе анализа техники изображения: показа светотени, трехмерного изображения строений и других объектов, элементов перспективного изображения, использования линейного масштаба с арабским цифрами37, нехарактерных для русской картографии условных обозначений и техники стаффажа (на чертежах Просянской плотины). Эти признаки позволяют рассматривать чертежи как произведения иностранного чертежника (несмотря на традиционную атрибуцию их как произведений русской картографии)38. В эту группу входят чертежи: «острову, что меж болот, что у ягодника и у Просенские плотины»; местности у Просянской плотины; «осыпи, что у Льняного двора»; «Измайловскому острову и плотинам и старой и малой Измайловским и Виноградной»; огорода между Просянской плотиной и ягодником; Измайловского острова, а также два чертежа Круглого огорода39.

При анализе данной группы нецелесообразно использовать методы палеографии по отождествлению почерков, поскольку пока не ясно, насколько иноземцы владели русским языком, чтобы самостоятельно написать тексты на чертежах. Анализ техники графического оформления указывает на различное авторство. По крайней мере, необходимо выделить из этой группы чертежи Круглого огорода, выполненные в иной технике и характеризующиеся, прежде всего, более профессиональным геометрическим построением (автор/авторы выполнили задачу разбивки окружности на десять секторов). Остальная часть группы выполнена в единой технике, в которой принципы перспективного изображения одних объектов сочетаются с ортогональной проекцией других. Например, на чертеже осыпи у Льняного двора перспективное изображение вала, шедшего по кругу, было построено с помощью циркуля40.

Авторство чертежей этой группы точно установить пока невозможно, несмотря на то, что в приказной документации упоминаются иноземцы, работавшие на упомянутых объектах:
– На Льняном дворе в 1667-1668 гг. работал полковник иноземец Густав Фан-Кампен (Фан-Канпен, Декентин, Деканпен)41. Он имел определенное отношение к картографированию: 25 июля 1666 г. был «отпущен к Архангельскому городу полковник Густав Фан-Канпен, а с ним начальных людей 6 ч[еловек] да Артемонова Приказу пятисотенной десятник Васка Антипин Колмогор… а где какие руды и камень алавастр и иные угодья сысканы и осмотрены будут и то все описать имянно и всему тому написать чертежи»42. По всей видимости, результатом поездки стал чертеж «морю Архангельскому, где ламают камень алабастр», упомянутый при разборе приказных документов43. Фан-Кампен умер незадолго до смерти царя Алексея Михайловича, до 23 декабря 1675 г.44
– В Просянском саду работали иноземцы: огородный стройщик и мастер Григорий Хут (Год) (1667-1670)45, садовый мастер Давид Валентин Валентинович (Фалентин Фалентинов) (1669)46 и, возможно, садовый мастер Индрик Кашпир (Хендрик Каспер Паупс) (1667-1668)47.
– На Круглом огороде в 1670 г. работал аптекарь Иван, который, судя по величине хлебного жалования, был также иноземцем и специалистом высокого класса48.
– В Измайлове, в частности, в Виноградном саду, работал иноземный садовник и часовщик Терентьев Моисей (1665–1667)49. В Измайловских садах также работал иноземный живописец и садовник Энглис Петр Гаврилов (1669–1670), который впоследствии рисовал «перспективы» в Кремлевских садах, занимался разведением всяких растений и, вероятно, планировкой садов50.

К сожалению, среди этих иноземцев нет ни одного, который был бы упомянут на всех объектах, поэтому не представляется возможным точно установить авторство чертежей, если считать все чертежи (кроме чертежей Круглого огорода) входящими в единую группу. Однако можно уверенно говорить об их иностранном происхождении. Для установления авторства данных чертежей необходимо выявление новых источников о деятельности упомянутых иноземцев и их автографов.

Таким образом, использование методов палеографии по отождествлению почерков и идентификации писцов на основании анализа письма и приемов графического оформления позволяет решить одну из проблем картографического источниковедения XVII века – задачу установления авторства, а также связать значительную часть чертежей Приказа тайных дел с деятельностью подьячего Петра Степановича Кудрявцева. Основываясь лишь на предварительном списке атрибутированных ему чертежей, его с полным правом можно отнести к тем приказным служителям XVII в., которые были специалистами-картографами51. В дальнейшем представляет интерес изучение соотношения характера письма с функциями надписей на чертеже и самого чертежа. С решением проблемы авторства можно будет по-новому взглянуть на роль подьячих в картографировании и на значение картографии в приказном делопроизводстве XVII в., а также на эволюцию приемов картографирования, которая была тесно связана с профессиональным уровнем и возможностями совершенствования техники чертежников XVII в.

  1. Каштанов С.М. Чертеж земельного участка XVI в. // Тр. МГИАИ. М., 1963. Т. 17. С. 429-436. Возможно, в качестве самого раннего русского чертежа следует рассматривать рисунок первой четверти XV в. из сборника Кирилла Белозерского (РНБ. Кир.-Белоз. № 12. Л. 423 об.; см. подробнее: Энциклопедия русского игумена XIV-XV вв.: Сборник преподобного Кирилла Белозерского / Отв. ред. Г.М. Прохоров. СПб., 2003. С. 19, 229).
  2. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. I–IV. По подсчетам В.С. Кусова, в собрании Приказа тайных дел находится 345 чертежей (Кусов В.С. Чертежи Земли Русской: Каталог-справочник. М., 1993. С. 9–10), а согласно С.И. Сотниковой, учитывающей все картографические изображения, – 379 (Сотникова С.И. Памятники отечественной картографии XVII в. // Памятники науки и техники. 1987–1988. М., 1989. С. 176). Это – чуть больше 35% от общего количества учтенных В.С. Кусовым чертежей.
  3. Заозерский А.И. Царская вотчина XVII в. Из истории хозяйственной политики царя Алексея Михайловича. 2-е изд., просм. и испр. М., 1937. С. 16–18.
  4. Русская историческая библиотека. СПб. 1907. Т. 21. Стб. 490–491.
  5. Кононов Ю.Ф. Из истории организации и комплектования Государственного архива бывшей Российской империи // Тр. МГИАИ. М., 1957. Т. 8. С. 325.
  6. ЗОРСА. СПб., 1861. Т. 2. С. 25–28.
  7. Ламанский В.И. Предисловие // ЗОРСА. СПб., 1861. Т. 2. С. V. Примеч. 2.
  8. Кононов Ю.Ф. Указ. соч. С. 347–352. Хотя Л.А. Гольденберг назвал это разделение произвольным, однако в нем видна попытка систематизации чертежей: в первой части преобладают чертежи города Москвы, во второй – Измайлова и Алексеевского, в третьей – других дворцовых сел, а в четвертой – частных и церковных земель.
  9. С.А. Белокуров и вслед за ним Л.А. Гольденберг предлагает более широкую датировку: 1660–1670-е годы (Белокуров С.А. Древнерусская картография. М., 1898. Вып. 1: Планы Москвы XVII в. С. 68; Гольденберг Л.А. Картографические материалы как исторический источник и их классификация (XVII–XVIII вв.) // Проблемы источниковедения. М., 1959. Сб. 7. С. 303–304), однако до сих пор не обнаружено ни одного чертежа, выходящего за рамки хозяйственной деятельности Тайного приказа 1663–1676 гг. за исключением, возможно, чертежа Коломенского дворца 1657–1660-х годов (РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. II. № 40. Датировку см.: Желудков Д.Г. Чертежи Коломенского дворца XVII в. как источник по истории его планировки и развития. // Коломенское: Материалы и исследования. М., 1993. Вып. 4. С. 114–145) и московского двора боярина В.И. Стрешнева 1659–1661 гг. (РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. I. № 24. Датировку см.: Тиц А.А. Загадки древнерусского чертежа. М., 1978. С. 54). Чертежи раннего времени, скорее всего, были составлены в других приказах и использованы в делопроизводство Тайного приказа.
  10. См. наиболее важные публикации: Белокуров С.А. Древнерусская картография. М., 1898. Вып. 1: Планы Москвы XVII в.; Ламанский В.И. Сборник чертежей Москвы, ее окрестностей и города Пскова XVII ст. // Записки славяно-русского отделения Археологического общества. СПб., 1861. Т. 2: Приложение; Палентреер С.Н. Сады XVII в. в Измайлове // Сообщения института истории искусств. М., 1956. Вып. 7: Архитектура. С. 80–104; Милославский М.Г. Неопубликованные планы сельскохозяйственных построек XVII в. // АН. М., 1963. Вып. 15. С. 185–187; Тиц А.А. Указ. соч.; Храбров А.Е. Малоизвестная усадьба XVII в. в Подмосковье // АН. М., 1995. Вып. 38. С. 379–382.
  11. Кусов В.С. Чертежи Земли Русской. С. 123. № 319; С. 125. № 330. См. также: Кусов В.С. Русский географический чертеж XVI–XVII вв.: закономерности развития начального этапа отечественного картографирования. Дисс. в виде науч. докл. на соискание ученой степени докт. геогр. наук. М., 1996. С. 22.
  12. См., например: РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 357. Л. 42; Полевой Б.П. Курбат Иванов – первый картограф Лены, Байкала и Охотского побережья (1640–1645) // Известия Всесоюзного географического общества. 1960. Т. 92. Вып. 1. С. 46–48. Случай личной доставки С.У. Ремезовым чертежной книги Сибири в Москву относится к последним годам XVII в. и является весьма специфичным и нетрадиционным.
  13. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. II. № 18; Там же. Ч. III. № 27, 106; Кусов В.С. Чертежи Земли Русской. С. 85. № 123; С. 131. № 350; С. 144. № 403.
  14. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 524. Л. 26–27, 74.
  15. Например, переписные книги и чертеж Муромских лугов 1672/73 г. были составлены одним человеком – сотником Микитой Корчминым (РИБ. Т. 21. Стб. 758).
  16. См., например: Тиц А.А. Указ. соч. (атрибуция чертежей Патриаршего двора в Кремле и с. Алексеевского); Храбров А.Е. Указ. соч. (атрибуция чертежей с. Павловского); Топычканов А.В. Строкинский кирпичный завод XVII в. // Вестник архивиста. 2003. № 2. С. 143–150.
  17. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 347. Л. 4 об. Текст опубликован, но неисправно в: ЗОРСА. Т. 2. СПб., 1861. С. 702; ср.: Заозерский А.И. Указ. соч. С. 84.
  18. Гольденберг Л.А. К вопросу о картографическом источниковедении // Историческая география России. XII – нач. XX в.: Сб. статей к 70-летию проф. Л.Г. Бескровного. М., 1975. С. 222–224.
  19. Наиболее распространенные варианты написания букв см. в приложении 2.
  20. Предварительный список атрибутированных чертежей см. в приложении 1.
  21. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 532. Л. 69–78, 104–107, 110–137.
  22. Чертеж Измайлова был создан до присоединения к нему пустошей стольника Афанасия Ивановича Матюшкина и начала строительства в царской вотчине (РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. II. № 3), поэтому его следует датировать осенью 1663 г.; проект Нового Аптекарского двора – 1674 г. (Тиц А.А. Указ. соч. С. 60).
  23. Если бы автор не был бы подьячим Приказа, тогда он должен был бы получать в Приказе специальное жалование за эту работу и это естественно было бы записано в неплохо сохранившихся хозяйственных книгах, но таких записей нет.
  24. РИБ. Т. 21. Стб. 472–473 (18 марта 1664 г.); 1130 (7 апреля 1669 г.); 1325 (29 июня 1667 г.); 1395 (3 декабря 1675 г.).
  25. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 357. Л. 5.
  26. Там же. Л. 25.
  27. Там же. Д. 524. Л. 74. Фрагмент письма без начала и конца.
  28. Там же. Л. 26–27. Доклад, составленный 25 мая (см.: Там же. Л. 24). Этот уникальный документ позволяет установить, что автор должен был выполнил чертежи почти за три дня с 24 по 27 мая.
  29. РИБ. Т. 23. Стб. 405; РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 310. Л. 19-59. Может быть, в качестве указания на его участие в картографировании можно рассматривать и факт четырехкратной выдачи ему с ноября 1663 г. по сентябрь 1664 г. денег на сапоги (Там же. Стб. 434, 458, 483, 545).
  30. РИБ. Т. 21, 23. См. по указателю. О нем также см.: Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV-XVII вв. М., 1975. С. 272.
  31. РИБ. Т. 23. Стб. 886.
  32. РИБ. Т. 21. Стб. 387–388, 804, 1602, 1683, 1692, 1704; Т. 23. Стб. 307, 380, 405.
  33. Ср.: Демидова Н.Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987. С. 168–171.
  34. РИБ. Т. 21. Стб. 745, 746.
  35. Там же. Стб. 709, 711, 731, 743, 745, 761, 790, 576, 1602 и др.
  36. Примером распорядительных функций могут быть указания вроде «быть по сему чертежу» (РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. II. № 6, 41, 52, 53, 143. См. также: Тиц А.А. Указ. соч. С. 53). См. примеры функционирования чертежа как юридического документа: РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 524. Л. 18; ПСЗ. СПб., 1830. Т. 2. С. 753, 755. Подробнее см.: Гольденберг Л.А. Картографические материалы как исторический источник и их классификация (XVII–XVIII вв.) // Проблемы источниковедения. М., 1959. Сб. 7. С. 306.
  37. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. II. № 12, 15, 19, 45. На чертежах Просянской плотины (№ 15, 19) линейный масштаб с арабскими цифрами излишне дублируется буквенным указанием размеров объектов, проставленным, вероятно, другим человеком, который не понимал назначения линейного масштаба. Однако на чертеже Просянской плотины (Там же. № 51) линейный масштаб уже имеет буквенные обозначение цифр, что, по всей видимости, является свидетельством освоения русским чертежником или заказчиком линейного масштаба, который сначала не был ему понятен и дублировался размерами.
  38. Первым выдвинул предположение об составлении чертежей Просянского огорода иностранным специалистом А.А.Тиц (Указ. соч. С. 90, 92), однако ему не удалось установить их авторство.
  39. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. II. № 8 («Чертеж острову, что меж болот, что у ягодника и у просенские плотины»), 15 (Чертеж местности у Просянской плотины), 19 (Чертеж «осыпи, что у льняного двора»), 43 (Чертеж «Измайловскому острову и плотинам и старой и малой Измайловским и Виноградной»), 51 (Чертеж огорода между Просянской плотиной и ягодником), 78 (Чертеж Измайловского острова), № 12, 45 (Чертежи Круглого огорода). Чертежи № 8, 43, 51 опубл. в ст.: Палентреер С.Н. Указ. соч. С. 87. Рис. 5; С. 94–95. Рис. 11–12.
  40. РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. II. № 19.
  41. РИБ. Т. 23. 883, 902–903, 905, 914, 947, 954; Чиняков А. Архитектурные памятники Измайлова // АН. М., 1952. Вып. 2. С. 200–201.
  42. РИБ. Т. 21. Стб. 1218, 1245.
  43. РИБ. Т. 21. Стб. 861.
  44. РИБ. Т. 23. Стб. 1402. Приказ выдал вдове на его помин 40 руб.
  45. Там же. Стб. 876, 913, 914, 940, 1140, 1178, 1286; ЗОРСА. СПБ., 1861. Т. II. С. 390; РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 228. Л. 4.
  46. РИБ. Т. 21. Стб. 1406; Т. 23. Стб. 19, 21, 1140, 1178.
  47. РИБ. Т. 21. Стб. 1398; Т. 23. Стб. 876. О нем также см.: Рейман А.Л. Голландское влияние на садово-парковое искусство Петербурга первой четверти XVIII в. // Петр I и Голландия: Русско-голландские науч. и худ. связи в эпоху Петра Великого: Сб. науч. трудов / Под ред. Н. Копаневой, Р. Кистемакер, А. Офербек. СПб., 1997. С. 305; То же. 2-е изд. СПб., 1998. С. 305.
  48. РИБ. Т. 23. Стб. 1328, 1336; ЗОРСА. Т. II. СПб., 1861. С. 389. Он получал годового жалованья: 40 четей ржи и овса, 4 пшеницы, 12 ячменя, по 2 гороха и круп, 30 ведер вина.
  49. РИБ. Т. 21. Стб. 1117, 1190, 1215, 1292, 1294, 1348; Т. 23. Стб. 719, 761, 787. В Измайлове в 1663–1667 гг. работал другой часовой мастер Андрей Крик (РИБ. Т. 21. Стб. 1211, 1298; Т. 23. Стб. 413, 452, 643, 691).
  50. РИБ. Т. 21. Стб. 1472; Т. 23. Стб. 1286; Забелин И.Е. Московские сады в XVII ст. // Забелин И.Е. Опыт изучения древностей и истории. М., 1873. Ч. II. С. 296, 301,
  51. Демидова Н.Ф. Указ. соч. С. 169.
Приложение 1.

Предварительный список чертежей, атрибутированных подьячему Приказа тайных дел Петру Степановичу Кудрявцеву1

Название чертежаместо хранения2количество
Чертежи города Москвы
1Дворов по улице Знаменке327. Л. 151
2Никитской улицыI. 11
3Двора В.И. СтрешневаI. 4; IV. 42
4Двора И.Ф. СтрешневаI. 51
5Дворов по Смоленской улице и Шуйскому переулкуI. 17, 282
6Дворов по правой стороне Смоленской улицы и по Шереметевскому переулкуI. 391
7Аптекарского двораI. 6, 26, 37; IV. 464
8Дворов у Никольских ворот в КремлеI. 101
9Тюремного места в Китай-городеI. 121
10Местности от Спасских ворот к Москве-рекеI. 141
11Дворов около церквей Григория Неокесарийского и Косьмы и Дамиана в Замоскворечье на ПолянкеI. 15, 162
12Местности около двора кн. И.А. Воротынского и огорода Благовещенского протопопа Андрея Савиновича ВонифатиеваI. 331
13Остожного двора, загородного двора В.И. Стрешнева и дворов конюховI. 201
14Житного двораI. 441
15Дворов между Воздвиженкой и Никитской улицами, Шереметевским переулком и КисловкойI. 461
16Дворов по Никитской улице и Шереметевскому переулкуIV. 421
17Дворов по Якиманке к Калужским воротамIV. 481
18Местности от Варварских ворот к церкви великомученика Георгия и к тюремному местуIV. 49
19Дворов около Хамовнической слободы и Новодевичьего поляIV. 521
20Двора дьяка Ефимия ЮрьеваIV. 551
21Дворов между Моховой улицей и рекой Неглинной около Троицких воротIV. 591
Чертежи дворцовых сел, деревень и Саввино-Сторожевского монастыря
22Земель села ИзмайловаII. 3, 62
23Покровского собора на Измайловском ОстровеII. 681
24Измайловского ОстроваII. 72, 832
25Хоромного строения в деревне СтрокиноII. 681
26Строкинского прудаII. 691
27Строкинского кирпичного заводаII. 63, 652
28Местности между Ивановской плотиной деревней СтрокиноII. 1421
29Измайловского Виноградного садаII. 86, 892
30Измайловского Круглого Аптекарского сада-огородаII. 34, 61, 623
31Лебедевской винокурниII. 811
32«Чердака» в Землянишнике в ИзмайловеII. 323
33Измайловских риг между дорогой Стромынкой и Виноградным садомII. 851
34Деревни СофроновоII. 841
35Остожника (предположительно, в Измайлове)II. 291
36Государева двора и земель села АлексеевскогоII. 97, 100, 103, 112, 123, 1286
37Местности вокруг Саввино-Сторожевского монастыряIII. 29, 322
38Села Рождественского и его окрестностейIII. 281
39Земель деревни ШульгиноII. 541
40Села Дмитровского отхожим четырем пустошамIII. 35, 36, 473
41Воловенного двора на пустоши Гореве рядом с селом РюминскимIII. 842
42Овчарни в КняжчинеII. 1351
Итого:65
  1. Все чертежи атрибутированы на основании идентификации почерка по ксерокопиям, выдаваемым в читальный зал РГАДА, за исключением чертежей Москвы и села Алексеевского, которые атрибутированы по их изданиям соответственно С.А. Белокурова (Указ. соч.) и А.А. Тица (Указ. соч.).
  2. Римской и арабской цифрой указаны часть и номер чертежа в: РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Под № 1 указаны номер дела и листа с чертежом в том же фонде.
Приложение 2.

Распространенные варианты написания букв в почерке подьячего Петра Кудрявцева

Примечание: таблица оставлена по письмам Петра Кудрявцева к Даниле Полянскому и проекту Строкинского пруда (РГАДА. Ф. 27. Оп. 1 Д. 484. Ч. II. № 69. Л. 1-2; Д. 532. Л. 104, 112-113, 116-117). Отсутствие буквы «х» обусловлено отсутствием ее отдельного написания в тексте писем.