Политическая и социально-экономическая история России

Первые масштабные административные реформы, имевшие определенную теоретическую основу, в России были проведены Петром I. Царь, глубоко проникшийся идеей «общего блага», всеми способами стремился воплотить ее в жизнь. Реорганизация судебной системы, как на центральном, так и на местном уровнях, явилась важным звеном в длинной цепи попыток монарха заставить своих чиновников служить интересам самодержца и общества.

Вопрос о проектах русского судоустройства образца 1718 г. в историографии освещен недостаточно. Этой темы касались Э.Н. Берендтс и П.Н. Милюков, но лишь вскользь1. М.М. Богословский уделил данному вопросу гораздо больше внимания. Он рассмотрел сохранившиеся в архивных фондах проект президента Юстиц-коллегии графа А.А. Матвеева, датированный ноябрем 1718 г., и проект Г. Фика от 3 декабря 1718 г.; оценил оба предложения с точки зрения возможной реализации; сравнил их с именным указом от 18 декабря 1718 г., установившим новую систему судебных инстанций в России2. Но за пределами исследования остались проекты Г. Фика, Г. фон Бреверна и А.А. Матвеева, касавшиеся устройства самой Юстиц-коллегии, т.к. характеристика центральных учреждений не входила в планы автора. В общих работах историков и юристов, посвященных реформам административно-правовой сферы в первой четверти XVIII в., проекты реорганизации судебной системы не нашли никакого отражения3, за исключением монографии К. Петерсона (его взгляды будут освещены ниже).

Данная статья является попыткой хотя бы отчасти восполнить пробел в изучении истории петровских центральных учреждений и решить некоторые более узкие вопросы, в частности, – проблему наличия западноевропейских образцов при создании государственных учреждений первой четверти XVIII в., их целенаправленного отбора и творческой переработки; воплощения принципов, в соответствии с которыми проводились реформы, в проектах устройства новых институтов. В ходе исследования использованы следующие комплексы источников: законодательные акты, вошедшие в первое издание Полного собрания законов Российской империи; хранящиеся в РГАДА учетные документы Приказного стола Сената (Ф. 248); делопроизводственные документы самой Юстиц-коллегии (Ф. 282) и ее доклады на высочайшее имя (Ф. 9). Сложность работы с архивными фондами заключается в том, что материал в них разбросан, очень слабо систематизирован, зачастую анонимен и не датирован. Чтобы восстановить последовательность интересующих нас событий, понять их суть, приходится привлекать и сопоставлять также большое количество дополнительных источников, содержащих лишь косвенные сведения по интересующей нас теме.

К концу второго десятилетия XVIII в. Петр I постепенно склонился к мысли об общей реформе центрального аппарата государственной власти. Образцы же для новых институтов он искал на Западе, ибо, по глубокому убеждению царя, именно там концентрировался разнообразный положительный опыт, накопленный к тому времени в практике государственного строительства. Особое внимание Петра I привлекали коллегии, с которыми он познакомился еще во время первого заграничного путешествия 1697-1698 гг. Более детальному знакомству с учреждениями этого типа помешала Северная война, но в 1710-1713 гг. после взятия Риги, Ревеля и вступления русских войск в Финляндию монарх имел возможность лично наблюдать работу местных коллегиальных органов шведского образца. По-видимому, впечатление оказалось благоприятным, т.к. царь начал усиленно собирать о коллегиях всевозможные сведения. Его консультантами по данным вопросам стали, прежде всего, иностранцы на русской службе: Я. Брюс, А. Вейде, К. Крюйс, М. Нирот, Г. Лейбниц, Г. фон Бреверн, А.-Х. фон Люберас, Г. Фик.

Первый «коллегиум для торговаго дела» с целью улучшения внешней торговли Петр I основал в 1712 г., но это учреждение было коллегией лишь по названию, не внеся ничего нового в принципы организации государственного управления. Одновременно царь приказал переводить на русский язык «права других государств»4. Окончательное решение об устройстве коллегий и формировании из них центральной администрации монарх принял, очевидно, в 1715 г. Среди его кабинетных бумаг сохранилась записка от 23 марта 1715 г., где содержится первый набросок будущего коллежского строя. Царь предполагал основать 6 учреждений: Юстиц-коллегию, Канцелярию чужеземных дел, Адмиралтейскую, Кригс-, Камер-, Коммерц-коллегии. При составлении этого проекта Петр I, скорее всего, опирался на французский опыт, т.к. именно в начале 1715 г. состоялась реорганизация французского Королевского совета, разделенного регентом Филиппом Орлеанским на 6 коллегий: финансовую, внутреннего управления, военно-сухопутную, адмиралтейскую, коммерции и юстиции5. Однако по каким-то причинам царь не воплотил в жизнь данный проект и продолжил свои поиски.

В 1715-1716 гг. шел сбор информации об устройстве центральных органов управления Пруссии, Дании, Франции, Швеции, а также предпринимались определенные усилия по подбору чиновников для будущих учреждений. 20 августа 1715 г. Петр I утвердил составленные А. Вейде условия приглашения ученых-правоведов из других стран на службу в Россию. В сентябре-ноябре 1715 г. он потребовал от генерала-адъютанта П. Ягужинского и посла В. Долгорукого сначала добыть «весь аншальт экономии королевства Датского» и «чинов звания и должность каждой коллегии и каждого во оной», т.к. «мы слышны, что и шведы от них взяли»; затем найти специалистов, готовых приехать в Россию, «лучше б не старых, дабы могли языку обучиться»6. 16 декабря 1715 г. подобный же указ был отправлен русскому послу в Вене А. Веселовскому, которому предстояло нанять людей «не гораздо высоких чинов и приказных», знавших «по-словенски» и обладавших опытом службы в австрийских коллегиях7. Г. Фик, исполняя волю государя, в начале 1716 г. отправился с датским паспортом в Швецию, чтобы привезти копии действовавших там уставов и регламентов государственных учреждений (в Россию он вернулся только в 1717 г.) 25 января 1716 г. царь распорядился направить в Кенигсберг для овладения немецким языком 30-40 молодых подьячих, да и сам, будучи в Копенгагене, лично осматривал датские коллегии и списывал правила их делопроизводства8.

Сравнительное изучение западноевропейских административных учреждений, вероятно, убеждало Петра I, что лучшими по целесообразности разделения труда и систематичности сочетания действий были именно шведские коллегии. Кроме того, он полагал, что Швеция по своим природным ресурсам и бытовым условиям весьма походила на Россию. Однако менее всего великого преобразователя можно упрекнуть в намерении слепо копировать заграничные учреждения. Он стремился в своем государстве вводить лишь те из них, которые сообразовывались с условиями русской действительности. Этот тезис, сформулированный М.М. Богословским, поддерживают практически все историки, так или иначе касавшиеся вопроса иностранных заимствований при проведении административных реформ в первой четверти XVIII в.9

28 апреля 1718 г. состоялся первый указ, свидетельствовавший о том, что царь сделал окончательный выбор. Закон гласил: «Всем коллегиям надлежит ныне на основании шведскаго Устава сочинить во всех делах и порядках по пунктам; а которые пункты в шведском регламенте не удобны, или с ситуациею сего государства не сходны, и оные ставить по своему разсуждению и, поставя, об оных докладывать, так ли им быть»10. 9 мая 1718 г. президенту графу А.А. Матвееву и вице-президенту барону Г. фон Бреверну было приказано «из Уложения и уставов шведских, что касается до Юстиц-коллегии, те дела исправлять в коллегии, а которые государственные порядки,… то выписывать и приносить в Сенат, где надлежит спускать с русскими обычаи, … и изготовить к будущей осени в доклад»11.

Швеция представляла собой единственное государство в Европе, где еще в конце XVI – середине XVII вв. была уничтожена феодальная землевладельческая юрисдикция, поэтому ее судебное устройство состояло из 3-х инстанций. В каждом дистрикте находился «нижний земский суд», над этими судами в каждой провинции – «верхний земский суд», 3-я инстанция – «надворный суд» – в центре каждой из исторических областей, из которых состояло Шведское государство: в Стокгольме, в Иенкепинге, в Або, в Риге, в Ревеле, в Висмаре. Причем только суды высшей инстанции были чисто коронными. В остальных назначенные королем лагманы и герадс гевдинги заседали совместно с выборными от местного населения шеффонами. Отличительной чертой шведского судоустройства было полное отделение судебной власти от административной. Никаких центральных учреждений, ведавших судом всей Швеции, не существовало. Кассационные жалобы на надворный суд приносились уже непосредственно королю. В случае же, разъяснял фон Люберас, «открывшагося … по юстиции казуса, … оканчивает такого рода дела президент знатнейшаго надворного суда в Стокгольме приглашением других для сего асессоров. …Ясность шведских законов и … довольно просвещенное повиновение единственной (королевской. – Л.Б.) власти состоит причиною тому, для чего в Швеции не признано за нужно учредить особую Юстиц-коллегию»12.

За неимением прямого аналога, присутствие Юстиц-коллегии, состоявшее весной 1718 г. из президента и вице-президента, никак не могло решить, какой статус следовало придать их ведомству. Склонялись же А.А. Матвеев и его заместитель Г. фон Бреверн к тому, чтобы приравнять Юстиц-коллегию к шведскому надворному суду. Сомнения по этому поводу мог развеять только Петр I, для которого и были составлены специальные «пункты» (по мнению Э.Н. Берендтса, комментарии о шведской юстиции к ним написал Г. фон Бреверн)13. К сожалению, сами «пункты» не датированы, но уже 9 мая 1718 г. царь наложил на них резолюции. В документе руководство Юстиц-коллегии просило монарха разъяснить: «От коллегии той Юстиции каким, поместным ли одним, или судным делам вместе, как в Швеции, … быть, и … только ли в одном Санкт-Петербурхе или по провинциям и городам? И тем судам, провинцияльным и городовым, где быть расправою ведомым, в той же ли здешней главной коллегии, или инде по высокому его величества разсмотрению?» Царь указал: «Быть одному Уставу или Уложению. Поместному приказу быть особливо (для умножения дел), однако ж под управлением Юстиц-коллегии, а спорные дела для решения приносить в Юстиц-коллегию. Судам быть по городам, а главным – в каждой губернии по одному, а малые – под оным, а главным губернским – под Юстиц-коллегией»14. К. Петерсон настаивает, что в резолюции монарха речь шла о трех-ступенчатой структуре судебной системы, где Юстиц-коллегии явно отводилось место Стокгольмского надворного суда15.

Далее Петра I просили, чтобы он повелел «для управления дел той же коллегии… в Правительствующем Сенате избрать и назначить вскоре судей и иных нужных людей, как из русских, так и из иноземцов, сведомых в тех делах», но он приказал выбрать кандидатов самой Юстиц-коллегии, и «представить в Сенат для определения»16.

Особенно интересен третий пункт рассматриваемого доклада, где царя спрашивали: «Сколько числом при той же коллегии советников и иных чиновных людей: по тому же свейскому Уставу содержать, по данным реэстрам вице-президента и советника Фика, и к тем же делам писарей, … понеже в государстве Российском перед Швециею в поместных и в судных делах есть умножение великое?»17. Этот вопрос имел свою предысторию. Еще 11 декабря 1717 г. царь определил штат будущих центральных ведомств: «Русские: президент, вице-президент (русской или иноземец); 4 коллегии советника, 4 коллегии асессоры, 1 секретарь, 1 натарий, 1 актуарий, 1 регистратор, 1 переводчик; подьячие 3-х статей. Иноземцы: 1 советник или асессор, 1 секретарь, шкрейвер»18. Невозможно точно сказать, с самого ли начала монарх рассматривал свой план как примерный, или только в ходе «сочинения» президентами коллегий стало совершенно ясно, что разные ведомства не могут обслуживаться единообразным штатом. Поэтому царский «реэстр», несомненно, сделанный с учетом материальных возможностей государства и необходимости сокращения количества людей, занятых на гражданской службе, подлежал корректировке с учетом специфики конкретных учреждений.

В фонде Сената РГАДА сохранились любопытные проекты штата Юстиц-коллегии. Правда, эти документы не датированы и не подписаны. Первая «ведомость получена от господина Фика, согласная с иными коллегии»19. О размере оплаты гражданской службы в России Фик, вероятно, не знал, поэтому в свой проект он поместил только оклады иностранцев. Вариант голштинского камералиста выглядел так: (текст таблицы воспроизводится по подлиннику):

РусскиеИноземцыГодовая дача иноземцам в рублях
ПрезидентВице-президент2400
2 советника2 советникапо 1200
2 асессора2 асессорапо 600
1 секретарьДругой секретарь500
1 протоколистДругой протоколист400
 1 актуариус300
 1 фискал300
1 канцеляристДругой канцелярист200
1 копеистДругой копеист150
1 раздатчик бумаг  
3 приказныя служители  
Итого: 13 русских 12 иноземцов

Проект вице-президента Юстиц-коллегии Г. фон Бреверна, который он подал «своей руки по-французски, объявя, что для умножения дел в той коллегии надлежит быть чиновным людем с прибавкою перед иными»20, составлен, очевидно, после ознакомления с соображениями Г. Фика. Иначе вице-президент не мог бы требовать увеличения штата Юстиц-коллегии «перед иными» из-за ее перегруженности делами. По мнению Г. фон Бреверна, коллегии были необходимы:

РускияИноземцы
ПрезидентВице-президент
6 советников6 советников
1 секретарьДругой секретарь
2 протоколиста2 протоколиста
1 регистраторДругой регистратор
2 натариа2 натариа
4 переводчика для умножения переводу с ними из тех же обоих народов столько же особых писарей для переписки переводов
2 фискала2 фискала
2 приказные служителя2 приказные служителя
3 человека разсыльщиков3 человека разсыльщиков
Итого: руских 26Иноземцов 22

Заключал предложения по поводу штатного расписания, вероятно, сам президент Юстиц-коллегии21. Его текст тоже не подписан, но вряд ли кто-нибудь другой мог начать свое послание в Сенат словами: «Свое мнение доношу», т.к. общение подчиненных с вышестоящей инстанцией, минуя непосредственного начальника, запрещалось. К тому же, только граф А.А. Матвеев мог, ознакомившись со всеми имевшимися материалами, высказать критические замечания: «Естли его царское величество укажет утвердить коллегиум Юстиции на основании свейскаго Уставу, как в Стекольме суд тот называется гофгерихт, где вотчинной весь и гражданской суд управляется, надобно содержать его в нарочитом числе людей, чтобы расправа порядочно и безволокитно всем шла. Однако же, с убавкою числа того, каково подал той же коллегии Юстиции вице-президент господин Бревер». Тем не менее, А.А. Матвеев согласился с проектом Г. фон Бреверна о количестве переводчиков, т.к. «иноземцы многия по-руски не знают и без переводу никакова дела разсматривать и судить оне не могут». Далее президент писал: «Хотя писарем, или подьячим, в обеих тех ведомостях его, вице-президента, и Фика не означено, сколько быть им в той коллегии, но ежели по свейскому тому Уставу тот гофгерихт в той же коллегии внесен будет, и по многодельству поместных и вотчинных дел, и для градцкой разправы без довольного числа их управитца … нельзя, потому что в России перед Швециею … делам тем умножение гораздо великое есть…» Оптимальным он считал следующее соотношение чиновников в своем ведомстве:

РускияИноземцы
4 советника3 советника
Асессоров иметь не для чего, потому что советники могут тоже оное дело содержать.
1 секретарьДругой секретарь
1 протоколистДругой протоколист
1 регистраторДругой регистратор
2 натариа для письменных зделок и крепостей1 натарий
3 переводчика4 писаря из обоих народов для переписи переводов
3 фискала для того, что в той коллегии великое число дел есть2 фискала
2 приказныя служителя2 приказныя служителя
3 человека разсыльщиков3 человека разсыльщиков
Итого: руских 22 человекаИтого: иноземцов 16 человек
Всего: 38 человек

К. Петерсон заметил, что по сравнению с проектом Г. фон Бреверна А.А. Матвеев сократил число иностранцев в будущем штате Юстиц-коллегии. Однако количество фискалов президент увеличил, ибо в Стокгольмском надворном суде существовала специальная фискальская контора, надзиравшая над всеми рассматривавшимися в том суде, равно как и в нижестоящих, делами22.

Трудно сказать с полной уверенностью, (несмотря на уверения К. Петерсона)23, принадлежит ли перу графа А.А. Матвеева так же имеющееся в рассматриваемом деле «Ведение, сколько надлежит быть подьячим в Юстиц-коллегии»24 – оно не подписано. По крайней мере, неизвестный автор гораздо лучше своих иностранных коллег представлял грядущее «многодельство» Юстиц-коллегии вообще и особенности русского приказного делопроизводства в частности. Его проект канцелярского штата выглядит вполне реальным и с точки зрения количества приказных, и с точки зрения их распределения внутри учреждения. Он предполагал иметь «на 3 канторы руских (в 1-ю – судебных дел, во 2-ю – розыскную, в 3-ю – поместную): старых подьячих – по 5 человек, средней статьи – по 5 человек, молодых – по 10 человек. Итого: 60 человек. А об окладех их неведомо. Иноземцы: писарей 8 человек; дача им годовая по 150 рублей человеку».

Хотя ни один из рассмотренных документов не датирован, а в 42 книге Сенатского фонда они подшиты среди бумаг 1719 г., на самом деле эти административные предложения появились примерно в январе-апреле 1718 г. Действительно, как явствует из процитированной выше сопроводительной записки графа Матвеева к проектам, он еще не знал, в каком именно статусе будет утверждена Юстиц-коллегия, то есть записка и ведение составлены до 9 мая 1718 г.

Петр I, всегда экономивший свое время и государственные деньги, не стал вдаваться в подробности штатного расписания судебного учреждения – на 3-й пункт он ответил кратко: «Учинить по разсуждению коллегии»25. Без удовлетворения оставил царь и другие пожелания чиновников Юстиц-коллегии. В связи с просьбой повелеть, «чтоб российское Уложение и все те указы переведены были ради иноземцов – по-немецки, а Устав шведской – по-русски», ответил, что «шведской переведен по-русски, русское Уложение есть на латинском языке, только надобно перевесть новоуставленныя статьи на немецкой язык». На предложение для «скораго соединения» российского Уложения и «новоуказных» статей со шведским Уставом определить «кого из русских и из немецких особ, сведомых в тех правах», Петр I фактически ответил отказом, приказав «сводить самим по данному указу»26. Таким образом, постигая иноземные порядки, Юстиц-коллегия вынуждена была, в основном, обходиться собственными силами и только по вопросам, затрагивавшим государственное устройство, могла обращаться в Сенат.

Несколько позже на основании всех упомянутых проектов был составлен один общий, который и представили в Сенат для «опробации». Оригинал текста не сохранился, но сенатские подьячие сделали его точную копию, указав: «Выписано ис поданных от президентов ведомостей о чинах иноземцов и руских и о жалованье оным»27 (царь непременно желал знать годовую сумму, в которую казне должно было обойтись содержание нового центрального аппарата управления). На сей раз предложения руководства Юстиц-коллегии выглядели так:

ЧиныЧисло людемЖалование положено иноземцам – по шведскому, русским военного чина – по военному Уставу, а гражданского – по табелю.
 ИноземцыРусскиеИноземцамРусскимВсего
Президент 1   
Вице-президент1 2400 2400
Советников2212008004000
Ассесоров226005002200
Секретарей11500429929
Протоколист1 400 400
Фискалов2230080760
Переводчиков4 300 1200
Канцеляристов1162002153640
Средней статьи 15 1432145
Молодых132150622134
Приказных служителей и рассыльщиков 10 18180
Вахмистр 1 2121
Всего158290501095920009

К. Петерсон об этом документе даже не упоминает. А.Н. Медушевский в своей монографии об абсолютизме в России приводит данную таблицу под заголовком «Штаты Юстиц-коллегии 1719-1721 гг.», считая, что имеющиеся в ней цифры соответствовали реальному положению дел28. С этим никак нельзя согласиться. Детальный анализ источников позволяет совершенно точно, с указанием имен, установить, что в 1721 г. в Юстиц-коллегии служили 2 советника-иностранца и 4 русских. Асессор в 1719 г. был всего 1 (русский), в 1720 г. к нему прибавился 1 иноземец, а в 1721 г. – еще 4 русских чиновника. В центральном судебном ведомстве на протяжении всей петровской эпохи не было секретаря-иностранца, да и протоколистами определяли русских подьячих. Число переводчиков Юстиц-коллегии в течение 1718 – января 1725 гг. ни разу не превышало 3-х, а канцелярист-иноземец в коллежском штате так и не появился. Иными словами, поданная в Сенат ведомость представляла собой всего лишь идеальный вариант будущего устройства, который пришлось не раз корректировать в процессе деятельности29. Н.В. Козлова, тоже использовавшая в своей статье о Коммерц-коллегии сделанную в Сенате выписку о штатах новых учреждений, вполне определенно назвала ее административным предположением и указала месяц и год появления ведомости – май 1718 г.30 Среди архивных материалов Юстиц-коллегии не сохранилось таких, которые бы прямо подтверждали версию о дате появления названного документа, зато имеется косвенное свидетельство. 11 июня 1718 г., согласно коллежской «Книге дел о личном составе», Петр I утвердил канцелярский штат Юстиц-коллегии31. «Указное» количество подьячих разных статей точно совпало с цифрами, проставленными в ведомости. Значит, царь согласился с представленным ему проектом. Сам же проект, как мы выяснили выше, появился после 9 мая 1718 г. Следовательно, «Ведение о коллегиях» составили где-то между 10 мая и 10 июня 1718 г. Скорее всего, это была третья декада мая.

Высочайшие слушания о реорганизации российской судебной системы в целом на основе шведских принципов были назначены на осень 1718 г. Кроме прочих вопросов, в повестке дня стояло создание сети местных органов, подведомственных Юстиц-коллегии, и решение всех проблем, с этим связанных. М.М. Богословский считал, что, приступая к реформе центрального аппарата управления, никто «не определил заранее ее границу». Заимствуя коллегии, не знали, что придется перестраивать Сенат. До «Мемориала» Г. Фика от 9 мая 1718 г. о том, что «все коллегии касаются до губерний, и того ради потребно, чтобы правительство губернское на известной мере поставить», не думали, что преобразования нужно будет распространить и на губернские учреждения32.

На сей раз первым свои соображения изложил граф Матвеев. Его ответ на требование Сената прислать «ведение, сколько чинов земским судьям быть надлежит», датирован 15 ноября 1718 г. Планируя сеть подчиненных учреждений, президент Юстиц-коллегии работал в крайне сложных условиях, ведь к ноябрю 1718 г. только Петербургская губерния была разделена на 12 провинций. Решение о повсеместном внедрении шведских учреждений в областное управление Петр I принял 26 ноября 1718 г., а росписи остальных губерний на провинции он утвердил 29 мая 1719 г.33 А.А. Матвеев считал, что «по всем губерниям … надобно быть начальному суду, и для того уставить во всякой … по обер-лантрихтеру из знатных и дельных царедворцов и с ними по ландс-секретарю ис приказных людей. Под ними надлежит подчиненным быть городовым меньшим судам земским, и для того управления употребить лантрихтеров или лантратов, и в ведении их у всякого лантрихтера быть по два города с уезды, случа вместе которые поблизости один от другаго города стоят, и им, лантрихтерам, во всяких делех земскаго суда всегдашное сообщение иметь по губерниам с начальным судом обер-лантрихтеров тех, и от них же над ними, лантрихтеры или лантраты, присмотр иметь. А о самых важных и спорных делех, чего оне, обер-лантрихтеры, собою учинить не могут, о том им доносить вышнему суду в коллегию Юстиции». Приложив к своему письму в Сенат реестр «земских чинов судьям по губерниям и по городам», А.А. Матвеев настаивал, что «меньши того определить … нельзя, ... понеже государство Российское перед Швециею в земских всяких делех … гораздо просторным есть». Всего, по подсчетам графа, требовалось 22 обер-ландрихтера, 22 ландс-секретаря, 124 ландрихтера или ландрата, итого – 168 человек. Количество же подьячих «к делам тем определить подлинно ныне нельзя, для того что из губерний и из городов … ведения в коллегию Юстиции не прислано». Руководитель судебного ведомства просил Сенат, чтобы «царедворцы те, приказные люди заранее определены были ... в ту коллегию Юстиции к делам, которые прежде по губерниам и по городам у таких земских дел были и к ним уже приобыкли…»34.

К. Петерсон считает, что граф А.А. Матвеев, работая над проектом будущего российского судоустройства, основывался на собранных Г. Фиком сведениях о шведской местной администрации35. Тем не менее, предложение президента Юстиц-коллегии следует признать не очень удачным. Ведь фактически, помимо уже существовавших административных единиц, создавалась особая единица областного деления – округ низшего суда, состоявший из двух уездов (А.А. Матвеев таким способом надеялся сэкономить людские и материальные ресурсы). Кроме того, согласно его проекту, единственная разделенная в ту пору на провинции Петербургская губерния получала в каждую из них по обер-ландрихтеру (итого 12), тогда как во все остальные губернии России назначалось всего 10 обер-ландрихтеров. И еще одна несообразность: согласно расчетам, на 20 городов Петербургской губернии должно было приходиться 10 ландрихтеров, надзирать же за ними поручалось 12-ти начальникам. Правда, свой проект граф рассматривал лишь как набросок.

3 декабря 1718 г. А.А. Матвеев подал еще один доклад на высочайшее имя, где как бы подвел итог своим размышлениям о новом русском судоустройстве, снова схематично обрисовав его структуру: «Для полного удовольства челобитчикам … будут везде по губерниам, по провинциам и по городам учреждены суды и судьи, а над ними всеми вызшей надворной суд. И ежели в тех местах неправо кому дела те вершатца, из правинций и из городов тех апель … чинить … в губернии до глав земских. Естли же губернской суд дела те станет продолжать и неправо их решить, тогда … с ясными доводы и достоверными свидетельствы ... тот позыв учинить к самому тому вызшему надворному суду (в тексте Петр I сам подчеркнул последние слова и приписал на полях – «в Юстиц колегиум»). Будет же вызшей тот коллегии Юстиции суд … правосуднаго решения после того не учинит, тогда о том имянно с изъяснением ... причин ... позыв свой оттуды учинить … Сенату»36.

Совершенно очевидно, что царь был склонен согласиться с точкой зрения президента Юстиц-коллегии, но в тот же день, 3 декабря 1718 г., свой «Меморандум» в Сенат представил Г. Фик. По мнению М.М. Богословского, это был альтернативный вариант организации суда. Г. Фик предлагал использовать существовавшую в России «вотчинную юстицию» для упрощения судоустройства. Конфликты крестьян, за небольшим исключением, должны были разрешать их помещики, а государственная низшая судебная инстанция таким образом перемещалась в провинцию. Юрисдикции низшего суда подлежали уголовные дела крестьян, влекущие за собой смертную казнь, все «судные и розыскные» дела жителей небольших городов, не имевших магистратов. Таким образом, провинция становилась низшим судебным округом, но суд 1-ой инстанции теперь планировался как коллегиальный орган, где под председательством ландрихтера заседали 4-6 асессоров. Что касается последующих инстанций, то Г. Фику представлялось необходимым учредить несколько надворных судов и независимую от них Юстиц-коллегию. Надворные суды он хотел поместить в главных областных центрах России: Петербурге, Москве, Казани, Тобольске, Киеве, Риге, Ревеле. К ним должны были идти апелляции на решения провинциальных судов 1-ой инстанции и городовых магистратов. Апелляции на решения надворных судов не допускались, предусматривались только кассационные жалобы государю. Если монарх не имел времени и желания рассматривать такие челобитья сам, то по его повелению это могли сделать либо Сенат в полном составе, либо несколько сенаторов под председательством президента Юстиц-коллегии, либо сама Юстиц-коллегия. Г. Фик считал, что в России Юстиц-коллегию учредить необходимо, но заниматься ей надлежало разъяснением законов, установлением процессуальных норм, руководством деятельностью низших судебных учреждений37. К. Петерсон настаивает на том, что М.М. Богословский ошибся, и «Меморандум» Г. Фика – вовсе не альтернативный авторский проект, а просто дополнительная информация о шведском судоустройстве, которую чиновнику поручили представить в Сенат для выработки окончательного варианта схемы нового судебного устройства в России38. На наш взгляд, даже если произведение Г. Фика не было полностью оригинальным, то элементы творчества там все-таки есть. В Швеции (К. Петерсон тоже это признает) Юстиц-коллегия не существовала в том виде, в каком Г. Фик предложил ее для России, а свободных крестьян судили независимые нижние суды. Следовательно, он, как минимум, адаптировал шведские образцы применительно к русским условиям.

Под воздействием доводов Г. Фика, как полагает опять-таки К. Петерсон, Петр I изменил свою точку зрения, и «пункты» А.А. Матвеева, выправленные царской рукой, и облеченные в форму именного указа, предстали в несколько измененном виде. Для челобитчиков «будут везде по губерниам, по провинциям и по городам учреждены суды и судьи, ... а над ними всеми – вышний надворный суд в знатных губерниях учрежден будет, куда от нижних судов, ежели неправдою вершат или волочить за срок будут, переносить против регламента. Естьли же надворной суд дела те станет продолжать и неправо их решить, тогда на то неправое вершение их с ясными доводы ... бить челом в Юстиц-коллегию, которая особливо только для расправы учинена. Буде же вышний тот коллегии Юстиции суд ... тем челобитчикам правосуднаго решения после того не учинит, тогда о том со изъяснением ... причин подавать челобитья секретарю сенатскому, который ... представит их царскому величеству, которыя челобитья будет подписывать царское величество сам, дабы оное дело всех коллегий президенты и их товарищи, учиня крестное целование, вершили правдою и все подписали». Как и проект А.А. Матвеева, закон запрещал обжаловать куда-либо решение Сената под страхом серьезного наказания виновных39. К. Петерсон считает, что царь таким образом 22 декабря 1718 г. внедрил в России судебную систему, состоявшую из пяти «ступеней» и почти полностью совпадавшую со шведской моделью40. Можно было бы покритиковать доводы историка с формальных позиций, ибо он апеллировал, в том числе, к подготовительным материалам Уложенной комиссии 1720 г., которые так и не превратились в законы. Но лучшим критерием истины является сама жизнь: русское «судебное здание» в действительности оказалось четырех-этажным.

Итак, в начале 1719 г. уже можно было представить, как, по замыслу царя и его соратников, должны были выглядеть суд и расправа в новом «регулярном» государстве. Вырисовывались контуры и других коллегий. Оставалось лишь сформировать штаты создаваемых учреждений и снабдить их законодательными установлениями, чтобы начать управление «новым маниром». Но Петр I отлично понимал, что справиться со столь сложными и масштабными задачами быстро не удастся, поэтому вплоть до 1720 г. сохранялся своеобразный переходный период, когда госаппарат представлял собой смешение как разного рода ведомств, так и принципов управления.

  1. См.: Берендтс Э.Н. Несколько слов о «коллегиях» Петра Великого. Ярославль, 1896; Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII в. и реформа Петра Великого. СПб., 1905.
  2. Богословский М.М. Областная реформа Петра Великого: Провинция 1719-1727 гг. С. 167-171, 179-183.
  3. См.: Дмитриев Ф.М. История судебных инстанций и гражданского апелляционного судопроизводства от Судебника до Учреждения о губерниях. М., 1859; Градовский А.Д. Высшая администрация России XVIII столетия и генерал-прокуроры. СПб., 1866; Веретенников В.И. Очерки истории генерал-прокуратуры в России доекатерининского времени. Харьков, 1915; Вдовина Л.Н. Право и суд // Очерки истории русской культуры XVIII в. М., 1987. Ч. II; Ефремова Н.Н. Судоустройство России в XVIII – первой половине XIX вв. М., 1993; Чернов А.В. Государственные учреждения в России в XVIII в. (Законодательные материалы). М., 1960; Исаев И.А. История государства и права России. М., 1993; Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983; Стешенко Л.А., Софроненко К.А. Государственный строй России в первой четверти XVIII в. М., 1973; Стешенко Л.А. Образование коллегии Юстиции (1719-1725 гг.) // Вестник Московского университета. Право. 1966. № 6.
  4. Воскресенский Н.А. Законодательные акты Петра I. М.;Л., 1945. Т. I. С. 205. Сборник Русского исторического общества. СПб., 1873. Т. II. С. 238.
  5. Воскресенский Н.А. Указ. соч. С. 213; Берендтс Э.Н. Указ. соч. С. 18.
  6. Воскресенский Н.А. Указ. соч. С. 213.
  7. Там же. С. 44-48.
  8. Там же. С. 215.
  9. Богословский М.М. Указ. соч. С. 31; См. также: Милюков П.Н. Указ. соч. С. 574, 589; Берендтс Э.Н. Указ. соч. С. 18-19; Бабурин Д.С. Очерки по истории Мануфактур-коллегии. М., 1939. С. 51; Некрасов Г.А. Учреждение коллегий в России и шведское законодательство // Общество и государство феодальной России. М., 1975. С. 337-338; Троицкий С.М. Об использовании опыта Швеции при проведении административных реформ в России в первой четверти XVIII в. // ВИ. 1977. № 2. С. 72-73.
  10. ПСЗ. Т. V. № 3197.
  11. Там же. № 3201.
  12. Богословский М.М. Указ. соч. С. 166; Берендтс Э.Н. Барон А.-Х. фон Люберас и его записка об устройстве коллегий в России. СПб., 1891. С. 16-17.
  13. Берендтс Э.Н. Барон А.-Х. фон Люберас и его записка. С. 17.
  14. ПСЗ. Т. V. № 3202.
  15. Peterson. C. Peter the Great’s Administrative and Judicial Reforms. Swedish Antecendents and the Process of Reception. Stockholm, 1979. P. 312-313.
  16. ПСЗ. Т. V. № 3202.
  17. Там же.
  18. Там же. № 3129.
  19. РГАДА. Ф. 248. Оп. 2. Д. 42. Л. 283-283 об.
  20. Там же. Л. 284-284 об.
  21. Там же. Л. 285-286.
  22. Peterson C. Op. cit. P. 315.
  23. Op. cit. P. 314.
  24. РГАДА. Ф. 248. Оп. 2. Д. 42. Л. 282-282 об.
  25. ПСЗ. Т. V. № 3202.
  26. Там же.
  27. РГАДА. Ф. 248. Оп. 2. Д. 42. Л. 271-272.
  28. Медушевский А.Н. Утверждение абсолютизма в России. М., 1994. С. 275-276.
  29. См.: РГАДА. Ф. 394. Оп. 1. Д. 238. Л. 5-6 об.; Там же. Ф. 248. Оп. 30. Д. 1882. Л. 61-61 об, 125, 163; Там же. Д. 1883. Л. 264; Там же. Д. 1886. Л. 229; Там же. Д. 1887. Л. 116, 173-173 об.; Там же. Д. 1885. Л. 165 об.; Там же. Оп. 31. Д. 1921. Л. 114; Там же. Оп. 2. Д. 42. Л. 159-160, 162; Там же. Ф. 282. Оп. 1. Ч. VI. Д. 21564. Л. 14.
  30. Козлова Н.В. Коммерц-коллегия в 20-50-х годах XVIII в. // Государственные учреждения России XVI-XVIII вв. М., 1991. С. 141, 165, примеч. 20.
  31. РГАДА. Ф. 282. Оп. 1. Ч. VI. Д. 21570. Л. 56.
  32. Богословский М.М. Указ. соч. С. 37.
  33. ПСЗ. Т. V. №. 3244, 3380.
  34. РГАДА. Ф. 248. Оп. 2. Д. 58. Л. 314-317 об.
  35. Peterson C. Op. cit. P. 319-320.
  36. РГАДА. Ф. 9. Отд. II. Оп. 3. Д. 39. Л. 496 об.-497 об.
  37. Богословский М.М. Указ. соч. С. 170-171.
  38. Peterson C. Op. cit. P. 321.
  39. ПСЗ. Т. V. № 3261.
  40. Peterson C. Op. cit. P. 326-328.

Одним из назначений воеводского двора в городах России XVII в. было действие его как резиденции местного администратора и провинциальной городской усадьбы. При характеристике такого двора в северорусском городе внимание было уделено составу имевшихся в нем слуг1. Он заслуживает быть рассмотренным более пристально в конкретно-исторической плоскости.

Сделать это позволяют расходные книги старост черносошных миров: всеуездных Устюга за 1666, 1667, 1668 гг., Сольвычегодска за 1653/54, 1674/75гг., Тотьмы 1675/76 г., 1691/92 г., а также целовальников денежного сбора разных волостей Сольвычегодского у. (1673/74, 1674/75 гг.), Устюжского у. (1665/66, 1667/68 гг.)2. Имеющиеся в распоряжении книги по Сольвычегодску и Устюгу за последовательные годы (уездного старосты и волостных целовальников) обеспечивают преемственность сведений. В то же время ведение расходных книг в разных административно-территориальных мирах отражало их соподчиненность. Наряду с расходными книгами черносошных миров использованы также книги вотчинных старост Спасо-Прилуцкого монастыря за 1686/87, 1687/88 и 1689/90 гг.3 Информация расходных книг не исчерпывается основным их содержанием, о чем уже приходилось писать4. Она может быть наращена посредством обнаружения ненамеренно введенных данных, как бы сопутствующих основным. Использование сведений источников, прямо не отвечающих целям их создателей, известно в историографии. Расширение источникового поля за счет «неприспособленных», по выражению Л.П. Репиной, документов, успешно применено американскими историками Б. Ханавалт и Д. Беннет. Не только домохозяйство, структура и состав семьи, но и эмоционально окрашенные отношения между родственниками, свойственниками, а также друзьями, межличностные контакты женщин на различных этапах жизненного цикла были охарактеризованы по протоколам манориальных и церковных судов, различных криминальных разбирательств. Обращение к массовым источникам, содержащим разнообразные жизненные ситуации, обеспечило исследовательское проникновение в историю повседневности и частной жизни женщин в ее сопоставлении с публичной сферой5.

Из расходных книг черносошных и монастырских старост и целовальников предстает вереница воевод, правивших в 1650-1690 гг. в северорусских городах Устюге, Сольвычегодске, Тотьме, Вологде. Мирские должностные лица приходили по установившемуся обычаю к воеводам в праздники Рождества, Пасхи, Петра и Павла, Успения и /или/ Введения, в дни тезоименитств членов царской семьи, а также при вступлении воевод в должность («на приезд»), отъезде с нее и во многих других случаях с подношениями, называемыми «почестью». Именно записи о них, а в разных общинах выработались свои правила ведения расходных книг, позволяют воссоздать ближайшее окружение воевод – его семью и слуг. Эта микросреда воспроизводится, словно мозаика, по отдельным фактическим зернам каждой из расходных книг мирских должностных лиц и в сопоставлении их между собой.

Воеводским слугам как соучастникам кормления своего господина уделил внимание Г.П. Енин. Он характеризует тему кормления воевод в России XVII в. через призму их содержания уездным населением. Само кормление автор рассматривает «как единый феодальный способ содержания органов государственного, церковного и вотчинного управления и суда», действующий на протяжении многих веков с конца XII по XVIII, а сосредоточивается на воеводском кормлении XVII в. Такой доминирующий в работе постулат обусловил позицию автора, который соглашается с ликвидацией наместничьего управления в середине XVI в., но доказывает сохранение практики кормления со всеми ее пороками при воеводах. «Конкретной причиной ликвидации института наместников и волостелей, – пишет Г.П. Енин, – явилось их политическое значение в период становления самодержавия в России. Ивана Грозного не устраивало положение получавшей наместничества и волостелинства княжеско-боярской аристократии в качестве „совладетелей“ царя». Автор полагает, что Грозный «не мог мириться с таким положением, поэтому можно сказать, что удаление наместничьей структуры управления с исторической арены было вызвано политической необходимостью». И далее он продолжает: «К вопросу об „отмене кормления“ как способа содержания служилых людей на административной службе ликвидация института наместничества не имела отношения»6. В данной статье неуместно углубляться в разбор точки зрения П.Г. Енина на сущность местного управления в XVI-XVIII вв. и сопутствующие ему проявления, каким было кормление, неизменное, по его убеждению, на столь длительном хронологическом отрезке.

Г. Котошихин, написавший свое сочинение в 1666-1667 гг., т.е. почти современно составлению рассматриваемых расходных книг мирских властей, говорил о «житии» представителей правящей элиты. Он называл число их дворовых людей, достигавшее порой нескольких сотен. «Да бояре ж и думные, и ближние люди в домех своих держат людей, мужеского полу и женского, человек по 100 и по 200, и по 300, и по 500, и по 1000». Количество дворни зависело, естественно, от состоятельности и места феодала на служебной лестнице: «сколько кому мочно, смотря по своей чести и животам». Сведения Г. Котошихина пригодны для предпринятой темы потому, что: «...таким же обычаем и иных чинов люди в домех своих людей держат, кому сколко прокормити мочно»7. Воеводы северных городов были стольниками – в Сольвычегодске, Устюге, Вологде непременно, а в Тотьме меньшего ранга. Управители этих городов имели соответственные их статусу вотчины и поместья, держали подобающую дворню. Воеводы приезжали, как правило, семьями с женами-«боярынями», которые, сразу подчеркну, привозили своих служанок – «боярских боярынь», с детьми, племянниками.

У правившего в Устюге с ноября 1665 по ноябрь 1667 г. воеводы князя Гаврилы Матвеевича Мышецкого уездный староста, волостные целовальники в сопровождении других должностных лиц, подносившие ему «почесть», встречались с управлявшим слугами дворецким Михаилом Акинфиевым. Подчиненные ему люди были разного ранга. Во-первых, «верховые», а, во-вторых, те, которым старосты давали деньги «на весь двор» (далее называю: дворовые – Е.Ш.). Число тех и других не всегда определимо, так как книги чаще называют их суммарно. Наряду с «верховыми» людьми упоминаются «верховые жильцы», «жилцы…вверху», «жильцы». При подношении воеводе 31 августа к Семенову дню «человеку ево Михайлу Никифорову дано» было 5 алт.8, и показательно выделение этого слуги по имени. Целовальник Шемогодской вол. Андрей Трофимов Пелевин в 1666 г. записал, что к празднику Рождества воеводским «людем на весь двор на 15 человек дал 15 алтын, жилцом трем человеком гривна»9. Исчерпывались ли этим числом люди Г.М. Мышецкого, – сказать трудно.

В начале декабре 1667 г. его сменил Я.А. Змеев, правивший в Устюге по 1668/69 г. Его дворня предстает из расходных книг всеземского мирского денежного сборщика 1667/68 г. и целовальника Шемогодской вол. за тот же год. В ее состав входили «дворецкий верховой» («верховой дворник»), ключник, «верховые жилцы /люди/», причем, среди них двое «малых робят» и «верховой жилец старик», люди «на дворе». Свою почесть получали к праздникам: Рождества – дворецкий Никита Лаврентьев и верховые люди, Петра и Павла ключник Наум и дворовые люди, ко дню тезоименитства царя Алексея Михайловича – они же и верховые люди10.

Среди воеводских людей, скорее из категории дворовых, а не верховых, были мастеровые. Трудно сказать, были ли они специалистами-ремесленниками. Во всяком случае, у проводившего благоустройство своего двора и большие ремонтные работы Я.А. Змеева в мае-июне 1667 г. «воеводский человек» Михаил Андреев с помощником в горнице «пол новой намостил тесом в брусье в закрой и скоблили», за что получили 24 алт. 2 ден., один М. Андреев «в конюшне стойла намостил» (1 алт. 2 ден.), чинил «рундук у лисницы да скамью перед воротами да окошко в чюлане делал» (3 алт. 2 ден.), также двери на «огородец да заплот перебирал» (1 алт. 4 ден.). В июне же «воеводцкие люди Михайло Андреев с товарищем в бане полок вново переделывали да в комнатных сенях двери новые делали, рундук починивали». И чрезвычайно интересная деталь в продолжении этой записи: «Да крестьянин (здесь и далее курсив мой. – Е.Ш.) ево (т.е. воеводы) Акинфей Месило делал лисницу свертную да в погребе лед одалбливал. Плачено им за работу» 12 алт. Другой «воеводский человек Никифор Аверкиев делал две доски сыры сушить» (1алт. 4 ден.)11, из чего следует, что ему знакомо столярное дело.

Ясно, что М. Андреев не только мог плотничать, но был умелым плотником, хорошо знавшим свое ремесло. Он выполнял профессионально разные работы, настилал полы, проделал окно, вероятнее всего, волоковое, ведь оно в чулане, делал двери, чинил лари и т.д. Причем, настилка полов в конюшне и в доме требовала разной квалификации. В горнице М. Андреев стелил тесовыми брусьями, причем с выемками по кромкам для плотного их соединения (в закрой). Некий Михайло Синица несколько ранее «в передней горнице пол новой намостил тесовой в закрой и скоблил в три бруса да поставец переделывал», за все он получил 1 руб. 5алт.12 Судя по идентичности проделываемой в обоих случаях работы, надо думать, что ее выполнял один и тот же человек – Михаил Андреев, названный еще и по прозвищу Синица. Представляется, что для этого утверждения есть основание. Умелым был и другой мастер А. Месило, который сделал необходимую внутри дома лестницу «свертную», то-есть свернутую в объеме, возможно, узкую круто поднимающуюся вверх или подобную винтовой. Выше было обращено внимание на указание социальной принадлежности Акинфия Месило, кстати, также названного по прозвищу, к воеводским крестьянам. Это отчетливое свидетельство того, что среди людей воеводы, которых он вез с собой на место службы, находились, во-первых, мастера с навыками профессиональных ремесленников (плотники, столяры как у Я.А. Змеева), во-вторых, отдельные крестьяне, вероятно, из ремесленничавших бобылей.

У воеводы Сольвычегодска 1653 г. Петра Никитича Веснина среди имевшихся «людей» выделен повар Федос, указан и дворник. Люди «на весь двор» получали почесть в том размере, в каком один из сыновей воеводы. П.Н. Веснин «поехал от Соли к Москве» 3 мая 1653 г., а уже 5 мая приплыл новый воевода Василий Иванович Колычев со своими «людьми»13. Другой представитель рода Колычевых Матвей Павлович правил в том же Сольвычегодске, спустя 20 лет. Судя по расходной книге целовальников Окологородной вол. 1673/74 г., он имел слуг – ключника, повара, конюха, «верховых дворян» и «верховых робят» и распоряжавшегося ими дворецкого, а среди дворовых людей выделены «малые робята»14. Следующим воеводой стал Яков Петрович Булычев, управлявший Сольвычегодском в 1674/75 г. Земский староста называет его слуг: дворецкого, ключника, повара, конюха, людей дворовых и «верховых». Показательно, что целовальники Ильинского прихода Вилегодской вол. в своих расходных книгах обозначали «верховых» слуг как «верховые дворяне», «верховые дворовые»15. Уместно добавить, что земский староста Сольвычегодска 1674/75 г. Федор Воронкин в своей расходной книге поименно называет двух дворецких воеводы Я.П. Булычова: Ивана Васильева и Афанасия16.

Воеводой в Тотьме 1675/76 г. был князь Семен Петрович Вяземский. Дом его наполнен слугами и среди них – «жильцы», два повара, два конюха (один из них поименован – Родион), дворовые люди. Мирской староста специально отметил приезд «с Москвы воеводцкого человека Ивана Микифорова», которому было дано 6 ден17. У воеводы Тотьмы 1691 г. стольника Василий Ивановича Кошелева по свидетельству «издержечной» книги всеуездного старосты Андрея Выдрина двор состоял из «людей» и среди них не обошлось без «жильцов»18. В 1692 г. воеводой уже был стольник Федор Иванович Бакин, среди его слуг – «жилцы», «татарченок». Двое же из слуг указаны поименно. Один – Андрей Яковлев, как выясняется из записей книги, обозначен «воеводцкий» человек, и он получил одноразово от мирских властей значимую почесть: ему «на кафтан дано 6 алтын 4 деньги». Другой слуга, неоднократно в книге упоминаемый по имени, «Селиверст» лишь к концу года в записи от 26 августа назван «держалником». Мирской староста одаривал его достаточно высоким платежом, таким, какой вручался сыновьям или дочерям воеводы19. Оба слуги, по всей вероятности, весьма приближены к персоне воеводы.

Воеводой Вологды в 1686-1687 гг. был стольник из рода Змеевых Андрей Борисович. Одаривая его, вотчинные старосты Спасо-Прилуцкого монастыря Кондратий Григорьев и Кондратий Софонов оделяли и его слуг. Среди них на первом месте находятся дворецкий, конюший, «клюшник», затем «жилцы» и «люди»20. Круг дворни воеводы Якова Ивановича Дивова, который весной 1688 г. сменил А.Б. Змеева, включал, как и у предшественника, дворецкого, конюшего. В составе его слуг также встречаем «держальника», который был лично поименован Андрей Гневашев. Ему староста на Пасху поднес почести, столько же, сколько вкупе дворецкому с конюшим. Не были обойдены и «люди», получившие «во весь двор» (2 алт.). На праздник Петра и Павла держальник был одарен, но в меньшем, чем в предыдущие праздники, размере – 2 алт., но опять в таком же, как дворецкий и конюший вместе. Жильцам дано к этому празднику 10 ден.21 Мирская расходная книга 1691/92 г. Спасо-Прилуцкого монастыря свидетельствует, что именно к празднику Рождества 25декабря 1691 г. «рознес монастырской крестьянин Кондратей Софонов стольнику и воеводе Алексею Семеновичу Чаплину». К.Софонов, напомним, был вотчинным старостой в 1687/88 г. Оставшись в мирском «активе», он, спустя 4 года, одаривал как самого воеводу, так и его слуг. Праздничные деньги были вручены «дворецкому и людем», «жильцом». В марте 1692 г. в связи с подачей справки о возможных разбойниках, тятях и лихих людях, были сделаны значительные дары воеводе, но уже Петру Григорьевичу Львову, и также подношения его «держалником» (30 алт. 2 ден.), «на весь двор людем» (8 алт. 2 ден.), «жилцам» (2 алт.). В мае на праздник Пасхи подарки были розданы, как всегда, воеводе, его детям и слугам: «держалником шесть алтын четыре деньги, людем на весь двор тож, жилцу гривна, племяннику Алексею Высоцкому шесть алтын четыре деньги». Те же слуги – держальник, люди, жильцы, включая в этот ряд и племянника (они перечислены в том же порядке, как и в записи о почести к Пасхе) упомянуты в день Петра и Павла22.

Столь подробно приведенный материал, происходящий, как было сказано, из черносошных и монастырской общин, представляет разные группы слуг на воеводских дворах. Одну из них составляют жившие непосредственно в доме при покоях самого воеводы и его жены и оказывавшие им личные услуги, которые в XVIII-XIX вв. выполняли камердинеры, горничные, казачки и т.п. В другую – входят специалисты, ответственные за запасы и имущество, питание и стол, конюшню и ее принадлежности; еще одна – представлена дворовыми людьми, делавшими всякие необходимые в хозяйстве работы.

Над всеми группами возвышаются управители. Они в книгах зафиксированы в разных вариантах: дворецкий, дворецкий верховой, верховой дворник. В ведомстве дворецкого сосредоточивались руководство хозяйством и слугами. Однако, в приведенных терминах улавливается разница и они заслуживают быть рассмотренными более пристально. Функциональный смысл слова «дворецкий» вполне прозрачен, а обозначения «дворецкий верховой» и «верховой дворник» нуждаются в пояснении. Обратимся к расходной книге устюжского мира 1666/67 г. Среди записей о размере почести есть такие, в которых объединены, как бы под одной скобкой, дворецкий и люди, получавшие ее «на весь двор». В марте 1667 г. мирские люди «хлеба ели» у воеводы Г.М. Мышецкого в связи с именинами царевны Евдокии Алексеевны и на следующий день, как это было принято, отдаривали воеводу и его слуг. Людям воеводы «дворецкому и на весь двор» была поднесена гривна. Также «дворецкому ево Михайлу Акинфиеву и людем ево на весь двор дано десять алтын» к празднику Пасхи. Этому фрагменту предшествует запись о праздничном натуральном подношении мясом, маслом, яйцами, сыром самому воеводе Г.М. Мышецкому. Фиксация количества каждого поднесенного воеводе продукта, его цены и имени продавца вводится оборотом «ему ж несено». За последней записью («ему ж несено мяса говяжья задняя полстяга весом семь пуд с четвертью, куплено у Ивана Евдокимова Ссякина, плачено по семи алтын по четыре деньги за пуд, итого рубль дватцать два алтына четыре деньги») и следует рассматриваемый текст о денежном вознаграждении дворецкому23. Притяжательное местоимение «его» в словосочетании «дворецкому ево» означает принадлежность воеводе, а в обороте «людем ево» наряду с той же принадлежностью воеводе может прочитываться и подчиненность их дворецкому. Подобная же фигура встречается и в расходной книге мирских властей вологодского Спасо-Прилуцкого монастыря 1692 г. Рождественскую почесть «стольнику и воеводе» А.С. Чаплину сопровождало вручение ее «двум племянником ево» (6 алт. 4 ден.), а также «дворецкому и людем ево» (5 алт.). Тот факт, что мирские люди в своих записях соединяли вручение совместной «почести» дворецкому и дворовым людям, показывали ее общую сумму, свидетельствует, во-первых, о подчинении дворецкому именно людей дворовых и, во вторых, о распределении дворецким полученной почести по своему усмотрению между людьми. С учетом сказанного становится понятным отдельное упоминание «верхового дворецкого», второго управителя слугами, который ведал «верховых людей».

Специально следует остановиться на упомянутых уже держальниках. Этот термин, употребленный в текстах расходных книг: тотемской 1691/92 г., вологодских 1688/89, 1691/92 гг., вызывает особый интерес и обозначает носителя действия по глаголу держати. В нем слиты подвластность воеводе и обладание в свою очередь некоторой властью, сопряженной с несением определенных обязанностей. Важно понять, каким же было конкретное наполнение данного термина в рассматриваемых реалиях. Между держальником и воеводой явно и несомненно существовала прямая связь. Причем она более тесная, чем та, которая выражена в понятии «воеводский человек». Такой «человек» Михайло Никифоров встречен у устюжского воеводы Г.М. Мышецкого (1665 г.), Иван Микифоров – у тотемского воеводы С.П. Вяземского (1675 г.), Андрей Яковлев у тотемского же – Ф.И. Бакина (1692 г.). Держальники: тотемский Сильвестр (1692 г.), вологодский Андрей Гневашев (1699/89 г.) и вологодский же непоименованный (1692 г.), также как и выделявшиеся своим положением люди, были приближены к воеводе. Однако, степень приближения этих слуг к нему все-таки разная. Служившие воеводе люди всех рангов, связаны с ним зависимо-обязательственными отношениями, и, как было показано, выполняют определенные работы и несут службы. Держальники, что хорошо видно на примере Сильвестра, пользовались особенным доверием воеводы.

Положение как держальника, так и дворецкого среди воеводских слуг было, как будто, схожим. И тот, и другой находились на самой верхней служебной ступени. Обратимся к свидетельствам о размере почести, подносимой мирскими людьми слугам разного ранга. Они помогут глубже проникнуть в иерархию слуг и понять, пожалуй, соотносились ли и как, эти две должности. Величина всех почестей, как воеводе, так и его слугам, прежде всего, зависела от значимости праздника или важности мирского дела. Замечу, что для воевод они состояли из натуральных – мясных, рыбных и других продуктов, готовых хлебов, а также денег. Слуги же одаривались деньгами. К четырем наиболее значимым праздникам, именинам царя и близких членов его семьи, при решении дел, затрагивающих интересы всех мирских людей, естественно, подношения были наибольшими. Другие праздники, менее важные дела, решаемые миром с воеводской администрацией, отмечались меньшей почестью. Мирские должностные лица многократно в течение года приглашались во двор к воеводе «хлеба ясти» (далее называю: трапеза. – Е.Ш.), а на следующий день они отдаривали его и слуг по соответствующей этой трапезе таксе. Она была меньшей, чем, например, на значительные праздники. Участие мирских властей в совместном застолье с обитателями воеводского двора было настолько упрочившимся, что его можно считать установившимся обычаем. К сожалению, по расходным книгам нельзя установить, с кем именно и где, со слугами и какими из них, в присутствии ли воеводы мирские должностные лица «хлеба ели».

Почесть дворецкому воеводы Я.П. Булычова в Сольвычегодске в 1674/75 г. составляла 3 алт. 2 ден. в большие праздники, и это столько же, сколько воеводской жене, а в другие праздники и при трапезах – 1алт. 4 ден., как воеводской внучке. Людям «на весь двор» всякий раз вручалось одинаково по 3 алт. 2 ден., а ключник, повар, конюх, верховые жильцы также неизменно получали по 1 алт.24 В Устюге в 1666-1668 г. при воеводе Г.М. Мышецком дворецкий М. Акинфиев был одарен: к Рождеству 5-тью алт., к Пасхе вместе с дворовыми – 10-ю алт., в дни трапез по случаям тезоименитства членов царской семьи и по другим по 3алт. 2 ден., в таком же размере, как и сын воеводы. Дворецкому следующего воеводы Я.А. Змеева Никите Лаврентьеву к Рождеству было поднесено 3алт. 2 ден., также как племяннику. Верховые люди у обоих устюжских воевод одаривались по 1 алт. 4 /2/ден. Дворовым людям вкупе давали от 5 алт. до 3 алт. 2 ден. и иногда 1алт. 4 ден., а целовальник Шемогодской вол. 1666 г. рождественскую почесть поднес из расчета по алтыну каждому из дворовых людей25. Держальника тотемского воеводы 1692 г. Ф.И. Бакина мирской староста одаривал, как правило, в размере 3 алт. 2 ден. Такую почесть вручали племяннику воеводы 1675/76 г. С.П. Вяземского26. Показательно, что тотемский мирской староста Иван Спасский не называет ни дворецкого, ни держальника воеводы С.П. Вяземского. Племянник же его фигурирует в записях столь же часто, как в других мирских расходных книгах дворецкие. Обстоятельство фиксации почести племяннику и людям «на весь двор» в непосредственной последовательности друг за другом (схожий факт для Устюга был рассмотрен выше) можно истолковать как исполнение им роли дворецкого и подчинения ему дворовых людей.

Особый интерес представляют сведения о праздничных почестях, подносимых управителям вологодского воеводы 1688 г. А.Б. Змеева. На Пасху вручено «держальнику ево Андрею Гневашеву три алтына две деньги. Дворецкому и конюшему ево три алтына две деньги». Последние ранее к Рождеству получили вместе также 3 алт. 2 ден., а дворовые люди к обоим праздникам – по 2 алт. Петропавловская почесть как держальнику, так и дворецкому с конюшим вкупе составляла по 2 алт., что несколько менее, чем в другие праздники, а жильцам 10 ден.27 Эти записи примечательны, прежде всего, тем, что говорят об одновременном существовании в воеводском дворе двух слуг высшей категории – дворецкого и держальника28. Вместе с тем явственно обнаруживается имеющаяся между ними разница, а она устанавливается только путем сопоставления размеров подношений. Ведь держальник один получает почесть в том размере, какая вручается дворецкому и конюшему на двоих. Думаю, что такое выделение мирским старостой Спасо-Прилуцкого монастыря держальника перед дворецким не случайно. Мирские власти, и не только монастырские, но черносошные в особенности, были прекрасно осведомлены об иерархическом положении людей каждого из воевод. Вступая с ними в повседневные контакты, должностные лица миров, чтобы достичь искомой цели в том или ином случае, были просто обязаны хорошо ориентироваться в ранге слуг и расположении к ним их господина.

Таким образом, выстраивается соподчинение главных слуг во дворах воевод северорусских городов: держальник – дворецкий – дворецкий верховой. Держальник был облечен более высоким доверием воеводы, и как своего господина, и как местного администратора, нежели дворецкий в случаях их совместного присутствия в составе слуг. Проистекающие из этого доверия обязанности реализовывались помимо самой резиденции воеводы. Он мог давать приближенному к собственной персоне «человеку» – держальнику некоторые служебные распоряжения, реализация которых проходила за границами очерченного двором пространства, в том числе и по отношению к местному населению. Возникает отдаленная реминисценция со службой тиунов в вотчине крупного феодала.

Люди «вверху», а сюда следует отнести и «боярских боярынь», совершенно очевидно – комнатные слуги. Мирские должностные лица отделяют их от людей, которых одаривали вкупе «на весь двор». Последние не гнушались вымогательством, они в декабре 1667 г. у целовальника Шемогодской вол. Устюжского у. «взяли сильно, в подызбице запершись, полтину»29. Отсюда вытекает, что эта группа «людей» имела на воеводском дворе свое жилое помещение, в данном случае, в подъизбице. Трудно сказать, располагалась ли она в воеводском доме или в отдельной людской избе. Г. Котошихин писал, что люди живут, причем женатые, «своими покоями на том же боярском дворе или на иных», холостые же «люди болших статей в нижних дальних покоях, а меншой статьи живут в верхних покоях»30. Последний факт дает основание считать группу слуг («верховые люди, «верховые жильцы», «жилцы вверху», «жильцы»), столь по разному обозначаемых в мирских расходных книгах, жившими в верхних покоях воеводского дома и, по всей вероятности, неженатыми. Их холостое состояние подтверждается присутствием среди них малых и /или/ верховых «робят». Интересно выделение во дворе тотемского воеводы 1692 г. Ф.И. Бакина мальчика иной этнической принадлежности, а именно, татарченка. Источники воспроизводят возрастное деление слуг – на подростков и отроков, а служили они, вероятнее всего, на посылках и исполняли мелкие поручения внутри дома. Для этих же целей у устюжского воеводы в 1667/68 г. использовали «верхового жилца старика», скорее всего вдовца. «Боярские боярыни», прислуживавшие воеводским женам, дочерям, племянницам жили в покоях рядом, были незамужними, а иногда и вдовыми. Воеводские верховые люди могут быть отнесены к среднему разряду слуг.

Факты размеров почести, содержащиеся во всех используемых расходных книгах мирских властей показывают, что в разные годы люди воевод получали: в Устюге верховые по 1 алт. 4 ден. – 1 алт. 2 ден., дворовые по 3 алт. 2 ден.; в Сольвычегодске верховые по 1 алт., а дворовые также по 3 алт. 2 ден. и несколько меньше; в Тотьме (в 1675/76 г.) жильцы и люди – от 3алт. 2 ден. до 5 алт. 4 ден. общей суммой. «Боярыни» жен воевод разных городов одаривались практически одинаково по 3 алт. 2 ден. Так как число верховых и дворовых людей установить по источникам трудно, то и об их соподчинении говорить сложно. Пожалуй, лишь упоминаемое свидетельство целовальника Шемогодской вол. Устюжского у. сообщает о 15 дворовых людях и трех жильцах устюжского воеводы 1666/67 г. Г.М. Мышецкого. Первые получили к Рождеству по 1 алт. на человека, а вторые – гривну на троих или чуть более 3 ден. на человека. Из тотемской мирской расходной книги 1675/76 г. узнаем о двух случаях, когда жильцам вручалось по 4 ден. Принимая во внимание сказанное, можно полагать, что подношение дворовым людям в расчете на человека было большим, чем верховым. Последние в силу исполняемых обязанностей находились в постоянном ежедневном контакте со своими господами. От них они в качестве своеобразного «жалованья» получали «всякое платье и шапки, и рубашки, и сапоги»31. Несмотря на меньший размер подношений от мирских властей в сравнении с дворовыми, верховые люди, думаю, располагались на ступень выше, чем дворовые, но ниже, чем ключники, а также повара, конюшие.

Воеводы на месте в дополнение к привозимым слугам нанимали дворников, денщиков, приворотников. Они составляли самый низший, но необходимый, разряд слуг, происходивших из жителей посада. В устюжских книгах за последовательные 1665/66 и 1666/67 гг., но ведшиеся разными мирскими лицами: всеземскими денежными сборщиками города и целовальником Шемогодской вол. указаны «дворники» у воевод Г.М. Мышецкого (Феодосий Сидоров) и следующего за ним Я.А. Змеева32. Сольвычегодские воеводы 1653/54 гг. П.Н. Веснин и В.И. Колычев также не могли обойтись без дворников. У устюжского воеводы Г.М. Мышецкого наряду с дворником служили денщики. По-видимому, их число увеличивалось по мере необходимости. Так, в декабре 1666 г. к Рождеству и в июне 1667 г. ко дню Петра и Павла мирские власти одаривали одного денщика Ивашку (по 1 алт.), в августе на Успенье – двух Митку Ваганского и Сергушку, которым «дано алтын 4 деньги», а в сентябре 1667 г. «денщиком Алешке Паюсову с товарищи четырем человеком дано» было 2 алт.33 У вологодских воевод 1686-1687 гг. А.Б. Змеева и Я.И. Дивова, по свидетельству вотчинных старост Спасо-Прилуцкого монастыря, служили «денщики», «приворотники», а воевода 1691 г. А.С. Чаплин не удовлетворился одним денщиком, а имел «двух». Необходимы денщики и вологодскому воеводе 1692 г. П.Г. Львову, и судя по употреблению множественного числа – «денщикам» и размеру почести, их было, по всей вероятности, также несколько, во всяком случае, не один. Всех этих наемных служителей, наряду с непосредственными слугами воевод, мирские люди оделяли соответствующей их месту почестью.

Запись в расходной книге сольвычегодского земского старосты Роспуты Пихтусова от 28 июня 1654 г. раскрывает, как нанимались посадские люди в услужение к воеводе. Она весьма красноречива: «дал по отписе дворнику Ивану Никитину Красных, что жил на воеводцком дворе после Петра Веснина две недели. Да при новом воеводе Василье Ивановиче Колычеве жил на дворе в дворниках три недели. Итого найма его десять алтын. И отпись взята»34. Она показывает, во-первых, прямое участие мирских властей северных городов в оплате этой службы на воеводском дворе; во-вторых, ее разные сроки (в данном случае несколько недель); в-третьих, наем сопровождался отписью в получении оплаты. Наконец, можно полагать посредничество мирских людей, вероятнее всего, самого старосты или денежного целовальника, в подыскивании кандидата на такую службу. Подтверждение всему этому содержится в расходной книге 1666/67 г. мирских людей Устюга, из которой виден механизм найма низших служителей в Земскую избу. Ее «сторожем и приставам Максиму Башарину да Луке Гремячего да Павлу Воробьеву, Ивану Шишлакову дано годового найма на нынешней на 175-й год по мирскому приговору и по договору по рублю человеку. Итого четыре рубли». На поле сделана следующая приписка: «деньги даны и отпись взята в октября в 7 день», и далее следует пояснение за что именно: «от сторожи всеземской коробки»35. Итак, оба свидетельства аналогичны по содержательной сути. Мирские власти разных городов Сольвычегодска, Устюга действовали по одинаково заведенному порядку при найме низших служителей как в собственно мирскую Земскую избу, так и на воеводский двор. Условия найма уточняются из второго источникового свидетельства. Он заключался с утверждения мирских людей (по их приговору) и по обоюдостороннему договору между ними и нанимающимся человеком, документально оформлялся, ведь исполнение контракта завершалось написанием отписки в получении денег за службу.

Приведенные выше свидетельства о почестях слугам показывают, что в рассмотренных северорусских городах их размер был примерно одинаковым для определенной группы «людей», что необходимо специально подчеркнуть. В городах Устюге, Тотьме, Вологде, различающихся по своим размерам и численности населения, такса почести для дворецкого и держальника равнялась 3 алт. 2 ден. Такой же она была и для «боярских боярынь». Рассмотренный материал и полученные наблюдения придали реальность проницательному предположению М.М. Богословского, который писал: «Вероятно, обычаем были выработаны и установлены по разным местам самые размеры приношений… Содержание воеводы в глазах мира – покоящаяся на обычном праве повинность»36. Это высказывание всецело относится к подношениям воеводским слугам. Мирские власти разных городов руководствовались при этом сложившимися нормами, сообразно социальному статусу лица.

Подытоживая все сказанное, необходимо констатировать, что была выявлена градация воеводских людей. Среди них выделялись слуги, занимавшие привилегированное положение – держальники, дворецкие и находившиеся на нижней ступени, которых нанимали на месте, а верховые люди возвышались над дворовыми. Углубленное проникновение в среду воеводских слуг выявило не только их неоднородность, но и по-новому представило взаимоотношения с ними мирских властей.

  1. Швейковская Е.Н. Воеводский двор в северорусском городе XVII в. // Российское самодержавие и бюрократия: Сб. статей в честь Н.Ф. Демидовой. М.;Новосибирск, 2000.
  2. РГАДА. Ф. 137. Устюг. № 164, 170, 177; Сольвычегодск. Оп. 1. № 23-б, Оп. 2. № 36-а, 68; Тотьма. Оп. 2. № 76; АЮБ. СПб., 1884. Т. 3. № 322; ЧОИДР. М., 1908. Кн. 4. Смесь. С. 21-40.
  3. РГАДА. Ф. 196. Оп. 1. Д. 125, 44. Архив СПб ИИ РАН. Ф. 271. Оп. 2. №. 339; Оп. 1. № 354.
  4. Классификацию и характеристику приходных и расходных книг см.: Швейковская Е.Н. Государство и крестьяне России. Поморье в XVII в. М., 1997. С. 177-198.
  5. Репина Л.П. История женщин сегодня // Человек в кругу семьи. М., 1996. С. 40-42; Она же. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 1998. С. 253.
  6. Енин Г.П. Воеводское кормление в России в XVII в. (Содержание населением уезда государственного органа власти). СПб., 2000. С. 8-10, 14, 21, 40-41, 318, 319.
  7. Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича / Публ. Г.А. Леонтьевой. М., 2000. С. 183-184.
  8. РГАДА. Ф. 137. Устюг. № 164. Л. 2, 3, 10, 105 об., 112, 134, 145, 199.
  9. АЮБ. Т. 3. Стб. 200, 204, 205.
  10. 10 РГАДА. Ф. 137. Устюг. № 170. Л. 86 об., 96, 137, 168 об; № 177. Л. 32; АЮБ. Т. 3. Стб. 212, 214, 217, 221.
  11. РГАДА. Ф. 137. Устюг. № 170. Л. 154-155, 160, 166.
  12. Там же. Л. 156.
  13. Там же. Сольвычегодск. Оп. 1. № 23-б. Л. 60, 62, 63, 68-68 об., 71, 117.
  14. Там же. Оп. 2. № 68. Л. 42, 45, 47-48, 54.
  15. Там же. Л. 43 об.; № 71. Л. 9; № 36-в. Л. 14, 18, 19.
  16. Там же. Оп. 1. № 36-а. Л. 69, 77 об.
  17. Там же. Тотьма. Оп. 2. № 76. Л. 56, 87, 90 об., 94 об., 96, 120, 159 об., 164.
  18. ЧОИДР. 1908. Кн. 4. Смесь. С. 26-27. См.: Богословский М.М. Земское самоуправление на русском Севере в XVII в. М., 1912. Т. 2. С. 284.
  19. ЧОИДР. 1908. Кн. 4. Смесь. С. 28, 29, 30, 31, 35.
  20. Архив СПб ИИ РАН. Ф. 271. Оп. 2. № 339. Л. 14, 25, 30; РГАДА. Ф. 196. Оп. 1. Д. 125. Л. 14, 27 об.-28, 35.
  21. РГАДА. Ф. 196. Оп. 1. Д. 125. Л. 14, 27 об.-28, 35.
  22. Архив СПб ИИ РАН. Ф. 271. Оп. 1. № 354. Л. 12, 16 об.-17, 20 об., 22.
  23. РГАДА. Ф. 137. Устюг. № 164. Л. 105 об., 133 об.-134 об.
  24. Там же. Сольвычегодск. Оп. 1. № 36-а. Л. 47, 49, 51, 54, 57, 61, 67, 76, 78, 80, 83 и др.
  25. Там же. Устюг. № 164. Л. 70 об., 112,134 и др.; № 170. Л. 96, 137; АЮБ. Т. 3. Л. 205.
  26. РГАДА. Оп. 2. Тотьма. № 76. Л. 96, 120, 125, 241.
  27. Там же. Ф. 196. Оп. 1. № 125. Л. 14, 27 об.-28, 35.
  28. Об одновременном существовании у воевод дворецкого и держальника также см.: Енин Г.П . Указ соч. С. 197.
  29. АЮБ. Т. 3. Стб. 214, 217; РГАДА. Ф. 137. Устюг. № 164. Л. 10.
  30. Котошихин Г.К. Указ. соч. С. 183-184.
  31. Там же. С. 183.
  32. РГАДА. Ф. 137. Устюг. № 170. Л. 86 об., 137; № 177. Л. 32; АЮБ. Т. 3. Стб. 212, 214, 217, 221.
  33. РГАДА. Ф. 137. Устюг. № 164. Л. 70 об., 188 об., 200.
  34. Там же. Оп. 1. Сольвычегодск. № 23-б. Л. 87.
  35. Там же. Устюг. № 164. Л. 198 об.
  36. Богословский М.М. Указ. соч. С. 285.

В статье делается попытка проанализировать источники, относящиеся к истории складывания в постреволюционной России правовой базы для эмиграции и иммиграции.

На протяжении XX века правовые нормы для эмигрантов, выезжавших из России и СССР неоднократно менялись. Этот процесс был сложным и противоречивым настолько, насколько неоднозначными были менявшиеся политические условия в стране.

Проблемы массовой эмиграции из России возникли в конце XIX века, когда и появилась необходимость установить правила выезда за границу и взаимоотношения эмигрантов с покинутой страной. Одно из первых мест занимал вопрос о гражданстве.

Современные правоведы подразделяют выходцев из России, находящихся за рубежом, на две группы в зависимости от причин, побудивших их переселиться за пределы родины: часть эмигрантов оказалась там по собственному желанию, другие были высланы и лишены гражданства против своей воли. По Декрету ВЦИК и СНК от 15 декабря 1921 г. утратили российское гражданство лица, выехавшие из России после 7 ноября 1917 г. «без разрешения советской власти», а также те, кто пробыл за пределами страны свыше пяти лет и не получил в представительствах РСФСР новые заграничные паспорта1.

Положение о союзном гражданстве, принятое ЦИК СССР 29 октября 1924 г., подтвердило эту норму. Оно признавало утрату гражданства лицами, которые, «выехав за пределы территории СССР как с разрешения органов СССР или союзных республик, так и без такого разрешения, не возвратились или не возвращаются по требованию соответствующих органов власти»2. Остановление ЦИК и СНК СССР от 13 августа 1926 г. предусматривало лишение гражданства СССР и изгнание навсегда из пределов СССР лиц, которые объявлялись врагами трудящихся3.

По указу Президиума Верховного Совета СССР от 17 февраля 1967 г. лица, выезжавшие по так называемой израильской визе, считались лишившимися советского гражданства с момента их отъезда. В 1990-е годы законы и подзаконные акты, на основании которых огромные массы людей лишались гражданства СССР, были отменены. Но отмененным актам не была одновременно придана обратная сила4.

В литературе дореволюционной России обращение к эмиграционному законодательству диктовалось практическими нуждами. Мы вправе рассматривать ее как ценный исторический источник5.

В советской историографии эта тема, фрагментарно затронута, например, в книге Н.Л. Тудоряну6. Предлагаемая статья является развитием разработок, предпринятых автором еще в конце 50-х – начале 60-х годов, частично опубликованных в статьях и монографии7. Заголовок этой монографии, избранный вынужденно в силу объективных условий того времени, не отразил ее реального содержания. Имеющиеся в ней сведения об эмиграционном законодательстве не привлекли, очевидно, поэтому внимания Ю.А. Фельштинского, который в 1991 г. утверждал, что «историографии по вопросу советской эмиграционной и иммиграционной политики практически не существует ни в СССР, ни за его пределами»8. Работа Ю.А. Фельштинского основана только на публиковавшихся нормативных материалах, связанных в основном с проблемами гражданства в России и СССР. Его интерпретация подчинена задаче, которую автор сформулировал так: показать, «в каком разрезе и почему советское правительство вырабатывало, развивало и изменяло свою политику по отношению к иммиграции и эмиграции, какое влияние на развитие этой политики оказали классовая идеология советского государства и теория пролетарского интернационализма, военные причины и экономические соображения»9. Для решения поставленной проблемы он привлек весьма узкий круг источников. Привлечение более широкого спектра источников, в том числе актов, не предназначавшихся к обнародованию, материалов, сопровождавших подготовку законодательных актов, позволяет высветить иные грани проблемы. В данной статье преимущественно рассмотрены документы о реэмиграции российских граждан, оставшиеся вне поля зрения Ю.А. Фельштинского. Эти вопросы занимают в его исследовании считанные строки.

Обращаясь непосредственно к источникам, важно уточнить употребление терминов, встречающихся в документах. Въезжавшие после революции в советскую Россию иммигранты на самом деле не всегда были иностранцами, среди них велика была доля бывших российских граждан, возвращавшихся из эмиграции, то есть реэмигрантов. Документы, выявленные в архивах, а также и официальные государственные акты нередко не делают разницы между этими группами людей. Термины «иммиграция», «иммигранты» в ряде документов, в том числе и в официальных, заменялись словами «эмиграция», «эмигранты»10. Особенность функционирования советской России как классового государства с однопартийной системой диктует необходимость при изучении законодательства обращаться к анализу партийных документов. Специфика государственного механизма советской России и СССР состояла в постепенном усилении воздействия партийного аппарата на все сферы жизни. Поэтому законодательные документы следует рассматривать в связи с этапами разработки и обсуждения их как на высшем государственном, так и на партийном уровне, в совокупности с другими историческими источниками.

Многие документы, органически связанные с этой проблемой, долгое время не были доступны исследователям. Сумма законодательных актов и подзаконных ведомственных документов, относящихся к иммиграции в советскую Россию, реэмиграции, репатриации и эмиграции не производит впечатления стройной системы. Знакомство с процедурой разработки и принятия их этот вывод подтверждает. Поэтому представляется поспешным и преувеличенным суждение Ю.А. Фельштинского об этом законодательстве, как о продуманной системе возведения барьеров на пути общения населения страны с внешним миром.

Нормативные документы советской власти, относящиеся к названной сфере, по крайней мере, принятые в течение первых лет после победы Октябрьской революции, скорее были противоречивы и потому много раз пересматривались, перерабатывались, уточнялись. Общий тезис Фельштинского о закрытости советского общества, не отвергаемый мною, не может быть подтвержден теми документами первых лет советской власти, на которые он ссылается. Напротив, бросается в глаза непоследовательность этого законодательства, что объясняется отсутствием глубоко разработанной и единой политической стратегии коммунистической партии и советского государства. Объективные условия революции, Гражданской войны, экономической нестабильности не могли не оказать влияния на все сферы жизни государства. Любые шаги революционной власти не могут рассматриваться в отрыве от них и предшествовавшей жизни страны. Проблемы эмиграции и возвращения – не исключение.

Известно, что царская Россия, не имея в законодательстве норм для эмиграции и возвращения эмигрантов, тем не менее, проводила определенную, хотя и малоэффективную эмиграционную политику. В XIX в. существовали достаточно жесткие ограничения для выезда подданных России за границу. Процесс законного выезда, например, на заработки был обставлен массой формальностей и был не по карману значительной части так называемых трудовых (точнее – экономических) эмигрантов, поток которых с конца XIX в. стал массовым. В России существовала многоступенчатая громоздкая система оформления заграничных паспортов. Формально запрет на эмиграцию царское правительство сохраняло до середины первого десятилетия XX в. До 1906 г. пропаганда эмиграции в России была уголовно наказуема11.

Жизнь вынуждала государство приступить в начале XX в. к обсуждению вопроса об эмиграции и юридическом статусе эмигрантов. До того времени в российском законодательстве термин «эмигрант» не применялся. Выезд допускался на ограниченный срок, а на постоянное проживание был запрещен для всех подданных Российской империи, за исключением евреев (иудеев). Закон не предусматривал возможность их возвращения. Они эмигрировали с семьями, покидая Россию навсегда, автоматически утрачивая российское подданство.

Временно выезжавшие из России ее подданные могли быть в любое время вызваны назад, в частности для прохождения воинской службы.

В 1909 г. С.Я. Яновский писал: «Эмиграция до настоящего времени совершенно неизвестна русскому законодательству»12. По указу 17 апреля 1834 г. определялось наказание за пребывание за границей сверх установленного срока. Оно применялось в отношении как дворян, так и всех иных подданных, которым был разрешен выезд за границу «с установленными паспортами»13.

Законом от 26 апреля 1906 г. прежняя статья «Уложения о наказаниях» была смягчена. Наказание по ней предусматривалось только за распространение «заведомо ложных слухов о выгодах переселения за границу»14. Изданный еще в 1903 г. Устав о паспортах (его II раздел назывался «О паспортах заграничных») подробно определял в ст. 164-234 порядок пропуска через границу российских подданных. Каждые полгода за паспорт необходимо было платить деньги, по тому времени немалые. Срок пребывания за рубежом составлял 5 лет. Продление было возможно лишь с разрешения губернского начальства.

К концу первого десятилетия XX в. весь этот громоздкий порядок специалисты считали устаревшим, ссылаясь, в частности, на существование своих правил в разных губерниях. Процедура получения паспорта, завершавшаяся у губернатора, занимала несколько месяцев. Она начиналась с оформления внутреннего мещанского паспорта, затем требовалось получение свидетельства об отсутствии препятствий к выезду в 3-4-х инстанциях.

Из-за сложности оформления выездных документов от 75 до 90% российских эмигрантов выезжали нелегально: без документов или с легитимационными билетами, предназначавшимися для выезда на сезонные сельскохозяйственные работы в пограничные европейские страны. При желании вернуться в Россию оформлять документы выходцам из нее приходилось через российские консульства в странах пребывания. Эта процедура, например, в США была весьма сложной, требовала предварительно получения удостоверения личности в православных приходах и уплаты довольно значительных сумм, которые, по мнению Н.Л. Тудоряну, были непосильны для многих потенциальных реэмигрантов15. Правда, некоторые авторы, занимавшиеся практическими проблемами организации эмиграции и реэмиграции подданных царской России, имели иную точку зрения. В литературе приводились достаточно убедительные данные о значительных размерах накоплений у российских выходцев, работавших в американской промышленности. Из этих сведений явствует, что ежегодные почтовые денежные переводы на родину (сами по себе немалые по российским меркам) составляли лишь треть накоплений выходцев из России, остальные средства они привозили с собой. Более того, практики вносили предложения о повышении налогов с разбогатевших на чужбине эмигрантов, возвращавшихся с заработков, и снижении стоимости заграничных паспортов16.

Знакомство с консульскими документами – опросными листами реэмигрантов, относящимися к январю-октябрю 1917 г., убеждает, что каждый россиянин, намеревавшийся вернуться в Россию из США или Канады, заполнял достаточно пространную анкету. Ее форма не была постоянной, временами варьировалась, но, как правило, включала 22 пункта: имя, фамилия, звание, род занятий, сословие и место прописки, время и место рождения, семейное положение, отношение к воинской повинности, год призыва, настоящее место жительства, место жительства в последние пять лет, имена и место жительства родителей, религия, национальность, подданство родителей, изменения в подданстве, куда в России направляетесь, точное указание цели поездки, имена родственников на родине, перечисление поездок за границу за последние три года, дата заполнения опросного листа17. Обратим внимание на то обстоятельство, что приведенный бланк был заполнен в начале 1917 г. и позднее по форме, существовавшей в Российской империи по крайней мере с октября 1916 г.

Приведенные факты позволяют непредвзято подойти к первым документам советской власти. Едва ли есть основания рассматривать распоряжения наркома по иностранным делам Л.Д. Троцкого от 2 декабря 1917 г. «О визации паспортов при въезде из-за границы»18 как свидетельство (по Фельштинскому) «тотального контроля всех связей советской республики и заграницы»19. Опубликованное для сведения иностранных граждан, оно предусматривало «визацию паспортов лиц, въезжавших через Торнео в Россию, нашим полномочным дипломатическим агентом в Стокгольме гражданином В.В. Воровским». Напомним, что в тот момент сотрудники аппарата консульств и посольств прежней власти были уволены приказом НКИД. Декрет СНК об организации консульств был принят лишь 18 октября 1918 г.20 При этом консульства учреждались в странах, с которыми имелись деловые отношения. Там, где консульства не существовали, обязанности консула поручались гражданам этой страны (очевидно, в США такую роль выполнял Л.К. Мартенс в качестве неофициального представителя советской России).

21 декабря 1917 г. была опубликована «Инструкция комиссарам в пограничных пунктах Российской Республики „о правилах въезда и выезда из России“», подписанная заведующим Комитетом по внутренним делам и Уполномоченным НКИД21. Хотя она и не являлась законодательным актом, но служила основанием для установления нового порядка въезда и выезда. Ю.А. Фельштинский неточно называет инструкцию постановлением22. Для выезда из России иностранным и русским гражданам необходимо было, согласно инструкции, иметь заграничный паспорт с фотографиями и печатями. Русским, т.е. российским гражданам, полагалось получать разрешения на выезд в Петрограде в иностранном отделе Комитета внутренних дел, в Москве – в Комиссариате по иностранным делам, в Гельсингфорсе же – в областном комитете Финляндии. Дипломатам для въезда в Россию необходима была виза заграничного комиссара СНК (вероятно, имелся в виду представитель СНК – Г.Т.). Беспрепятственно допускался въезд в советскую Россию русских граждан (так в документе – Г.Т. ), имевших дипломатические паспорта. Политическим эмигрантам необходимо было иметь личные удостоверения от особоуполномоченных на это соответствующими эмигрантскими комитетами, а также визу от заграничного представителя СНК. Русские граждане и иностранцы, не имевшие дипломатического паспорта, пропускались в переделы России «по предварительно полученному для каждого из них особому разрешению от заграничного представителя СНК».

Жесткие меры советских властей Ю.А. Фельштинский считает жестокими: введение фотографий на заграничных паспортах, печатей, заверяющих выездные и въездные документы, а также «личный осмотр» и досмотр багажа. Ю.А. Фельштинский пишет: «К концу декабря 17-го года она (советская власть – Г.Т.) изобрела общие положения о въезде и выезде да такие, каких не знала еще «многовековая Россия или Европа» (выделено мною – Г.Т.). «Здесь были одновременно и паспорта с фотографиями (курсив Ю.А. Фельштинского), и «надлежащие печати», и специальные разрешения со специальными подписями, специальные же представители НКВД и НКИД»23… Автор сослался на два документа. Первый не имеет отношения к предмету обсуждения24, т.к. посвящен Финляндской республике. В работе Фельштинского ссылка на эту статью Собрания узаконений повторена неоднократно и всегда не соответствует теме, рассматриваемой в книге. Цитированные им слова взяты из упоминавшейся «Инструкции комиссарам в пограничных пунктах Российской Республики „О правилах въезда и выезда из России“»25. Нагнетание страстей, однако, при знакомстве с историческими фактами, мягко говоря, оказывается не вполне оправданным.

Это становится очевидным при знакомстве с «Новыми правилами въезда в Россию из-за границы русских граждан», объявленными НКИД 12 января 1918 г.26 Они содержат исторический экскурс, опровергающий построения цитированного автора. В правилах сказано, что прежний порядок оформления въезда был определен российским законом от 25 октября 1916 г. и циркулярными разъяснениями. Вопреки мнению Фельштинского, тогда введен был порядок, по которому предусматривалось представление двух фотографий каждого, кто обращался в российские посольства и консульства за получением паспорта для въезда в Россию. Требовалось заполнить подробнейший опросный лист, т.е. анкету (вопросы ее были приведены мною на предыдущей странице). Эти документы до момента выдачи загранпаспорта проходили две инстанции – правовой отдел Комитета по иностранным делам и Генштаб. Только оттуда разрешение на выдачу паспорта для въезда в царскую Россию (и в советскую Россию в течение короткого срока – до 12 января 1918 г.) пересылалось в заграничное учреждение России и на погранпункт.

«Новые правила», очевидно, упростили порядок получения въездных документов. Вместо двух инстанций право выдачи паспорта для въезда российских выходцев в советскую Россию из-за границы получили представители России в зарубежных странах. Они пересылали опросные листы непосредственно на пограничные пункты, только уведомляя об это правовой отдел и Генштаб.

Правительство советской Украины, вводя в 1919 г. заграничные паспорта, учитывало, конечно российский опыт, но на мой взгляд не очень далеко ушло от громоздкого порядка оформления выездных документов, практивовавшегося в Российской империи27.

Усиление централизации в деле въезда и выезда в советскую Россию можно рассматривать не только с позиций, предлагаемых Ю.А. Фельштинским. Надо думать, имеет право на существование и иная, более простая точка зрения. Концентрация в центральных учреждениях советской России рассмотрения дел о въезде и выезде была оправдана, поскольку в стране был разрушен аппарат местной власти, страна вступала в период Гражданской войны и т.д. Подтверждением правомерности именно такой трактовки может, видимо, служить тот факт, что практика визирования, по крайней мере, въездных документов иммигрантов не только не была жесткой, но порядок просто не соблюдался.

Так, в 1919 г. Представительство РСФСР в США во главе с Л.К. Мартенсом, хотя и не было признано американскими властями, было наделено правом визирования въездных документов реэмигрантов. Однако в течение двух лет, до начала 1921 г. оно не получило необходимые инструкции НКИД РСФСР. Глава официальной торговой делегации в Лондоне Л.Б. Красин еще в 1919 г. рекомендовал Л.К. Мартенсу широко оповестить через американскую прессу всех, кто намеревался отправиться в Россию, о необходимости визировать у него документы. Однако в Европу, в частности, в Лондон, как сообщал Красин в 1919 г., участился приезд бывших российских выходцев, направлявшихся из Америки в советскую Россию без необходимых документов28.

Меры по охране границ России от неконтролируемого въезда и выезда, которые Ю.А. Фельштинскому представляются чрезмерно суровыми, на самом деле остались только на бумаге, а в жизнь в то время они не были претворены. Бывшие российские выходцы пересекали границу, очевидно, по тем же тропам, по которым в недалеком прошлом они покидали царскую Россию, не имея заграничных паспортов. Это предположение находит подтверждение в ряде документов. Не исключено, что и иностранные граждане, не имевшие официальных разрешений на въезд, тем же путем преодолевали границу советской России. Отчасти именно это обстоятельство и несовершенство пограничного контроля обусловили невозможность выяснить истинные размеры иммиграции в советскую Россию, по крайней мере, до середины 1920 г.

Из наиболее известных первых фактов въезда в советскую Россию реэмигрантов из США напомним историю переселения в 1918 г. работников будущего Московского инструментального завода. Они на свой страх и риск неоднократно пересекали линию фронта, прежде чем добрались до Москвы. Они успели побывать на территориях, которые не раз переходили из одних рук в другие29.

Превращение страны в «военный лагерь», как принято было говорить в те времена, диктовало и правила жизни, тем более по отношению к связям с внешним миром. В годы Первой мировой войны эти связи были осложнены, в частности, иммиграцией, реэмиграцией и эмиграцией. Трудно было ожидать чего-либо иного в условиях, когда страна находилась в кольце фронтов.

Временное правительство, как известно, приняло меры к облегчению возвращения в Россию части политэмигрантов. Оно отчасти субсидировало его. Но эта мера применялась всего несколько месяцев, в течение которых успели вернуться некоторые будущие активные деятели Октябрьской революции30. Позднее, 17 марта 1920 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) рассматривался вопрос о приезде в советскую Россию анархистов из США. Иными словами, о приеме группы бывших политэмигрантов31.

До середины 1920 г. число въезжавших в советскую Россию было невелико. Морская блокада России, одновременное запрещение американскими властями выезда из США российских выходцев, число которых составляло свыше двух миллионов (по данным американских источников около 1 млн. чел. подали заявления для разрешения на выезд в советскую Россию32), – все это не способствовало интенсивному въезду в Россию. Правда, в 1919 г. власти США депортировали группу выходцев из России, объявив их нежелательными элементами33.

Однако в 1919 и в 1920 гг. въезд в Россию все же происходил. В частности, возвращались постепенно военнопленные Первой мировой войны. 14 ноября 1919 г. В.И. Ленин подписал документ о наделении полномочиями СНК члена коллегии НКИД и одновременно делегата Российского общества Красного креста (РОКК) М.М. Литвинова на ведение переговоров с правительствами Великобритании и других стран об обмене гражданских лиц и военнопленных, а также об урегулировании вопроса о положении русских граждан за границей и иностранцев в России34. Менее чем через месяц, 11 декабря 1919 г. на заседании Бюро Исполкома Коминтерна (ИККИ) обсуждался вопрос о положение эмигрантов в Америке (очевидно, российских – Г.Т.). Решено было просить Ленина написать им письмо35. В той или иной форме поддерживались некоторые контакты советской России с соотечественниками за рубежом. С этой целью, очевидно, 23 января 1920 г. Политбюро ЦК РКП(б) обсуждало проект обращения к русской интеллигенции за границей36.

В 1919 г. в советских государственных учреждениях, в ВСНХ и Наркомземе, начались переговоры о переселении в Россию западноевропейских рабочих для работы на ряде производственных объектов в промышленности и сельском хозяйстве. Первый документ по этой проблеме был принят Совнаркомом РСФСР 7 августа 1919 г.37 Можно предположить и даже утверждать, что эти материалы послужили в некоторой степени образцом, вернее основой, при выработке впоследствии порядка реэмиграции из Америки дореволюционных российских эмигрантов. В 1920 г. эта проблема продолжала обсуждаться правительством, после чего были приняты новые документы.

Можно и далее проследить, как власти проявляли интерес к находившимся за пределами страны подданным бывшей царской России, к беженцам, покидавшим страну после Октябрьской революции, и, наконец, отношение советского государства к приезду иностранцев – временных посетителей и иммигрантов. Еще в русско-германском дополнительном договоре к Брестскому договору, утвержденному 3 марта 1918 г., шестая глава озаглавлена: «Забота о реэмигрантах». Статья 21 определяла: «Гражданам каждой из договаривающихся сторон, которые сами или предки которых являются выходцами из территории противной стороны, должно быть предоставлено по соглашению с властями этой стороны право возвращения на родину, из которой происходят они или их предки, в течение десяти лет после ратификации мирного договора. Лица, имеющие право реэмиграции, должны по их заявлению быть освобождены от принадлежности к государству, гражданами которого они до сих пор были»38. Надо думать, что на россиян, находившихся в США, были распространены подобные права для реэмигрантов.

Государственные акты, связанные с проблемой массового переселения в советскую Россию германских граждан, в свое время не были обнародованы, они не подлежали публикации. Отчасти они были введены в научный оборот в работах автора настоящей статьи в 60-е годы; полные тексты этих документов впервые опубликованы вместе с комментариями в издании «Декреты Советской власти», в томах VI и VIII. Они содержат обильную информацию, которая не учтена в работе Ю.А. Фельштинского.

23 апреля 1920 г. СНК принял постановление о предоставлении Наркомату земледелия РСФСР права заключать договоры с «Объединенной организацией германских союзов по эмиграции в советскую Россию» и с отдельными коллективами членов этой организации на предмет переселения на свободные земли РСФСР. В том же документе говорится о необходимости принять меры к осуществлению такой эмиграции в кратчайший срок39. 8 мая 1920 г. в СНК было подписано постановление, дополнившее «Главные основания отвода земель РСФСР Германскому переселенческому союзу «OST» («Восток»)». Таким образом, спустя год после первого документа, его положения были доработаны, уточнены. Существо дополнений сводилось к определению регионов, куда признавалась возможной коллективная германская иммиграция: центральные, восточные, юго-восточные губернии РСФСР, помимо определенных прежде северных. Переселенцам из Германии предоставлялось гражданство РСФСР, на них должны были распространяться все законы страны. Речь шла о предоставлении германским рабочим работы в крупных совхозах40.

11 мая СНК утвердил «Основные положения о порядке переселения членов Объединенной организации германских союзов по эмиграции в советскую Россию и предоставления им работы на фабриках и заводах РСФСР». Этот документ впервые официально говорил о необходимости предотвращения неорганизованного въезда в Россию рабочих из-за рубежа, о предупреждении, согласно настоянию Ленина, немецких рабочих о всех трудностях жизни в России41. 19 мая 1920 г. «Основные положения» были подписаны заместителем председателя ВСНХ и представителем германской делегации42.

Основной смысл всех документов, регламентировавших иммиграцию германских квалифицированных рабочих определенных профессий, сводился к распределению их на работу группами на фабриках, заводах и в совхозах, с целью обеспечить таким путем рост производства. Продолжительность рабочего дня, продовольственное снабжение, как и обеспечение переселенцев жильем, предполагались на общих основаниях с местными рабочими. Но оплата их труда и дополнительное снабжение, «связанное с увеличением производительности труда», очевидно, не исключались. На переселявшихся германских рабочих распространялись все законы, правила и постановления РСФСР, касавшиеся социального обеспечения, охраны труда. Предпочтение отдавалось холостым и малосемейным рабочим.

Германские рабочие, переселявшиеся в РСФСР, как предполагалось, через месяц должны были стать ее гражданами. Но им предоставлялся ряд льгот по сравнению с остальными гражданами РСФСР: освобождение на 5 лет от уплаты государственных и местных налогов, освобождение от отбывания воинской повинности, при условии выполнения норм производства и исполнения законов43. Таким образом, были приняты документы, определявшие условия иммиграции сельскохозяйственных и промышленных рабочих из Западной Европы. Эти документы, очевидно, впоследствии послужили основой или образцом при заключении договоров с другими иммигрантами. Нелишне заметить, что гигантские планы переселения в Россию германских рабочих не без оснований вызвали возражения специалистов. Упомянутые проекты документов, принятые в апреле-мае 1920 г., до их утверждения были подвергнуты критике со стороны председателя Центроэвака А.В. Эйдука. Он считал, что переселение в северные и приволжские губернии РСФСР 100 тыс. беднейших крестьян из Германии нереально «ввиду перегруженности транспорта». Однако 17 апреля 1920 г. Ленин написал на обращении Эйдука: «Я не согласен»44, и пакет документов о массовом переселении из Германии приобрел силу закона45. Правда, Ленин неоднократно настаивал на необходимости получения от германских делегатов, которые приезжали в Россию для ведения переговоров о переселении, расписки, подтверждавшей, что они знакомы со всеми трудностями жизни рабочих в России.

Вместе с тем предпринимались меры к тому, чтобы поставить въезд в РСФСР под контроль властей. 12 марта 1920 г. Ленин представил на заседании СТО протест Наркоминдела «по поводу пропуска через фронт иностранцев без предварительного согласия Наркоминдел». Постановлением СТО (пункт 13) этот протест был передан Наркомату по военным делам для исполнения46. Очевидно, условия военного времени вносили поправки в ранние решения. Ситуация в стране менялась весьма часто, и говорить о действии тех или иных нормативных актов можно только в тесной связи с условиями их исполнения.

Всего через неделю после обсуждения протеста НКИД и принятия постановления СТО, 19 марта 1920 г. заместитель наркома торговли А.Л. Шейнман внес в повестку дня СТО вопрос «Об экстренных мерах по усилению охраны границ республики» (п.2). Реввоенсовету республики СТО поручил выделить специальные части для организации пограничной охраны в местностях, «указанных Наркоматом торговли и промышленности». Находясь в подчинении Наркомвоен, они должны были действовать по указанию соответствующих органов НК торговли и промышленности. Соответствующее соглашение этих ведомств поручалось представить в СТО47.

Забота об охране границ по времени совпадала с некоторыми мерами, направленными к упорядочиванию притока в советскую Россию иностранных граждан, и, очевидно, реэмигрантов. Именно так можно расценить переданное 16 марта 1920 г. по радио обращение заместителя председателя ВСНХ В.П. Милютина, адресованное «заграничным рабочим и инженерам», подтвержденное повторным его обращением 6 мая с припиской В.И. Ленина. Смысл этих документов – в попытке предотвратить неорганизованный и несогласованный с властями советской России въезд иммигрантов, предлагавших советскому правительству свои услуги48.

Можно говорить о том, что весна-лето 1920 г. отмечены пиком внимания партийных и государственных структур к проблемам переселения в Россию. По нашим подсчетам, за это время в Совнаркоме и СТО эти вопросы обсуждались 14 раз (правда, несколько раз откладывались), 5 раз на Политбюро ЦК партии, а также на пленуме ЦК.

Наряду с мерами по упорядочиванию въезда в советскую Россию из-за границы различных групп иностранцев, в партийных и государственных учреждениях шло обсуждение вопросов организации, налаживания приема приезжавших. Хотя в ряде документов речь шла об иностранцах, не исключено, что и рабочие-иммигранты, и возвращавшиеся из эмиграции российские выходцы подразумевались под этим понятием. Не случайно, вероятно, что именно в Политбюро ЦК РКП(б) неоднократно обсуждались эти темы. 28 февраля 1920 г. рассматривалось, например, заявление А.М. Коллонтай «О необходимости устроить совещание об обслуживании начинающих приезжать в Россию иностранцев специальной группой бывавших за границей, знающих иностранные языки и знакомых с западноевропейскими условиями товарищей»49. Вопрос был передан «для срочной проработки» в НКИД. 14 апреля на заседании Политбюро ЦК РКП(б) вновь обсуждался вопрос «О приеме иностранцев». Судя по краткой записи в протоколе, решением Политбюро устанавливалось распределение обязанностей и ответственности: а) «Хозяйственно-квартирной частью приема иностранцев заведует Эйдук и Пастухов под общим руководством НКИД, б) Допуск корреспондентов происходит лишь по соглашению НКИД с ВЧК»50.

25 мая 1920 г. в повестке дня вечернего заседания СНК стоял вопрос «О порядке переселения рабочих из-за границы»51.

8 июня 1920 г. Политбюро (по докладу Л.Д. Троцкого) обсуждало вопрос «О ввозе иностранных рабочих» и поручило ему и Президиуму ВЦСПС «провести через СНК (выделено мною. – Г.Т.) выборы в комиссию для контроля за тем, как исполняются принятые постановления о ввозе иностранных рабочих, и в случае надобности внести соответствующие изменения»52. Через несколько часов на заседании СНК член коллегии Наркомтруда РСФСР А.М. Аникст, занимавшийся в Наркомтруде практическими делами, связанными с организацией рабочей иммиграции в Россию, внес в СНК проект постановления «О порядке переселения рабочих из-за границы». Его текст приложен к протоколу СНК № 372 с пометкой «не публиковать». Опубликован он был впервые только в 1978 г. в издании «Декреты советской власти» и сопровожден текстологическим анализом. Постановление СНК гласило: «I. Всякие переговоры с целью переселения в РСФСР рабочих из-за границы могут вестись соответственным ведомством лишь при участии Наркоминдел, Наркомтруда и Особого отдела ВЧК»53. Вполне возможно именно среди документов ВЧК и ее преемников еще лежат документы о событиях, которые с немалым трудом мы пытаемся восстановить в отсутствии этого источника.

В отличие от формулировки Коллонтай и Троцкого, где сказано об «иностранцах» или «иностранных рабочих», в постановлении СНК от 8 июня говорится «о порядке переселения рабочих из-за рубежа» (выделено мною. – Г.Т.). Вероятно, это означало применимость постановления и по отношению к возвращавшимся из США бывшим российским подданным. Многие документы начала 20-х годов называли их американскими рабочими, не делая разницы между иммигрантами и реэмигрантами.

Второй пункт постановления СНК предусматривал сосредоточение всей организационно-технической работы «по переселению рабочих для работы в учреждениях, предприятиях и хозяйствах РСФСР (выделено мною. – Г.Т.) при Наркомтруде по отделу учета и распределения рабочей силы при условии тесного контакта и участия заинтересованных ведомств»54. Выделенные слова – еще один аргумент в пользу мнения о том, что постановление имело в виду реэмигрантов. Именно из их числа, из коммунистов, рекрутировались кадры руководителей в целый ряд учреждений советской России. А.М. Аникст, например, в прошлом анархосиндикалист, был реэмигрантом55.

Постановление, не подлежавшее публикации, было разослано в НКИД – Г.В. Чичерину, В.В. Шмидту в Наркомтруд, в Особый отдел ВЧК (фамилия неразборчива) и В.П. Милютину в ВСНХ56. Вместе с передачей Наркомтруду организационных вопросов переселения рабочих из-за границы по заявке А.М. Аникста Малый Совнарком 9 июня 1920 г. выделил 350 млн. руб. на эти цели57.

В документах Совнаркома, приложенных к постановлениям, отчетливо видна «конкуренция» ведомств и параллелизм в решении вопросов, связанных с переселением из-за рубежа. От имени Президиума ВСНХ заместитель председателя В.П. Милютин ходатайствовал перед СНК 23 июня 1920 г. о передаче в ВСНХ ведения дел о переселении. Он ссылался на то, что предложения западноевропейских рабочих и техников поступали именно туда. Милютин просил Совнарком «для более планомерного использования их работ на территории РСФСР создать специальный орган при ВСНХ (выделено мною. – Г.Т.) в составе представителей ВСНХ, НКТ, НКПС, НКФин, НК Внешторг, НКИД»58.

29 июня этот вопрос был включен в повестку дня СНК, но постановление оказалось иным, чем предлагал ВСНХ. Оно предусматривало создание не при ВСНХ, а при Наркомтруде постоянной комиссии «для сосредоточения всех сведений от всех ведомств всякого рода дел по вопросу о переселении в Россию иностранных рабочих и техников и предоставлении им работы»59. Очевидно, комиссия не была наделена полномочиями для решения вопросов переселения. Обязанности ее сформулированы крайне расплывчато.

Процесс организации и конституирования Комиссии при НКТ затянулся. Вопрос неоднократно обсуждался, но не был решен на заседаниях СНК 20 и 29 июля 1920 г. Тем временем возникли трудности с приемом первых переселенцев из Германии, а также Норвегии и Швеции. Они были столь серьезны, что стали предметом обсуждения в партийных инстанциях. 31 июля на заседании Политбюро рассматривалось предложение Аникста созвать совещание по вопросу об иммиграции в Россию иностранных рабочих. Постановлением поручено было секретарю ЦК РКП(б) Л.П. Серебрякову созвать «частное совещание по данному вопросу с участием представителей III Интернационала, ЦК партии и Комиссии по иммиграции рабочих в Россию»60.

В кратком протоколе заседания Пленума ЦК РКП(б) (ничем иным мы не располагаем) 5 августа в 17 пункте повестки дня значилось: «Об иммиграции иностранных рабочих в РСФСР». Докладчик не указан. Пленум постановил: «Поручить СНК поставить на одном из ближайших заседаний вопрос об иммиграции иностранных рабочих с обстоятельным докладом и точными цифровыми данными, имеющимися у каждого ведомства, о ввезенных иностранных рабочих. Провести также через СНК по данному вопросу предложение т. Троцкого о создании специальной инспекции при НКТруде и НК РКИ по инспектированию положения иностранных рабочих. Обязать комиссию под председательством т. Аникста основные доклады представить в письменном виде. Предложить т. Ленину предложить т. Курскому расследовать все обстоятельства о положении двух групп норвежских рабочих в Питере и Москве (материалы получить у Серебрякова, Рудзутака, Зиновьева)»61.

Неотложные конкретные вопросы, требовавшие немедленного рассмотрения, по-видимому, отодвинули на второй план разработку общих проблем и, бесспорно, повлияли на дальнейший ход событий. Повестки дня заседаний СНК 10 и 17 августа звучали по-прежнему обобщенно: «Об иммиграции иностранных рабочих и планомерном использовании их работ»62. Решения же носили конкретный характер в сооветствии с поручением пленума ЦК. 17 августа СНК по докладу А.М. Аникста (к этому заседанию были затребованы доклады ВСНХ, Наркомзема, Наркомпути, Наркомпочтеля, но имеющиеся в нашем распоряжении материалы не содержат этих документов) принял лаконичное постановление, поручавшее Аниксту «представить краткий доклад о соглашении с немецкими коммунистами, включив в него сведения о двух практических итогах применения рабочей силы немецких рабочих»63.

Не ставя перед собой задачи выяснения деталей конфликтной ситуации, важно подчеркнуть, что практика приема первых иммигрантов показала нереальность замысла о массовом переселении германских рабочих, как это пытались проектировать разработчики договоров с германским переселенческим союзом. Не исключено, что Ленина тогда привлекла перспектива сотрудничества и поддержки таким путем германских коммунистов. Причины неудач и конфликтов с первыми переселенцами носили и объективный, и субъективный характер. Как бы то ни было реализация проектов столкнулась с крупными трудностями для обеих сторон. Это обстоятельство бесспорно оказало влияние на последующие правительственные решения относительно масштабов и форм иммиграции и реэмиграции.

Нормативные документы в той или иной мере отражают процессы, связанные с въездом в советскую Россию и выездом из нее как ее граждан, так и выходцев из других стран. В каждый отрезок времени они отражали особенности этих процессов. Общие положения о порядке въезда в советскую Россию зафиксированы в нескольких декретах, принятых в послереволюционные годы, и в Конституции РСФСР 1918 г.

Ранее других подробно были разработаны условия массовой организованной иммиграции западноевропейских рабочих, преимущественно германских коммунистов. На сходных условиях приглашались и принимались сравнительно немногочисленные группы норвежских и шведских рабочих.

Во второй половине 1920 г. практически непрерывно происходило возвращение в Россию из Америки бывших российских выходцев. Эта реэмиграция частично осуществлялась стихийно, а частично была санкционирована советскими властями. Возвращение началось еще в 1918 г., но носило эпизодический характер, а с осени 1920 г. стало регулярным.

К тому же времени относится и депортация из США части российских политических эмигрантов. Однако по этому поводу нам не удалось найти ни официальных документов высших органов власти, ни партийных решений. Известно заявление Ленина в феврале 1920 г. о готовности принять и приеме депортированных из США русских революционеров64.

Помимо названных потоков въезда в Россию со времени подписания Брестского мира на родину возвращались военнопленные Первой мировой войны.

Возвращение на родину эмигрантов, беженцев, военнопленных совпало по времени с массовым встречным движением из России воинских формирований, потерпевших поражение в Гражданской войне, а также огромных масс беженцев и так называемых белых эмигрантов.

Декрет СНК РСФСР «О бесхозяинном имуществе»65 от 3 ноября 1920 г. и развивавшее его положения постановление СНК от 19 ноября того же года «О конфискации всего движимого имущества граждан, бежавших за пределы РСФСР»66 (впервые опубликовано в 1983 г.), ограничивали возможность возвращения их в Россию когда-либо в будущем. Послереволюционные эмигранты и беженцы лишались советской властью всей своей собственности.

Формально постановление СНК от 19 ноября 1920 г. преследовало только цель взять под государственную охрану ценности: «все предметы искусства и старины, имеющие художественную и историческую ценность, передать в музеи, университеты и другие просветительные учреждения распоряжением Наркомата просвещения»67. Однако же все остальное имущество эмигрантов и беженцев предусматривалось обратить в товарный фонд Республики. Известно, что за скорейшее издание этого постановления настойчиво ратовал А.М. Горький, заботившийся казалось бы лишь о сохранении от разграбления и уничтожения национальных сокровищ68. Позднее Горький откровенно писал о необходимости издания закона «О конфискации имущества эмигрантов»69 (выделено мною. – Г.Т.). Никто тогда не допускал мысли о возможности возвращения на родину владельцев оставленного имущества, не только художественно или исторически ценного, а безоговорочно всего. В первой статье декрета СНК говорится: «Собственностью РСФСР является все движимое имущество бежавших за пределы Республики или скрывающихся до настоящего времени граждан, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось70. Иными словами, вся собственность эмигрантов и беженцев экспроприировалась. В случае их возвращения они оказывались бы лишенными не только фабрик, имений, домов, квартир, но и всего личного имущества. Законодательство ставило дополнительную преграду к возвращению беженцев в Россию. Между тем стремление их на родину возникло уже вскоре после подчас весьма поспешного отъезда. В литературе фигурирует лишь одна цифра вернувшихся в РСФСР и СССР за 1921-1931 гг. – свыше 180 тыс. военнослужащих рядового состава белых армий71. Надежные данные о возвращавшихся в Россию гражданских лицах из числа покинувших ее после Октябрьской революции отсутствуют.

Новейшие работы исследователей содержат некоторые дополнительные сведения. Летом 1920 г. началось возвращение в Россию части деникинских офицеров, покинувших страну в январе-марте 1920 г. В основном это были выходцы из средних слоев. Они добирались в Россию тайно или по подложным документам поодиночке или мелкими группами. Их путь лежал через Румынию, Польшу и Закавказье – по суше, или морским путем с помощью рыбаков и контрабандистов. К середине ноября 1920 г., по данным Полевого штаба РВС, таким способом вернулись 2850 чел. Отчасти возвращение в Россию инициировал генерал Врангель. В 1920 г. он надеялся еще восстановить руководящий состав для восполнения потерь и развертывания Русской армии. С этой целью он издавал приказы о мобилизации и отправке в Крым офицеров. Однако большинство от этого уклонялось, предпочитая покинуть лагеря и перейти на положение «частных» беженцев. В Крым вернулись не более 4 тыс. офицеров, а с ними до 5 тыс. гражданских лиц – женщин, детей, пожилых мужчин72. Мотивов возвращения мы не касаемся. Разумеется, цифры невелики в сравнении с общим числом беженцев. Но подобные факты нельзя игнорировать, тем более, что возвращение для большинства беженцев было сопряжено с риском, трудностями и невзгодами. Пока не удалось установить: какими путями возвращались в Крым врангелевские офицеры с семьями, где они обосновались и чем занялись по возвращении.

Важно обратить внимание читателя на факты нелегального возвращения бывших деникинских офицеров, зафиксированные в документах. Они позволяют косвенно подтвердить мое предположение о нелегальном и неучтенном возвращении в советскую Россию реэмигрантов, гражданских лиц, покинувших страну до и после Октябрьской революции.

В советской России с первых лет ее существования и на многие десятилетия всякий эмигрант рассматривался как заклятый враг. В мае 1922 г. при обсуждении на заседании Политбюро ЦК партии проекта Уголовного кодекса РСФСР, В.И. Ленин предложил карать расстрелом за попытку возвращения из-за границы без разрешения властей73.

Несмотря на интенсивный приток неорганизованных реэмигрантов из США в последние месяцы 1920 г., не было принято общих решений на партийном и государственном уровнях, относящихся к этим процессам, т.е. постановлений СНК и СТО, решений Политбюро ЦК РКП(б).

Между тем, документы Наркомтруда, разрозненная переписка НКИД с различными организациями и его представителями, зарубежная пресса, хотя и фрагментарно, но дают возможность восстановить ход событий. Основное их содержание – несанкционированный советскими властями приезд реэмигрантов из США, поток сообщений о массовом его характере. Отметим первоначальную ориентацию в России на исключительно промышленную иммиграцию. Фактически же состоялась в основном сельскохозяйственная иммиграция, но по преимуществу не американская фермерская, как видится Ю.А. Фельштинскому, а реэмигрантская. Российские крестьяне и их дети стремились вернуться из американской промышленности, где они трудились, на родную землю. Невозможно согласиться с утверждением этого автора, будто «иностранные» крестьяне прибывали в Россию с пустыми руками74. Не злоупотребляя ссылками на собственные работы, напомню, что иммиграция и реэмиграция происходили под девизом помощи восстановлению советского хозяйства. Все реэмигранты (возможно, за исключением политических) и иностранные иммигранты по собственному решению и в соответствии с условиями въезда в советскую страну приобретали технические средства для предстоящей работы и обеспечивали себя всем необходимым на два года. В октябре 1920 г., правда, была попытка установить усиленное снабжение заводов, на которых работали иностранные подданные, но спустя два дня это постановление СТО было отменено75.

Существенное значение имело постановление СТО от 24 ноября 1920 г. «О предоставлении возвращающимся в РСФСР эмигрантам отсрочек по призыву на обязательную военную службу»76, непосредственно касавшееся реэмигрантов. На них распространялись правила, установленные в 1919 г. для солдат, возвращавшихся из плена. Инициатором принятия такого постановления был Наркомат труда77.

Наркомтруд РСФСР принимал немало решений по вопросам приема реэмигрантов, которых именовали обычно «эмигрантами, возвращающимися в РСФСР». Таким было опубликованное в «Известиях ВЦИК» 4 декабря 1920 г. постановление Наркомтруда «О порядке направления на работу эмигрантов, возвращающихся в РСФСР, и об отпусках для них»78.

Разработка законов часто инициировалась ведомствами в связи с необходимостью решать быстро практические частные вопросы реэмиграции. Документы разрабатывались поспешно и поэтому нередко отменялись и пересматривались буквально на следующий день. Это обстоятельство убеждает в том, что единой линии в отношении иммиграции и реэмиграции у власти не существовало, как и не было последовательности в ее осуществлении. Нельзя сбрасывать со счетов и факторы менявшейся общей ситуации, например, поворот страны к нэпу.

Реэмигрантам-коммунистам всегда предоставлялись наиболее предпочтительные условия получения работы. Не обошлось без настороженного отношения к «классово чуждым» элементам, как и введения для них жестких ограничений въезда, а со временем и неожиданного закрытия границ.

С начала 1921 г. государство предпочло иметь дело с организованным въездом рабочих из-за границы. В январе 1921 г. Малый Совнарком подтвердил, что отпущенные по постановлению СНК от 9 июня 1920 г. Наркомтруду для Цетроэвака 350 млн. руб. должны расходоваться только на «организованный ввоз рабочей силы из-за границы». Однако в счет этой суммы Наркомату внешней торговли и Наркомтруду были выданы 200 тыс. латвийских руб. и 50 тыс. эстонских марок «в виду исключительных обстоятельств: неожиданного приезда эмигрантов из Америки»79.

В январе-феврале 1921 г. вопрос о финансировании иммиграции рабочих в Россию, а фактически реэмиграции, включался в повестки дня СНК 7 раз80. 21 февраля Малый СНК сделал первую попытку рассмотреть вопрос «О приеме реэмигрантов-американских рабочих» (по докладу Комиссии, созданной СНК в январе). Постановление, принятое по ее докладу, предусматривало, что «вся техническая работа» по приему и размещению прибывающих реэмигрантов – американских рабочих – передавалась «Наркомвнуделу по Центроэваку»81. Этот ключевой пункт постановления был отменен Лениным уже 25 февраля. По постановлению СНК от 21 февраля Центроэвак должен был создать специальную комиссию для выработки плана создания приемных пунктов для реэмигрантов. В ведении Наркомтруда оставались учет и распределение реэмигрантов, предоставление им двухмесячного отпуска (с освобождением на этот срок от трудовой повинности). СНК поручил также Наркомфину подготовить и представить «проект положения о валютных операциях», т.е. об обмене валюты, привезенной реэмигрантами и иммигрантами82.

Во время заседания Большого СНК, очевидно, Ленин зачеркнул свою подпись на постановлении Малого СНК от 21 февраля83 и перенес окончательное решение из СНК на заседание СТО 25 февраля. В 1979 г. в Биографической хронике Ленина документы приведены не полностью. Составители и комментаторы XIII тома «Декретов советской власти», спустя 10 лет, смогли опубликовать документы без купюр. Ленин распорядился поставить на повестку дня СТО следующие вопросы: «1. Общий доклад т. Аникста об реэмиграции рабочих из Америки в Россию, их приеме и использовании (10 мин.), содоклад т. Гладуна (реэмигрант – Г.Т.), выражающего мнение по этому вопросу американских реэмигрантов (должен представить мандат Коминтерна)... 2. Пересмотреть постановление Малого СНК, протокол № 636 п. 10 от 21 февраля о передаче дела приема американских реэмигрантов из Главкомтруда в НКВД»84.

25 февраля СТО не решил этот вопрос, перенес на другое заседание. СТО добавил в повестку дня еще вопрос об оставлении в ведении Госкомтруда московской гостиницы «Мамонт», в которой жили реэмигранты85. СТО зафиксировал общую идею пересмотра постановления Малого СНК: «Поставить задачей наибольшую централизацию этого дела в руках одного ведомства, чтобы избавить приезжающих рабочих от последствий волокиты и межведомственных трений»86.

На том же заседании было принято другое постановление, по, казалось бы, частному вопросу реэмиграции – «О передаче завода АМО группе американских реэмигрантов-коммунистов». Докладчиками были В.П. Милютин – заместитель председателя ВСНХ и Гладун, который упоминался в качестве содокладчика по общему докладу.

Решение СТО о передаче группе реэмигрантов одного из заводов и заключении с ней соглашения выходило за рамки определения отношений с одной только этой группой. Постановление СТО поручило ряду ведомств: Президиуму ВСНХ, Наркомзему, Наркомпути, Наркомтруду, заместителю руководителя НКИД Л.М. Карахану, а также ВЦСПС представить кандидатов в члены комиссии из числа высокоответственных чиновников. Ей поручалось, наряду с надзором за осуществлением названного соглашения, заботиться об использовании и других заводов для привлечения новых партий заграничных рабочих. На этих заводах намечалось обучать российских рабочих и, очевидно, неквалифицированных подростков. «Комиссия должна совместно с Наркомтрудом (т. Мартенс) сосредоточивать в своих руках сведения о допущении рабочих-эмигрантов из-за границы (в каком количестве и при каких условиях)»87.

В тексте постановления СТО обращают на себя внимание расплывчатость и неточность (возможно умышленная) понятий. Одновременно ведется речь о «реэмигрантах-коммунистах», о «партиях приезжающих заграничных рабочих», о «рабочих-эмигрантах из-за границы». Можно считать, что в задачи комиссии должны были входить сбор сведений о въездe мигрантов в Россию и определение правил приема и расселения их. Реэмигранты в этом документе ассоциировались только с принадлежностью к компартии. «Партиями приезжающих заграничных рабочих» могли именоваться западноевропейские рабочие (не обязательно коммунисты), которые в то время вели переговоры с советскими учреждениями о переселении в Россию, а также и группы реэмигрантов из США, в то время интенсивно формировавшиеся. Наконец, под «рабочими-эмигрантами из-за границы» документ, возможно, подразумевал представителей будущих переселенцев, приезжавших для предварительных переговоров с российскими властями.

Необходимо напомнить, что в документах термин «реэмигрант» применялся только в первые послереволюционные годы. Позднее в обиход вошли термины «возвращенец» («невозвращенец»), «репатриант». Из документов видно, что условия приема разных категорий переселенцев из-за границы были одинаковыми. Исключение составляли только привилегии для коммунистов. Опыт переезда реэмигрантов от границы в центр России и в конце 1920 г. свидетельствовал о необходимости устранения параллелизма в работе разных учреждений. Межведомственные учреждения оказались несостоятельными в организационной работе.

Государство рассматривало ожидавшийся приезд реэмигрантов как организованный приток рабочих, необходимых хозяйству страны.

Окончательное решение насущных проблем состоялось 1 марта 1921 г., когда СНК РСФСР принял развернутое постановление «О реэмигрантах-рабочих из Америки»88. После длительных дискуссий это постановление фактически воспроизводило содержание постановления Малого СНК от 21 февраля 1921 г., часть которого была отвергнута 25 февраля. В преамбуле постановления от 1 марта его принятие мотивировано интересами «упорядочения приема реэмигрантов-рабочих»89. Вся техническая работа по организации приема и размещения приезжавших из Америки рабочих возлагалась на Центроэвак, находившийся в ведении НКВД. По соглашению с Наркомтрудом Центроэвак должен был организовать приемно-пропускные пункты (эмигрантские дома), имевшие «центральное значение». Они рассматривались как базы собирания, формирования и распределения Наркомтрудом прибывающей рабочей силы. Специально предусмотренная постановлением комиссия в пятидневный срок должна была представить в СНК «общий план приема и оборудования приемных пунктов в Москве и Петрограде». В ведении Наркомтруда оставались учет и распределение реэмигрантов на работу. Наркомтруд имел право предоставлять приезжавшим двухмесячный отпуск «для устройства хозяйственных и семейных дел».

Система распределения ответственности ведомств по работе с реэмигрантами, утвержденная 1 марта 1921 г., подверглась изменениям уже спустя немного времени. 15 апреля 1921 г. в постановлении Малого СНК, носившем частный характер (пополнение упоминавшейся комиссии представителем от ВЦСПС), оказался и пункт, вносивший изменения в пункт 6 постановления от 1 марта, имевший принципиальное значение. Ответственность «за все дело эмиграции американских рабочих» возлагалась на Наркомтруд и НКВД, а не только на Центроэвак НКВД, как это определено было 1 марта. Разделение ответственности наркоматов предусматривалось «по принадлежности»90. Подписанное Лениным постановление от 15 апреля вновь отступало от принципа концентрации всех вопросов, связанных с приемом реэмигрантов, в одном ведомстве.

Анализ постановления СНК от 1 марта 1921 г. показывает, что в возвращавшихся соотечественниках государство видело только полезную рабочую силу. По истечении двухмесячного отпуска реэмигранты уже не могли устраивать жизнь по собственному усмотрению. Им предстояло распределение на работу. Следствием такого ущемления прав стала попытка распределения реэмигрантов, мечтавших вернуться к крестьянскому труду, на работу в промышленности. В конечном счете широкие проекты вовлечения их в промышленность не состоялись. Привлечение иммигрантов в промышленность продиктовано было хозяйственной целесообразностью, но вступало в противоречие с идеями свободы, провозглашенными революционными лозунгами.

В соответствии с поправками, внесенными в постановление СНК от 1 марта, постепенно сужались возможности деятельности межведомственной комиссии, учрежденной СТО 25 февраля. Она была образована не при НКВД, а при Наркомтруде и, в конечном счете, называлась «комиссией в связи с вопросом об использовании заводов реэмигрантами»91. Высшие партийные и государственные институты и в 1921 г. занимались решением частных, повседневных вопросов реэмиграции. Так, 28 марта Политбюро обсуждало, как произвести разгрузку эшелона с реэмигрантами92. Решения, принимавшиеся на высшем государственном уровне весной 1921 г., никак не предвещали закрытия, спустя короткий срок, границ советской России для реэмигрантов и иммигрантов. Оно произошло спонтанно, в момент, когда в пути находились сотни, тысячи людей и еще большее число бывших российских граждан готовилось к выезду из Америки в Россию. Да и внутри страны полным ходом шла подготовка к их приезду. 15 апреля 1921 г. единогласно было принято «Положение СНК о центральных эмигрантских домах в гг. Москве, Петрограде и Харькове». Они предназначались для приема трудовых реэмигрантов из Америки и других стран. На них возлагалась забота о приеме, поселении, бытовом обустройстве приезжавших реэмигрантов93.

Официальные государственные акты о закрытии границ пока выявить не удалось. Деловая переписка Наркомата по иностранным делам ссылается на распоряжение наркома Г.В. Чичерина о закрытии границ с 10 апреля94.

Середина 1921 г. – определенный рубеж в истории реэмиграции и иммиграции в советскую Россию. Точкой отсчета можно считать постановление СТО от 22 июня 1921 г., упоминавшееся в начале статьи.

Итак, знакомство с законодательными актами и решениями высших партийных инстанций убеждает: после революции в советской России отсутствовала стабильная законодательная база для приема эмигрантов и особенно реэмигрантов. Законы слабо отразили специфику стихийно складывавшегося процесса реэмиграции. Они не могли удовлетворительно «обслуживать» ее насущные нужды. По преимуществу набор принятых нормативных актов носил случайный характер. Это не было «кодексом» законов для реэмигрантов и иммигрантов. Недостаточная разработанность имевшихся к середине 1921 г. государственных актов проявилась, в частности, в отсутствии точного определения круга лиц – реэмигрантов, иммигрантов и т.д., – к которым они должны были применяться. Анализ этих документов показывает, что они отражают поиск форм взаимоотношений государства с переселенцами из-за рубежа.

В 1920 г. (первая половина) отчетливо проявилась нетерпимость властей ко всем без разбора «белым эмигрантам» и военнослужащим, которые на самом деле фактически были беженцами. Законодательная работа, которая была проделана советским государством, вольно или невольно исходила не из реального положения, при котором происходила реэмиграция, спонтанная, продиктованная личными мотивами, стремлением на родину, она в основном ориентировалась на использование труда реэмигрантов в промышленности. Кроме права на одноразовый двухмесячный отпуск, законы не предполагали определить другие права этих людей. Последующий опыт показал, что большинство реэмигрантов занялось сельским хозяйством, но и в этой сфере не все их возможности были реализованы.

А между тем их приезд даже в тех экстремальных условиях, в которых находилась Россия, мог быть обоюдно выгодным и стране, и ее гражданам.

  1. СУ РСФСР. М., 1922. № 1. Ст. 11.
  2. СЗ СССР. М., 1924. № 23. Ст. 202.
  3. Там же. 1926. № 55. Ст. 401. Примеч. 2.
  4. Подробнее см.: Блищенко И.П., Абашидзе А.Х., Мартыненко Е.В. Проблемы государственной политики Российской Федерации в отношении соотечественников // Государство и право. М., 1994. № 2. С. 6. Это пагубно сказалось в феврале-марте 1997 г. на судьбе российского корреспондента А. Ступникова.
  5. Курчевский Б. О русской эмиграции в Америку. Либава, 1914; Тизенко П. Эмиграционный вопрос в России. 1820-1910. Либава, 1909; Филиппов Ю.Д. Эмиграция СПб., 1906; Яновский С.Я. Русское законодательство и эмиграция // ЖМЮ. СПб., 1909. № 4. С. 86-112.
  6. Тудоряну Н.Л. Очерки российской трудовой эмиграции периода империализма (в Германию, Скандинавские страны и США). Кишинев, 1986.
  7. Тарле Г.Я. Друзья страны Советов: Участие зарубежных трудящихся в восстановлении народного хозяйства СССР. 1920-1925 гг. М., 1968.
  8. Фельштинский Ю.А. К истории нашей закрытости: Законодательные основы советской иммиграционной и эмиграционной политики. М., 1991. 184 с.
  9. Там же. С. 8-9.
  10. См.: Постановление СТО 22 июня 1921 г. // Ленинский сборник. XX. М., 1932.
  11. Яновский С.Я. Указ. соч. С. 93, 95-96.
  12. Там же. С. 92.
  13. Подробнее см.: Там же. С. 93.
  14. Собрание узаконений (Российской империи) / Изд. Н.С. Таганцева. 1906. № 663. Раздел IV. Ст. 328; Цит. по: Яновский С.Я. Указ соч. С. 94.
  15. Тудоряну Н.Л. Указ. соч. С. 134, 181-183.
  16. Подробнее см.: Тизенко П. Указ. соч. С. 12, 15.
  17. АВПРФ. Ф. 50. Оп. 1. Папка 4. Д. 25. Л. 3.
  18. СУ РСФСР, 1917. № 5. Ст. 78.
  19. Фельштинский Ю.А. Указ. соч. С. 6-7.
  20. ДСВ. М., 1964. Т. III. С. 435-438.
  21. СУ РСФСР. 1917. № 12. Ст. 174.
  22. Фельштинский Ю.А. Указ соч. С. 10.
  23. Там же. С. 7.
  24. СУ РСФСР. 1917. № 11. Ст. 163. Постановление СНК 20 дек. 1917.
  25. Там же. № 12. Ст. 174.
  26. Там же. 1918. № 16. Ст. 226.
  27. Подробнее см.: СУ Украины. 1919. Ст. 265, 267. (Цит. по: Фельштинский Ю.А. Указ соч. С. 7).
  28. АВПРФ. Ф. 129. Оп. 3. Папка 2 А. Д. 4. Л. 33-34.
  29. Подробнее см.: История Московского инструментального завода / Ред. Б.Я. Ратнер. М., 1934.
  30. Подробнее см.: Тарле Г.Я. Российское зарубежье и Родина. М., 1993. С. 66-67.
  31. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 66. Л. 4.
  32. Ф. 130. Оп. 5. Д. 942. Л. 115 об.
  33. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. М., 1963. Т. 40. С. 146.
  34. Ленинский сборник. XXXIV. М., 1942. С. 240; В.И. Ленин: Биографическая хроника. М., 1977. Т. 8. С. 23.
  35. В.И. Ленин: Биографическая хроника. Т. 8. С. 108.
  36. Там же. С. 245.
  37. Подробнее см.: Тарле Г.Я. Российское зарубежье и Родина. С. 45; ДСВ. М., 1973. Т. VI. С. 375-378.
  38. ДВП. М., 1957. Т I. С. 177.
  39. ДСВ. М., 1976. Т. VIII С. 298-299.
  40. Там же. С. 340-343.
  41. РЦХИДНИ.

Первые месяцы 1611 г. в истории России стали временем, когда по всей стране развивалось освободительное движение, направленное против польско-литовских интервентов и вступившего в соглашение с ними боярского правительства в Москве. На протяжении января-февраля начавшееся восстание охватило значительные территории на Севере, Востоке и Юге России. В начале марта войска из разных центров двинулись к Москве, чтобы очистить столицу от польско-литовских войск. К этому времени движение еще не охватило Запад и Северо-Запад страны1. Войска из городов этих территорий в походе на Москву участия не принимали2.

Положение изменилось после переворота в Новгороде в первой половине марта 1611 г. Когда в город пришли грамоты из Ярославля о начавшемся походе на Москву, представлявшие в городе интересы московского правительства Иван Михайлович Салтыков и Корнила Чеглоков были арестованы и посажены в тюрьму, новгородцы приступили к сбору рати для участия в походе. Как сообщали новгородцы в Ярославль, они отправили грамоты во Псков, Ивангород, Торопец, Луки, Невель, Заволочье, «чтоб стали с нами вместе»3. По-видимому, именно по получении этих грамот началось движение в новгородских пригородах. Конкретные сведения на этот счет сохранились лишь относительно Великих Лук. В жалованной грамоте Сигизмунда III Яну Войне Ясенскому от 23 ноября 1611 г. читаем, что посланный королем управлять Великими Луками он «за зменою людеи московских на том же замку в вязенье (т.е. в плену – Б.Ф.) у них был»4. Стали меняться и настроения детей боярских на Смоленщине. Перемены были, по-видимому столь глубокими, что под их влиянием заколебался в своей верности один из наиболее стойких приверженцев Сигизмунда Иван Никитич Салтыков. В январе 1611 г по настоянию короля он был послан из Москвы под Смоленск5 убеждать «великих послов» согласиться на ввод польско-литовского гарнизона в Смоленск, за что и взялся весьма активно6. Очевидно в награду за эти старания 4 февраля 1611 г. он получил боярский сан7. Когда начались волнения, он вызвался отправиться на их усмирение («замки брать на Его королевскую милость») с военным отрядом в несколько сотен человек. Когда отряд отошел достаточно далеко от Смоленска, на спящих солдат по договоренности с Салтыковым напали русские люди и перебили всех. Единственный оставшийся в живых был отправлен к Сигизмунду III с письмом, в котором (согласно польскому сообщению об этом событии) Салтыков требовал, чтобы король отошел от Смоленска, угрожая, что в противном случае русские будут разорять Литовскую землю, «как ты нашу»8.

Знакомство с сохранившимся текстом грамоты9 показывает, что это вовсе не было личное письмо Салтыкова. И.Н. Салтыков обращался к королю от имени дворян, детей боярских, посадских людей, стрельцов Смоленского, Дорогобужского, Вяземского, Можайского, Зубцовского, Бельского, Старицкого, Луцкого, Холмского и Торопецкого уездов. Поскольку в грамоте упоминалось об аресте и ссылке «великих послов», то очевидно, что она была написана после 12 апреля ст.ст., когда состоялся этот арест. Вместе с тем требование снять осаду со Смоленска говорит о том, что грамота была написана до взятия этого города 3 июня 1611 г. Следовательно грамота была написана во второй половине весны 1611 г. К этому времени, как видно из приведенного выше перечня, почти все западные уезды Русского государства были охвачены восстанием.

Грамота была составлена в крайне резких выражениях. Король обвинялся в том, что он «Московское государство до конца разорил», отрывает от него Смоленск и Северскую землю, чтобы присоединить их к Польше и Литве, уничтожает боярские и дворянские роды и вообще желает «силой Московским государством завладеть и нас полякам в неволю подать». В грамоте также подчеркивалось, что «теперь все Московское государство в соединении» и «из многих городов бояре, воеводы и все служилые люди писали, что все согласно за православную веру и московское разорение готовы помереть». В этом отношении грамота ничем не отличалась от грамот Первого ополчения. Отношение к политике Сигизмунда III здесь было такое же, как и в подмосковных полках.

Вместе с тем в позиции населения западных уездов были некоторые важные нюансы. Зимой 1611 г. организаторы Первого ополчения допускали возможность возведения королевича Владислава на русский трон, если король выполнит условия августовского договора и выведет польско-литовские войска из России, но после разорения Москвы возможность избрания польского принца была совершенно исключена10. Население западных уездов еще в конце весны 1611 г. допускало такую возможность, если король выполнит условия августовского договора, снимет осаду Смоленска, выведет войска с русской территории и освободит имения детей боярских от «приставов». Такие отступления от общей позиции, занятой участниками освободительного движения, были, как представляется, связаны с тем, что на территории западных уездов стояла королевская армия и не могло быть полной уверенности в том, что ее удастся удалить оттуда силой. Отсюда готовность населения западных уездов несмотря на все, что произошло, возвести польского принца на русский трон, если такой ценой удастся добиться прекращения интервенции и сохранения территориальной целостности Русского государства. Впрочем, каких-либо практических последствий эти расхождения иметь не могли, так как Сигизмунд III вовсе не собирался выполнять поставленные ему условия, и жителям западных уездов ничего не оставалось, как отстаивать свои интересы вооруженной рукой.

Приведенные факты могут служить необходимым комментарием к сообщению «Нового летописца», что король по всему Смоленскому уезду «посла роты и повеле дворян побивати»11. Такие действия составитель «Нового летописца» связывал с дошедшими до короля слухами о намерении детей боярских «отъехать под Москву в русские полки». В действительности посылка войск была ответом на начавшееся восстание. По словам составителя «Нового летописца» королевские войска «много дворян побиша, а достальные поидоша в Калугу». Иначе и, как представляется, ближе к реальным фактам описывает уход детей боярских с территории Смоленщины созданная в среде смоленских помещиков «Повесть о победах Московского государства». Согласно этому источнику дети боярские уходили в Рославль и к воеводе Василию Петр. Шереметеву в Брянск12. По сообщению того же источника собравшиеся в этих городах дети боярские вовсе не собирались ехать в «подмосковные полки», а наоборот хотели «Смоленску помощь учинити и полского короля отогнати»13.

Свидетельство «Повести» получает подтверждение в данных иного, независимого от нее источника – записи допроса смоленского воеводы М.Б. Шеина после взятия Смоленска поляками14. Как следует из его сообщений, участникам восстания удалось установить связь с Смоленском. Сначала гонец, не названный по имени Уваров15, сообщил жителям города о разорении Москвы и отъезде И.Н. Салтыкова из королевского лагеря. Затем прибыл гонец от самого Салтыкова, Афанасий Димов16. Привезенную им грамоту Салтыкова читали «перед миром». По словам Шеина в ней содержались резкие выпады по адресу короля, вероятно аналогичные тем, которые читаются в грамоте Сигизмунду III. И.Н. Салтыков призывал жителей Смоленска держаться, обещая помощь.

Конкретные сведения об организации такой помощи должны были принести гонцы из Брянска во главе с Федором Вяземским17. По пути они подверглись нападению, грамоты от В.П. Шереметева были утрачены, но один из гонцов, сын боярский Владимир Конурин, сумел добраться до Смоленска и устно передать их содержание. Он сообщил, что на помощь Смоленску идет рать во главе с кн. Федором Барятинским а вместе с ним «Юшка Беззубцев из Путивля». Если учесть, что кн. Ф.П. Барятинский в 1610 г. был воеводой Лжедмитрия II в Новгороде-Северском18, а Ю. Беззубцев был известным предводителем служилых людей Путивля уже в 1605-1606 гг.19, то ясно, что в походе на Смоленск должны были принять участие дети боярские из Северских городов. Очевидно, намечалась крупная военная акция, в подготовке которой, судя по всему, принимало участие правительство Первого ополчения.

Однако действия восставших запоздали. 3 июня 1611 г. Смоленск был взят польско-литовскими войсками. Лишь после этого, по свидетельству «Повести о победах», смольняне из Рославля отошли к Брянску, стали просить правительство Первого ополчения о испомещении, и им было предложено «испоместитися в орзамаских и в куръмыских и в алатырских местех»20. О их испомещении на землях Среднего Поволжья сохранилось также свидетельство «Бельской летописи», из него видно, что автор «Повести» был неточен, говоря об участии в событиях только детей боярских Смоленского уезда. В действительности дошли до Нижнего Новгорода, «бегаючи от литовских людей», дети боярские не только из Смоленского, но и из Бельского, Вяземского, Дорогобужского и Рославского уездов21. Все они, по-видимому, ранее входили в состав войска собравшегося в Рославле. Согласно сообщению Симона Азарьина, их было «яко до двою тысящ и вящее число»22. Все это говорит о массовом участии детей боярских западных уездов в восстании и о их общем решении скорее расстаться со своими владениями, чем подчиниться иноземной власти. По окончании Смуты на королевской службе осталось не более десятка смоленских детей боярских23. Таким образом, участие детей боярских западных уездов в восстании есть основание считать не только массовым, но и всеобщим24.

Восстание в западных уездах завершилось неудачей, но оно сыграло свою роль, на несколько месяцев задержав на западе страны королевскую армию. Первое ополчение получило передышку, которая дала возможность подготовиться к дальнейшей борьбе с противником25.

  1. В январе 1611 г. королевская канцелярия выдавала жалованные грамоты детям боярским Бельского, Великолуцкого, Вяземского, Дорогобужского, Пусторжевского, Ржевского, Смоленского, Торопецкого уездов – Сухотин Л.М. Земельные пожалования в Московском государстве при царе Владиславе. М., 1911. С. 117-122.
  2. См. перечни ратей из разных городов, принявших участие в походе, в грамотах из Ярославля в Казань и Великий Новгород (пересказ второго из документов сохранился в ответной новгородской грамоте) – ААЭ. Спб., 1836. Т. 11. № 183, 188/11.
  3. ААЭ. Т. 11. № 183.
  4. РГАДА. Ф. 389. Оп.1. Кн. 89. Л. 415.
  5. См. в описи архива Посольского приказа: «Лист от короля к бояром, велено Ивана Микитина сына Салтыкова отпустить х королю под Смоленеск, писан от Рожества Христова 1611го генваря в 2 день» (Опись архива Посольского приказа 1626 года. М., 1977. Ч. 1. С. 116).
  6. Голиков И.И. Дополнения к Деяниям Петра Великого. М., 1790. Т. 11. С. 190, 194.
  7. Собрание государственных грамот и договоров. М., 1813. Ч. 11. № 232.
  8. Nowiny z Moskwy – Biblioteka Jagielloska w Krakowie. Rkp. 102. К. 394. В кратком сообщении «Нового летописца» о посылке Салтыкова говорится, что он был послан «в Дорогобуж» (ПСРЛ. СПб., 1910. Т. 14. С. 110). О роли И.Н. Салтыкова в организации восстания «Новый летописец» умалчивает, так как позднее Салтыков снова служил Сигизмунду.
  9. Biblioteka im. Raczyskich w Poznaniu. Rkp. 33. К. 292v-293.
  10. См. об этом: Флоря Б.Н. Прокопий Ляпунов и Сигизмунд III // Славянский альманах. 2000. М., 2001. С. 46-47, 50-51.
  11. ПСРЛ. Т. 14. С. 110.
  12. Повесть о победах Московского государства. Л., 1982. С. 26.
  13. Там же.
  14. Muzeum Narodowe w Krakowie. Dzial: Zbiory Czartoryjskich. Rkp. 105. К. 167.
  15. Один из членов многочисленной семьи смоленских детей боярских – в смоленской десятне 1606 г. числится около двух десятков Уваровых. Мальцев В.П. Борьба за Смоленск. Смоленск, 1940. С. 417-418.
  16. Учитывая, что запись допроса дошла до нас в копии второй половины XVIII века, не исключено, что речь должна идти о смольнянине Афанасии Дивове. О нем см.: Мальцев В.П. Указ. соч. С. 369.
  17. Федор Петров сын Вяземский – сын боярский смоленского архиепископа. Там же. С. 376.
  18. Тюменцев И.О. Смута в России в начале XVII столетия: Движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999. С. 490.
  19. Скрынников Р.Г. Социально-политическая борьба в Русском государстве в начале XVII века. Л., 1985. С. 140, 213; Он же. Смута в России в начале XVII в. Иван Болотников. Л., 1988. С. 82, 89.
  20. Повесть о победах. С. 28-29.
  21. ПСРЛ. М., 1978. Т. 34. С. 259.
  22. Книга о новоявленных чудесах преподобного Сергия Радонежского. Творение Симона Азарьина // Клосс Б.М. Избранные труды. М., 1998. Т. 1. С. 482.
  23. Остафий Микулин, Илья Лыкашин, Алферий Тютчев, Федор Потемкин, Лаврентий Корсаков, Иван Мещеринов, Алексей Ефимьев, Юрий Потемкин (РГАДА. Ф. 389. Оп. 1. Кн. 97. Л. 9, 14, 15 об., 17, 18, 34 об., 130, 242 об., 360).
  24. Иное положение было, повидимому, в некоторых уездах Северо-Запада: в августе 1612 г. помещики из Великолуцкого, Пусторжевского и Ржевского уездов получали пожалования от Сигизмунда – Акты, относящиеся к истории Западной России. СПб., 1851. Т. IV. C. 412 и сл.

История канонизации святых на Руси писалась несколько раз, но так и осталась ненаписанной1. Эти начинания породили, тем не менее, определенные стереотипы научного и массового сознания. Представляется, что причины как одного, так и другого явления кроются в неисторичной постановке самой проблемы. Агиологический процесс в Древней Руси, сущность которого составляют прижизненное и посмертное почитание выдающихся членов исторического социума как святых, сводился к истории санкционирования этого почитания со стороны церковной и государственной власти. Вместе с тем эта властная санкция видоизменяла свои формы во времени. Так, ничего не известно об участии Вселенского престола в канонизации князей Бориса и Глеба (1019, 1030, 1072 и 1115 гг.) и преподобного Феодосия Печерского (1108). При активной роли древнерусского княжья источники рисуют нам скорее скептическое отношение к первым русским святым со стороны греческой иерархии2.

В то же время знакомство с византийской и древнерусской практикой убеждает нас в том, что в эпоху средневековья право канонизации, состоявшее в санкционировании уже возникшего почитания подвижника благочестия, внесении дня его памяти в синодик-менологий и благословении на создание посвященных ему икон и гимнографических произведений, принадлежало местному епархиальному архиерею, а не главе поместной церкви, будь то митрополия или же патриархат3. Известные по источникам прецеденты складываются в стройную систему. Празднование святителю Леонтию Ростовскому было установлено епископом Иоанном (1190)4. Служба святителю Илье-Иоанну и князьям-строителям Софийского собора была учреждена архиепископом Евфимием в 1439 г.5 В 1486 г. архиепископ Геннадий (Гонзов) дает поручение игумену Памфилу написать икону преподобного Ефросина Псковского и его житие6. В отношении митрополита Петра санкция патриарха Иоанна Калеки (1334-1347), полученная в ответ на запрос митрополита Феогноста в 1339 г.7, должна объясняться особым статусом святого как киевского митрополита, непосредственно подчинявшегося вселенскому престолу. При этом различия между «общецерковными» и «местночтимыми» святыми представляются до определенного времени весьма искусственным. По каналам общественных и культурных связей чествование местного подвижника становилось частью богослужебной жизни в других русских землях. «Общецерковное почитание» было связано не с санкцией главы митрополии, а с известностью конкретного святого.

На этом фоне соборы св. митрополита Макария 1547 и 1549 гг. выглядят качественно новым явлением в истории канонизации святых на Руси. В отечественной историографии считается, что с этого времени данный вопрос стал подлежать соборному суждению всей церкви и санкции ее митрополита8. Списки святых, прославленных в 1547 и 1549 гг., как реальные, так и гипотетические, стали в науке общепризнанным фактом. Совсем недавно эти соборы стали фактом иконографии9. Однако анализ отечественных исследований по вопросу о «канонизационных соборах 1547 и 1549 гг.» в контексте современных возможностей источниковедения наглядно показывает, как «факт историографии» становится «фактом истории».

Впервые на собор 1547 г. обратил внимание Н.М. Карамзин, которому был известен лишь один список соборных деяний по рукописи Волоколамского собрания10. Историк не вышел за пределы словоупотребления источника, сообщив об учреждении службы уже известным святым. В 1836 г. в научный оборот была введена соборная грамота 26 февраля 1547 г., направленная в Вологодскую и Белозерскую десятину митрополичьей епархии11. Архиепископ Филарет (Гумилевский) уже пользовался обоими списками. Отмечая присущие им разночтения, он также усмотрел смысл события в литургической реформе, реконструируя деяния собора 1549 г. лишь на основании данных Стоглава12.

Митрополит Макарий (Булгаков) изначально оценивал соборные деяния 1547-1549 гг. как установление богослужебного празднования святым во всероссийском масштабе. Однако впоследствии он все же написал о «причтении к лику святых» подвижников благочестия13. Впервые в историографии утверждается мысль об обязательности высшей церковной санкции для почитания святых: «местные чествования, как не утвержденные высшей властью в русской церкви – властью митрополита и собора, не могли иметь полной законности и полной обязательности для православных»14.

Отсутствие в источниках «канонизационного списка» 1549 г. заставляет исследователя реконструировать его на основании косвенных данных. Он восстанавливается Макарием следующим образом: святые митрополиты Киприан и Фотий; святители Новгородские – Никита, Евфимий и Иона, Ростовские – Леонтий, Исаия, Игнатий и Иаков, Стефан Пермский, мученики Михаил и Феодор Черниговские, преподобные Авраамий и Исидор Ростовские, Варлаам Хутынский, Кирилл Белозерский, Никита Переславский и др. Это явствует из факта упоминания этих святых царем и митрополитом вскоре после собора и внесения их имен в месяцесловы15. Однако позднее митрополит Макарий (Булгаков) согласился с выводами В.О. Ключевского16.

Именно Ключевский ввел понятие «канонизация святых» в отношении деяний соборов 1547-1549 гг.17. Для реконструкции списка святых 1549 г., «канонизированных» этим собором, он прибег к арифметическим действиям. В составе «Особой редакции» жития св. митрополита Ионы находится общий список подвижников благочестия, которым было установлено литургическое празднование при митрополите Макарии (1542-1563). Достаточно «вычесть» из него имена Волоколамской редакции грамоты собора 1547 г., чтобы получить искомый «канонизационный список 1549 г.»: Евфимий и Иона Новгородские, Стефан Пермский, Иаков Ростовский, Всеволод – Гавриил Псковский, Михаил Тверской, Савва Сторожевский, Евфимий Суздальский, Авраамий Смоленский, Савва Вишерский, Ефросин Псковский, Ефрем Перекомский, Григорий Пельшемский, Максим Московский, Антоний, Иоанн и Евстафий Виленские, а так же двое сербских святых. Методические и источниковедческие достоинства такой «духовной арифметики» представляются весьма сомнительными. В конце концов, ниоткуда не следует, что празднование этим святым было установлено именно в этом году, как вообще ниоткуда не следует, что для учреждения литургического празднования с середины XVI в. был необходим созыв собора. Однако отечественная историография восприняла этот «список» без должного критического осмысления.

Словно признавая недостаточность избранного им источниковедческого приема, В.О. Ключевский предлагает включить в этот перечень святителя Нифонта Новгородского, св. Петра Ордынского, а так же преподобных Ферапонта и Мартиниана Белозерских, на основании косвенных свидетельств об учреждении им службы в конце 1540-х – начале 1550-х годов18. К тому же историк справедливо отмечал, что список святых, канонизированных на соборе 1547 г., в житии святителя. Ионы представлен не полностью: там нет преподобных Михаила Клопского, Дионисия Глушицкого и Павла Обнорского19. Оценивая историческое значение соборов, исследователь утверждает, что с этого времени церковное признание святости становится делом общего собора русской церкви, а не местной епархиальной власти20. Причины такой канонизации носят чисто умозрительный характер: Московская Русь как хранилище православия должна обращать пристальное внимание на отечественных святых21.

Труд Н. Лебедева о св. митрополите Макарии важен введением в научный оборот еще одной редакции грамоты собора 1547 г. из собрания Троице-Сергиевой лавры22. Сочинение В. Васильева мало что вносит в историографическое наследие интересующего нас вопроса23. Однако последняя точка в возможной дискуссии о содержании соборов была поставлена Е.Е. Голубинским.

Процедурное новшество «канонизационных соборов» он пытается перенести уже и на предшествующую эпоху, предполагая, что существовал царский или митрополичий указ об общецерковном прославлении 15-ти русских святых, которые уже почитались к 1547 г.24 Если список святых 1547 г. признается в его максимальном составе25, то «список» 1549 г. восстанавливается гипотетически с помощью уже известной «духовной арифметики»26. Этот перечень дословно повторяет то, что было сделано В.О. Ключевским и скорректировано Н. Лебедевым. По сути дела, ничего принципиально нового в исследование проблемы соборов сочинение Е.Е. Голубинского не внесло, лишь «канонизировав» сложившееся к этому времени историографические представления. Сегодня это мнение поддержано архимандритом Макарием (Веретениковым), уточнившим конкретную дату проведения соборов и их состав27.

Основываясь на подобных представлениях, А.В. Карташев писал, что св. митрополит Макарий созвал соборы 1547-1549 гг. с целью «канонизации» русских угодников, исходя из понимания «особого положения русской церкви во Вселенной» и «свершившегося факта политического объединения Руси»28. Упрощение этой идеи позволило ряду историков, в частности А.С. Хорошеву, утверждать исключительно политико-централизаторский характер церковных мероприятий Макария29. Несколько особняком стоит мнение П.Е. Ковалевского, который определил характер деяний соборов 1547-1549 гг. как широкую литургическую реформу30.

Однако за прошедшее столетие состояние источниковой базы существенно изменилось. В 1888 г. И. Туберозов обнаружил ранее неизвестный список соборной грамоты 1547 г., адресованный архиепископу новгородскому Феодосию, который в 1910 г. был опубликован Г.З. Кунцевичем31. В 1929 г. был издан единственный летописный источник по данному вопросу – погодная статья Новгородской четвертой летописи по списку Н. Никольского от 1 февраля 1547 г.32 Еще один список был введен в научный оборот Н.Н. Покровским в 1971 г. в связи с публикацией судных списков Максима Грека и Исаака Собаки33. Новый текст грамоты в виде «указца» Обиходника XVI в. из собрания Кирилло-Белозерского монастыря был недавно обнаружен и опубликован архимандритом Макарием (Веретениковым)34. На сегодняшний день существуют 7 редакций соборного указа 1547 г., разночтения которых сведены в соответствующую таблицу.

В последнее время Б.М. Клосс попытался вовлечь в круг источников по истории соборов месяцеслов Устава из собрания ГИМ Син. № 336. Исследователь достаточно остроумно датировал рукопись июлем – августом 1548 г. и предположил, что месяцеслов возник между соборами 1547 и 1549 гг.35 Избыточное количество имен по сравнению со списками собора 1547 г. объяснимо, по его мнению, только фактом проведения еще одного «канонизационного» собора в период между мартом 1547 г. и августом 1548 г.36

Вместе с тем, знакомство с месяцесловом позволяет придти к заключениям иного рода. По сравнению с известными редакциями грамоты собора 1547 г. здесь отсутствуют 5 из 14-ти «общерусских» святых: Александр Невский, Александр Свирский, Савватий Соловецкий, Михаил Клопский и Никита Новгородский, а также 2 из 9-ти «местночтимых» святых: Арсений Тверской и Иоанн Устюжский. Из числа святых, которые, как полагают, были канонизированы собором 1549 г., здесь уже «досрочно» присутствуют Иаков Ростовский, Евфимий Новгородский, Евфимий Суздальский, Стефан Пермский, Авраамий Смоленский, Ефрем Перекомский и Виленские мученики, т.е. 9 из 16-ти. В этом же списке есть святые, которые не упомянуты ни в деяниях собора 1547 г., ни в реконструкции соборного списка 1549 г.: Ефрем Смоленский, Николай Кочанов и Ефросиния Суздальская37.

Представляется, что предпринятая Б.М. Клоссом попытка расширить источниковую базу изучения Макариевских соборов может быть оспорена по ряду причин. Во-первых, необходимо отказаться от историографической тенденциозности, предполагающей, что начиная с 1547 г. любое изменение в месяцесловах должно иметь соборную санкцию. Во-вторых, представляется методологически неверным совместный анализ различных видов источников без учета их источниковедческой специфики. Такими принципиально различными видами нам представляются, с одной стороны, редакции соборных грамот 1547 г., и, с другой стороны, номенклатура месяцесловов рукописных сборников. Если в первом случае исследователь имеет дело с искусственной выборкой имен, то состав святцев складывается естественным образом, в результате распространения почитания святых, обусловленного религиозными и социокультурными связями, личным и коллективным предпочтением и т.д. Вместе с тем, объективность некоторых выводов, лежащих на поверхности сопоставления разных групп текстов, представляется очевидной. В первую очередь, к таким выводам относится тот факт, что месяцесловы, современные соборам 1547-1549 гг. и последующего времени, демонстрируют весьма незначительную степень зависимости своего состава от соборных решений38.

Непосредственное знакомство с источниками, повествующими о соборах 1547-1549 гг., заставляет нас заново вернуться к реконструкции соборных деяний и оценке их последствий, пересмотрев до некоторой степени методологический и терминологический инструментарий. Анализ редакций грамоты 1547 г. позволяет сделать вывод о возможности дополнения соборного решения по мере подготовки новых литургических и агиографических текстов. Считаем изначальным минимальный по количеству имен список Кирилло-Белозерского обиходника39. Отсутствие в этом тексте с характерным названием «Сий указ новым чудотворцем на кийждо день указася коемуждо празновати» каких либо предуведомлений в отношении состава собора 1547 г. и его деяний, предположительно свидетельствует о его непосредственной связи с канцелярией собора, состоявшегося 1-2 февраля. Текст «указа» мог появиться еще до того, как на основе соборного решения была составлена известительная грамота 26 февраля.

Остальные редакции демонстрируют в целом единство основной части списка, к которому первоначально стоит отнести 10 имен: святители Иона Московский, Иоанн Новгородский, преподобные Пафнутий Боровский, Никон Радонежский, Макарий Колязинский, Зосима Соловецкий, Павел Комельский, Дионисий Глушицкий, Александр Свирский и Александр Невский. Вероятнее, что избыточные по сравнению с изначальным списком имена включались в соборное деяние по мере установления им богослужебного празднования или «испытания» жития уже после закрытия собора 1547 г., а не вычеркивались из первоначального списка. Включение этих имен в текст соборных деяний объясняется тем, что дальнейшая деятельность в этом направлении понималась как исполнение решений собора. Полагаем, что таким образом между 1 и 26 февраля в редактируемый текст соборной грамоты были внесены имена Савватия Соловецкого и Михаила Клопского.

Факт созыва собора о «новых чудотворцах» в 1549 г. засвидетельствован IV главой Стоглава, являющейся единственным надежным источником для реконструкции событий. «Семнадцатым годом возраста царского», т.е. 1547 г., датируется поручение великого князя, данное им епископату об «испытании и обыске» новых чудотворцев. Исполнение этого поручения и обусловило созыв собор в 19-й год жизни царя, т.е. в 1549 г. Царская речь ничего не сообщает о каких-либо святых, «канонизированных» на этом соборе. Характер архиерейского синода предстает здесь совершенно иначе. Собравшиеся в Москву святители «каноны новых чудотворцев, жития их и чудеса на соборе полагают и свидетельствуют ... и предают церквам Божиим пети и славити и праздновати»40.

Представляется, что попытки реконструировать деяния собора 1549 г. по аналогии с известиями о синоде епископов 1547 г. нельзя признать состоятельными, оставаясь на строго научных позициях. Более того, метод Ключевского-Голубинского, в соответствии с которым гипотетический список собора 1549 г. получается методом исключении святых собора 1547 г. из общего списка «Особой редакции» жития св. митрополита Ионы, также некорректен хотя бы потому, что перечень жития оказывается неполным. Очевидно, что основной целью собора 1549 г. был церковно-богослужебный анализ тех текстов, которые должны были войти в литургический обиход после 26 февраля 1547 г. Нельзя исключить возможность того, что на соборе 1549 г. могли рассматриваться богослужебные и житийные тексты в честь каких-либо иных святых. Однако отсутствие среди доступных нам источников какого-либо намека на соборную грамоту 1549 г., аналогичную спискам 1547 г., позволяет согласиться с мыслью, что ее не существовало вовсе.

Для того, чтобы по достоинству оценить роль и значение соборов 1547-1549 гг. в истории русской агиологии, необходимо принять во внимание три вещи. Во-первых, соборы, как это явствует из словоупотребления источника, не занимались ни «причтением подвижников благочестия к лику святых», ни их «канонизацией». Святость этих подвижников в соборных деяниях и царском поручении не подвергается ни малейшему сомнению, поскольку «новых чудотворцев», которым устанавливается соборная служба, Бог уже прославил «многими и различными чудесы и знамениями»41. О давнишнем почитании большинства из них определенно свидетельствуют как факты обретения мощей, так и существование агиографических произведений42. Единственным затруднением церковной жизни, которое стояло перед отцами собора, было то, что «не бе им до днесь соборного пениа»43.

Очевидно, до определенного момента в истории русской церкви свидетельства источников об обретении останков усопшего подвижника, существование жития, гимнографических и иконографических произведений, посвященных ему, и упоминание его имени в месяцесловах могут рассматриваться как необходимые и достаточные указания на свершившуюся канонизацию, которая включает в себя как предшествующую традицию народного почитания, так и соответствующую санкцию местного епископа.

Отказываясь говорить о соборах 1547-1549 гг. как соборах «канонизационных», мы имеем в виду, что их деяния нельзя рассматривать как причтение подвижников благочестия к лику святых. Суть соборного деяния 1547 г. раскрывается такими словами известительной грамоты как «уставили есмя ныне празновати новым чудотворцам», «уставихом празновати соборне по прежеуложенному уставу», «пети и празновати повсюду»44. Попытку представить учреждение соборного богослужения в честь «новых чудотворцев» как канонизацию, признание их святости, нельзя расценить иначе, как насилие над источником. В связи с этим, характер соборных деяний 1547-1549 гг. мы рассматриваем, вслед за Н.М. Карамзиным, архиепископом Филаретом (Гумилевским) и П.Е. Ковалевским, как литургическую реформу, суть которой состояла в упорядочении древнерусского богослужения, устроении уставной соборной службы в честь «новых чудотворцев» и введении в церковный обиход новых литургических и агиографических произведений.

Изложенные выше наблюдения помогают понять, по какому принципу формировался список святых 1547 г. В историографии можно выделить три основные версии. Первая из них утверждает, что список формировался на основе личных симпатий митрополита Макария45. Согласно второй прославление конкретных святых было связано с наличием у отцов собора «необходимых материалов» в отношении этих лиц – агиографических свидетельств и литургических текстов, на основании которых они могли вынести свой приговор46. По третьей версии, набор святых был призван закрепить на религиозном уровне политическую централизацию государства47. В силу этого причины литургической реформы оказываются, по существу, оторванными от современных им культурно-исторических и религиозных процессов.

Однако стоит обратить внимание, что список святых 1547 г. практически идеально совпадает с маршрутом царских богомолий и походов 1543-1552 гг. (8-20 декабря 1543 г. – Боровск48, 3 марта 1544 г. – Калязин49, 21 мая – 7 июля 1545 г. – Троице-Сергиев, Переславль, Ростов, Белоозеро, Вологда, Прилука, Комла, Обнора, Устюг50. 15 сентября – 12 декабря 1546 – гг. Троице-Сергиев, Волок, Ржева, Новгород, Псков, Тихвин51. 24 ноября 1550 г. – Владимир52, 13 июля 1552 г. – Муром53). Практически все святые, которым было установлено соборное пение, оказались так или иначе охвачены царскими маршрутами: Пафнутий Боровский, Макарий Калязинский, Никон Радонежский, святыни Ростова и Переяславля, Павел Комельский, Дионисий Глушицкий, Прокопий и Иоанн Устюжские, Иоанн Новгородский, Михаил Клопский (возможно, и почитавшиеся в Новгороде соловецкие преподобные), Александр Невский, Константин, Феодор, Михаил, Петр и Феврония Муромские. Очевидно, паломничество царя выявило тот факт, что богослужение почитаемым русским святым не было представлено «соборным пением» прежде всего в самой Москве. Исправлению противоречия между всероссийской значимостью этих святых и отсутствием общецерковного богослужения и были посвящены соборные мероприятия митрополита Макария, инициатива которых могла принадлежать молодому царю.

Во-вторых, необходимо принять во внимание отсутствие упоминаний в источниках о подобных соборах во второй половине XVI-XVII вв. несмотря на то, что состав месяцеслов продолжал пополняться русскими святыми. Очевидно, соборы св. митрополита Макария создали лишь прецедент, а не новую практику в области устроения богослужебного чествования «новых русских чудотворцев». Объявив известительной грамотой о своих деяниях в отношении 12-ти русских святых, собор тем самым сформировал определенную процедуру, связанную с изучением жития, чудес и истории почитания, и придал необходимый импульс агиографическому и гимнографическому творчеству, происходящему на местах. Дальнейшее включение нового празднования в литургический календарь уже не требовало соборной санкции, как это хорошо показывает церковная история второй половины XVI-XVII в. Очевидно, процесс прославления новых святых продолжал оставаться в компетенции епархиального архиерея, однако теперь существовала установленная собором процедура «испытания». Именно так в 1572 г. новгородским архиепископом Леонидом были канонизированы праведные Иаков Боровический и дева Гликерия54.

Централизаторские тенденции в общественно-политической жизни Московской Руси, конечно же, должны были находить свое отражение и в области жизни церковной, однако религиозное общество продолжала развиваться по своим внутренним законам. Не исключено, что в намерения св. митрополита Макария входили определенные планы, связанные с унификацией церковной культуры вообще и осуществлением прямой юрисдикции митрополита в различных областях епархиальной жизни55. Однако этим планам не суждено было осуществиться. Именно в деле почитания святых черты соборного строя, связанные с регулированием подобных вопросов местным священноначалием и церковно-общественным мнением, сохранялись дольше всего.

В-третьих, как мы отметили выше, святцы рукописных сборников этой эпохи демонстрируют лишь некоторую степень зависимости от соборных решений. Насколько была глубока и основательна рецепция соборных деяний массовым церковным сознанием? Представляется, что на этот вопрос можно ответить, анализируя степень проникновения в русскую иконографию образов «новых русских чудотворцев». Однако иконография большинства святых, утвержденных к общецерковному празднованию митрополитом Макарием, если и представлена в русской культуре второй половины XVI в., то единичными образцами, связанными прежде всего с местными центрами их почитания. Исключения составляют, пожалуй, лишь преподобные Зосима и Савватий Соловецкие и Александр Свирский56. Установление общероссийской службы почти 40 святым в середине XVI в. не вызвало революции в содержании русского искусства. Среди сюжетов произведений продолжают преобладать образы святых, почитание которых было традиционно для этих мест в предшествующее время57.

Итак, характер соборов 1547-1549 гг. необходимо охарактеризовать не как «канонизационный», а как «литургический». Историография XIX в., посчитавшая деяния собора канонизацией, находилась под влиянием стереотипов синодальной эпохи, которые предусматривали властную санкцию во всех областях проявления духовной жизни. Учреждение соборного пения новым русским чудотворцам после 1547 г. уже не требовало соборного решения, а происходило постепенно, по мере продолжения агиографических и гимнографических трудов, в силу чего списка 1549 г. просто не существовало. Попытка середины XVI в. утвердить общероссийское почитание святых сверху не была в полной мере воспринята древнерусским сознанием. Таким образом, возведение современной практики канонизации посредством авторитета высшей церковной власти, которая сегодня представляется необходимой, к середине XVI в., оказывается несостоятельным. Традиция оказывалась более значимым авторитетом в русской культуре, чем попытки центральной власти унифицировать духовную жизнь средневековой Руси.

  1. Толстой М.В. Книга, глаголемая Описание о российских святых, где и в котором граде или области или монастыре или пустыни поживе и чудеса сотвори всякого чина святых. М.,1887; Барсуков Н.П. Источники русской агиографии. СПб., 1882; Леонид (Кавелин), архим. Святая Русь или сведения о всех святых и подвижниках благочестия на Руси (до XVII века), обще- и местночтимых, изложенных в таблицах с картою России и планом Киевских пещер: Справочная книга по русской агиографии. СПб., 1891; Дмитрий (Самбикин), архиеп. Месяцеслов святых, почитаемых всею русскою церковию или местночтимых, и указатель празднеств в честь икон божией матери и святых угодников божиих в нашем отечестве. Каменец-Подольский, 1892-1895; Филарет (Гумилевский), архиеп. Русские святые, чтимые всей церковью или местно. СПб., 1882; Васильев В. История канонизации русских святых. М., 1893; Голубинский Е.Е. История канонизации святых в русской церкви. М., 1903; Никодим (Кононов), архим. К вопросу о канонизации святых в русской церкви. М., 1903; Ковалевский И. Юродство о Христе и Христа ради юродивые Восточной и Русской церкви: Исторический очерк и жития сих подвижников благочестия. М., 1902; Гордиенко Н.С. Православные святые: кто они? Л., 1973; Хорошев А.С. Политическая история русской канонизации (XI-XVI вв.) М.,1986; Канонизация святых. Поместный собор русской православной церкви, посвященный юбилею 1000-летия Крещения Руси. Троице-Сергиева лавра, 6-9 июня 1988 года. М., 1988; Канонизация святых в XX веке. М., 1999; Андроник (Трубачев). Канонизация святых в русской православной церкви // Православная энциклопедия: Русская православная церковь. М., 2000. С. 346-371.
  2. ПВЛ. С. 78. Иное мнение см.: Макарий (Веретеников), архим. Макарьевские соборы 1547 и 1549 годов и их значение // Русская художественная культура XV-XVI веков: Материалы и исследования. Государственный историко-культурный музей заповедник «Московский Кремль». М., 1998. Т. 1. С. 5.
  3. Василий (Кривошеин), архиеп. Преподобный Симеон Новый Богослов. 949-1022. Париж, 1980. С. 47; о правах митрополитов см., в частности: Болотов В.В. Лекции по истории Древней Церкви: История церкви в период вселенских соборов. М., 1994. Т. 3. С. 210-211.
  4. Макарий (Булгаков), митроп.. История русской церкви. М., 1995. Кн. 2. С. 332, 333, 507, Примеч. 171.
  5. НПЛ. С. 420.
  6. Серебрянский Н. Очерки по истории монастырской жизни в Псковской земле. М., 1908. С. 91-92.
  7. Голубинский Е.Е. История канонизации святых в русской церкви. М., 1903. С. 27-28, 382-383; ср. канонизацию св. Григория Паламы: Мейендорф И. Жизнь и труды святителя Григория Паламы: Введение в изучение. СПб., 1997. С. 159-161.
  8. Макарий (Веретеников), архим. Макарьевские соборы. С. 5.
  9. Макарий (Веретеников), архим. Иконография митрополита Макария // Русское искусство позднего средневековья: XVI век. Тез. докл. междунар. конф. Москва, 12-14 января 2000 г. СПб., 2000. С. 44-45.
  10. Карамзин Н.М. История государства Российского. СПб. 1842. Т. IX. С. 27, Примеч. 19.
  11. ААЭ. М., 1836. Т. 1. С. 203-204.
  12. Филарет (Гумилевский), архиеп. История русской церкви: Период третий: От разделения митрополии до учреждения Патриаршества. 1410-1588. М., 1851. С. 201-205.
  13. Макарий (Булгаков), митроп. История русской церкви. М., 1996. Кн. 4. Ч. 1. С. 119-120, 125.
  14. Там же. С. 123.
  15. Там же. С. 124. При этом митрополит ссылается на следующие издания: АИ. СПб., 1841-1842. Т. 1. С. 320, 331; на Стоглав в издании 1863 г. (С. 28-29), Никоновскую летопись (ПСРЛ. Т. 7. С. 133-134); Степенную книгу (Т. 2. С. 269-270), а также на «Описание» А.Х. Востокова (см.: Востоков А.Х. Описание русских и словенских рукописей Румянцевского музеума. М., 1842. № 397. С. 592-604).
  16. Макарий (Булгаков), митроп. Указ. соч. С. 33-34.
  17. Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871. С. 222.
  18. Там же. С. 40, 273.
  19. Там же. С. 225. Однако неясно, о какой редакции говорит Ключевский, поскольку в опубликованном списке (приложение № 4 к его труду) эти святые значатся – см.: Ключевский В.О. Указ. соч. С. 462.
  20. Там же. С. 226-227.
  21. Там же. С. 229.
  22. Лебедев Н. Макарий, митрополит Всероссийский (1482-1563). М., 1877. С. I-II, Прилож.
  23. Васильев В. История канонизации русских святых. М., 1893. С. 176.
  24. Голубинский Е.Е. История канонизации. М., 1903. С. 90-91. Эти святые суть: княгиня Ольга, князь Владимир, Михаил и Феодор Черниговский, Феодор, Давид и Константин Ярославские, Леонтий, Исаия и Игнатий Ростовские, Антоний Печерский, Никита Переяславский, Варлаам Хутынский, Дмитрий Прилуцкий и Авраамий Ростовский.
  25. Там же. С. 99.
  26. Там же. С. 103.
  27. Макарий (Веретеников), архим. Макарьевские соборы. С. 5-22.
  28. Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви. М., 1993. С. 433.
  29. Хорошев А.С. Политическая история. С. 170.
  30. Kovalevsky P. Trois reformes liturgiques en Russie: 1551, 1620 et 1652 // Liturgie de l’Eglise particulire et Liturgie de l’Eglise universelle. Roma. 1976. P. 196-198; Хроника православных церквей // ЖМП. 1976. № 2. С. 49.
  31. Макарий (Веретеников), архим. Макарьевские соборы. С. 12; Кунцевич Г.З. Подлинный список о новых чудотворцах к Феодосию, архиепископу Новограда и Пскова // ИОРЯС. 1910. Т. 15. Кн. 1. С. 252-257.
  32. ПСРЛ. Л., 1929. Т. 4. Вып. 3. С. 619.
  33. Судные списки Максима Грека и Исака Собаки / Подгот. к изд. Н.Н. Покровский. М., 1971. С. 13; Веретеников П. Первосвятительская деятельность Макария, Митрополита Московского и всея Руси (+1563) // Вестник Русского западноевропейского экзархата. 1980-1981. № 105-108. С. 236-237, Примеч. 24.
  34. Макарий (Веретеников), архим. Макарьевские соборы. С. 17. Прилож. III.
  35. Клосс Б.М. Избранные труды. Т. II: Очерки по истории русской агиографии XIII-XVI вв. Агиография Москвы, Твери, Ярославля, Суздаля. Сказания о чудотворных иконах. М., 2001. С. 369. Вкладная запись Устава в «дом Успения Пречистой на Коломне» датируется 7056 г., а упоминаемый в записи «неподвижный архимандрит Феодор Спасский» отождествляется с неизвестным из источников настоятелем Спасо-Ефимиевского Суздальского монастыря. Он мог занимать настоятельский пост после 6 июля 7056 г., когда во главе монастыря еще стоял архимандрит Герман, и до 7057 (1548/1549) г., когда источники упоминают архимандритов Авраамия и Савву. Считаем необходимым отметить, что указание на «неподвижность» архимандрита должно восприниматься как указание на его болезнь ревматического характера, продолжительность которой нам не известна. Не исключено, что вкладчик был «недвижим» задолго до появления рукописи и ее дарения. В связи с этим настаивать исключительно на периоде времени после 6 июля 1548 г. как времени настоятельства Феодора Спасского в Суздальском монастыре не представляется возможным, как, впрочем и на факте его настоятельства именно в этой монашеской общине. Более того, вкладная запись указывает на 1547/1548 гг. как на время вклада рукописи, а не на время ее создания, и следовательно 7056 г., строго говоря, есть terminus ante quem для появления месяцеслова, тем более, что сам Б.М. Клосс относит филиграни кодекса ко второй четверти XVI в.
  36. Там же. С. 369.
  37. Там же. С. 368-369.
  38. Например: (РГИА. Ф. 834. Оп. 1. № 578, 580, 581, 584, 589, 595). См.: Никольский А.И. Описание рукописей, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода. Т. 1: Рукописи богослужебные. СПб., 1904. С. 165-166, 167-168, 173-175, 179-180, 180-183, 196-197.
  39. Макарий (Веретеников), архим. Макарьевские соборы. С. 17, Прилож. III.
  40. Стоглав / Изд. Д.Е. Кожанчикова. СПб., 1863. С. 37-38.
  41. Там же. С. 37-38.
  42. Дмитриев Л.А. Житийные повести русского Севера как памятники литературы XIII-XVII вв. Л., 1973. С. 95-185; ПСРЛ. М., 1965. Т. 13. С. 37; Каган М.Д. Житие Макария Калязинского // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1988. Вып. 2. (вторая половина XIV-XVI вв.) Ч. 1: А-К. С. 293-296; Дмитриева Р.П. Досифей Топорков // Там же. С. 201-203; Яхонтов И. Жития святых севернорусских подвижников Поморского края как исторический источник. Казань, 1882. С. 13-32; Досифей, архим. Географическое, историческое и статистическое описание ставропигиального первоклассного Соловецкого монастыря. М., 1853. Собственно говоря, эксгумацию мощей Савватия в 1465 г. и перенесение их с берегов Выга в монастырь еще нельзя считать собственно «обретением мощей». Пожалуй, лишь с этого момента можно говорить о начале его почитания как святого: Житие и повесть об обретении мощей Арсения Тверского. СПб., 1791; Дмитриева Р.П. Феодосий // Словарь книжников и книжности. Вып. 2. Ч. 2: Л-Я. Л., 1988. С. 460-462; Прохоров Г.М. Пахомий Серб // Там же. С. 167; Лурье Я.С. Иннокентий // Словарь книжников и книжности. Вып. 2. Ч. 1. С. 404-405; Он же. Вассиан Санин // Там же. С. 125-126.
  43. ААЭ. М., 1836. Т. 1. С. 203-204.
  44. Там же.
  45. Васильев В. История канонизации. С. 176, Ключевский В.О. Древнерусские жития. С. 223.
  46. Макарий (Булгаков), митроп. История. Кн. 4. Ч. 1. С. 124; Ключевский В.О. Древнерусские жития. С. 223.
  47. Хорошев А.С. Политическая история. С. 170-176.
  48. ПСРЛ. Т. 20. Ч. 2. С. 462; Т. 13. С. 144.
  49. Там же. Т. 20. Ч. 2. С. 464; Т. 13. С. 146.
  50. Там же. Т. 20. Ч. 2. С. 465; Т. 13. С. 147.
  51. Там же. Т. 20. Ч. 2. С. 467; Т. 13. С. 149.
  52. Там же. Т. 20. Ч. 2. С. 476; Т. 13. С. 194
  53. Там же. Т. 20. Ч. 2. С. 506; Т. 13. С. 199.
  54. Там же. Т. 3. С. 168, 172-173.
  55. Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1988. С. 24.
  56. Борисова Т.С. Вновь раскрытая икона обитель Зосимы и Савватия Соловецких с житием Сававтия и Зосимы» из Успенского собора Московского кремля // Древнерусское исскуство: Проблемы и атрибуции. СПб., 1997. С. 310-323; Соловьева И.Д. Икона «Александр Свирский в житии» в собрании Русского музея (к проблеме атрибуции) // Древнерусское искусство: Новые атрибуции. СПб., 1994. С. 39-46; Журавлева И.А. Образ Александра Свирского с житием и чудесами из Успенского собора Московского кремля // Русская художественная культура XV-XVI веков: Материалы и исследования. Государственный историко-культурный музей заповедник «Московский кремль». М., 1998. Т. 11. С. 118-144).
  57. Об этом подробнее: Мусин А.Е. «Новые чудотворцы и проблема авторитета в культуре XVI в. // Русское искусство позднего средневековья. XVI век. С. 21-25; Он же. Соборы св. митрополита Макария 1547-1549 гг. и проблема авторитета в культуре XVI века // Русское искусство позднего средневековья: XVI век. СПб., 2003. (в печати). Пользуясь случаем, сердечно благодарю за дружескую помощь и научные консультации в этом вопросе А.С. Косцову (ГЭ), Н.В. Пивоварову и И.А. Шалину (ГРМ).