Проблемы историографии

29 января 2002 г. исполнилось 70 лет Сергею Михайловичу Каштанову – доктору исторических наук, профессору, члену-корреспонденту Российской академии наук, заведующему Центром специальных исторических дисциплин, сравнительного и теоретического источниковедения Института всеобщей истории РАН. 20 февраля того же года в Красном зале Президиума РАН состоялось торжественное заседание Ученого совета Института, посвященное этому событию. Открывший заседание директор ИВИ РАН академик А.О. Чубарьян отметил, что С.М. Каштанов является одним из самых выдающихся деятелей российской исторической науки. Он известен не только в нашей стране, но имеет и абсолютно признаваемый высокий международный авторитет. Помимо того, что он выдающийся специалист в области отечественной медиевистики, с его именем связана разработка сложнейшей, уникальной отрасли исторического знания – дипломатики, а также проблем источниковедения и специальных исторических дисциплин. С.М. Каштанов, по его мнению, совершенно одержимый наукой человек. Вся его жизнь связана с работой в системе Российской академии наук, которую он сочетает с преподавательской деятельностью в Историко-архивном институте РГГУ и на историческом факультете Государственного университета гуманитарных наук.

А.О. Чубарьян подчеркнул, что для сотрудников Института всеобщей истории, где сейчас трудится Сергей Михайлович, – большая честь работать вместе с Каштановым. Он выразил надежду, что юбиляру «здесь достаточно комфортно». А.О. Чубарьян отметил, что Сергей Михайлович – «удивительно обаятельный человек, к тому же обладающий совершенно великолепным чувством юмора, что может служить весьма лестной характеристикой и ученого-историка, и мужчины вообще». А.О. Чубарьян от имени Института поздравил С.М. Каштанова с юбилеем и пожелал ему работать еще много-много лет на благо российской исторической науки и на радость сотрудникам Института всеобщей истории и всем собравшимся здесь.

В юбилейном Приказе по Институту всеобщей истории РАН, зачитанном А.О. Чубарьяном, содержится краткая характеристика более чем 50-летнего научного пути С.М. Каштанова. В нем отмечается, что написанные юбиляром труды вошли в золотой фонд исторических, источниковедческих, историографических и дипломатических исследований, снискав ему мировую известность. Фундаментальные монографии Каштанова «Социально-политическая история России конца ХV – первой половины ХVI в.», «Очерки русской дипломатики», «Финансы средневековой Руси», «Из истории русского средневекового источника» и др. стали классикой отечественной исторической науки. Его монография «Актовая археография» сделалась настольной книгой как отечественных, так и зарубежных археографов и источниковедов. В 1956 г., еще будучи аспирантом Московского государственного историко-архивного института, С.М. Каштанов стал сотрудником Института истории АН СССР. В 1995-2000 гг. он возглавлял Центр истории России в средние века и раннее новое время Института российской истории РАН. С апреля 2001 г. С.М. Каштанов руководит Центром специальных исторических дисциплин, сравнительного и теоретического источниковедения в Институте всеобщей истории РАН. На протяжении более чем двадцати лет он является членом Археографической комиссии Отделения истории РАН, исполняя обязанности заместителя Председателя Комиссии и будучи членом редколлегии «Археографического ежегодника».

Блестящий ученик А.А. Зимина, С.М. Каштанов создал собственную научную школу. Начав свою преподавательскую деятельность в 1972 г. в Московском областном педагогическом институте им. Н.К. Крупской, он продолжил ее в родном для себя Историко-архивном институте, где на протяжении последних 15-ти лет руководит созданным им научно-исследовательским семинаром «Источниковедение истории России Х-ХVIII вв.». С 1987 г. С.М. Каштанов является профессором Кафедры вспомогательных исторических дисциплин Российского государственного гуманитарного университета. Его преподавательская деятельность весьма разнообразна. Он читает лекции по дипломатике, ведет спецкурс по запискам иностранцев о России Х-ХVII вв. и семинарских занятий по источниковедению и вспомогательным историческим дисциплинам, руководит дипломными работами, готовит аспирантов и соискателей. В 1997 г. С.М. Каштанов был избран членом-корреспондентом РАН. Фактом международного признания трудов Каштанова стало его избрание в состав Международной комиссии по дипломатике, членом которой он является с 1977 г. В Приказе подчеркивается, что дирекция Института всеобщей истории высоко ценит творческие и личные качества юбиляра: строгость научного поиска, яркое литературное дарование, остроумие, редкостную открытость и доброжелательность, энциклопедическую образованность. Все это снискало С.М. Каштанову заслуженный авторитет и глубокое уважение его многочисленных учеников, друзей и коллег.

Затем с научным сообщением выступил С.М. Каштанов. Он обратился к проблемам развития теории и практики сравнительно-исторических и источниковедческих исследований у нас в стране и за ее пределами. Это направление в мировой историографии Каштанов назвал одним из наиболее перспективных для изучения социально-экономических и политических институтов различных исторических обществ.

Далее слово было предоставлено Заместителю Ученого секретаря Отделения истории академику В.С. Мясникову, который в своем выступлении отметил, что считает для себя высокой честью и большим удовольствие в этот день приветствовать юбиляра от имени Президиума и Отделения истории РАН. В.С. Мясников зачитал Приветствие Президиума Академии наук: «Глубокоуважаемый Сергей Михайлович! Президиум Российской Академии наук сердечно поздравляет Вас, выдающегося ученого-историка, крупнейшего специалиста по истории средневековой России с семидесятилетием со дня рождения. Круг Ваших научных интересов находится в тех сферах исторического познания, которые являются основой полноценной реконструкции и осмысления исторического процесса, – историографии, источниковедения, палеографии, кодикологии, филиграноведения, археографии, исторической географии. В широких научных кругах Вы известны как талантливый исследователь, ученый огромной работоспособности и высокого профессионализма, внесший огромный вклад в разработку проблем теории феодальной собственности и иммунитета, вопросов социальной и внутриполитической истории, истории классов и сословий, иммунитетной политики, методики источниковедческого анализа. Продолжатель лучших традиций московской исторической школы, Вы, наряду с участием в капитальных изданиях источников, в числе которых «Полное собрание русских летописей» и «Акты Русского государства ХVI в.», стремитесь к теоретическим и методическим обобщениям, как в конкретно-историческом, так и в сравнительно-историческом планах. Свидетельство тому – Ваши монографии «Русская дипломатика», «Актовая археография» и многие другие. Вы – автор 620-ти научных трудов, в том числе шести монографий. Академическая общественность высоко оценила Ваш вклад в науку. Вы лауреат премии им. В.О. Ключевского РАН.

Президиум Российской Академии наук желает Вам, дорогой Сергей Михайлович, крепкого здоровья, счастья и новых творческих успехов в Вашей деятельности.

Президент Российской академии наук, академик Ю.С. Осипов. Главный ученый секретарь Президиума Российской академии наук, академик В.В. Костюк. 29 января 2002 г.».

Далее академик Мясников подчеркнул, что Президиум не ограничился только этим официальным поздравлением. В адрес Отделения были направлены правительственные телеграммы: от Президента РАН академика Ю.С. Осипова и вице-президента РАН академика А.Д. Некипелова. Ю.С. Осипов сердечно поздравил Сергея Михайловича как выдающегося ученого историка, крупнейшего специалиста по истории средневековой России и пожелал ему доброго здоровья, счастья, бодрости и успехов в его деятельности на благо науки и Отечества. Телеграмма академика Некипелова содержала теплые поздравления и пожелания доброго здоровья и дальнейших творческих успехов юбиляру.

В юбилейном Адресе Отделения Истории РАН, подписанном академиком В.С. Мясниковым и членом-корреспондентом Н.А. Макаровым, подчеркивается особенность творческого дара С.М. Каштанова – стремление на основе наблюдений над источниками делать теоретические обобщения методологического и методического характера, что особенно ярко проявилась в дипломатике, где Каштанов является бесспорным лидером. Предложенная юбиляром типология источников открыла возможность компаративного, сравнительно-исторического изучения текстов, появившихся в различные периоды и в различных социокультурных общностях. Сделанные Каштановым выводы и обобщения в существенной мере определяют дальнейшее направление исторических и источниковедческих исследований. В адресе отмечается значение разработанных Сергеем Михайловичем концептуальных основ теории собственности и, в частности, теории феодальной собственности, а также феодального иммунитета. В нем подчеркивается, что, несмотря на сложности, возникавшие на пути ученого и организатора науки, С.М. Каштанов сохраняет высокую творческую активность, чему свидетельство – его последние публикации.

От себя академик Мясников добавил, что рубеж, к которому Сергей Михайлович подошел сегодня, многие члены Отделения уже перешли, и ничего в этом страшного не видят. Он напомнил собравшимся изречение Конфуция, сказавшего, что только когда ему исполнилось 70 лет, он начал понимать сущность вещей и то, как положено ему дальше жить и работать, не нарушая законов бытия. Мясников пожелал юбиляру, чтобы эта китайская мудрость была для него своеобразным путеводным огоньком. В.С. Мясников еще раз пожелал юбиляру долголетия – в том числе и творческого, а также здоровья и счастья. Он преподнес Каштанову сигнальный экземпляр книги Густава Шпета «История как проблема логики: Критические и методологические исследования» (М.: Памятники исторической мысли, 2002) с дарственной надписью: «Глубокоуважаемому С.М. Каштанову сигнал книги Шпета в качестве сигнала к продолжению творческого марафона и победы в нем».

Председатель Археографической комиссии академик Российской академии образования С.О. Шмидт начал свое выступление с замечания, что считает для себя большой честью видеть Сергея Михайловича своим заместителем по Археографической комиссии. С.О. Шмидт вспомнил то время, когда он был свидетелем первых научных успехов С.М. Каштанова. Тогда Сергей Михайлович был еще просто Сережей и носил очень изящную темно-коричневую бархатную курточку. В то время исполнялось 20 лет Историко-архивному институту, и Анна Сергеевна Рослова, тогдашний директор института, решила сделать к этой дате фотовыставку. На одной из фотографий запечатлен семинар первого курса, которым руководил С.О. Шмидт. Занятие проходило на кафедре вспомогательных исторических дисциплин, которая тогда помещалась в так называемом «Теремке». На нем С.М. сделал первый в своей жизни научный доклад, посвященный источниковедению «Хожения за три моря» Афанасия Никитина. Спустя пять лет С.М. написал диплом, который кафедра оценила как готовую кандидатскую диссертацию. Шмидт вспоминал, что поместил тогда в институтской стенгазете заметку «Диплом как диссертация», которая была затем напечатана в юбилейном сборнике, приуроченном к 65-летию Каштанова1. Шмидт заметил, что Сергей Михайлович был и остается душой кружка источниковедения; он был и юмористом кружка и историком кружка. С.О. Шмидт отметил, что Каштанов прошел путь от студента до профессора и руководителя научной школы, созданной в Историко-архивном институте. Далее С.О. Шмидт развил тему, затронутую А.О. Чубарьяном, о международном признании С.М. Каштанова. Он вспомнил, что в 1966 г., на Международном конгрессе по дипломатике в Париже, С.М. Каштанов был одним из десяти советских историков, представлявших отечественную историческую науку. На банкете по случаю окончания конференции французский историк профессор Шнейдер, предложил тост за будущее исторической науки и за здоровье профессора Каштанова: такое сильное и благоприятное впечатление произвел на него русский коллега. Далее С.О. Шмидт сказал, что именно в Институте российской истории, где они с С.М. вместе так долго работали, полностью расцвел талант Сергея Михайловича. Он с сожалением добавил, что ему довелось быть на последнем праздновании Старого нового года в Центре истории России в средние века и раннее новое время ИРИ РАН, в котором сохранялись и продолжались традиции научной школы Б.Д. Грекова, С.В. Бахрушина и Л.В. Черепнина, – широкая тематика исследований, уважительное отношение к истории и историкам, и, одновременно, теплая и дружеская атмосфера; теперь этого Центра в ИРИ больше нет. Шмидт вспомнил о стихотворных посвящениях к Новому 2000 году, которые Каштанов, будучи руководителем Центра, написал каждому своему сотруднику.

Далее Шмидт говорил о том, что Каштанов на протяжении более чем сорока лет является автором Археографического ежегодника. Многие его статьи, написанные для этого издания, выходили в виде целых серий: по три, по четыре и даже по пять частей. В знак уважения юбиляру, которого ранее уже чествовали в стенах Археографической комиссии, ее члены подготовили для С.М. подарок: искусно выполненную В.В. Морозовым гравюру, имитирующую одну из миниатюр Лицевого летописного свода Ивана Грозного с надписью: «Того же месяца в 20 день прииде на Москву думный дьяк Сергий Михайлов сын Каштанов. А посылан был по уездам государевы зборы считати. А считал добро. И государь князь великий говорил с ним и почтил его честью». С.О. Шмидт с удовольствием и теплыми словами преподнес этот замечательный подарок юбиляру.

В заключение своего выступления С.О. Шмидт пожелал Сергею Михайловичу, чтобы в его жизни оставалось больше людей, которые бы продолжали называть его Сережей, и которые хотели бы с ним общаться не потому, что он знаменит, и это престижно, а потому, что он достойный уважения человек.

Тему воспоминаний продолжил заведующий кафедрой истории России периода феодализма МГУ академик Л.В. Милов. Он сказал, что знаком с Сергеем Михайловичем почти 40 лет, и за все годы их многолетнего знакомства, которому он обязан Сигурду Оттовичу Шмидту, они сохраняют теплые и дружеские отношения. Л.В. Милов подчеркнул, что ему как лектору, долгое время читающему курс лекций по источниковедению, нередко приходилось обращаться к исследованиям С.М. Каштанова по источниковедению и дипломатике, проштудированным не одним поколением студентов МГУ. Пожелав увидеть как можно больше новых научных трудов С.М. Каштанова, Л.В. Милов сказал, что сотрудники его кафедры, также прекрасно знающие работы Сергея Михайловича и высоко ценящие его как выдающегося историка, написали ему некое творение в виде грамоты с вислой печатью.

Далее академик Милов с большим чувством и выражением зачитал ее текст, который приводим полностью: «Точнейшему и актейшему Сергию Михайловичу, Великому Царю и Государю всея Дипломации, Древния, Средния и Новыя, князю Докончальскому, и Жалованскому, и Тарханскому, и Кабальскому, и Купчскому, и Меновскому, и Закладнскому, и иных Великий Царь и Государь Леонид Васильевич всея страны Феодальныя с бояры своими, феодальцы. Ведомо ти будет, единем сердцем, Сергие, о тебе вси ся радуем и тебе, Михайлов сыне почитаем. Ведаем бо, како ты книжен и остросмыслен, источниколюбив и грамоторазумен, лицем прекрасен и очима светел, серцем легок и устама хитроречив, к боярам ласков, всякой же погани беззаконней грозен и страшен. Весь ты учинился велик и славен, а нам отрада и ликование. Приятельства деля и любви деля, сию ти грамоту посылаем и молим Владыку всех, да подаст ти в трудах поможение, в бранях укрепление, в составах здравие на многаа лета, державному же твоему царству мир и доброденствие во веки веков. А писана на Москве от създания мира в лето 7510-е». От имени Лаборатории русской культуры Л.В. Милов подарил ему третий том «Очерков русской культуры XIX в.» с дарственной надписью авторов и членов редколлегии этого издания.

Руководитель Федеральной архивной службы России, член-корреспондент РАН В.П. Козлов в своем выступлении остановился на огромном значении работ Каштанова в области археографии. Он подчеркнул, что Сергей Михайлович принадлежит к очень небольшому слою историков, которые сохраняют лучшие традиции в археографии и продолжают свои занятия ее теорией и практикой. Как бы полемизируя с теми, кто не считает историю наукой, В.П. Козлов заметил, что после прочтения каштановской «Актовой археографии», он для себя понял, что археография носит трансцедентный характер. А это значит, что те закономерности и правила, которым она подчиняется, и есть доказательство того, что археография является наукой в широком смысле слова. Поэтому, продолжил Козлов, может быть именно С.М. Каштанов со своими знаниями древностей, древнейшего периода в русской истории, древней документации, сможет в будущем сформулировать какие-то общие законы археографии, которые будут иметь универсальный характер для всех видов документов и для документов всех эпох и народов.

Директор Института славяноведения РАН член-корреспондент РАН В.К. Волков, обратил внимание на несоответствие возраста юбиляра с его удивительной активностью и подвижностью. В.К. Волков сказал, что в его Институте много поклонников таланта Каштанова. Это нашло отражение в приветственном Адресе Института. В этом поздравлении имя С.М. Каштанова заслуженно ставится в один ряд с такими именами, как С.Б. Веселовский, И.Л. Голубцов, Л.В. Черепнин и А.А. Зимин, отмечается хронологическая и тематическая широта научных интересов Каштанова, подчеркивается его равный интерес к закономерностям развития средневекового общества на востоке, западе и в центре Европы. Компаративные исследования Каштанова продолжают классические традиции отечественной дореволюционной историографии. В Адресе есть и такая фраза: «Еще в советское время Вы сумели реабилитировать дипломатику – одну из специальных исторических дисциплин, считавшуюся порочной отраслью буржуазной историографии. Методика дипломатического исследования, разработанная Вами, признана во всем мире». В заключении своего выступления В.К. Волков от лица сотрудников Институте славяноведения пожелал С.М. доброго здоровья, непрерывного пополнения науки новыми фундаментальными исследованиями и «плодотворного сотрудничества с нашим Институтом».

Сюрпризом для всех присутствующих, в том числе и самого юбиляра, явилась демонстрация фрагмента видеофильма о праздновании 70-летия С.О. Шмидта в Историко-архивном институте в 1992 г., снятого учеником С.М. Каштанова к.и.н. Ю.А. Артамоновым. С экрана прозвучало стихотворное поздравление Шмидту, написанное Каштановым десять лет назад в форме пьесы. Ее действующими лицами наряду со Шмидтом оказались Иван Грозный, Алексей Адашев, Малюта Скуратов и Андрей Курбский. Присутствующие с восторгом встретили блещущую остроумием и тонким юмором пьесу и отметили, что и десять лет спустя ее автор сохраняет прекрасную физическую и интеллектуальную форму, что можно сказать и о его старшем коллеге.

Заместитель декана исторического факультета МГУ д.и.н., профессор Е.И. Пивовар сказал, что трудно говорить после таких ярких выступлений и, в частности, заметил, что сегодня действительно довольно странно видеть Сергея Михайловича таким серьезным и важным. Он, конечно, гораздо ярче и блистательнее, когда участвует в чужих юбилеях, что только что показанный фильм прекрасно и продемонстрировал. Вместе с тем, Пивовар пожелал С.М. побольше собственных юбилеев, чтобы он мог почаще слышать добрые слова в свой адрес, а на юбилеях своих коллег и друзей выступать так же блестяще, как и 10 лет назад в Историко-архивном институте.

Е.И. Пивовар зачитал поздравительный адрес от исторического факультета, подписанный его деканом д.и.н. проф. С.П. Карповым. В нем наряду с признанием заслуг С.М. Каштанова в развитии отечественной дипломатики и источниковедения, в написании целой серии исследований по теории и истории феодального иммунитета, земельной политики, налогообложения и других малоизученных, но крайне важных для науки проблем русской истории ХIV-ХVIII вв., особенно подчеркивается, что его коллеги из МГУ высоко ценят С.М. Каштанова как преподавателя, который в течение длительного времени ведет весьма плодотворную деятельность по подготовке кадров историков и историков-архивистов.

Далее Пивовар добавил, что, бесспорно, уже сформировалась уникальная школа учеников Сергея Михайловича Каштанова, которая существует на стыке истории, источниковедения, архивоведения и дипломатики. В заключение Е.И. Пивовар вручил юбиляру символический сувенир – ручку с изображением Московского университета – и высказал пожелание, чтобы связи С.М. Каштанова с истфаком МГУ были еще теснее, и он чаще бывал на факультете.

Директор Историко-архивного института РГГУ д.и.н. А.Б. Безбородов в своем выступлении подчеркнул особенно тесную творческую и профессиональную связь С.М. Каштанова с ИАИ, заметив, что они являются к тому же и ровесниками. К 70-тилетнему юбилею Историко-архивного института была подготовлена небольшая, но очень богато иллюстрированная книга, в которой Сергей Михайлович часто присутствует на фотографиях подобно С.О. Шмидту и В.П. Козлову. По мнению Безбородова, это люди, представляющие дух и символ Историко-архивного института. Фундаментальные исследования Института, продолжил его директор, базируются сегодня в том числе и на проблематике, которой лично занимается С.М. Научно-педагогическая школа Каштанова сформировалась на кафедре источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин в значительной степени благодаря работе на ней Сергея Михайловича. Безбородов подчеркнул, что это школа и научно-педагогического мастерства, которая в том числе включает в себя и постоянно действующий семинар для молодых ученых.

В заключение он пожелал Сергею Михайловичу благополучия, здоровья, творческих сил, любви студентов, взаимности в этой любви, а также продолжения плодотворного и всестороннего сотрудничества с РГГУ. Он заметил, что Дирекция Историко-архивного института видит своей задачей создание максимально комфортных, максимально благоприятных условий для таких людей как С.М. Каштанов, С.О. Шмидт, В.П. Козлов и др. По его мнению, такая политика позволит рассматривать кафедру источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин, руководимую ныне М. Ф. Румянцевой, в качестве станового хребта развития не только исторической науки и вспомогательных исторических дисциплин, но и всей работы на факультете архивного дела и Историко-архивного института в целом.

Ближайшие коллеги С.М. по кафедре вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института РГГУ д.и.н., профессор В.А. Муравьев и к.и.н., доцент Е.П. Маматова сказали, что кафедра источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин в порядке совершенно не официальном, по-дружески уже отметила 70-летие С.М. непосредственно в день его рождения – 29 января. В.А. Муравьев с гордостью заметил, что дипломная работа Сергея Михайловича Каштанова была защищена в 1954 г. именно на этой кафедре, и что с тех пор Каштанов неразрывно с нею связан. Муравьев подчеркнул, что именно на кафедре вспомогательных исторических дисциплин зародилась тесная духовная связь С.М. с его учителями – А.А. Зиминым и С.О. Шмидтом. Последние 15 лет С.М. Каштанов много сил отдает воспитанию студентов и аспирантов кафедры, что, по мнению Муравьева, и определяет диалектику научного и педагогического пути Каштанова – источниковеда и дипломатиста. В заключение В.А. Муравьев от имени всех своих коллег, всех, кто работает в Историко-архивном институте, от всех, кто в значительной степени прошел свою жизнь вместе с Сергеем Михайловичем, выразил ему благодарность за то, что он был и будет всегда рядом с ними, и пожелал ему здоровья, счастья и новых трудов.

Е.П. Маматова от себя добавила (как бы вспоминая слова С.О. Шмидта), что она тот самый близкий друг Каштанова, который знает его ровно 50 лет и зовет его просто Сережей. Она прочитала стихи, посвященные С.М.:

«Каштанов с самых ранних лет
Про всех друзей писал сонеты,
А в годы юности своей
Пел капуцинские куплеты.
Сережа не лишен задора,
Дух рыцарства всегда в нем жил,
Он даже шпагу мушкетера
От нас когда-то получил.
Руку в рукавчике фестоном
Мы нанесли на шпаге грани
В знак изученья мушкетером
Этой известной филиграни.
Еще мне помнится, как встарь
Добыть пытались мы янтарь,
Чтоб он как благородства знак
Каштановский украсил фрак.
Когда-то мне сумел сказать,
Хотел писателем он стать.
Так пусть слегка изменит план,
Да и напишет всем роман.
В нем ведь воображенья тьма,
И не уступит он Дюма.
Но главная его забота -
Это – ученые теории
О дипломатике, финансах,
Археографии, истории.
Его всегда томит работа
Вы почитайте! Это что-то!
Сережа ведь еще не стар!
Пусть процветает юбиляр!
Желаем мы ему всегда
Здоровья, радости, труда,
Хоть до учености его
Нам дотянуться нелегко».

С поздравлениями от коллектива Санкт-Петербургского Института истории выступил д.и.н., профессор М.Б. Свердлов. Он зачитал Адрес, который, по его словам, с большим энтузиазмом подписывали сотрудники СПб ИИ РАН – специалисты в разных областях исторического знания: «Дорогой Сергей Михайлович! Мы, ваши коллеги и друзья, сердечно поздравляем Вас с юбилеем – днем 70-летия. С восхищением наблюдаем за Вашей почти 50-летней напряженной творческой деятельностью во всех отраслях исторической науки – истории экономической, социальной и политической, в археографии, источниковедении и дипломатике, в истории исторической науки. Во всех этих отраслях исторического значения Вы являетесь блестящим продолжателем лучших исследовательских традиций, отечественных и зарубежных, а результаты Ваших трудов в виде монографий, статей, публикаций неизменно входят в основной фонд мировой русистики и медиевистики. Многие из них посвящены сложнейшим научным проблемам. Неизменно элегантно написанные, они значительны в своем содержании, ставят под час острые дискуссионные вопросы, обсуждение которых существенно приближают наше ученое сообщество к решению наиболее сложных из них. На Ваших лекциях воспитано уже не одно поколение отечественных историков и архивистов, а Ваши занятия с научной молодежью, воспитание ее на Ваших трудах и Вашим примером закономерно имело следствием появление Вашей научной школы. Ваши лекции в Сорбонне ознакомили французских коллег с шедеврами Вашего творчества, что способствовало росту международного авторитета отечественной исторической науки, в частности, в таком ее сложном жанре, как дипломатика. Ваши выступления на Международных конгрессах, симпозиумах, конференциях неизменно привлекают пристальное и благожелательное внимание их участников. Не может не поражать Ваше преданное, рыцарственное служение музе Клио. Оно, равно как и Ваши замечательные человеческие качества, снискали любовь и самое искреннее уважение нашего коллектива. Верим, что еще многие годы Вы будете щедро дарить нам результаты Вашего вдохновенного труда. Ваши коллеги и друзья».

От себя лично М.Б. Свердлов добавил (коснувшись обсуждаемой на юбилее темы: история – это наука?), что не так давно велась и такая дискуссия: история – это наука или искусство? По мнению М.Б. Свердлова С.М. всем своим творчеством постоянно доказывает, что история – и наука и искусство одновременно, что особенно ярко проявилось в его сегодняшнем блестящем докладе.

Очень тепло поздравила С.М. Каштанова Н.Л. Петрова, заведующая исторической редакцией издательства «Наука». Представляя ее аудитории, А.О. Чубарьян в шутку заметил, что эта очаровательная женщина каждое утро встает с мыслью о том, что бы еще такого издать из трудов Сергея Михайловича? Н.Л. Петрова пожелала юбиляру, по ее выражению, «человеку звездному», чтобы все его книги, находящиеся в портфеле Издательства, вышли в свет в этом году, шутливо добавив, что редакция рассчитывает в этом и на помощь Дирекции Института всеобщей истории. Ответ А.О. Чубарьяна вызвал в зале смех и аплодисменты: «Как всем известно, Сергей Михайлович – человек свободный, независимый. На него никакие администрации не действуют. Так что рассчитываем здесь только на ваше женское обаяние». Н.Л. Петрова вручила юбиляру удивительной красоты букет цветов, специально составленный флористом, и прекрасно изданную книгу Е.Л. Немировского «Изобретение Иоганна Гутенберга: Из истории книгопечатания. Технические аспекты» (М.: Наука, 2000). Очень радостным для С.М. Каштанова было присутствие на юбилее всех сотрудников исторической редакции издательства «Наука», с каждым из которых С.М. связывают давние творческие и даже дружеские отношения.

Глубокое уважение, любовь, признание творческих и человеческих достоинств юбиляра прозвучали в весьма оригинальном поздравлении от ближайших коллег – сотрудников академических центров, в которых работал или ныне работает Сергей Михайлович – бывшего Центра истории России в средние века и раннее новое время ИРИ РАН и Центра специальных исторических дисциплин, сравнительного и теоретического источниковедения ИВИ РАН. К ним примкнули и коллеги С.М. из дружественного Центра «Восточная Европа в античном и средневековом мире» ИВИ РАН. От лица этого «сводного коллектива» выступил. В.Д. Назаров. Он объявил собравшимся, что будто бы в ремонтной пыли некоего коридора соседнего этому здания, совсем недавно была обнаружена папка с некими текстами выдающегося содержания, которые он и зачитал. Приводим их текст полностью:

[1.] «От государя, царя, и великого князя Ивана Васильевича всея России окольничему и воеводе нашему Сергею Михайлову сыну Каштанова со товарищи. Ведомо нам учинилося, что пишешь ты нонеча земли Казанские и Свияжские, вымеряя пахотные поля, и перелог, и луга, и сенокосы, и леса, и угодья вправду, по крестному целованью, не норовячи никому – ни бояром, ни дворяном, ни детям боярским, ни стрельцом, ни служилым татаром, ни чувашом, ни черемисе. И книги описные, напечатав, хочешь присылати к нам в Александрову слободу. И то ты делаешь гораздо, вспоминая, как ты же мерил, межевал и писал Дмитров, Углеч Поле и Ростовский уезд. А что учредил в Ростове станы внове, а в Дмитрове и на Угличе межи учинил великие, и тому всему книги описные и межевые, написав и напечатав, прислал к нам еще в Москву – и мы за то тебя похваляли и жаловали. Да и то ставим тебе в похвалу, что доклады свои о наших податях и казне государевой при собаке-попе Сильвестре да Олешке Адашеве, и при нашем опришенном уделе, и опосля него, при нашем Дворе и при земьском, ты чинил не в нашем царствии, не нашим холопам в уши, а в странах дальних, Италийских, Немецких, Французских, чтобы не смущать умы неокрепшие многоразличным мудроствованием. Развие двожды говаривал ты о том в нашей Думе. Да и то истинно ты творил, коли составные грамоты, прелукавыми дьяками и мнихи сотворенные, из неведения в хорошо знаемое произвел на погибель воровским грамотам. А писал еси к нам, что супротивник твой – Андрюшка Микулин сын – избыл тебя от твоего кормления, печатания книг твоих, донося нам на тебя хитросплетенные клеветы – и мы тем речам не внимаем, памятуя твои великие службы и радение в делах государевых. И как к тебе ся наша грамота придет, а землю Казанскую ты со товарыщи опишешь, мы велим тебе быти во области боярина нашего думного и большого воеводы Александра Огановича Чубарьяна. А быти тебе под ним окольничим и вторым воеводой. Жалуем тебя также местом особенным, казанским и свияжским. Что было на Москве за казанскою царицею и малым царем. И как привезут к тебе то место весною – имешь ты на нем сидети. Верша дела управительские и беря пошлины по старине и по Судебнику. Жалуем тебя тако же привилею сидеть рядом с наивысшим боярином, по правую руку места его. Дана грамота в Слободе, лета 7089-го году. Января в 29 день […]».

Чтение этой части грамоты завершилось выносом в президиум роскошного деревянного кресла, на которое усадили юбиляра, уютно укутав его пледом, что вызвало в зале большое оживление. Затем В.Д. Назаров продолжил свое чтение.

[2]. «Мы Петр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем сей наш именной указ всем верным подданным утвержденной нами Академии Российской. Понеже ничто так ко правлению Государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских и памятливое знание гистории Отечества; понеже всуе писать законы. Забывши правила и уставы предков, чего нигде в свете нет; понеже немало есть блудников от гистории, кои тщатся всякие мины, сиречь речи непотребные и книги темные, скоропоспешные, под фортецею правды в науке подвести; понеже любезный нам господин – гисторикус Сергей Михайлов сын Каштанов в сей материи довольные примеры истинного познания учинил – служащим в Академии нашей тому всему ведомо чиним:

1. Сей славный муж многие изрядные труды по гистории Отечества сочинил, умножив особливо знание грамот и актов вечнодостойных памяти Предков наших, государей Российских, ниже затвердив, вослед почтенным гисторикусам Александру Лаппо-Данилевскому и Льву Черепнину. Особливую дисциплину, нарицаемую дипломатикой, кою невегласы научные, даже и в чинах начальственных за дипломатию невразумиытельно почитают;

2. Сей служитель науки многую пользу интересам нашим и доходам Государственным сотворил, яко из тьмы неведения на театр всего света устроение финансов и всяческих податей в дни блаженных предков наших произвел, даже и в пример пополнения Казны академической от забот государства Российского;

3. Сей достойный гисторикус в странах заграничных многажды учение тамошним студиозам чинил, и яко профессор с тамошними профессорами на конференциях ассесорствовал к вящей славе Науки и Академии российской, сиречь в государствах Италийских, и в главной Сорбонне в знатном городе Париже, и в Вене, стольном граде Австрийской империи, и в заморских владениях королей Гишпании, Санта-Барбара и Санта-Моника во области ангельской нарицаемых, и во многих иных.

В показание сих зело полезных науке добрых плодов труда сего господина-гисторикуса по силе изображенных ниже пунктов повелеваем:

1. Сей именной Указ, напечатав, наклеить на доски с подножием, кои во всех местах Академии, ниже от Президиума и до крайнего присутствия в Коллегии всея Гистории, постоянно иметь; Президенту же Коллегии, Александру Оганову сыну Чубарьяна, должно озаботиться приисканием особливой фортеции с канцелярией сему мужу, дабы имел он там доску с Указом на столе, яко зерцало перед очами;

2. Пожалование пращура нашего царя Ивана Васильевича, зовомого Грозный, с привилегией сидеть в царском присутствии на «месте свияжско-казанском», именуемом также «креслом рабочим», подтверждаем;

3. В особливые дни председания да имеет господин-гисторикус обязанность вздевать жалуемый Нами лавровый венец; яко антицессоры Наши, императоры Римские, жаловали его древним ораторам и гисторикусам в знак их триумфа, такоже и Мы сим жалуемым венцом ведомость чиним о великих трудах и добрых деяниях сего мужа на пользу Науке Российской»

После этого под одобрительный шум и аплодисменты собравшихся голову юбиляра увенчали лавровым венком. Далее В.Д. Назаров зачитал сочиненный им и представленный как неизданный отрывок из записок Дениса Давыдова «Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове»: [3]. «…Гусарское братство остается на всю жизнь. Все мы «рабы младой привычки», среди коих первейшая – «и громогласные шампанского оттычки». Не могу не вспомнить случая с шампанским, плененным мною на Кавказе, но распитым уже в Москве. А дело было так. Будучи ротмстром в Белорусском гусарском полку, свел я знакомство с поручиком Каштановым, малым добрым и честным. Запомнился он мне по удалым пирушкам да еще одной страстью, странной для нашего брата – его влекла древность. Узнав о занятиях Карамзина, он взревновал, вышел в отставку и вступил в Университет. Позднее случилось ему уехать в Париж, где он слушал Гизо да и сам читал лекции. Из-за похода Наполеона он принужден был задержаться в Париже. Там-то я его и встретил в 1814 г. на бульваре Сен-Мишель, неподалеку от Сорбонны. Он принимал меня у себя, водил по славным ресторациям. Серж оказался знатоком французских вин, но предпочтение отдавал, когда заводились деньги, «вдове Клико». Я послушно следовал его примеру и быстро перешел в этом занятии из арьергарда в авангард. Затем наши пути разошлись. Вновь я увидел его в Москве, совсем почтенным и заслуженным профессором. С Кавказа я привез три ящика шампанского – черт его знает, как их туда занесло. На радостях встречи один ящик мы распили за три дня, еще один я увез с собой в Петербург, а третий – презентовал моему милому Сержу. Позднее, как за верное, мне рассказывали, что не раз на ученых заседаниях в Университете сиживал он в огромном кресле с венком на голове и с бутылкой «вдовы Клико» в руке. Вспоминал он при этом «гусарскую молодость», жизнь в Париже, а порой и пел что-то по-французски…».

В.Д. Назаров подчеркнул, что поскольку все эти документы требуют особого источниковедческого исследования, он передает их в руки Сергея Михайловича. Вместе с текстами поздравлений юбиляру были вручены бутылка любимого им французского вина и соответствующий пробочник.

Юбилейное заседание продолжил, по шутливому выражению А.О. Чубарьяна, «архивный десант».

Директор Государственного архива Российской Федерации д.и.н. С.В. Мироненко присоединился ко всем поздравлениям и добрым пожеланиям тех, кто говорил сегодня восторженные слова в адрес юбиляра, и добавил, что Сергей Михайлович для него – образец российского ученого-историка, беззаветно преданного своему делу, выдающегося исследователя и мужественного человека.

Директор Российского государственного архива новейшей истории к.и.н. В.Ю. Афиани пожелал юбиляру большого здоровья и дальнейших творческих успехов, высказал надежду, что С.М. доберется и до изучения актов современного времени, тем более что в этой области остается много нерешенных и дискуссионных вопросов.

Директор Архива Российской академии наук д.и.н., профессор Б.В. Левшин сказал, что слышал о Каштанове задолго до их знакомства: в аудиториях Историко-архивного института шла слава о таком замечательном студенте, который подает большие надежды. Яркая одаренность Сергея Михайловича была всегда заметна. Однако, по мнению профессора Левшина, уникальность жизненного пути С.М. Каштанова состоит как раз в том, что он сумел раскрыть свой талант, занимаясь любимым делом. В Поздравительном адресе от Архива РАН особо подчеркивается, что С.М. Каштанов глубоко знает и ценит архивы, а его труды базируются на широком круге архивных источников.

Приятным сюрпризом для юбиляра стало поздравление его бывших сокурсниц по Историко-архивному институту и многолетних научных сотрудников Архива РАН – Г.И. Прониной (Оборотовой) и И.П. Староверовой. Они пожелали юбиляру счастья, радости, жизненных сил и новых свершений на ниве российской исторической науки.

Главный редактор журнала «Исторический архив» д.и.н. А.А. Чернобаев сердечно поздравил С.М. Каштанова и заметил, что еще сравнительно недавно один политический деятель ввел такое высказывание, что 70 лет – это только средний возраст, но, сегодня, как здесь говорили, это еще только начало. Далее А.А. Чернобаев добавил, что, прочитав «Подводя итоги» Сомерсета Моэма, он впоследствии выяснил, что тот «подводил итоги» не только к своему 60-ти, 70-ти, но и к 80-ти, и даже к 90-летию. Поэтому он пожелал юбиляру еще не одно десятилетие для подведения итогов, связанных с новыми книгами, новыми научными достижениями.

Ведущий научный сотрудник Российского государственного архива древних актов Ю.М. Эскин сказал, что их Архив – это хранилище всего того, изучению чего Сергей Михайлович – крупнейший ученый в своей области – посвящает свою жизнь. Благодаря ему материалы архива вводятся в научный оборот. Он отметил, что выражение А.О. Чубарьяна «архивный десант» в отношении присутствующих здесь историков очень верно: действительно, архивистов в зале не менее 80-ти человек. Эскин подчеркнул, что это все молодые люди, которые любят С.М. Каштанова, продолжают его дело, пользуются его трудами, его методикой при издании новонайденных актов.

Главный редактор журнала «Отечественные архивы» Т.И. Бондарева посетовала на то, что, к сожалению, научный талант юбиляра несколько обходит их журнал: в нем мало научных публикаций Сергея Михайловича. Однако редакция на него не слишком обижается, поскольку он развивает в журнале другую сторону своего таланта: литературный дар, выступая последнее время в мемуарном жанре. Была высказана надежда, что С. М. продолжит писать свои воспоминания, чем порадует не только редколлегию журнала, но и всех читателей.

Ответственный секретарь Российского гуманитарного научного фонда к.и.н. А.В. Юрасов от имени руководства поздравил С.М. Каштанова со славным юбилеем. Он отметил, что в Фонде С.М. ценят не только как историка и замечательного человека, но и как многолетнего члена Экспертного совета. В Фонде дорожат тем, что, несмотря на большую занятость, С.М. Каштанов находит время для совместной с ним работы. В Адресе, подписанном председателем Совета РГНФ академиком В.Л. Яниным и заместителем председателя профессором Е.В. Семеновым, выражается надежда на дальнейшее плодотворное сотрудничество в благородном деле поддержки гуманитарных научных исследований и содержатся пожелания доброго здоровья, благополучия, больших творческих успехов, жизненных сил для воплощения всех идей и начинаний.

В своем выступлении д.и.н., профессор В.Л. Керов (Университет дружбы народов) поделился своими впечатлениями о совместном с С.М. пребывании на Международном конгрессе историков в Осло, во время которого и состоялось их личное знакомство. Он сказал, что крупного ученого в наше время характеризуют не только научные труды, но и определенные человеческие качества. Таким ценным качеством Сергея Михайловича, особенно важным для ученого во время проведения различных научных форумов, по мнению Керова, является непринужденность в общении. Такую непринужденность, раскованность С.М., прекрасное владение языками и наблюдал Керов в Осло. Он рассказал, что во время пленарного заседания, когда сложилась довольно сложная ситуация: нашей позиции противостояла позиция западных стран, а вел заседание крупный католический деятель, французский историк Бурше, большую роль сыграло яркое выступление Каштанова (совершенно спонтанное). Его прекрасный французский язык, прекрасная логика способствовали отстаиванию и утверждению нашей позиции. На память о совместных прогулках по Осло Керов преподнес юбиляру книгу К. Вермана «История искусства всех времен и народов: Искусство ХVI-ХIX столетий» (М.: Изд-во «Астрель», 2001) с дарственной надписью.

От коллектива ВНИИДАД к.и.н. С.М. Каштанова поздравил к.и.н. В.С. Мингалев. Пожелав С.М. счастья, здоровья и неувядаемого творческого долголетия, Мингалев вручил ему шуточную грамоту от коллектива своего института. Кроме того, от имени специалистов-археографов он наградил С.М. медалью «Чемпион дипломатики – 70». В.С. Мингалев преподнес Каштанову и подарок – последнее издание ВНИИДАД «Государственность России: Государственные и церковные учреждения» (М.: Наука, 1996. Кн. 1; 1999. Кн. 2; 2001. Кн. 3-4).

От музея-заповедника «Ростовский кремль» выступил заведующий Архитектурным отделом А.Г. Мельник. Он сказал, что С.М. связывают с музеем долгие годы сотрудничества и дружбы. Каштанов даже является членом Ученого совета. Мельник отметил, что многие издания Музея украшают блестящие работы С.М. В Ростове, добавил Мельник тепло поздравил С.М., передав ему горячий привет от сотрудников ростовских Музея и Архива, а также от директора ГМЗ «Ростовский кремль» д.и.н. А.Е. Леонтьева и преподнес юбиляру книгу «Золотое кольцо России» (М.: Советская Россия, 1982). Научный сотрудник музея к.и.н. А.Е. Виденеева также сказала много теплых слов в адрес юбиляра.

Ученики С.М. Каштанова И.А. и Д.Н. Антоновы – научные сотрудники Государственного архива Тульской области недавно блестяще защитившие под руководством С.М. кандидатские диссертации, – заметили в своем выступлении, что с их мест из заднего ряда Сергей Михайлович уже не виден из-за огромной горы цветов и подаренных ему книг. Они сказали, что решили преподнести ему знаменитый тульский пряник для поддержания его физических сил (последняя реплика вызвала одобрительное рукоплескание в зале). В заключении Антоновы тепло поблагодарили супругу Сергея Михайловича Любовь Захаровну за ее всегдашнее гостеприимство и доброту.

В.И. Илюшенко (Институт сравнительной политологии РАН), друг и коллега С.М. Каштанова, в своем ярком выступлении подчеркнул, что сегодня, по-видимому какой-то особенный день, потому что, если изобразить это число цифрами – 20.02.2002, – то окажется, что его можно читать справа налево точно так же, как и слева направо. Очевидно, это что-то значит. Он заметил, что в то время, когда они оба учились в Историко-архивном институте, не было еще никакого Сергея Михайловича, а был худенький, насмешливый и очень целеустремленный молодой человек Сережа Каштанов, для которого в отличие от подавляющего большинства студентов, наука была самым главным делом с самого начала. Илюшенко сказал, что он не собирается выступать с воспоминаниями. Решив обратиться к другому жанру, он прочитал «Оду на восхождение опального болярина (а по выражению Илюшенко, С.М. действительно был опальным в недавнее время) Сергея Михайловича Каштанова к вершине его достохвального семидесятилетия». Приводим текст «Оды» полностью:

«Сергей Михайлович Каштанов
Не из ославленных иванов,
Увы, не помнящих родства,–
Он из прославленных титанов,
Он помнит ханов и тарханов,
Всех джонов, жанов, иоаннов,
И до, и после Рождества.
Из тысяч актов, артефактов,
Из грамот, сотниц и контрактов,
Столетий проницая муть,
Он извлекает без антрактов
Нагую суть своих экстрактов,
Событий внутреннюю суть.
Он вопиет: скажи, папирус,
Скажи, писец, скажи, столбец,
Зачем лихой неправды вирус
Нас побеждает наконец?
И те, кого о том спросили,
Всегда ответствуют ему:
«Ведь мы, мин херц, живем в России,
Вот почему, вот почему».
Но наш болярин достославный,
Чужой в стране большевиков,
Не унывает, своенравный,
Копает дальше в глубь веков.
Он археограф, дипломатик,
Текстолог, логик, математик,
Знаток давно забытых книг,
Романтик, труженик, флегматик,
Сфрагистик, критик, систематик,
А что до лирик и грамматик,
Так он почти архистратиг.
Он ядовитый, саркастичный,
Ехидный, но самокритичный,
И даже член-корреспондент.
Он деспотичный, но тактичный,
Скептичный, мягкий, непрактичный,
Ну, словом, он - интеллигент.
Он не Зюганов, не Касьянов,
Но доказал, едрена мать,
Что может собственных Каштанов
Земля Российская рождать. /Аплодисменты/
Цвети и дале, муж любезный,
Служитель Клио дорогой,
И пусть ее кулак железный
Займется ныне не тобой!»

Конец выступления Илюшенко потонул в аплодисментах. Хотелось бы заметить, что это стихотворное поздравление, столь яркое по форме и остроумное по содержанию, было выражением той обстановки дружественности, раскованности и любви к юбиляру, которой отмечалась вся атмосфера празднования его 70-летия.

Далее А.О. Чубарьян зачитал некоторые приветствия, полученные по почте. Одно из наиболее любопытных пришло из из Национальной библиотеки и Института рукописей Национальной Академии наук Украины, в котором прозвучало поздравление С.М. с 80-летием, вызвавшее дружный смех в зале. Были получены поздравления от ректора Московского педагогического университета проф. Б.С. Рябушкина, от редколлегии журнала «Древняя Русь» и его главного редактора д.ф.н. Е.Л. Конявской, члена-корреспондента РАН Я.Н. Щапова, проф. А.А. Преображенского, к.и.н Е.А. Белоконь, кандидата физико-математических наук Н.И Летуновой, семейства Зиминых-Козловых и др. Позднее были получены поздравления от давнего друга и коллеги С.М. заведующего Центром древней истории России СПб ИИ РАН д.и.н., проф. В.М. Панеяха, профессоров Чувашского государственного университета П.В. Денисова, В.Д. Димитриева, Ю.П. Смирнова и др.

Многие из собравшихся, желавшие поздравить С.М. с трибуны, не смогли этого сделать из-за нехватки времени. Зато после заседания они буквально засыпали юбиляра цветами, подарили ему множество книг с дарственными надписями. Некоторые из надписей настолько сердечны и трогательны, что мы воспроизводим их текст полностью. Ведущий научный сотрудник ИНИОН РАН, д.и.н. А.Л. Ястребицкая пишет: «Это наш XX век в его лучших интеллектуальных проявлениях в повседневной жизни, и Ваше место в этих рядах» (надпись на кн.: Марина Цветаева. Фотолетопись жизни поэта. М.: Эллис Лак, 2000). Супруги И.А. и Д.Н. Антоновы сопроводили подаренную ими книгу такой надписью: «Дорогой Сергей Михайлович! Создавая даже эту книгу, мы думали о Вашем «историческом факте». Любим Вас, сожалеем, что редко видимся» (на кн.: Государственный архив Тульской области. Путеводитель. Тула, 2001. Ч.1) Многолетний сотрудник Археологичекой комиссии РАН и крупнейший специалист в области филиграноведения к.и.н. Ю.В. Андрюшайтите написала: «Дорогому Сергею Михайловичу Каштанову, большому, настоящему исследователю «безупречной научной репутации» (см. с. 291 настоящей книги). С глубоким уважением, признательностью и пожеланием здоровья и дальнейших блестящих научных свершений» (на кн.: Майминас Е.З. Анкета. М.: ООО «Полиграфикс, 2000). Преподаватель РГГУ к.и.н. Т.И. Хорхордина написала: «Уважаемому Сергею Михайловичу Каштанову с восхищением и преклонением перед Вашим талантом. Спасибо за Ваше неизменное внимание ко мне» (на кн.: Хорхордина Т.И. «Неизвестный» Маяковский (Илья Лукич). М.: РГГУ, 2001). Коллеги по Сектару средних веков ИВИ РАН, подарив С.М. четырехтомник «Город в средневековой цивилизации Западной Европы» (М.: Наука, 1992-2000. Т. 1-4), сделали на нем такую надпись: «Дорогому и глубокоуважаемому Сергею Михайловичу Каштанову в день его славного юбилея с самыми светлыми пожеланиями».

Прежде, чем предоставить заключительное слово юбиляру, академик А.О. Чубарьян отметил отличительную особенность этого трехчасового действия – абсолютную искренность, абсолютную правду и абсолютную любовь к Сергею Михайловичу; никакой фальши, никакой заданности, никаких выступлений, потому что это «надо». Чубарьян высказал поздравления и наилучшие пожелания супруге С.М. – Любови Захаровне. Он еще раз заверил С.М. Каштанова и всех присутствующих, что дирекция ИВИ РАН сделает все, что от нее зависит, чтобы его талант не только ничуть не увял, а, наоборот, расцвел еще больше.

В конце торжественного заседания председательствующий академик А.О. Чубарьян предоставил слово юбиляру.

С.М. Каштанов горячо поблагодарил всех, кто пришел поздравить его с юбилеем. Он отметил, что, по его мнению, он как ученый успел за свою жизнь сделать лишь 1% из того, что задумал, и что «… все время мотив упущенных возможностей присутствует» в его сознании. В этом, конечно, проявилась удивительная личная скромность С.М., которого никогда не отличала внутренняя самоуспокоенность. Далее С.М. сказал несколько теплых слов в адрес своих, к сожалению, покойных родителей – И.С. и М.Ф. Каштановых, которым он обязан всем лучшем, что в нем есть. Он вспомнил свою бабушку по матери Веру Львовну, посвятившую много сил его воспитанию и привившую ему горячую любовь к иностранным языкам. Она умерла в 1944 г., будучи в эвакуации в Томске.

С большой нежностью говорил С.М. о своих учителях. Он отдал дань благодарной памяти замечательным педагогам школы № 2 в Казани (бывшая 2-я Казанская гимназия), которую он, ленинградец по рождению, окончил в 1949 г.: словеснику А.С. Петровой, химику П.В. Мартынову, историку О.М. Николаевой. Особенно добрые отношения связывали С.М. с А.С. Петровой. Он с легкой грустью припомнил, что, будучи шестиклассником, имел привычку надписывать свои школьные тетради по русскому языку полным именем: «Сергей Михайлович». Впоследствии выяснилось, что сын Анны Сергеевны, тоже Сергей Михайлович, в мае 1945 г. погиб под Берлином. «Представляю, как ей было горько читать имя своего умершего сына на моих тетрадках, а она относилась ко мне замечательно». Благодарную память хранит в своем сердце С.М. и о химике П.В. Мартынове. О нем он сказал: «Я до сих пор помню не только все химические формулы, но и классические выражения типа: «Садитесь, негодяй, единица!».

Каштанов далее заметил, что именно в школе он обрел друзей на всю жизнь. Его ближайшим другом был и остается теперь уже крупнейший историк А.Л. Литвин, хорошо известный у нас в стране и за рубежом.

После перевода М.Ф. Каштанова в 1949 г. в Академию бронетанковых сил в Москву, С.М. поступил в Историко-архивный институт, где встретил замечательных учителей в науке. С огромной теплотой и любовью он вспоминал А.А. Зимина, определившего направления его исследований и руководившего его занятиями дипломатикой. Научную школу Зимина С.М. назвал в своем выступлении «школой жизни». Каштанов сказал также и о том, что именно Зимину он обязан своим поступлением на работу в Институт истории АН СССР: вся его дальнейшая творческая жизнь неразрывно связано с Академией наук. С.М. горячо приветствовал всю семью Зиминых: вдову Александра Александровича Валентину Григорьеву, дочь Наталью Александровну и зятя Владимира Петровича Козлова, сказав, что благодарная память об А.А. Зимине связана в его сознании «с любовью ко всем членам его семейства».

Далее С.М. говорил о С.О. Шмидте. Он сказал, что Сигурд Оттович был его учителем с первого курса института. Именно на его семинаре С.М. сделал свой первый доклад, а потом «всю жизнь, 50 с лишним лет ходил в кружок источниковедения и учился исключительной способности С.О. ассоциативно представлять исторические события». Каштанов отметил, что необыкновенная доброжелательность Шмидта является для С.М. «украшением жизни». С.М. Каштанов с благодарностью вспомнил и других своих институтских преподавателей: Н.П. Ерошкина, В.К. Никольского, М.М. Себенцову, В.К. Яцунского, В.Е. Иллерицкого и др.

Затем С.М. с особым чувством отозвался о своих коллегах по Институту истории. Он говорил о том, что в 1956 г. началась его работа в секторе Источниковедения, возглавляемом А.А. Новосельским. Ему и А.Н. Насонову С.М. адресовал самые добрые слова воспоминаний о работе в этом «так несправедливо ликвидированном» секторе. Затем он перешел на работу в сектор феодализма под руководством академика Л.В. Черепнина (в 1922-2001 гг. – Центр истории России в средние века и ранее новое время). Юбиляр с сердечной признательностью вспомнил коллектив и сотрудников Центра, в первую очередь тех, кто «руководил им и всегда давал возможность работать» – Л.В. Черепнина, В.Т. Пашуто, А.А. Преображенского, А.П. Новосельцева, Н.А. Горскую. Он заметил, что «с этими людьми и всеми остальными членами нашего коллектива я, конечно, был очень тесно связан». С.М. Каштанов далее сказал, что он с огромной благодарностью относится к Институту всеобщей истории РАН, в котором он работает с апреля 2001 г.: «здесь замечательная атмосфера, дирекция и сотрудники полны энтузиазма, учености, доброжелательности». Особую благодарность он выразил директору ИВИ РАН академику А.О. Чубарьяну.

Каштанов отметил, что он всегда был тесно связан с ленинградскими (а теперь – с петербургскими) коллегами, многих из которых он имеет счастье считать своими друзьями: М.Б. Свердловым, В.М. Панеяхом, Б.В. Ананьичем, Р.Ш. Ганелиным, Л.И. Ивиной, А.Н. Цамутали, И.П. Медведевым и др. С.М. сказал, что работая с ними, он всегда ощущал их поддержку и помощь. С.М. с чувством сердечной благодарности говорил о С.Н. Валке, который, казалось бы, «…незаметно оказывал такое огромное влияние на формирование ученых младших поколений. Мне он однажды просто подарил книгу Штенгеля по дипломатике. Он меня вроде ничему не учил специально, но каким радостным было общение с ним!».

Далее С.М. сказал о том, что с 1997 г. он является членом Отделения истории РАН и с большим удовольствием познакомился с В.С. Мясниковым, В.К. Волковым, А.А. Фурсенко и др. Он заметил, что очень рад присутствию на своем юбилее недавно избранного членом-корреспондентом РАН Б.Н. Флори, который всегда является для него критерием истины во многих актовых размышлениях. Каштанов говорил об Отделении истории как о «замечательном учреждении». Очень благодарил Н.А. Макарова за его огромную организационную рабюоту и неизменную всестороннюю помощь. Обращаясь к А.О. Чубарьяну, С.М. подчеркнул, что ему бесконечно приятно работать в его Институте: здесь созданы все условия для исследований, в чем немалая личная заслуга директора. С видимым удовольствием Каштанов добавил, что и личное общение с Александром Огановичем подарило ему много приятных минут и радости. Далее С.М. поблагодарил и «высшее начальство» Академии в лице ее Президента и вице-президента, которые поздравили его с юбилеем.

С.М. Каштанов произнес теплые слова в адрес Археографической комиссии, которую возглавляет С.О. Шмидт, назвав ее «ученейшей» и заметив, что регулярный выход в свет Археографического ежегодника – это «просто чудо».

Далее С.М. говорил о том, что его связывают многолетние творческие и дружеские связи с коллективом Историко-архивного института РГГУ и, прежде всего, кафедры вспомогательных исторических дисциплин, выпусником которой он был когда-то. Он отметил, что с 1987 г. преподает на этой кафедре. Его приходу в Историко-архивный институт немало способствовал проф. А.Л. Станиславский – талантливый ученый, заведующий кафедрой вспомогательных дисциплин, к сожалению, так рано ушедший из жизни. Именно Станиславскому принадлежит заслуга возрождения на кафедре курса дипломатики, который, наряду со спецкурсом о записках иностранцев X-XVII вв., Каштанов читает в РГГУ уже 15 лет.

С.М. тепло вспомнил своих коллег по Ученому совету РГГУ и председательствовавших на нем в разные годы Н.П. Ерошкина и Е.И. Пивовара. Теперь Советом руководит деятельная и остроумная Н.И. Басовская. Каштанов заметил, что работе этого Совета традиционно присуща огромная ученость, сочетающаяся с доброжелательностью, и что ему всегда приятно участвовать в этих заседаниях.

С.М. Каштанов с чувством глубокой благодарности говорил о коллективе исторической редакции издательства «Наука»: его заведующей Н.Л. Петровой, редакторах, с которыми ему посчастливилось работать – М.М. Леренман, Н.Ф. Лейн, Л.М. Кузнецовой. Вспоминал своего первого редактора и друга семьи С.А. Левину.

Каштанов выразил благодарность своим коллегам по Экспертному совету РГНФ и сотрудникам Фонда в целом. Он отметил огромную плодотворную деятельность РГНФ, особенно его руководителей: академика В.Л. Янина и проф. Е.В. Семенова в деле развития отечественной гуманитаристики. Он подчеркнул, что всегда сталкивался в Фонде с радушием и доброжелательностью, которая, в частности, отличает деятельность Исторического отдела, возглавляемого д.и.н. П.Г. Гайдуковым.

Продолжив тему благодарности коллегам, С.М. вспомнил знаменитый отдел рукописей Ленинки времен заведывания С.В. Житомирской, в котором ему как постоянному читателю очень хорошо работалось. Он выразил свою признательность сотрудникам Архива древних актов, Государственного исторического музея, Архива СПб ИИ РАН (бывшего Архива ЛОИИ) и др.

В заключение С.М. сказал несколько теплых слов в адрес своих учеников. Каштанов заметил, что преподавать он начал довольно поздно, в 40 лет, придя по инициативе В.Т. Пашуто в МОПИ им. Н.К. Крупской. Там у него появился яркий и талантливый ученик Г.В. Семенченко, трагически погибший в 1988 г. Среди своих учеников он назвал также С.В. Акатьеву, А.Э. Андрееву, И.А. и Д.Н. Антоновых, Ю.А. Артамонова, О.А. Балу, К.В. Баранова, А.И. Бисагу, А.Е. Бурсона, Я.Е. Волкова, М.Л. Волчек, С.Г. Гапонова, Е.С. Герасимову, Г.А. Глумову, Л.А. Дубровину, Е.В. Дуплий, Г.А. и О.И. Елисеевых, Е.И. Зуйкова, Р.Ф. Иглесиас Алонсо, В.Ю. Каца, Л.А. Кириченко, С.В. Ковылова, Е.Е. Матвееву, Л.В. Митрошенкову, О.Н. Наумова, С.Д. Некрасову, Е.В. Петрухину, М.В. Печникова, О.Н. Пономаренко, Ю.И. Рубана, А.В. Руднева, Д.В. Сафонова, Л.В. Столярову, Г.Н. Тихонову, Н.Г. Троепольскую, Т.А. Тутову, О.В. Тюренкову, В.В. Хорихина, О.И. Хоруженко, В.В. Шилова, Е.И. Щербак, Д.М. Яцкина и других, многие из которых уже защитили диссертации и выпустили не только множество статей, но и книг.

Слова особой признательности С.М. адресовал своей семье – жене Л.З. Мильготиной и детям Наташе, Оле и Павлику, и поблагодарил всех присутствующих в зале за теплые поздравления и дружеские пожелания.

На этом торжественная часть юбилея была завершена, и все желающие собрались в одной из комнат Института всеобщей истории на 15 этаже на небольшой фуршет. Вторая часть празднования была такой же радостной, что и первая, но, может быть, еще более веселой. На ней звучали стихотворные поздравления, играл на гитаре и пел историк и известный бард С.Г. Яковенко. Были даже танцы. Расчувствовавшийся юбиляр к восторгу присутствующих исполнил свою любимую «Песенку герцога Мантуанского» из оперы Дж. Верди «Риголетто» – сначала на русском, а затем на итальянском языках.

Хочется пожелать С.М. Каштанову новых творческих свершений, огромного счастья и успехов. Пусть и дальше его сопровождают замечательные люди, сердечное тепло которых и дружеское отношение к себе он столь явственно ощутил во время празднования своего 70-летия.

  1. Шмидт С.О. У источника научной биографии С.М. Каштанова // У источника: Сб. статей в честь члена-корреспондента Российской академии наук Сергея Михайловича Каштанова. М., 1997. Т. 1. Ч. 1. С. 19-25.

Гербовники являются важнейшими геральдическими источниками, содержащими богатую информацию о различных аспектах бытия практической и развития научной геральдики. Они представляют собой специфическую форму осмысления геральдических знаний1, а также традиционный, широко распространенный способ подачи информации о гербах. Гербовники – историко-культурный феномен, который требует планомерного и всестороннего исследования.

В России слово «гербовник» появилось в первой половине ХVIII в., в период интенсивного формирования геральдической терминологии. Первоначально оно было многозначным и обозначало также понятия «герб» и «геральдика»2. С другой стороны, в ХVIII в. содержавшая гербы книга называлась не только гербовником, но и исчезнувшим словом «гербовница». В филологических справочниках термин «гербовник» впервые отмечен в 1771 г.3, и с той поры его дефиниция претерпела значительную эволюцию. Гербовник толковался как книга с описаниями и изображениями гербов, и утверждалось, что в нее могут включаться только дворянские эмблемы4. Другие виды гербов (территориальные, государственные) игнорировались. В XIX в. определение часто основывалось на национальном опыте геральдики. Под термином могли понимать не геральдические справочники вообще, а конкретные издания. В «Энциклопедическом лексиконе» А. Плюшара, например, в такой роли выступал «Общий гербовник дворянских родов»5.

В геральдических трудах определения гербовников давались редко, видимо – в силу мнимой очевидности термина. Исключение составляет словарь В.Е. Белинского, дефиниция которого [«родословная книга, составляющая собрание гербов фамильных и муниципальных (городских, государственных, общинных и проч.)»]6, хотя и учитывала существование не только родовых эмблем, все равно оставалась противоречивой. Понятие «родословная книга» связано только с родовой геральдикой и плохо применимо к другим разделам герботворчества.

В определениях XX в. ориентация на родовые гербы была преодолена7. Однако эти дефиниции по-прежнему оставались не вполне точными, поскольку не учитывали, что гербовники могут содержать не только рисунки и описания, но и иную информацию. Лишь недавно такая погрешность была исправлена, и дефиницию дополнили указанием на «истолкования» гербов8. На фоне постепенно возрастающей источниковедческой точности определений в филологических справочниках неудачной выглядит дефиниция И.В. Борисова, которая в научном отношении является безусловным шагом назад. Автор утверждает, что гербовники – «это сборники, в которых находятся рисунки гербов с указанием фамилий их владельцев»9. Предложенное понимание не учитывает возможности помещения в гербовниках описаний гербов, генеалогических, просопографических и иных сведений, не упоминает о территориальных и государственных гербовниках. Кроме того, справочник может состоять только из описаний гербов, без рисунков.

В отечественной историографии до сих пор отсутствует точная и устоявшаяся дефиниция одного из основных геральдических понятий, и такая ситуация отражает несовершенство понятийно-терминологического аппарата дисциплины и ее теоретического раздела в целом.

Гербовник – это собрание расположенных в определенном порядке гербов (их рисунков, описаний, объяснений семантики), которое может сопровождаться генеалогическими, историческими, географическими, биографическими и иными сведениями. Он может включать не только гербы одного вида (родовые или территориальные), но и разных. В отечественном гербоведении термин применяется неоправданно узко. Собрания гербов, появившиеся после 1917 г., продолжают по привычке именоваться альбомами. В советской историографии это слово применялось или чтобы не привлекать излишнего внимания к опальной геральдике (когда речь шла о книгах типа альбома Н.Н. Сперансова10), или для акцентирования идеи о «коренном отличии» новых, советских гербов от старых, дореволюционных. Сейчас оба обстоятельства утратили актуальность, поэтому издания советского времени следует, в соответствии с геральдической терминологией, именовать гербовниками.

Другой границей использования понятия в России стало то, что его традиционно относят только к книгам. Между тем, существуют серии журнальных публикаций, которые представляют собой собрания гербов. К ним принадлежат, в частности, незавершенная публикация В.К. Лукомского о неутвержденных гербах титулованных родов, материал С.Н. Тройницкого о дипломных гербах и др.11 По содержанию, цели создания, источниковедческому значению они ничем не отличаются от книжных гербовников. В.К. Лукомский называл свою журнальную публикацию именно гербовником12. Разница заключается только в форме, которую нельзя признать достаточным основанием для введения каких-то терминологических отличий. Гербовник может существовать и как книга, и как статья, а в последнее время еще и в электронном виде. Формы гербовников взаимосвязаны и переходят одна в другую. Так, собрание гербов офицеров брига «Меркурий» сначала было опубликовано в журнале «Гербовед» как статья, а затем переиздано брошюрой13.

В польской традиции гербовником называют не собрания гербов, а, скорее, генеалогические справочники с обязательным указанием на геральдические сведения. Известно несколько подобных публикаций и на русском языке: Оршанский гербовник, Гербовник витебского дворянства (оба – по оригинальным рукописям XVIII в. из архивных собраний)14. Их название следует воспринимать с определенной долей условности.

Принципиальной проблемой изучения гербовников является их систематизация. Отечественная геральдическая мысль обращалась к ней редко, что обусловлено небольшим количеством подобных источников на русском языке, а в советское время – еще и отсутствием целенаправленного научного интереса. Вариант систематизации русских гербовников предложил в конце 1980-х годов И.В. Борисов15. Автор разделил их на официальные (т.е. утвержденные властью и имеющие, по его словам, «юридическую силу») и неофициальные (т.е. возникшие в результате деятельности частных лиц).

Избранный критерий нельзя признать обоснованным. Взаимоотношения между утвержденными и неутвержденными гербами очень сложны и имеют множество нюансов. И.В. Борисов уклонился от уточнения, подразумевает ли он под официальными гербовниками только те, которые утверждены именно как конкретные собрания, или также и те, которые состоят из гербов, утвержденных в разное время. Это имеет принципиальное значение, поскольку собрания утвержденных гербов могут составляться и издаваться частными лицами. Кроме того, в гербовниках могут объединяться и самобытные, и официальные гербы. Такие собрания совершенно не укладываются в предложенную И.В. Борисовым схему.

О ее несостоятельности свидетельствует также сделанное автором распределение конкретных гербовников между двумя группами. Оно оказалось противоречивым, и с ним трудно согласиться. Так, к утвержденным ошибочно отнесен «Гербовник всероссийского дворянства» В. Дурасова16, в котором нет «гербов княжеских, герцогских, графских и дворянских фамилий», как утверждает И.В. Борисов. К той же группе причислен «Эмблематический гербовник» В.К. Лукомского, включающий наряду с утвержденными и самобытные гербы (например, Бычковых-Ростовских)17. «Малороссийский гербовник»18, содержащий и неутвержденные, и официальные гербы, отнесен к неофициальным гербовникам. Автор неоднократно повторял свою систематизацию, не пытаясь ее усовершенствовать. Вопрос о систематизации остается открытым и, по нашему мнению, может быть разрешен на основе изучения источниковедческих возможностей гербовников, их структуры, состава информации и других критериев.

Специфика гербовников как источников заключается в сложном сочетании общего и частного. Каждый из входящих в такое собрание гербов является самостоятельным, полноценным источником, к которому применимы методы соответствующего анализа. С другой стороны, сам гербовник – также целостный источник. Содержащиеся в нем гербы оказывают существенное влияние на источниковедческие параметры памятника, хотя не обуславливают их полностью. Состав устанавливает границы научного и практического использования конкретного гербовника, но его авторство, время создания, структура и др. зависят от гербов опосредованно.

Автором гербовника является лицо, которое занималось собиранием, систематизацией, иногда – рисованием и описанием гербов. В точном смысле слова автор гербовника – это его составитель, который, как правило, опирается на уже существующее геральдическое пространство и создает источник в соответствии со своими научными представлениями, практическими потребностями, художественными вкусами, политическими задачами и т.п. Когда гербовнику придается официальный характер, авторское начало сводится к минимуму, поэтому такие справочники в большинстве случаев анонимны. Ситуацию мало меняет то, что иногда составитель одновременно выступает в роли художника и рисует гербы. Он все равно ориентирован на уже существующие изображения, только придает им определенную художественную форму, стиль, единообразие.

Подобную специфику имеет также датировка гербовников. Под их датой обычно подразумевается время составления самого памятника, поскольку гербы могут возникать на протяжении длительного времени. Так, гербовник А.Т. Князева 1785 г.19 содержит гербы, возникавшие на протяжении нескольких десятилетий, а справочник П.П. фон Винклера20 – гербы, которые утверждались с середины XVIII до конца XIX в. Даты составления (или утверждения) самого раннего и самого позднего гербов определяют хронологические рамки гербовника. Таким образом, каждый геральдический справочник имеет две временные системы: собственную дату и период создания составляющих его гербов. Каждая из них может служить предметом самостоятельного исследования, а их существование обусловлено источниковедческими особенностями гербовников, которые изначально ориентированы на обобщение и структурирование геральдической информации.

Гербовники, будучи собранием фактическом информации, играют важную роль в становлении геральдики как научной дисциплины. Такая тенденция четко прослеживается в отечественной историографии, где уже в гербовниках ХVIII в. возникло стремление к научным обобщениям, толковались термины и др.21

Информация гербовников различается по составу и степени подробности. Наиболее частым ее компонентом являются рисунки. В большинстве случаев они сопровождаются описаниями, ссылками на документы, литературу, музейные материалы, сведениями по генеалогии (для родовых справочников), истории и экономике (для территориальных справочников). Описания могут либо заимствоваться из официальных документов (например, жалованных грамот22), либо составляться автором гербовника. Для отечественных справочников характерно отсутствие пояснений символики фигур и цветов, поэтому расшифровка гербов стала в историографии самостоятельным направлением исследований, но смысл многих из них не установлен до сих пор. Редким исключением из общего правила оказался справочник П.П. фон Винклера23, да и то только потому, что семантика городских гербов комментировалась в указах об их утверждении.

Важнейшей источниковедческой характеристикой гербовников является их структура, т.е. порядок расположения гербов. Он может быть простым алфавитным или более сложным – логическо-аналитическим.

Общий алфавитный порядок употребляется в гербовниках, которым изначально придается исключительно справочное значение. Логическо-аналитическая структура приводит гербы в иерархическую систему, демонстрирующую представления о взаимоотношениях их различных групп, облегчающую изучение и др. Для отечественного гербоведения большое значение имела структура геральдического пространства, введенная «Общим гербовником дворянских родов». В слегка измененном виде она была усвоена А.Б. Лакиером, впоследствии модернизирована В.К. Лукомским, из трудов которого в упрощенном варианте вошла в учебные пособия второй половины XX в.24

Систематизации могли быть общими, т.е. претендовавшими на охват всех гербов («Общий гербовник дворянских родов», «Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской империи» П.П. фон Винклера), или частными, предназначенными для структурирования заранее выделенных групп гербов («Малороссийский гербовник» В.К. Лукомского и В.Л. Модзалевского).

Самым распространенным и наиболее существенным основанием отбора является видовой, когда гербовник включает только родовые или территориальные, реже – государственные гербы. В пределах этой границы материал мог выделяться и далее: по региональному (гербовник Московской области), юридическому (гербовник неутвержденных гербов), тематическому (гербовник лейб-компанских гербов), хронологическому и иным критериям25. Причем число этих критериев увеличивалось в периоды, когда геральдика в России развивалась наиболее активно – в начале и в конце XX в.

Гербовники представляют собой не только структурированные, но либо открытые, либо закрытые информационные системы. Открытыми следует признать такие собрания, которые изначально предполагают регулярные дополнения, не нарушающие установленной структуры. Пример подобной системы – «Общий гербовник дворянских родов», который, составляясь более 100 лет, сохранил первоначальную структуру. Закрытые информационные системы предполагают конечное число объектов и не рассчитаны на дополнения, хотя они и возможны. Так, недавно обнаружено несколько ранее неизвестных лейб-компанских гербов, которые должны были войти в соответствующий гербовник26.

Информационная открытость связана с проблемой авторства. Авторские гербовники не могут быть дополнены принципиально. В гербовник А.Т. Князева, например, невозможно включить никакие новые гербы, даже если они будут обнаружены. Переиздание с дополнениями приведет к утрате целостности источника и утвердившегося в историографии названия. Гербовник А.Т. Князева – памятник русской геральдической мысли ХVIII в., показывающий тенденции развития и состояние геральдики определенной эпохи.

Гербовники различаются по цели составления. Для практического этапа геральдики характерны собрания, фиксировавшие геральдическое пространство, приводившие его «в известность». Затем цели изменились. В предисловиях к справочникам конца XIX – начала XX в. неизменно констатировалось, что смысл их публикации – введение в оборот новых источников, необходимых для развития русского гербоведения27. Гербовники советских эмблем преследовали преимущественно пропагандистские цели, и поэтому в них указывалось, что советские гербы «наиболее обобщенно отражают основные идеи и принципы нашей государственности, наше общественно-политическое и государственное устройство»28.

Важнейший аспект источниковедческого изучения состоит в определении степени достоверности гербовников. Справочники, особенно официальные, содержат утвержденные властью и, следовательно, в большинстве случаев искаженные изображения гербов. Это требует установления первоначального варианта или вариантов гербов, которые функционируют в обществе29. Такие изображения могут помещаться в гербовниках, предназначенных для научных целей. Ценность гербовника А.Т. Князева, например, как раз заключается в том, что он относится к периоду до кодификации родовых гербов и его изображения «рисованы с печатей, т.е. имели практическое значение»30. Источниковедческие возможности гербовников, хотя и широки, но все-таки ограничены. Они не могут дать полного представления о бытовании гербов в социуме.

Гербовники часто порождают особую, сопутствующую литературу, связанную с их источниковедческими характеристиками. Это именные указатели, перечни гербов и т.п., которые представляют собой форму дальнейшего обобщения геральдической информации. Их возникновение часто детерминировалось структурой справочников и характерно для тех из них, где гербы расположены не по алфавиту. Многочисленные публикации подобного рода спровоцировал «Общий гербовник дворянских родов»31, вокруг которого сложилась многоуровневая информационная система32, облегчавшая его использование и поиск гербов.

В отечественной геральдической историографии существует несколько серьезных дискуссионных проблем источниковедческого плана. В их числе – вопрос о том, какой памятник следует считать первым русским гербовником. Иногда в качестве такового называется «Большая государственная книга» 1672 г., известная также как «Титулярник»33. Однако подобная оценка не вполне точна. Во-первых, создание рукописи не было связано с обобщением именно эмблем и гербов; они, наряду с портретами правителей, выполняли только функцию иллюстраций. Во-вторых, сами изображения, символизировавшие русские земли и княжества, нельзя однозначно трактовать как гербы. Они сочетают геральдические (например, наличие щита) и негеральдические (несоблюдение правила сочетания цветов, иконописное изображение фигур и др.) признаки, и их логичнее определить как протогербы. «Титулярник», являясь ценным геральдическим источником, не гербовник ни по содержанию, ни по цели создания.

Первым русским геральдическим справочником следует признать рукопись, известную как «Гербовник Б.К. Миниха» 1729 г.34, в котором содержатся территориальные эмблемы. Первым родовым гербовником России долго считалось сочинение А.Т. Князева 1785 г.35 Однако в эмигрантской историографии была описана рукопись гербовника, нарисованного художником А. Грековым в 1769 г.36 Он содержал гербы лиц, входивших в состав Двора наследника престола Павла Петровича. По всей видимости, наиболее ранним гербовником следует признать именно его.

В ХVIII в. составлением геральдических справочников занимались два герольдмейстера: известный историк князь М.М. Щербатов, создавший в 1775 г. по распоряжению Военной коллегии территориальный гербовник37, и Л.И. Талызин. Долгое время о рукописи последнего имелись только самые смутные сведения, и даже выдающийся геральдист В.К. Лукомский называл ее «преданием»38. Однако гербовник существует и был сравнительно недавно обнаружен в составе бывшей Эрмитажной библиотеки. Он создан в конце 1780 – начале 1790-х годов и является единственным в отечественной геральдике примером смешанного гербовника. В нем содержатся и родовые, и территориальные гербы39.

Русские гербовники ХVIII в. в большинстве своем составлялись частными лицами и по собственному почину. Рукописи богато оформлены, украшены цветными рисунками и являются памятниками книжного искусства. Издан из них только гербовник А.Т. Князева, да и то с черно-белыми иллюстрациями40. Индифферентное отношение к гербовникам объясняется тем, что в ХVIII в. власть не видела в собирании гербов большого практического значения. Когда же вопрос о кодификации гербов был поставлен официально, эпоха рукописных гербовников завершилась.

Первым печатным гербовником в России стал «Общий гербовник дворянских родов», появившийся в самом конце XVIII в. и оказавший существенное влияние на развитие отечественного гербоведения. Это издание долгое время удовлетворяло потребность исследователей в геральдической информации, поэтому других справочников о родовых гербах не появлялось. В середине XIX в. начались работы по составлению официального гербовника польских дворянских родов на русском языке, которые преследовали цель уравнять статус польских гербов с российскими. Издание этого собрания осталось незавершенным, вышло только два тома41.

Удачный опыт кодификации русских родовых гербов способствовал возникновению идеи о создании аналогичного гербовника, который должен был подвести итоги городского герботворчества, особенно активно развивавшегося в конце 1770-х – начале 1790-х годов. В августе 1800 г. появился именной указ о создании «Общего гербовника городов Российской империи». Однако составлен он не был. Сначала этому помешали некоторые юридические обстоятельства (в частности, восстановление в начале правления Александра I актов, касающихся местного самоуправления), а к середине XIX в. проект утратил актуальность, поскольку в 1843 г. в качестве приложения к «Полному собранию законов Российской империи» был опубликован первый территориальный гербовник42. Реформа городского герботворчества во второй половине XIX в. способствовала к выходу в свет справочника с цветными рисунками новых вариантов губернских и областных гербов43. Итоги развития русской территориальной геральдики ХVIII-ХIХ вв. подвела книга П.П. фон Винклера, зафиксировавшая корпус гербов, утвержденных до 1900 г.44

В середине XIX в. существовал проект создания нового официального гербовника, который должен был объединить все виды гербов (государственные, территориальные, императорские, родовые). Предполагалось его издание с цветными рисунками, но никаких реальных последствий предложение не имело.

Острая потребность в фактической информации, связанная со становлением гербоведения, выразилась в издании нескольких фундаментальных справочников в начале XX в. Большинство из них имело четкую ориентацию на источники – как письменные, так и иконографические. В основу гербовников мог быть положен единственный памятник (гербовник А.Т. Князева, третий том «Гербовника дворянских родов Царства Польского»45), совокупность документов одного вида (грамоты лейб-компанцам) или разнородные источники («Малороссийский гербовник» В.К. Лукомского и В.Л. Модзалевского). Появился тип журнального справочника, произошла значительная дифференциация тематики, публиковались гербовники, посвященные весьма узкой проблематике (гербовник украинских гетманов)46. Всего в 1910-е годы вышло в свет около 10 справочников, и все они касались родовой геральдики. Это объясняется тем, что именно изучение родовых гербов было приоритетным направлением исследований и способствовало формированию научных основ дисциплины.

В начале XX в. сложилась разновидность гербовника, предназначенного для исследовательских целей. Причем, опасаясь возможных недоразумений с официальными органами герботворчества, составители подчеркивали, что публикация в справочнике не означает юридического признания герба47. Внимание к гербовникам существенно возросло. Их публикации сопровождались многочисленными журнальными и газетными рецензиями, а об утверждении очередных томов «Общего гербовника дворянских родов» сообщалось в исторических журналах48.

Успешное развитие русского гербоведения прервал 1917 г., после которого изучение гербов считалось ненужным, и В.К. Лукомскому пришлось приложить немало усилий, доказывая обратное. Снова появляются рукописные гербовники («Эмблематический гербовник» В.К. Лукомского, «Кавказский гербовник»)49. Составление гербовников продолжалось в эмиграции. В 1940 г. в Брюсселе был издан справочник, включавший гербы русских дворян, проживавших в Бельгии50. Как и другие эмигрантские издания, его характеризует отрывочность и противоречивость источниковой основы, а также несовершенство содержания51.

По мере становления геральдической системы СССР возникла потребность в обобщении советских эмблем. В начале 1950-х годов началась публикация справочников по советской геральдике52, продолжавшаяся до конца 1970-х годов. Наряду с гербами в подобных книгах часто помещались и рисунки флагов. Эти издания не имели указаний на автора, справочного аппарата, выпускались большими тиражами. Первоначально они состояли только из цветных рисунков. Затем появился текст, сводившийся к цитированию статей конституций, сопровождавших описания гербов. Постепенно справочно-информационный характер подобных изданий менялся на пропагандистский. Эта тенденция вполне согласовывалась с попытками найти в символике дополнительный резерв для идеологической работы.

Возрождение во второй половине 1960-х годов городской геральдики способствовало изданию территориального гербовника, составленного Н.Н. Сперансовым на основании книги П.П. фон Винклера. Гербы были воспроизведены в цвете и систематизированы по тематике изображений53. В конце 1980-х годов обострилась проблема доступности и обобщения геральдической информации. Поскольку долгое время в области гербоведения систематических исследований не велось, то началось переиздание дореволюционных справочников, ставших библиографической редкостью. Были опубликованы труд П.П. фон Винклера54, «Малороссийский гербовник»55, «Общий гербовник дворянских родов», причем один раз – в США, что отражало интерес, проявлявшийся к России за рубежом56. Однако к концу 1990-х годов репринтные воспроизведения перестали удовлетворять потребности гербоведения, все яснее ощущалась необходимость в подготовке новых справочников.

Массовое создание городских гербов, формирование символики входящих в Российскую Федерацию республик предопределили внимание к проблемам территориальной геральдики. Современную ситуацию с городским герботворчеством отразил справочник «Гербы городов России», в котором собраны восстановленные дореволюционные, советские и недавно составленные эмблемы57. Полный корпус гербов, утвержденных до 1917 г., по сути – справочник П.П. фон Винклера с дополнениями за 1900-1917 гг., был издан А.В. Кудриным и А.Л. Цехановичем58. Бурное развитие городского герботворчества привело к возникновению новой разновидности справочников – региональных гербовников. К настоящему времени подобные книги опубликованы по Московской, Мурманской, Тверской и другим областям59. Интерес к западному опыту, попытки его использования при создании национальных эмблем оказались стимулом для издания на русском языке справочника, посвященного городским гербам Германии60.

Гербовников, обобщающих родовые гербы, за последнее десятилетие появилось немного. Это связано со значительной трудоемкостью их подготовки и большими финансовыми затратами на издание. Так, выдвигавшийся в середине 1990-х годов проект публикации всех, в том числе и архивных, томов «Общего гербовника дворянских родов» с цветными рисунками не был реализован из-за материальных трудностей. Вышло в свет только несколько локальных справочников: региональных дворянских корпораций Белоруссии, татарских родов Великого княжества Литовского61. Вклад общественных организаций в создание гербов для частных лиц отразился в издании «Гербового матрикула», который составляется Всероссийским геральдическим обществом62. В целом количество доступных для изучения родовых гербов возросло в последнее время незначительно. Их корпус не только полностью, но даже в основной части в научный оборот не введен.

Опубликованные за последнее десятилетие гербовники были не столько результатом развития научной геральдики, сколько отражением процессов, происходивших в сфере герботворчества, даже если речь шла об изданиях, подготовленных на достаточно профессиональном уровне.

Изучение русских гербовников началось в середине ХIХ в. Уже автор первого в России научного труда по геральдике А.Б. Лакиер ясно осознавал их колоссальное познавательное значение и признавался, что главным источником его «Русской геральдики» стали тома «Общего гербовника дворянских родов»63. Однако на гербовник как целостный источник внимания он обратил мало, заимствовав из него только систематизацию геральдического материала. Недооценивал гербовники Ю.В. Арсеньев, который в своей классификации источников поставил их на четвертое место, после печатей, монет, вещественных памятников и грамот64. Он вскользь упомянул о русских гербовниках и не сделал их источниковедческого анализа.

Иную позицию занимал В.К. Лукомский, придававший справочникам самостоятельное познавательное значение и основывавший на них изложение истории геральдики России65. Расценивая гербовники как концентрированное выражение основных тенденций развития дисциплины, он стремился расширять границы их изучения. В.К. Лукомский показал возможности гербовников как источников по истории геральдического искусства и по формальным аспектам герботворчества. Значение справочников для исследования формальной геральдики подчеркивал также В.Е. Белинский, сделавший обзор русских гербовников в общеевропейском геральдическом контексте66.

В конце XIX – начале XX в. одним из основных методов изучения гербов был сравнительно-эмблематический, заключавшийся в сопоставлении различных вариантов изображений и использовании полученной информации для генеалогических, просопографических и иных изысканий, для разъяснения семантики эмблем и др. Гербовники в подобных исследованиях играли первенствующую роль. Они широко использовались в геральдических публикациях, часто выступая основными источниками. Привлекались также западные справочники. Так, А.П. Барсуков сравнивал дипломный герб историка А.Л. Шлёцера, утвержденный Александром I в 1803 г., с гербом его потомков, помещенным в «Гербовнике Зибмахера»67.

В XIX в. сложилась традиция помещать сведения о русских гербовниках в энциклопедические издания, которая сохранялась на протяжении всего последующего столетия68. Эта информация была не только очень краткой, но часто ошибочной в фактологическом отношении. Так, в «Русской энциклопедии» сообщалось, что последняя часть «Общего гербовника» была утверждена в 1836 г., хотя его составление продолжалось до 1917 г.

В 1930-е годы подчеркивалось значение гербовников (русских и европейских) для проведения атрибуции неизвестных гербов69. Такое прагматическое отношение сохранялось до 1980-х годов М.А. Добровольская посвятила специальное исследование возможностям гербовника А.Т. Князева при проведении гербовой экспертизы частных печатей70.

Изучение гербовников нашло отражение в эмигрантской историографии 1930-1940-х годах. Приоритетными проблемами были археографические проблемы и информационная доступность гербовников; продолжалось издание указателей к «Общему гербовнику дворянских родов»71.

Для учебных пособий 1940-1980-х годов. характерно упрощенное изложение истории гербовников. Авторы ограничивались констатацией их существования, не поясняя ни причин возникновения, ни структуры, ни источниковедческих возможноcтей72. Это было связано с господствовавшими в советской историографии представлениями о «ненужности» и «бесперспективности» геральдических исследований.

Ситуация изменилась в конце 1980-х годов, когда вопросы внешней критики гербовников были затронуты в работах о геральдических учреждениях, обзорах архивных материалов73. В 1990-е годы вышли в свет исследования, касавшиеся источниковедческих аспектов некоторых неопубликованных справочников74.

Отечественные гербовники изучены неравномерно. Чаще всего предметом исследования становился «Общий гербовник дворянских родов», хотя и его полный источниковедческий анализ пока не выполнен. Остаются дискуссионными даты публикации его первых томов, количественный состав, источниковая основа, степень достоверности сведений и др. На первых четырех томах гербовника отсутствуют года издания. В.С. Сопиков, а вслед за ним и Г.Н. Геннади относили их к 1803-1809 гг., т.е. ко времени правления Александра I75. В.К. Лукомский и С.Н. Тройницкий сначала поддерживали эту датировку, но, видимо, сомневались в ее точности, поэтому сопроводили год оговоркой – «около 1803 г.»76. Затем В.К. Лукомский заменил нижнюю границу публикации на 1800 г.77 Уточнение было сделано несомненно на основании архивных документов, но без соответствующих ссылок. Одни историки его признают, другие продолжают использовать устаревшую датировку, третьи не указывают никаких дат вообще78. Часто дата публикации отождествляется с моментом утверждения томов гербовника или даже со временем указа о составлении справочника. Недавно точка зрения В.К. Лукомского получила подтверждение источниками79. Было установлено, что первая и вторая части гербовника вышли в свет не позднее 12 мая 1800 г. Однако эту датировку можно уточнить, поскольку об издании первой части «Общего гербовника» газета «Санкт-Петербургские ведомости»80 сообщила в июне 1799 г.

О количестве содержащихся в «Общем гербовнике дворянских родов» гербов также существуют различные точки зрения. Казалось бы, это не должно вызывать затруднений – источник сохранился, и изображения можно просто пересчитать. Однако далеко не все затрудняют себя подобной работой. В историографии бытуют две цифры – около 3-х тысяч и около 5-ти тысяч81. Вторая, вероятно, восходит к широко известной статье В.К. Лукомского «Гербовая экспертиза», где указано число утвержденных русских родовых гербов – 467982. Геральдист включал в него не только гербы «Общего гербовника дворянских родов», но и так называемые «дипломные» гербы, содержавшиеся в особом сборнике, составленном в Департаменте герольдии на рубеже XIX-XX вв. Отдельные исследователи не разобрались в этом, и возникла ошибка с цифрами. На самом деле в «Общем гербовнике дворянских родов», включая XXI том, утвержденный при Временном правительстве, содержится немногим более 3100 гербов.

В начале XX в. в историографии активно обсуждался вопрос о достоверности сведений «Общего гербовника дворянских родов». Его постановка была связана с тем, что в то время геральдика отставала в познавательном отношении от информационно близкой генеалогии, в которой формировались методы критического анализа источников. В рамках источниковедческо-генеалогических исследований был оценен «Общий гербовник дворянских родов». Крупнейший русский генеалог Л.М. Савелов высказался крайне отрицательно о его достоверности, констатируя, что тот «по внутреннему своему содержанию не отвечает своему назначению» и «служит ярким показателем того, как осторожно нужно обращаться с источниками»83. Он указывал на совершенно фантастические родовые легенды, попавшие в «Общий гербовник дворянских родов» и получившие через это официальное утверждение. К мнению Л.М. Савелова присоединился Ю.В. Арсеньев, добавивший, что «в геральдическом отношении» источник «оставляет желать весьма многого»84, и другие исследователи.

Негативная оценка стала в генеалогии едва ли не общепринятой. Однако не все с ней согласились. Н.П. Лихачев указывал, что хотя «Общий гербовник дворянских родов» содержит много неверных генеалогических фактов, но они заимствованы из источников, поэтому их изучение также представляет научный интерес. В геральдическом отношении, по его мнению, гербовник, напротив, представляет собой важный источник информации, позволяющий проследить эволюцию эмблематических изображений85.

Точку зрения Н.П. Лихачева частично разделял В.К. Лукомский. Генеалогическую компоненту гербовника он игнорировал, а при изучении гербов солидаризировался с Н.П. Лихачевым, придавая первенствующее значение проектам, а не их утвержденным вариантам. Он подходил к геральдической информации дифференцированно и отмечал, что в «Общий гербовник» попадали как действительно «старые родовые эмблемы», так и не представляющее серьезной научной ценности «творчество» чиновников Герольдии86. В отечественной историографии сложилось два взгляда на проблему достоверности и использования сведений «Общего гербовника», которая отражала противоречивость и неоднозначность самого источника.

Обсуждение вопроса о достоверности способствовало возникновению еще одного направления в изучении справочника – выяснения его источников. В начале XX в. было опубликовано несколько работ, касающихся делопроизводства о внесении в «Общий гербовник» конкретных гербов (князей Хованских, князей Урусовых, князей Енгалычевых, князей Бабичевых, князей Мещерских и др.87). Главная цель этих публикаций заключалась в объяснении смысла эмблем, уточнении их связи с генеалогией и историей рода.

В конце XX в. акцент в изучении источников гербовника сместился с частного на общее и с геральдики на генеалогию. Были установлены группы источников, которыми подтверждались данные о роде: документы, выданные государственными учреждениями, и документы губернских органов дворянского самоуправления88. Обращалось внимание на генеалогический состав томов. Предпринимались попытки связать его с расстановкой политических сил при императорском дворе, с фаворитизмом и др.89 В связи с этим следует подчеркнуть, что очередность внесения в гербовник в первую очередь зависела от социального положения рода (более древние и знатные семьи стремились утвердить герб быстрее), от действительного использования каких-либо эмблем, от простой осведомленности о планах правительства. Бывали случаи, когда провинциальные дворяне, не зная об утверждении родового герба, представляли собственные проекты90.

Изучение «Общего гербовника дворянских родов» оказало большое влияние на источниковедческий анализ других русских гербовников, способствовало формированию парадигмы исследования подобных памятников, что стимулировало выделение источниковедения как самостоятельного раздела отечественного гербоведения.

Столь же весомым оказалось значение публикаций гербовников для развития в России геральдической археографии. Подготовка этих изданий ставила определенный круг специфических проблем: отбор гербов, основания их распределения, соотношение визуального ряда и текста, состав научно-справочного аппарата. Причем они возникали не только при работе над научными публикациями, но и при издании официальных справочников, хотя, разумеется, в более упрощенном виде. Гербовники являются особым видом издания, сочетающим визуальный и текстовой материал. Иногда они приобретают регестровый характер, обусловленный необходимостью выделения из источников только геральдической компоненты. Публикация гербовников предполагает соединение разнообразных археографических методик. Отбор гербов часто предопределяется целью издания, а их расположение и научно-справочный аппарат – потребностями развития геральдики или господствовавшим в определенный момент отношением к ней.

В начале XX в. были сформулированы требования, предъявляемые к публикациям гербовников.

1) Полнота и достоверность гербового материала. Публикуемые гербы должны всесторонне охватывать заявленную тему, соответствовать ей. Пропуск гербов был одним из самых серьезных упреков рецензентов. Так, С.Н. Тройницкий критиковал В.К. Лукомского и В.Л. Модзалевского за отсутствие в их «Малороссийском гербовнике» гербов Б. Хмельницкого, А. Мартоса-Куликовопольского, И. Рубана, И. Ганжи, и авторам пришлось давать подробные разъяснения по сути замечаний91.

2) Точность описания и воспроизведения материала. В данном случае точность описания сводилась к терминологическим проблемам и к тому, насколько описания должны быть понятны широкой публике. Проблема воспроизведения заключалась не столько в точности рисунков, которая, как правило, соблюдалась, сколько в цвете. Публикация гербов в красках была дорогой, поэтому все гербовники начала XX в., за редчайшими исключениями, имеют черно-белые иллюстрации. Это либо оговаривалось самими публикаторами, либо становилось поводом для упреков рецензентов. Так, С.Н. Тройницкого критиковали за то, что он не воспроизвел в цвете хотя бы один лейб-компанский герб92. М.А. Добровольская в конце 1980-х гг. указывала на необходимость переиздания гербовника А.Т. Князева с цветными рисунками93.

3) Полнота научно-справочного аппарата. В большинстве гербовников начала XX в. имеется значительный научно-справочный аппарат: предисловия, комментарии, публикации документов, именные указатели и др. В комментариях помимо генеалогических и биографических сведений проводился сравнительный анализ с изображениями на печатях, с утвержденными вариантами гербов и др. Почти постоянно указывалось на факт утверждения властью. Наиболее крупная публикация источников прилагалась к сборнику лейб-компанских гербов, хотя С.Н. Тройницкий и писал, что не задавался целью подготовить подборку документов94. Однако научно-справочный аппарат не всегда оказывался совершенным, его недостатки часто отмечали рецензенты. Известный книговед У.Г. Иваск упрекал С.Н. Тройницкого за неточность сделанного в комментариях сравнения печатей с польскими гербами, а анонимный рецензент указывал на фактическую ошибку в предисловии к Гербовнику А.Т. Князева95.

Благодаря публикациям гербовников, актовых материалов, делопроизводственных источников в начале XX в. в отечественной геральдике сложились критерии научной публикации. Однако не все проблемы геральдической археографии были решены. Справочники не охватывали все геральдическое пространство России, и составление гербовников выдвигалось в качестве одной из основных задач дисциплины. Н.П. Лихачев писал, что «необходимо издать альбом рисунков из старых дел Герольдии, портфелей Миллера, гербовника Князева, экземпляров семейных архивов и т.д. и сопоставить с официальным гербовником»96.

Гербовники воспринимались как основная форма введения в научный оборот геральдических источников. Подчеркивалась прямая зависимость состояния гербоведческих исследований от количества и качества справочников. В.К. Лукомский, намечая в 1940-е годы программу развития дисциплины, назвал самой актуальной задачей «опубликование первоисточников русской геральдики» и «составление эмблематических гербовников»97, т.е. сборников гербов, расположенных в систематизированном по эмблемам порядке. Вопрос об издании гербовников поднимался также историками-эмигрантами, которые пророчески отмечали, что хотя рано или поздно придется переиздавать «Общий гербовник дворянских родов», более важная и неотложная задача заключается в издании сборника неутвержденных гербов, «могущих быть совершенно затерянными»98. Однако все эти планы остались невыполненными.

Значение собранной в гербовниках информации трудно переоценить. Она дает представление о составе и структуре геральдического пространства России, о его семантических, иконографических и формально-геральдических особенностях, позволяет уточнить юридический статус и политическое значение гербов. Территориальные гербовники отражают экономическое развитие и административно-территориальное деление страны. Без родовых гербовников немыслимы генеалогические исследования, проведение атрибуций вещественных и письменных памятников. Гербовники содержат перечень объектов изучения геральдики как научной дисциплины, способствуют ее структурированию, выделению разделов источниковедения, археографии, источниковедения и совершенствованию терминологии. Они являются важнейшим источником по истории геральдики, а с художественной точки зрения – еще и источником по истории культуры и искусства.

Источниковедческая ценность гербовников состоит в том, что в них конкретный герб вводится в определенное, составленное на основании различных (юридических, хронологических, тематических) критериев пространство. Обозначение типологической принадлежности герба облегчает его источниковедческое исследование, которое становится более репрезентативным, точным и достоверным.

Структура гербовников определяет проблемы их изучения, из которых для отечественного гербоведения наиболее актуальными остаются источниковедческая и археографическая. Первая сводится к проведению целенаправленной, всесторонней и полной внешней критики отечественных гербовников, выяснению их возможностей для познания истории геральдических знаний и искусства. Другой важнейшей проблемой остается введение русских гербов (прежде всего – родовых) в научный оборот, которое возможно только через публикацию соответствующих справочников.

Накопившиеся проблемы в последнее время приобретают все большую остроту, поскольку произошедшее повышение научного и практического интереса к гербам требует разносторонней, верифицированной информации, отсутствие которой создает серьезные препятствия для развития современного гербоведения России.

  1. Черных А.П. Геральдика // Введение в специальные исторические дисциплины. М., 1990. С. 69.
  2. Словарь русского языка ХVIII в. Л., 1989. Вып. 5. С. 106.
  3. Российский целлариус, или Этимологический российский лексикон. М., 1771. С. 90.
  4. Словарь церковно-славянского и русского языка. СПб., 1847. Т. 1. С. 259; Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1978. Т. 1. С. 349.
  5. Энциклопедический лексикон. СПб., 1838. Т. 14. С. 117.
  6. Белинский В.Е. Русский геральдический словарь. СПб., 1913. Вып. 2. С. 85.
  7. Словарь современного русского литературного языка. М.;Л., 1954. Т. 3. С. 75.
  8. Словарь современного русского литературного языка. М., 1992. Т. 3. С. 77.
  9. Борисов И.В. Источники о родовых гербах и гербовых учреждениях // Гербовед. 1997. № 16. С. 25-26; то же см. в кн.: Борисов И.В. Родовые гербы России. М., 1997. С. 52.
  10. Сперансов Н.Н. Земельные гербы России ХII-ХIХ вв. М., 1974.
  11. Лукомский В.К. Неутвержденные гербы титулованных родов Российской империи и Царства Польского // Гербовед. 1913. № 1-5; Тройницкий С.Н. Дипломные гербы, не вошедшие в «Общий гербовник» // Там же. 1914. № 1-12.
  12. Лукомский В.К. Указ. соч. № 1. С. 19.
  13. Гербы командира и офицеров брига «Меркурия» // Гербовед. 1914. № 10. С. 147-154; Гербы командира и офицеров брига «Меркурия». Пг., 1915.
  14. Оршанский гербовник // Историко-юридические материалы, извлеченные из актовых книг губерний Витебской и Могилевской. Витебск, 1900. Вып. 28. ; Гербовник витебского дворянства // Heraldica. СПб., 1900. Т. 1. Подробнее см.: Думин С.В. Уездные гербовники и первые дворянские родословные книги белорусско-литовских губерний конца XVIII – начала XIX в. // Гербовед. 2002. № 59. С. 92-100.
  15. Борисов И.В. Гербовые изображения в России XVIII – начала XX в. на документальных и вещественных памятниках. Проблемы идентификации и источниковедческого анализа. Автореф. дис... кандид. историч. наук. М., 1987. С. 18; Он же. Источники о родовых гербах. С. 26; Он же. Родовые гербы России. С. 52.
  16. Дурасов В. Гербовник всероссийского дворянства. СПб., 1906. Ч. 1.
  17. Лукомский В.К. Эмблематический гербовник // Геральдика. Л., 1987. С. 137.
  18. Лукомский В.К., Модзалевский В.Л. Малороссийский гербовник. СПб., 1914.
  19. Гербовник А.Т. Князева 1785 г. СПб., 1912.
  20. Винклер П.П., фон. Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской империи. СПб., [1900].
  21. Кипнис Б.Г., Сапожников А.И. «Гербовник» Лукьяна Ивановича Талызина // Гербовед. 1996. № 12. С. 86-88.
  22. Тройницкий С.Н. Гербы лейб-компании: обер и унтер-офицеров и рядовых. Пг., [1914].
  23. Винклер П.П., фон. Указ. соч.
  24. Каменцева Е.И., Устюгов Н.В. Русская сфрагистика и геральдика. М., 1974. С. 199-200. Об эволюции иерархии гербов см.: Наумов О.Н. Геральдическая историография России. М., 2001. С. 1-22, 57.
  25. Гербы подмосковных городов. М., 1997; Лукомский В.К. Неутвержденные гербы...; Тройницкий С.Н. Гербы лейб-компании.
  26. Кипнис Б.Г., Сапожников А.И. Указ. соч. С. 90-94.
  27. Гербовник А.Т. Князева. С. VII; Тройницкий С.Н. Указ. соч. С. XII; Лукомский В.К., Модзалевский В.Л. Указ. соч. С. ХV, ХХII.
  28. Государственные символы Родины. Таллин, 1979. С. 11.
  29. Черных А.П. Указ. соч. С. 53.
  30. Гербовник А.Т. Князева. С. VII.
  31. Список по алфавиту дворянских фамилий, коих гербы внесены в Общий дворянских родов гербовник. Б.м. и г.; Алфавитный список фамилиям, коих гербы находятся в Высочайше утвержденном «Общем гербовнике дворянских родов Российской империи». [Ч.1-10]. [СПб.], 1839; Указатель к «Общему гербовнику дворянских родов Всероссийской империи». СПб., 1888; Лукомский В.К., Тройницкий С.Н. Указатели к Высочайше утвержденным «Общему гербовнику дворянских родов Всероссийской империи» и «Гербовнику дворянских родов Царства Польского». СПб., 1910.
  32. Дворянские роды, внесенные в «Общий гербовник Всероссийской империи» // Дворянский адрес-календарь на 1898 г. СПб., [1898]. Т. 1. Стб. 149-208; Краткие заметки о происхождении дворянских родов // Там же. Ч. 2. С. 204-218; Бобринский А.А. Дворянские роды, внесенные в «Общий гербовник Всероссийской империи». СПб., 1890. Ч. 1-2.
  33. Коротков Ю.Н. Геральдика // Большая советская энциклопедия. М., 1971. Т. 6. С. 343. Подробнее о роли «Титулярника» в отечественной геральдике см.: Наумов О.Н. «Титулярник» 1672 г. как памятник геральдики: Проблемы изучения // Румянцевские чтения. М., 2001. С. 216-219.
  34. О нем см.: Соболева Н.А. Российская городская и областная геральдика ХVIII-ХIХ вв. М., 1981. С. 57-59. Известен также знаменный гербовник 1712 г., который, однако, не является гербовником в полном смысле слова, а представляет собой собрание рисунков для знамен (См.: Висковатов А.В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск. СПб., 1899. Ч. 2).
  35. Лукомский В.К. О геральдическом художестве в России // Старые годы. 1911. № 2. С. 21; Савелов Л.М. Лекции по русской генеалогии. Ч. 2. М., [1908]. С. 252.
  36. Навроцкий Ю.А. О первом русском гербовнике // Новик. 1939. № 1. С. 38-41. То же: Гербовед. 1998. № 30. С. 128-132.
  37. РГАДА. Ф. 20. Оп. 1. Д. 269. Л. 1-47. О нем см.: Соболева Н.А. Указ. соч. С. 101-102. Следует отметить, что с формальной стороны гербовник М.М. Щербатова существует в виде Всеподданейшего доклада Сенату. В нем содержится 35 гербов (цветных рисунков и описаний с объяснением символики), которые предназначались для знамен полков.
  38. Лукомский В.К., Типольт Н.А. Русская геральдика. Пг., 1915. С. 13.
  39. Кипнис Б.Г., Сапожников А.И. Указ. соч. С. 89-90.
  40. Гербовник А.Т. Князева.
  41. Гербовник дворянских родов Царства Польского. Варшава, 1853. Ч. 1-2; Лукомский В.К., Тройницкий С.Н. Гербы третьей части «Гербовника дворянских родов Царства Польского». СПб., 1910.
  42. Рисунки гербам городов Российской империи. СПб., 1843. Указ о составлении «Общего гербовника городов Российской империи» см.: ПСЗ. Собр.1-е. СПб., 1830. Т. 26. С. 251-252. № 19504.
  43. Гербы губерний и областей Российской империи. СПб., 1880.
  44. Винклер П.П., фон. Указ. соч.
  45. Гербовник А.Т. Князева; Лукомский В.К., Тройницкий С.Н. Гербы третьей части.
  46. Нарбут Г.И. Гербы гетманов Малороссии. [Пг.], 1915.
  47. Лукомский В.К., Модзалевский В.Л. Малороссийский гербовник. С. XXIV.
  48. Летопись Историко-родословного общества в Москве. 1905. Вып. 1. Отд. III. С. 5 и др.
  49. Лукомский В.К. Эмблематический гербовник; Гулордава Д.А. «Кавказский гербовник» В. Цихинского // Гербовед. 2000. № 44. С. 75-87.
  50. Навроцкий Ю.А. Библиография // Новик. 1940. № 2. С. 37-38.
  51. Подробнее см.: Наумов О.Н. Источники исследований русских генеалогов в эмиграции // История России ХIХ-ХХ веков: Историография, источниковедение. Н. Новгород, 1995. С. 133-134.
  52. Государственный герб СССР. Государственные гербы союзных республик. Б. м., 1950; Государственный герб СССР. Государственный флаг СССР. Государственные гербы и флаги союзных советских социалистических республик. М., 1959 и др.
  53. Сперансов Н.Н. Указ. соч.
  54. Винклер П.П., фон. Указ. соч. М., 1990; То же: Винклер П.П., фон. Указ. соч. М., 1991; То же: Львовская летопись. Рязань, 1999. Ч. 2.
  55. Лукомский В.К., Модзалевский В.Л. Указ. соч. Киев, 1993.
  56. Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи. СПб., [1992-1993]. Т. 1-3; Mandich D.R., Placek J.A. Russian Heraldry and Nobility. Boyton Beach, 1992.
  57. Гербы городов России. М., 1998.
  58. Кудрин А.В., Цеханович А.Л. Гербы городов и областей Российской империи: 1900-1917. М., 2000; Они же. Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской империи: 1649-1917. М., 2000. Т. 1-2.
  59. Сметанников И.С., Моченов К.Ф. Гербы земли Московской. М., 1991; Лавренов В.И., Лавренова М.В. Старинные гербы городов Тверской земли. Тверь, 1990; «Городу иметь герб...»: Мурманская область. Мурманск, 1999; Официальные символы Подмосковья, 2003.
  60. Туманьян Ю.А. Гербы городов Восточной Германии // Гербовед. 1998. № 32. С. 5-165.
  61. Гербовник новогрудской шляхты. Минск, 1997 (на белорус. яз.); Думин С.В. Краткий гербовник татарской шляхты Великого княжества Литовского // Гербовед. 1996. № 11. С. 5-44; То же: Dumin St. Herbarz rodzin tatarskich Wielkiego ksistwa Litewskiego. Gdask, 1999.
  62. Гербовый матрикул Русской геральдической коллегии // Гербовед. 1999. № 35. С. 150-157, 160-167.
  63. Лакиер А.Б. Русская геральдика. М., 1990. С. 229.
  64. Арсеньев Ю.В. Геральдика. Ковров, 1997. С. 122.
  65. Лукомский В.К. О геральдическом художестве; Лукомский В.К., Типольт Н.А. Указ. соч. С. 8-20.
  66. Белинский В.Е. Указ. соч. С. 85-87.
  67. Барсуков А.П. Герб Августа Шлёцера // Памятники древней письменности. СПб., 1891. Т. 83. Прилож. 8. С. 3, 6.
  68. Энциклопедический лексикон. СПб., 1838. Т. 14. С. 117; Энциклопедический словарь. СПб., 1892. Т. 15. С. 463; Русская энциклопедия. СПб., [1913]. Т. 5. С. 315 и др.
  69. Лукомский В.К. Гербовая экспертиза (случаи и способы применения) // Архивное дело. 1939. № 1. С. 75-76.
  70. Добровольская М.А. «Гербовник» А.Т. Князева и несколько печатей из собрания Эрмитажа // Геральдика. Л., 1987. С. 101-106.
  71. Навроцкий Ю.А. Указатели к Высочайше утвержденному «Общему гербовнику дворянских родов Всероссийской империи» [ч. XIX-XX] // Новик. 1941. № 4. С. 32-37; Навроцкий Ю.А. Об одиннадцатой части Высочайше утвержденного «Общего гербовника дворянских родов» // Для немногих. Нью-Йорк, 1944. Вып. 2. С. 31-34; Список родов, которым утверждены гербы Правительствующим Сенатом с 1 июня по 22 ноября 1917 г. // Новик. 1945. С. 103-104 и др. См.: Наумов О.Н. Проблемы геральдики в историко-генеалогическом журнале «Новик» (1934-1947 гг.) // Гербовед. 1995. № 8. С. 41-51; Он же. Геральдика в историко-генеалогическом журнале «Новик» (1948-1963 гг.) // Там же. 1997. № 15. С. 69-74.
  72. Каменцева Е.И., Устюгов Н.В. Указ. соч. С. 22, 24, 27 и др.
  73. Иванова М.Д. Гербовый материал из фондов Департамента герольдии Сената // Геральдика. Л., 1987. С. 107-115; Суханова О.П. Материалы Гербового музея: (Обзор) // Там же. С. 124-127 и др.
  74. Кипнис Б.Г., Сапожников А.И. Указ. соч.; Они же. Неизвестные дворянские родовые гербы в «Гербовнике» Л.И. Талызина // 275 лет геральдической службе. СПб., 1997. С. 29-33; Гулордава Д.А. Указ. соч. и др.
  75. Геннади Г.Н. Словарь русским писателям и ученым, умершим в XVIII и XIX столетиях. Берлин, 1876. С. 129; Сопиков В.С. Опыт российской библиографии. СПб., 1904. Ч. 2. № 2805.
  76. Лукомский В.К., Тройницкий С.Н. Указатели. С. 8.
  77. Лукомский В.К., Типольт Н.А. Указ. соч. С. 18.
  78. Пример устаревших датировок: Агафонова Е.А. «Общий гербовник дворянских родов Всероссийской империи»: К истории создания и публикации // 275 лет геральдической службы. С. 4. От указания даты уклонились Е.И. Каменцева и Н.В. Устюгов (Указ. соч. С. 263), а также И.В. Борисов (Родовые гербы России. С. 52-64).
  79. Хоруженко О.И. К истории создания «Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи» // Генеалогические исследования. М., 1993. С. 224.
  80. Санкт-Петербургские ведомости. 1799. 17 июня. № 48. С.1168.
  81. Коротков Ю.Н. Указ. соч. С. 343; Штакельберг Ю.И. Геральдика // Отечественная история: Энциклопедия. М., 1994. Т. 1. С. 537.
  82. Лукомский В.К. Гербовая экспертиза. С. 49.
  83. Савелов Л.М. Указ. соч. С. 137.
  84. Арсеньев Ю.В. Указ. соч. С. 121.
  85. Известия Русского генеалогического общества. СПб., 1909. Вып. 3. С. 368.
  86. Лукомский В.К. Неутвержденные гербы титулованных родов. № 1. С. 119.
  87. Гербовед. 1913. № 4. С. 61-64; 1914. № 1. С. 11-14; № 8. С. 120-121; № 9. С. 140-145 и др.
  88. Хоруженко О.И. К вопросу об источниках «Общего гербовника» // 40 лет научному студенческому кружку источниковедения истории СССР. М., 1990. С. 60-64.
  89. Он же. К истории создания. С. 225-226; Медведев М.Ю. Мальтийская геральдика в России // Император Павел Первый и Орден св. Иоанна Иерусалимского в России. СПб., 1995. С. 91.
  90. Вельяминов Г.М. Герб рода Вельяминовых // Гербовед. 1996. № 12. С. 98-101.
  91. Гербовед. 1914. № 10. С. 157; № 11. С. 174-175.
  92. Русский библиофил. 1915. № 3. С. 106.
  93. Добровольская М.А. Указ. соч. С. 105.
  94. Тройницкий С.Н. Гербы лейб-компании. С. XII.
  95. Русский архив. 1912. № 5. 3 л. обл.; Русская старина. 1913. № 1. 2 л. обл.
  96. Известия Русского генеалогического общества. Вып. 3. С. 367.
  97. Лукомский В.К. Герб как исторический источник // КСИИМК. М.;Л., 1947. Вып. 17. С. 56-57.
  98. Навроцкий Ю.А. Библиография. С. 38.

Об «Академическом деле» (другие названия: «Дело историков», «Дело академиков», «Дело по обвинению С.Ф. Платонова, С.В. Рождественского и др.», «Дело Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России») до начала 90-х годов XX в. было очень мало известно. Единственным источником, из которого черпались некоторые сведения о нем, были изданные за рубежом воспоминания бывших подследственных по этому делу Н.П. Анциферова и С.В. Сигриста1. Первая работа, в которой сделана попытка охарактеризовать «Академическое дело» в целом, была опубликована лишь в 1989 г. Автор – ленинградский историк В.С. Брачев, ныне профессор Петербургского университета, получил возможность работать над следственными делами, когда для других архив КГБ был наглухо закрыт, а данное дело абсолютно недоступно. Уже это одно обстоятельство придавало его работе специфический оттенок. Кроме того, в статье В.С. Брачева отсутствовали обычные ссылки на архивные документы (архив, фонд, номер и листы дела), а основывалась она на специально подобранных для него в архиве КГБ документах2. Важными шагами на пути к всестороннему изучению «Академического дела» стали исследования члена общества «Мемориал» Ф.Ф. Перченка3. К сожалению, автору не была предоставлена возможность работать в архиве КГБ, и это, разумеется, не могло не сказаться на результатах исследования.

Наконец, в 1992 г. Библиотека Российской академии наук по согласованию с Управлением Федеральной службы контрразведки (ныне ФСБ) приступила к работе по подготовке издания этого следственного дела, с привлечением научных работников-историков из С.-Петербургского филиала Института российской истории РАН. В редакционную коллегию вошли Ж.И. Алферов, Б.В. Ананьич, В.П. Леонов (отв. редактор), Е.В. Лукин, В.М. Панеях, С.В. Степашин, А.Н. Цамутали. Перед издателями встала труднейшая задача – выработать правила издания этого особого источника, системообразующей особенностью которого является факт фабрикации, и на этой основе опубликовать «дело». Кроме того, предстояло выявить документы, на основе анализа которых можно было бы воссоздать предысторию «Академического дела», установить инициаторов «дела». Рабочая гипотеза, которой в предварительном порядке руководствовались издатели, состояла в том, что его инициаторами выступили руководящие структуры партии большевиков и прежде всего – Политбюро ЦК ВКП(б). Необходимо было проверить эту гипотезу, и если она подтвердится, то выявить механизм превращения служебного расследования в секретное партийное разбирательство (с газетной травлей), результатом которого стало карающее решение, реализованное органами ОГПУ.

К сожалению, в то время, когда готовилось издание (конец 1992-1993 г.) многие партийные документы, в частности «особые папки» Политбюро оставались нерассекреченными, и это затрудняло работу. И все же гипотеза о руководящей роли Политбюро в инициировании и следствия и руководстве им нашла документальное подтверждение, хотя многие важные элементы оставались недостаточно проясненными, а в некоторых случаях пришлось ограничиваться новыми гипотезами. Но это дало основание приступить к публикации «Академического дела», и в 1993 г. был издан первый выпуск, содержавший следственное дело академика С.Ф. Платонова4.

Помимо самого следственного «дела», опубликованного полностью, так, как оно отложилось в архиве ФСК, книга включала обстоятельное предисловие (авторы – Б.В. Ананьич, В.М. Панеях, А.Н. Цамутали), биографический очерк о С.Ф. Платонове (те же авторы) и приложение (ранее не печатавшаяся на русском языке его автобиография). В предисловии полностью описано все «Академическое дело», исследована его предыстория, перечислены 115 человек, проходившие по нему, охарактеризованы методы следствия, обоснован вывод о фабрикации «дела» и установлены способы фабрикации.

Итак, было установлено, что «Академическое дело» велось Полномочным представителем Объединенного государственного политического управления в Ленинградском военном округе (ПП ОГПУ в ЛВО), было арестовано более 150-ти человек, в том числе крупнейшие ученые-историки старшего поколения: академики С.Ф. Платонов, Е.В. Тарле, Н.П. Лихачев, М.К. Любавский, представители среднего и молодого поколений, прежде всего ученые из Ленинграда, а также Москвы, Харькова, Саратова, Ярославля и других городов. Кроме того, среди арестованных оказались сотрудники аппарата Академии наук и академических учреждений, работники Русского музея, Центрархива, других научных учреждений, вузов, издательств, священнослужители и даже домашние хозяйки. Основной удар был нанесен по ученым-историкам старой, и прежде всего петербургской школы.

Секретно-оперативное управление ПП ОГПУ в ЛВО под руководством политбюро ЦК ВКП(б) сочинило «сценарий», согласно которому С.Ф. Платонов и ряд других подследственных обвинялись в создании разветвленной антисоветской контрреволюционной организации «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России», с целью свержения советской власти путем вооруженного восстания, поддержанного иностранной военной интервенцией, реставрации помещичье-капиталистического строя и восстановления монархического образа правления. Кроме того одна из групп подследственных была обвинена в шпионаже, а другая – во вредительстве. Внутренние противоречия среди ученых старой школы, выявившиеся в послеоктябрьский период, не интересовали следователей ОГПУ. Аресту подверглись и те, кто пытался сотрудничать с властями, и те, кто заняли нейтрально-отстраненную позицию, и те, кто внутренне был настроен оппозиционно. Следствие квалифицировало любые неформальные собрания и встречи, в том числе и научные кружки, в качестве нелегальных антисоветских организаций, ставших базой для пополнения мифического «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России». Следствие началось в октябре 1929 г. «Академическое дело» было сфабриковано целиком и исключительно на основании показаний обвиняемых. Следственная группа ОГПУ в Ленинграде не располагала, да и не могла располагать какими бы то ни было существенными основаниями для производства обысков и арестов. Однако сценарий процесса разыгрывался по всем правилам следственного «искусства». Следователи занимались перепроверкой ими же самими сфабрикованных показаний. Подследственных вынуждали шантажом, угрозами, психологическим, а в некоторых случаях и физическим давлением писать и подписывать показания, которые соответствовали бы «сценарию» и обогащали бы его «достоверными» деталями. Таким образом, в результате вопиющего нарушения элементарных процессуальных норм, в частности – игнорирования принципа презумпции невиновности, нарушения установленной регламентации следственных действий, это «дело» приобретало черты принудительного «соавторства»5.

В 1931 г. следствие по делу «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России» завершается, во внесудебном порядке выносятся приговоры 115-ти подследственным (остальные либо освобождались из-под стражи, либо получили приговоры по другим столь же сфабрикованным «делам»). Шесть человек были приговорены к расстрелу, ученые, отнесенные следствием к «руководящему ядру» «организации» (С.Ф. Платонов, Е.В. Тарле, Н.П. Лихачев, М.К. Любавский, С.В. Рождественский, Д.Н. Егоров, Ю.В. Готье, С.В. Бахрушин, А.И. Яковлев, В.И. Пичета и ряд других лиц) – к высылке в отдаленные места, остальные (большинство) – к заключению в концентрационные лагеря сроком от 3-х до 10-ти лет.

Но еще до выхода в свет первого выпуска этого издания «Академического дела» в газете «День» было опубликовано письмо академика Д.С. Лихачева, направленное им в Комиссию по культуре Верховного Совета России, в котором он касался разных вопросов издания документов советского периода, в том числе иностранными учеными, и, в частности, обратил внимание на подготовляемое к печати издание материалов «Академического дела». Автор исходил из того убеждения («мне стало известно»), что его «печатание» «предполагается» «без исследования этого дела и без комментариев». По справедливому мнению Д.С. Лихачева, если исходить из той предварительной посылки, на котором оно основывалось, то «тем самым будет пропагандироваться точка зрения на «Академическое дело» следователей ОГПУ, дискредитированными окажутся крупнейшие наши ученые – Тарле, Измайлов, подписавшие под сильным давлением не соответствующие действительности протоколы»6.

В одном отношении Д.С. Лихачев был безусловно прав: было бы предпочтительным издание «Академического дела» сопроводить комментарием, и таково было наше (издателей) намерение с самого начала работы. Но в результате ознакомления со всем этим «делом», было принято вынужденное решение отказаться от комментирования. Дело в том, что степень достоверности показаний обвиняемых настолько незначительна, что тогдашний уровень знаний не позволил в результате научного комментирования выделить из общего потока ложных, а порой и фантастических сведений даже крупицы правды, более того, даже таил в себе некую опасность, ибо указание на ложность того или иного факта из следственных показаний автоматически предполагает достоверность всего остального.

Но Д.С. Лихачев безусловно был неправ, когда утверждал, что «Академическое дело» предполагалось издать без предварительного исследования этой фабрикации. Оно было проведено, и предисловие и являлось этим исследованием. Издатели исходили из того, что материалы «Академического дела» важны прежде всего не с точки зрения достоверности фактов, сообщаемых подследственными, а как памятник эпохи, отразивший ее черты и нравы, порядки, царившие в Политбюро и в ОГПУ, как обвинительный акт против режима власти. Реальна также трагедия беззащитных представителей элиты русской науки, вовлеченных в этот страшный спектакль и ставших жертвами бесправия и надругательства. Именно поэтому издатели решительно отказались даже и от попыток сравнительной характеристики поведения подследственных, от выявления того, кто лучше или хуже вел себя во время следствия или кто кого «оговорил».

Появившиеся вскоре рецензии в целом одобрили работу публикаторов7 (подготовку текста «дела» под руководством редколлегии осуществил М.П. Лепехин). Большинство рецензентов согласилось с тем, что «дело» представляло собой фабрикацию, осуществленную ОГПУ под руководством политбюро ЦК ВКП(б). Вместе с тем они единодушно отметили, что отсутствие комментариев обедняет издание. Правда, В.И. Буганов и К.Ц. Саврушкина связали это с недоступностью для издателей агентурно-наблюдательного дела8. Напротив, М.А. Рахматуллин решительно возразил авторам предисловия, в частности по поводу их категорического утверждения «о невозможности выделения и „крупиц правды» из общего потока событий». По мнению М.А. Рахматуллина, «Платонов (как, видимо, и другие), особенно в первых своих показаниях, когда не было еще потока ложных измышлений и наветов других подследственных и отсутствовала сама основа для самооговоров, когда еще, можно думать, у подследственных, считавших недоразумением все происходящее, сохранилась вера в скорое и праведное его разрешение, не было и особой нужды что-нибудь скрывать или искажать реальные факты своей научной или педагогической деятельности, обыденной жизни». Впрочем, по-иному, согласно М.А. Рахматуллину, дело обстояло с направленностью «интерпретации этих сведений уже после «установления» факта существования контрреволюционного «Союза», когда намеренное растворение их в море измышлений как бы набрасывает на эту ложь флер достоверности. В таких случаях отделить одно от другого чрезвычайно сложно, но не невозможно». Для этого,– пишет рецензент,– «есть немало путей – от привлечения хорошо известных и реальных фактов из доследственного периода жизни до широкого использования сохранившейся переписки самого С.Ф. Платонова и его коллег»9. М.А. Рахматуллин, как мне представляется, указал на возможные пути источниковедческой критики следственных показаний С.Ф. Платонова. Автор рецензии только не учел, что до ареста С.Ф. Платонова 12 января 1930 г. в следственных тюрьмах содержалось по тому же «делу» около 20-ти человек, некоторых из которых допрашивали до этого более двух месяцев.

В.С. Брачев сформулировал свое недовольство издателями «Академического дела», отказавшихся от комментирования сфабрикованных следственных показаний, в наиболее развернутом виде. По его мнению, они напрасно «пошли по пути изложения перипетий подготовки и развития самого следственного дела» вместо того, чтобы оценить степень «репрезентативности документов», их значение и возможность «их использования в историческом исследовании». Остается, правда, неясным, как установить факт фабрикации, в чем не сомневается и рецензент, не исследуя истоков «дела» и сам ход следствия. В.С. Брачев даже выразил убеждение в том, что «в показаниях С.Ф. Платонова, Е. В. Тарле и их коллег содержится огромная масса фактов, проливающих свет на научную и педагогическую деятельность этих ученых, их исторические и общественно-политические взгляды, положение в исторической науке 1920-х годов»10.

Этот свой взгляд на возможности интерпретации следственных показаний В.С. Брачев изложил в концентрированном виде в статье, вышедшей в том же году, что и его рецензия. Автор утверждал, что С.Ф. Платонов «принадлежал к числу ученых, сознательно сторонившихся всякой политики и никогда не афишировавших своих общественно-политических взглядов». Изменилась же ситуация лишь в 1930 г.: «Заговорить на эту тему его заставила советская действительность конца 1920-х годов, когда вместе со своими коллегами Е.В.Тарле, С.В.Рождественским, Н.П. Лихачевым и другими он оказался <…> в Доме предварительного заключения Ленинградского ОГПУ». В.С. Брачев убежден в «искренности ученого» в период следствия, о чем, по его мнению, свидетельствуют «общий характер показаний С.Ф. Платонова на эту тему, чувство глубокого достоинства, которое он при этом сохранял», тем более что они подтверждаются «показаниями его учеников и коллег»11.

Эта концепция получила развитие в книге того же автора «Русский историк Сергей Федорович Платонов». В.С. Брачев принял на веру не только то, что показывал о себе в ОГПУ сам С.Ф. Платонов, но и характеристики, данные С.Ф. Платонову в показаниях Е.В. Тарле, С.В. Рождественского, В.И. Пичеты и других его коллег. При этом В.С. Брачев сослался на сфабрикованные ОГПУ показания так, как будто имел дело с письмами, мемуарами или дневниками: «…по свидетельству С.В. Рождественского»12; «…заслуживает в связи с этим внимания замечание М.М. Богословского (правда, в передаче Е.В. Тарле)»13; «…отмечал в связи с этим Е.В. Тарле»14; «…отмечал С.Ф. Платонов в обширной «покаянной» записке, поданной им в октябре 1930 г. в ОГПУ»15; «…в своих показаниях следователям ОГПУ в 1930 г. С.Ф. Платонов подтвердил этот факт»16; «…отмечал С.Ф. Платонов»17  «…заявил С.Ф. Платонов»18; и «подчеркивал он»19; «…по словам В.И. Пичеты»20  «…вспоминал впоследствии В.И. Срезневский»21; «…отмечал В.И. Пичета»22 и т.д. и т.п. При этом В.С. Брачеву странным образом удавалось даже уловить нюансы интонаций С.Ф. Платонова в сфабрикованных следователями ОГПУ протоколах его допросов: «Я не марксист»,– сухо констатировал С.Ф. Платонов на одном из допросов…»23.

Щедро черпая «факты» из такого одиозного источника, как следственные показания С.Ф. Платонова и его коллег, В.С. Брачев, в соответствии с ранее провозглашенными взглядами, рассматривал сфабрикованные карательными органами материалы «Академического дела» как достоверный источник даже для воссоздания общественно-политических воззрений ученого (хотя, в противоречии с этим, автор неоднократно отмечает на страницах той же книги, что С.Ф. Платонов «увы, <…> был аполитичен», политически непредвзятым)24. Читатель должен поверить тому, что несклонный афишировать свои общественно-политические взгляды (которых, впрочем, согласно автору, у С.Ф. Платонова вроде бы и не было) ученый, «искренне» изложил их именно следователям во время заключения в Доме предварительного заключения ОГПУ.

В подтверждение этой идеи автор ссылается на заявление С.Ф. Платонова в Коллегию ОГПУ, датируемое 17 сентября – 5 октября 1930 г., которое В.С. Брачев, опубликовавший его совместно с С.В. Черновым в 1993 г., почему-то назвал «покаянием» ученого25. В.С. Брачева не смутило ни то, что С.Ф. Платонов в нем заявил о своем «расконспирировании» перед органами ОГПУ, признался в участии в мифической контрреволюционной организации «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России», ни то, что на страницах этого документа ученый выражается в несвойственной ему манере о чрезвычайном успехе колхозного движения и полном торжестве генеральной линии ВКП(б)26. Не обратил также внимание В.С. Брачев на специфическую природу этого документа (не протокол допроса и не собственноручные показания, а заявление в Коллегию ОГПУ) и на отнюдь не странное совпадение: примерно этим же временем (10 августа – 4 октября 1930 г.) датируются подобные же заявления Е.В. Тарле.

Таким образом, В.С. Брачев абстрагировался от специфики сфабрикованного следственного «дела» и не принял во внимание наибольшую вероятность искажений при изложении в нем именно общественно-политических воззрений подследственного. В.С. Брачев же даже и не попытался отделить достоверные факты от фальсификаций, соблазнившись упрощенными решениями. Следственные дела С.Ф. Платонова и его коллег не стали в книге В.С. Брачева объектом критического осмысления. Именно о таком использовании источников, к какому прибег В.С. Брачев, писал Р. Коллингвуд как о «истории ножниц и клея»27. Можно, таким образом, заключить, что попытка реализации провозглашенной В.С. Брачевым идеи о возможности использования сфабрикованных следственных показаний для воссоздания общественно-политических воззрений С.Ф. Платонова оказалась крайне неудачной. Она и не могла быть иной, так как сама эта идея несостоятельна.

Попытка же интерпретации следственного материала сводится у автора к заявлению, что «мужественное поведение» С.Ф. Платонова на допросах «выгодно отличает его показания от показаний других обвиняемых (Е.В. Тарле, Н.В. Измайлова, Ю.В. Готье, В.И. Пичеты, С.В. Рождественского и др.), проходивших по этому делу»; ученый, как считает автор, тем самым «преподал своим ученикам (Е.В. Тарле? Ю.В. Готье? В.И. Пичете? – В.П.), оказавшимся слишком „словоохотливыми», последний и быть может самый важный для них урок – урок гражданского мужества и высокой нравственности»28. Но такого рода сравнительная характеристика поведения подследственных и основанные на ней поспешные выводы о том, кто лучше или хуже проявил себя во время следствия и кто кого «оговорил», как уже было отмечено в литературе, ведет к тому, что подвергшиеся тяжелому нравственному и физическому испытанию жертвы «Академического дела» становятся как бы объектами повторного бессудного приговора, а преступная деятельность организаторов расправы над людьми науки и тем самым над самой наукой остается в тени29.

Если при использовании сфабрикованных ОГПУ следственных «дел» В.С. Брачев продемонстрировал столь явную источниковедческую несостоятельность и этическую неразборчивость, то попытка выявления им истоков и причин «Академического дела» не опирается в его книге на источники вовсе. Автор не счел необходимым произвести архивные разыскания, а фрагменты уже опубликованных партийных документов, относящихся к этому «делу», не подверг тщательному анализу. Утвердившаяся же в исторической литературе концепция, согласно которой «Академическое дело» 1929-1931 гг. было инициировано руководством большевистской партии (во главе со Сталиным), которое с самого его зарождения до вынесения приговоров «тройкой» ОГПУ руководило всеми действиями ОГПУ, квалифицируется В.С. Брачевым в качестве «сугубо западной эмигрантской» схемы30, характерной для «практики» «нашей постсоветской историографии», проявляющейся в «идеологической заданности, политической предвзятости» и в ставших уже обычными филиппиками «в адрес «тоталитарного прошлого». По утверждению В.С. Брачева, историки неосновательно связывают «Академическое дело» с подготовкой к новому этапу большого террора31, их увлечение «поисками «кремлевского», «партийного» следа во всей этой истории» бесплодно, а «дело» С.Ф. Платонова «не важный этап в «войне» большевистского режима против русской интеллигенции», а, «как подсказывает логика», имеет всего только «историографические корни»32, почему автор резко выступает против «чрезмерного акцента на репрессивном характере и расширительном толковании действий власти, как якобы специально направленной против «старой» интеллигенции и Академии наук». Оказывается, ««дело» С.Ф. Платонова было отражением пусть и уродливой, специфически советской розни, которая всегда существовала в нашей историографии между историками-государственниками и их противниками из либерального и революционно-демократического лагеря с так характерными для них ориентацией на западные ценности и национальным самоуничижением»33. «Академическое дело», следовательно, возникло «по инициативе снизу», которая, якобы, «шла из среды самих историков»34, и именно тех из них, кто направил острие «дела» против других историков – сторонников «вполне определенного, национального направления», «государственников, представителей русской национальной историографии»35.

Если следовать этой поразительной логике, то, само собой разумеется, что «не пресловутое «Политбюро», а именно ««историки-марксисты» во главе с М.Н. Покровским» инициировали «эту беспримерную в истории науки провокацию»36. Так что «демонизация действий властей», по убеждению В.С. Брачева, «неоправданна». Впрочем, все же «инициативу по раскручиванию «дела» перехватило ОГПУ», действовавшее автономно, Политбюро же «скорее сдерживало ретивых чекистов» и даже «провело решение, согласно которому подготовленное чекистами дело до суда так и не дошло, а основные «ответчики» отделались легким испугом в виде ссылки, получив возможность вернуться впоследствии к научной деятельности»37, тем более, что «расстреляны были <…> только (!– В.П.) шестеро»38.

Нетрудно заметить, что автор стремится приуменьшить разрушительные последствия «Академического дела», роль в его организации партийно-политического руководства, нарисовать извращающую факты картину, согласно которой важнейшая полицейско-идеологическая акция предстает как результат деятельности одного нехорошего историка, сумевшего в своих корыстных целях подчинить себе даже ОГПУ. Если же учесть, что М.Н. Покровский, как отмечает автор, вместе с его школой был впоследствии разоблачен самой партией, то из этого с неизбежностью вытекает вывод об успешном разрешении внутрицехового конфликта усилиями политбюро в пользу подлинной науки и тех ее выдающихся представителей, которые не так уж и сильно пострадали.

Спору нет, С.Ф. Платонов, Е.В. Тарле и другие выдающиеся ученые подвергались безобразным нападкам со стороны М.Н. Покровского, но при раскручивании «Академического дела» он, будучи партийно-государственным функционером, выступал, как явствует из уже известных документов, лишь в роли одного из доверенных лиц, ответственного исполнителя ряда поручений высшего партийного руководства.

Вопреки спекулятивным домыслам В.С. Брачева, именно политбюро 5 ноября 1929 г. образовало Особую следственную комиссию в составе прокурора РСФСР Крыленко и двух руководящих работников ОГПУ – Агранова и Петерса, которой было поручено «обсудить вопрос о привлечении к суду виновных», причем эта комиссия сразу же перевела «дело» в русло политического процесса, задачей которого являлось выяснение «связей отдельных лиц, стоящих во главе Академии наук, с белой эмиграцией за рубежом, с некоторыми иностранными представительствами и миссиями и возможной шпионской (военно-разведывательной) деятельности в интересах иностранных государств», с одновременной агентурной разработкой39.

Сталин получил 9 января 1930 г. от руководства ОГПУ (Ягоды и Евдокимова) докладную записку, после которой единичные аресты сменились массовыми, в том числе в ночь на 12 января 1930 г. был арестован С.Ф. Платонов. Следующий подобный доклад был получен в политбюро 23 января и сразу же (25 января) на его заседании рассматривается вопрос, перенесенный с 15 января, «Об Академии наук», на котором принимается решение: «Поручить Секретариату ЦК утвердить инструкцию». Несомненно, она предназначалась ОГПУ, которое и вело следствие. Наконец, 15 сентября 1930 г. Сталину и Молотову была направлена докладная записка за подписью председателя ОГПУ Менжинского и Агранова и сборник «Материалы контрреволюционной монархической организации «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России», возглавлявшейся академиком Платоновым и другими». Недавно изданные документы политбюро, хранящиеся в Архиве Президента РФ, позволяют во многом уточнить и без того уже известные факты, свидетельствующие о руководящей роли этого органа, который стоял у истоков «Академического дела» и давал директивы ОГПУ как по ведению следствия, так и при вынесении приговора40.

В.С. Брачев издал также брошюру об «Академическом деле»41, в которой воспроизвел без изменений то, что он написал о нем в книге о С.Ф. Платонове. Эта последняя была подвергнута критике в рецензиях – моей42 и Н.Н. Покровского43. В рецензии А.Ю. Дворниченко на книгу В.С. Брачева о С.Ф. Платонове его концепция в той ее части, которая относится к истокам «Академического дела», была решительно поддержана. По мнению А.Ю. Дворниченко, В.С. Брачеву «удалось показать ошибочность укоренившихся в последние годы представлений о Платонове, его учениках и коллегах как жертвах некоего заговора кремлевского руководства против Академии наук и шире – едва ли не против всей старой русской интеллигенции». Рецензент солидаризируется с В.С. Брачевым и утверждал вслед за ним (и вопреки известным фактам), что в разгроме «буржуазной» историографии <…> был заинтересован не столько Кремль, сколько историки-марксисты», более того, что «никаких конкретных указаний» от политбюро ЦК ВКП(б) не поступало и «раскручивание всего «дела» можно во многом записать в «актив ОГПУ»44.

В.С. Брачев счел необходимым ответить своим критикам45. Он продолжал отстаивать охранительную в отношении политбюро позицию и высказал свое «отрицательное отношение к явному нигилизму издателей «Академического дела» в оценке его как исторического источника». С его точки зрения, «при взвешенном, критическом отношении к ним материалы «Академического дела» не только могут, но и должны широко использоваться в исторических исследованиях». При этом автор сослался, как на образец, на свою статью «Архивно-следственные материалы ОГПУ как источник по истории ленинградской интеллигенции 1920-х годов»46. На эту статью обратил мое внимание Д.С. Лихачев в письме от 1 декабря 1998 г. Оно начинается (после обращения) со слов: «Меня возмутила статья В.С. Брачева <…> Если Вы будете Брачеву отвечать, то примите во внимание и мои фактические возражения, доказывающие его неправоту. Унижаться и чувствовать себя снова подследственным я не могу. Ссылаться на это письмо Вы можете». А дальше следовали по пунктам замечания Д.С. Лихачева. Кончалось же письмо, напечатанное на машинке, припиской пером: «Что за «исследователи» следователи!!! Сам-то Брачев видимо следователь?».

Я ответил Д.С. Лихачеву письмом и сообщил также и о своем резко отрицательном отношении к подобным работам, в которых В.С. Брачев, плывя по проложенному следователями ОГПУ руслу, убеждает читателя даже в том, во что не верили они сами: все «дела» возбуждались в связи с действительно существовавшими организациями, которые, находясь в подполье, соблюдали все необходимые приемы конспирации, чтобы не дать в руки ОГПУ каких-либо «улик». Вместе с тем, я написал, что у меня пока нет повода полемизировать с В.С. Брачевым (это было до появления его ответа рецензентам), но если он появится, я непременно учту мнение Д.С. Лихачева. Случай вскоре представился, и я решил ответить на «возражения» В.С. Брачева, что и сделал в журнале «Клио»47, опираясь отчасти на замечания Д.С. Лихачева48. В своей заметке я сосредоточился, главным образом, на той статье, на которую указал Д.С. Лихачев, пытался показать, как автор вслед за следователями ОГПУ повторяет те вздорные обвинения, которые предъявлялись арестованным органами ОГПУ.

Но в одном можно с В.С. Брачевым отчасти согласиться – в том, что «при взвешенном критическом отношении» к материалам «Академического дела» они «не только могут, но и должны широко использоваться в исторических исследованиях». Разумеется, широко их использовать было бы неверно, нельзя опираться на них некритически, как это делает В.С. Брачев, но попытаться выделить из материалов, сфабрикованных следователями карательных органов советского периода «дел» достоверные факты, сепарировать их из массы фальсификаций следует пытаться, имея в виду, что это является сложнейшей источниковедческой задачей. Такая попытка и была предпринята Б.В. Ананьичем и мною в нашей совместной статье ««Академическое дело» как исторический источник»49.

Мы, в частности, не отвергли возможности привлечения для этого независимых источников, таких как переписка, воспоминания, устные рассказы. В то же время было отмечено, что и они не всегда достоверны, хотя, разумеется, в силу других причин. Но прежде всего, с нашей точки зрения, следует обращаться к предыстории любого такого «дела». Сейчас уже документально установлено, что истоки крупнейших «дел» берут начало в предписаниях высшего партийного руководства. Так, одновременно проводившимися следствиями по «Академическому делу», делам «Трудовой крестьянской партии», «Промпартии», «Союзного бюро меньшевиков» непосредственно руководил И.В. Сталин, определявший содержание тех показаний, которые предписывалось получить. Именно этим мы объяснили однотипность предъявляемых обвинений и принуждение к даче необходимых для их подтверждения показаний. Неизбежным результатом такого принудительного «соавторства» становится своеобразный унифицированный стиль следственных протоколов, который нивелировал индивидуальность допрашиваемых, уравнивал ее с деиндивидуализированными или слабо индивидуализированными личностями следователей.

В нашей статье обращено внимание на исследование Э. Шнейдерманом этого стиля, который показал, что «признания» подследственных звучат нелепо не только с фактической точки зрения, но и «со стороны словесного оформления», отличающегося нищетой языковых средств. Э. Шнейдерман на примере следственного дела поэта Бенедикта Лившица указал и на наиболее характерные особенности языка таких протоколов – перенасыщение терминологией саморазоблачения, причем с «квалификацией вины (своей, сообщников, либо общей) с невероятной, казалось бы, здесь прокурорской точки зрения»50. Сделанные Э. Шнейдерманом выводы, как показывают материалы других сфабрикованных «дел», универсальны, так как их лексика однотипна, потому что словесные клише, переходившие из «дела» в «дело», производны от однотипных сценариев и стандартных методов ведения допросов.

Учитывая это, Б.В. Ананьич и я пришли к выводу, что при попытках извлечения из сфабрикованных следственных показаний достоверной информации необходимо отбрасывать те элементы, которые фиксируют общие места, установленные на основании близких по времени и составу обвиняемых следственных дел, с однотипными лексическими оборотами и штампами. Это дает возможность выявить основную тенденцию обвинений по целому комплексу «дел», а затем – по исследуемому конкретному «делу». И тогда сведения, непосредственно отражающие ее, следует признать недостоверными, если не удастся выдвинуть систему аргументации, свидетельствующую об обратном. Плодотворными, с нашей точки зрения, является метод анализа «обличительных» источников русского средневековья, который разработал Я.С. Лурье, считавший, что следует «искать такие случаи, когда источник проговаривается – говорит нечто такое, необязательно или даже прямо излишне с точки зрения его тенденции»51. Не отрицаем мы также метода выделения разновременных слоев самого источника. Можно полагать, что в первых показаниях, особенно собственноручных, когда подследственных еще не сумели принудить к «соавторству», если перед органами ОГПУ не ставилась задача в короткий срок добиться признания «вины», самооговора, фактическая их сторона заслуживает внимания. Если же в последующих показаниях, в заявлениях о снятии судимости или о реабилитации эти сведения не отвергались, степень их достоверности возрастает.

Но все это относится прежде всего к фактической, событийной стороне показаний. Что же касается общественных, политических, экономических и иных воззрений подследственных, то следует учитывать наибольшую вероятность искажений в подобных «делах». Эти деформации имеют разнонаправленную природу: если сами подследственные стремились давать показания, изображающие их перед властями в выгодном свете, то, напротив, следователи старались придать им криминально-политический характер. Именно поэтому подобные источники, как уже было отмечено выше, не могут служить основанием для воссоздания воззрений подследственных. При попытках отделить достоверные факты от массы фальсификаций в сфабрикованных следственных «делах» политического характера исследователя подстерегает соблазн простых решений, таких, например, как опора на собственную интуицию, не подкрепленную системой аргументации, на вероятность известия.

В 1998 г. был издан второй выпуск (в двух частях) «Академического дела», содержащий следственное дело академика Е.В. Тарле52. В предисловии к нему (авторы те же, что и предисловия к первому выпуску) были проанализированы само это сфабрикованное «дело», некоторые ранее недоступные документы политбюро, подтвердившие прямую его причастность к инициированию следствия и руководству им. Кроме того, был показан механизм фабрикации, в частности названия мифической организации – «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России». Вслед за предисловием напечатан обстоятельный биографический очерк Е.В. Тарле (автор – Б.С. Каганович), в котором прослежена вся его ученая деятельность, показано, насколько репрессии деформировали творческий облик этого выдающегося историка. В приложении опубликована докладная записка ОГПУ от 15 сентября 1930 г., адресованная И.В. Сталину и В.М. Молотову, в которой сценарий, разработанный в самом начале следствия, «обогащается» материалами допросов, ряд других документов, а также письма Е.В. Тарле жене и сестре из тюрьмы и ссылки.

Едва только вышло в свет это издание, как в одной из петербургских газет появились два читательских письма с резкими возражениями против публикации следственных показаний крупных ученых. О.П. Лихачева, отвергая предположение, что она не хочет «публикации постыдных фактов нашей истории», в то же время считает, что «это должно быть не в форме публикации бредовых документов». «Зачем нужна публикация самих документов, если мы знаем, какая им цена? Разве не достаточно для «введения в научный оборот» указания шифров этих документов в архиве? <…> Я считаю, что от такой публикации происходит огромный (и, может быть, задуманный) вред – возможность унизить и опорочить представителей настоящей интеллигенции. Ученые опозорены перед лицом многих и многих людей, которые не задумываются над тонкостями (их судьба не свела…), и для них прежние русские академики -предатели и германские шпионы, ведь они сами это признали. То же самое будет думать следующее поколение». О.П. Лихачева убеждена, что достаточно было бы опубликовать «исследование со ссылками на документы, такое, как вступительная статья к первому выпуску»53.

Через месяц было напечатано письмо Э. Шустрович, в котором автор всецело поддерживает пафос письма О.П. Лихачевой. «Уже современники подобных «дел», – пишет автор, – не знакомые с методами сталинского судопроизводства, не побывавшие сами на Лубянке, в лагерях, «поддерживали и одобряли» варварские решения судов и «троек» на том основании, что осужденные «сами признавались». Мало кому приходило в голову, чего стоили эти «признания» и какими методами они были получены. Что же говорить о наших современниках, особенно молодых, не имеющих ни малейшего представления ни о том трагическом времени, ни о методах ведения следствия, ни о тяжелом психологическом (пока еще только психологическом) давлении на этих старых и больных людей»54.

Можно понять О. П. Лихачеву, внучку академика Н. П. Лихачева, проходившего по «Академическому делу». Кстати, его издатели тщательно отслеживают, сохранились ли прямые потомки фигурантов, и если они возражают против публикации «дел» их родственников, то безусловно отказываются от этого.

Но согласиться в целом с авторами писем в газету совершенно невозможно. Историки хорошо знают, что ни исследование не может заменить собой публикацию документов, ни публикация не может заменить исследование. Печатать, с моей точки зрения, можно и следует все исторические источники, если это не запрещено законом. И для того и предпосылаются изданиям документов аналитические предисловия (как это было сделано в обоих выпусках «Академического дела», что, кстати, и было одобрено О.П. Лихачевой), чтобы публикуемые документы не были поняты превратно. Кроме того, именно отсутствие публикаций сфабрикованных ОГПУ (НКВД, МВД, КГБ и т.д.) «дел» не только не исключает, но увеличивает вероятность именно такой их интерпретации, которой так опасаются уважаемые авторы протестующих писем в газету, и самый наглядный пример этому – работы В.С. Брачева, но и не только его.

В частности, не могу не отметить, что и у ряда других авторов нет-нет, да появляются ссылки на сфабрикованные ОГПУ-НКВД-КГБ следственные «дела» как на достоверный источник – без какой-либо попытки критической их оценки. Так, например, С.О. Шмидт ссылается на сфабрикованные следственные показания С.Ф. Платонова при характеристике его общественно-политических воззрений, не подвергнув их предварительной источниковедческой критике55. И.В. Павлова обратила внимание на то, что при интерпретации сфабрикованного следственного дела по так называемому Краевому бюро ЦК Трудовой крестьянской партии, которое велось в 1930-1932 гг. Полномочным представительством ОГПУ в Сибири, «современный историк выстраивает концепцию о политической платформе» этой мифической «организации»56, созданной самим ОГПУ по поручению политбюро и лично Сталина57. Показательно и принятие на веру учеными – историками и литераторами версии о масонском заговоре, истоках Февральской революции, деятельности временных правительств в 1917 г., изложенных в следственных показаниях бывшего депутата III и IV Государственной думы по кадетскому списку, члена ЦК конституционно-демократической партии и министра Временного правительства Н.В. Некрасова, сфабрикованных в 1939 г. органами государственной безопасности. Они, как теперь стало известно, были переданы Н. Н. Яковлеву (он сам об этом сообщил в 1993 г.)58, одиозному автору одиозной книги «1 августа 1914 г.», председателем КГБ СССР Ю. В. Андроповым и генерал-майором Ф.Д. Бобковым в целях дискредитации диссидентства и борьбы с «нигилистами», «демократами» и «русофобами». Конкретным же противником, книгам которого противопоставлялась акция КГБ и работа Н.Н. Яковлева, был А.И. Солженицын с его «Архипелагом ГУЛАГ», ходившем в самиздате (машинописные копии) и «Августом 1914 года», книге, изданной на Западе. Эти материалы вместе с напутственными рекомендациями Андропова и легли в основу лживой концепции, согласно которой свержение монархии стало результатом козней «русофобов-масонов», преследовавших цель погубить великую державу, чему воспрепятствовали истинные русские патриоты-большевики, положившие конец масонским проискам. В опубликованных В.В. Поликарповым и В.В. Шелохаевым фрагментах допросов Н.В. Некрасова в течение 20-30-х годов (несколько арестов), а также в предисловии к их изданию В.В. Поликарпова59 показан механизм фабрикации якобы существовавшего масонского заговора накануне падения царского режима и на протяжении 1917 г. (до 25 октября/7 ноября).

Поразительной и в то же время поучительной оказалась не провокационная акция КГБ, а то, с какой неразборчивостью ученые-историки и литераторы (В.И. Старцев, Н.Н. Берберова и др.) подхватили эту версию и ссылались на приведенные Н.Н. Яковлевым сфабрикованные материалы как на «рассказ» (кому?), «воспоминания» Н.В. Некрасова – без определения типа документов, источниковедческой их критики и установления степени достоверности. Теперь, в связи с публикацией этой фабрикации и показом ее истоков и целей, рухнула вся версия о масонском заговоре, а вместе с нею и научная репутация тех, кто ее поддержал. Вместе с тем, эта публикация сфабрикованных органами госбезопасности следственных материалов дает еще одно основание для вывода о необоснованности протестов в связи с изданием «Академического дела» 1929-1931 гг. Оказывается, и самооговоры являются важнейшим, хотя и специфическим источником, которые незаменимы при исследовании советского периода нашей истории. И вообще, возрождение всяких засекречиваний и запретов ведет к распространению лживых, невежественных и имеющих политическую подоплеку спекулятивных концепций, вроде тех, о ко торых речь шла выше.

  1. Память: Исторический сборник. Париж, 1981. Вып. 4.
  2. Брачев В.С. «Дело» академика С.Ф. Платонова // ВИ. 1989. № 5.
  3. Перченок Ф.Ф. 1) Академия наук на «великом переломе» // Звенья: Исторический альманах. М., 1991. Вып.1; 2) «Дело Академии наук» // Природа. 1991. № 4.
  4. Академическое дело 1929-1931 гг.: Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 1: Дело по обвинению академика С.Ф. Платонова. СПб., 1993.
  5. Ананьич Б.В., Панеях В.М. Принудительное «соавторство» (к выходу в свет сборника документов «Академическое дело 1929-1931 гг.». Вып. 1) // In memoriam: Исторический сборник памяти Ф.Ф. Перченка. М.; СПб., 1995.
  6. День. 1993. № 3 (83).
  7. В.И. Буганова и К.Ц. Саврушевой (ННИ. 1994. № 6. 223-225), М.А. Рахматуллина (ОИ. 1994. № 6. С. 174-183), В.С. Брачева (Свободная мысль. 1994. № 11. С. 121–122), А.Н. Артизова (Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 117-118).
  8. ННИ. 1994. № 6. С. 225.
  9. ОИ. 1994. № 6. С. 182.
  10. Свободная мысль. 1994. № 11. С. 122.
  11. Брачев В.С. Общественно-политические взгляды С.Ф. Платонова // Историческая наука в меняющемся мире: Историография отечественной истории. Казань, 1994. Вып. 2. С. 51.
  12. Брачев В.С. Русский историк Сергей Федорович Платонов. СПб., 1995. С. 58
  13. Там же.
  14. Там же. С. 60.
  15. Там же. С. 125.
  16. Там же. С. 215.
  17. Там же. С. 237.
  18. Там же. С. 256.
  19. Там же. С. 257.
  20. Там же. С. 266.
  21. Там же. С. 300.
  22. Там же. С. 309.
  23. Там же. С. 238, ср. 313.
  24. См., например: Там же. С. 10, 53, 55, 219, 293 и др.
  25. Покаяние академика С.Ф. Платонова. Публикация и предисловие В.С. Брачева и С.В. Чернова // Санкт-Петербургская панорама. 1993. № 5.
  26. См.: Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 1. С. 210.
  27. Коллингвуд Р.Д. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 245.
  28. Брачев В.С. Русский историк Сергей Федорович Платонов. С. 331
  29. Ананьич Б.В., Панеях В.М. Принудительное «соавторство». (К выходу в свет сборника документов «Академическое дело 1929-1931 гг.». Вып. 1) // In memoriam: Исторический сборник памяти Ф.Ф. Перченка. М. ; СПб., 1995. С. 81.
  30. Брачев В.С. Русский ученый Сергей Федорович Платонов. С. 269.
  31. Там же. С. 11.
  32. Там же. С. 8, 312, 314, 324.
  33. Там же. С. 11-12.
  34. Там же. С. 335.
  35. Там же.
  36. Там же. С. 271.
  37. Там же. С. 311.
  38. Там же. С. 333.
  39. См.: Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 1. Предисловие. С. XXX
  40. См.: «Осталось еще немало хлама в людском составе»: Как начиналось «дело Академии наук» // Источник. 1997. № 3, 4; Академия наук в решениях политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б). 1922-1952 / Составитель В.Д.  Ясаков. М., 2000.
  41. Брачев В.С. «Дело историков». 1929-1931. СПб., 1997; второе издание. СПб., 1998. Эта концепция осталась неизменной и во втором издании книги о С.Ф. Платонове (Русский историк Сергей Федорович Платонов: Ученый. Педагог. Человек. 2-е изд., доп. СПб., 1998).
  42. ОИ. 1998. № 3. С. 136-142.
  43. Там же. С. 142-145.
  44. Там же. С. 134-136.
  45. Брачев В.С. Возражения критикам // Клио. 1998. № 2(5). С. 347-348.
  46. Петербург и Россия. Петербургские чтения-1997. СПб., 1997. С. 494-505.
  47. Панеях В.М. О полемической заметке В.С. Брачева «Возражения критикам» // Клио. 1999. №2(8). С. 362-364.
  48. Вероятно, я вскоре опубликую это письмо Д.С. Лихачева.
  49. ИЗ. М., 1999. Т. 2 (120). С. 338-350.
  50. Шнейдерман Э. Бенедикт Лившиц: Арест, следствие, расстрел // Звезда. 1996. № 1. С. 110-112.
  51. Лурье Я.С. О некоторых принципах критики источников // Источниковедение отечественной истории: Сб. статей. М., 1973. Вып. 1. С. 95.
  52. Академическое дело 1929-1931 гг. Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 2: Дело по обвинению академика Е.В. Тарле. СПб., 1998.
  53. Лихачева О.П. Кто бросит камень по праву безгрешного // Невское время. 1998. 14 ноября.
  54. Шустрович Э. Не будем забывать историю // Невское время. 1998. 19 декабря.
  55. Шмидт С.О. Сергей Федорович Платонов и «дело Платонова» // Советская историография / Под ред. Ю.Н. Афанасьева. М., 1996. С. 216.
  56. Павлова И.В. Интерпретация источников по истории советской России 30-х годов (постановка проблемы) // Гуманитарные науки в Сибири. 1999. № 2. С. 57; Осташко Т.Н. Политическая платформа «Краевого бюро ЦК «Трудовой крестьянской партии» по материалам следствия 1930-1931 гг. // Проблема истории местного управления Сибири XVI-XX веков: Материалы III региональной научной конференции 19-20 ноября. Новосибирск, 1998. С. 210-214.
  57. См.: Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925-1936 гг.: Сб. документов. М., 1995. С. 192-194, 211, 220; Коммунист. 1990. № 11. С. 99-100.
  58. Яковлев Н.Н. 1 августа 1914 г. Изд. 3-е, дополненное. М., 1993. С приложением: «О 1 августа 1914 г.», исторической науке, Ю.В. Андропове и других».
  59. Из следственных дел Н.В. Некрасова 1921, 1931 и 1939 гг. Публикация подготовлена В.В. Поликарповым и В.В. Шелохаевым, предисловие В.В. Поликарпова // ВИ. 1998. № 11-12. С. 10-16 (предисловие). С. 16-48 (следственные дела).

Непредсказуемое прошлое. Казалось бы, так говорить нельзя, некорректно: ведь прошлое не подвластно даже Богу... Однако минувшее выглядит необычайно разным в трудах многих историков, писателей, политиков и мемуаристов. Они пишут и говорят, часто фальсифицируя и тенденциозно освещая происшедшее по разным мотивам, превращая историю, по образному выражению исследователей истории России 20-х годов, в политику, опрокинутую в прошлое. Это особенно проявилось среди исследователей советской истории страны. Настолько, что Ю.А. Поляков, один из представителей последних, всердцах назвал свою книгу об этом – «Наше непредсказуемое прошлое». А С.И. Романовский продолжает утверждать, что «сегодняшняя политика – это рычаги современной истории. Историю вообще невозможно оторвать от политики, поскольку она ни что иное, как аккумулятор политики»1. Таким образом, многовековой спор о том, является ли история такой же наукой как многие естественные2, сменился утверждением об определяющей роли политики в ее развитии. Так ли это? Ведь невозможно представить себе исследователей единомыслящей массой. Во всякие времена и среди историков находились те, кто шел своим путем, вырабатывая свою методику и направление поиска истины.

К последним я бы по праву отнес С.М. Каштанова. Разумеется, мои заметки о нем – субъективны. Это мой школьный друг. Мы с ним вместе сидели за одной партой в казанской мужской школе № 2 на Левобулачной улице. Тогда кто-то из учителей, перепутав его фамилию, вызвал к доске Кувшинова, и с тех пор Каштанов стал для одноклассников «Кувшином», teacher назвала меня вместо Литвин – Вetween, и я остался под таким именем для нашего класса (и сейчас часто мы называем друг друга старыми прозвищами, ведь кроме нас так уже никто не окликнет). Я часто бывал у него дома и знал не только его родителей и сестру Лиду, но, наверное, и почти всех родственников, как и он моих. Мы часто ходили друг к другу и обязательно на улице Баумана, когда были деньги, лакомились вафельными трубочками с кремом (и сейчас уверены, что более вкусного никогда не пробовали). У нас была очень хорошая учительница истории – Ольга Михайловна Николаева, человек с тяжелой судьбой (муж был репрессирован, она исключена из аспирантуры). Для нее исторический процесс был подчинен логике советских учебников, но она многое знала, интересно рассказывала и требовала от учеников своих ответов на вопросы, пробуждая тем самым интерес к историческим проблемам. Литературу вела добрейшая Анна Сергеевна Петрова, особенно привечавшая Каштанова за его способность (единственного в классе) написать сочинение стихами… Весьма колоритен был и учитель химии Петр Васильевич Мартынов, любивший образные выражения и часто называвший нас «зверями африканскими, позорящими матушку-школу»…

После 8-го класса я был вынужден уйти из школы и поступить в техникум, а потом закончить школу рабочей молодежи (материальное положение семьи было таково, что нужно было получать стипендию и работать), но на выпускном вечере класса был по приглашению Каштанова и слушал напутственную речь химика о том, что можно учится в нескольких вузах и много раз жениться, но школу заканчивают единожды…

Во время учебы в техникуме работал драматический кружок. По моему приглашению Сережа активно участвовал в его работе, и я помню сколь блестящ он был в исполнении главной роли мольеровского «Мещанина во дворянстве»…

После окончания школы, так совпало, Михаила Филипповича Каштанова, отца Сережи, военнослужащего, перевели в Москву. Сережа поступил в Историко-архивный институт. Мы регулярно переписывались и иногда навещали друг друга. Он ввел меня в круг своих московских друзей и учителей, я познакомил его со многими казанцами. Наша школьная дружба никогда не омрачалась, она продолжается до сих пор.

О научном значении его работ написано и еще будет написано специалистами немало, о нем как учителе расскажут его ученики. Он учился у многих блестящих преподавателей Историко-архивного института начала 1950-х годов, но Учитель у него был один – Александр Александрович Зимин (1920-1980). Каштанов познакомил меня с ним и его семьей, и я считал и сейчас считаю за честь называть себя его другом и почитателем (первое что я сделал, став заведующим кафедрой историографии и источниковедения Казанского государственного университета – это поместил портрет А.А. Зимина на видном месте кафедрального кабинета. Этот портрет находится там и поныне). Как-то будучи в гостях у Зимина я спросил его, в чем он видит различие между его методом написания работ и методикой Каштанова (это было вскоре после защиты Сережей докторской диссертации в 1968 г.). Он ответил: «Сережа уже давно независим от моей методики». И пояснил: «Вот видите на столе цветную расписную скатерть? На ней треугольники и квадратики. Я бы так и написал. Для Каштанова этого мало. Ему нужно знать состав краски, одинаков ли он на всей скатерти. Сколько на ней треугольников и квадратиков, не разнятся ли в них углы наклона и т.д.». На мой следующий вопрос, насколько эти детали изменят общее представление об этой скатерти, Зимин ответил, что для него вряд ли, но для Каштанова они существены, и без этого он не может.

Давно известно, что историю пишут победители, те, кто пришел к власти, кто готов всячески оправдать время своего правления, восславить созданный ими режим. Историю пишут и побежденные. Достаточно ознакомиться с написанным белыми генералами, многими эмигрантами, чтобы убедиться в неприятии побежденных к победителям, в той ненависти друг к другу, которой наполнены произведения тех и других. Субъективизм не способствует познанию истины, которую никаким декретом установить невозможно. Но историю пишут и такие «нейтралы» как Каштанов, никогда не состоявший ни в комсомоле, ни в КПСС. Он связан со страной ее историей, архивами, научной проблематикой, но служит мировой науке, для которой нет границ. В статье, посвященной памяти Зимина, Каштанов в качестве одной из побудительных причин, заставивших его учителя начать пересмотр традиционной датировки появления «Слова о полку Игореве», цитирует слова А.А. о том, что ему «надоело врать». И я его вполне понимаю, так как длительное время занимался историей Гражданской войны в России и, как оказалось многого не знал и не о том писал. У меня есть почти все подаренные мне работы Каштанова. Он не брался за столь рискованные темы, как его учитель, поставивший под сомнение подлинность «Слова...», но ему не нужно и употреблять этого выражения «надоело врать». Он всегда писал то, что думал, что мог аргументировать, анализируя многочисленные источники…

Говорят, что история – наука социального заказа. Подобный заказ существует издавна и во многих странах. Ему в значительной степени обязана своим появлением атомная бомба и многие новейшие технологии. Но для историков это, чаще всего, политический заказ власть имущих и связан он с «переписыванием» истории. Такое характерно для прикладной, обслуживающей «нужный» режим науки, покинувшей фундаментальное ложе, более свойственной ее развитию. Естественным завершением этого процесса в новейшей истории России была отмена школьных экзаменов по истории в 1988 г. (старые учебники власть посчитала негодными, а новые еще не были созданы), общий кризис отечественной исторической науки. Британский профессор Р. Дэвис поместил на обложке своей книги о советской исторической науке при Горбачеве (London, 1989) карикатуру, на которой ученик спрашивал учительницу как ему отвечать: по учебнику или как было на самом деле? Можно только позавидовать такому ученику, знавшему то, чего нет в учебнике, а, главное, полагавшему, что истина вне его изложения.

Историки восприняли либеральные идеи конца 1980-х – начала 1990-х с надеждой. Но вскоре наступило разочарование появившимися новыми мифами о «благостности» царистской России и только жестокости и никчемности советской. Скоро стало ясно, что российскую историю нельзя делить на отдельные части, ни одна из них не начиналась с «чистого листа», также и советскую невозможно подразделить на «ленинскую и сталинскую», а современную – на «горбачевскую, ельцинскую и путинскую». Это история одной страны и ее многих народов.

ХХ век был необычайно сложен для развития российского общества и исторической науки. В течение ста лет Россия пережила четыре формы государственного устройства: монархия, республика (1917 г.), советский строй, парламентская республика с сильной президентской властью. Ее название на политических картах мира изменялось пять раз: Российская империя (до 1917 г.), Российская республика (1917 г.), РСФСР (1918-1922 гг.), СССР (1922-1991 гг.), Российская Федерация, Россия (с 1993 г.). Одно поколение людей в течение своей жизни исполняло четыре разных государственных гимна: «Боже, царя храни...» (до 1917 г.), «Марсельеза» (1917 г.), «Интернационал» (1918-1944 гг.), «Союз нерушимый...» (1944-1991 гг.), «песню без слов» на музыку М. Глинки (с 1993 г.), в 2000 г. нас вновь вернули к советскому гимну с несколько измененными словами его текста…

Значительная часть историков всегда была готова обслуживать существующий строй. Примечательным стало и то, что многие апологеты и приверженцы «единственно верного учения» в начале 1990-х годов превратились в его наиболее оголтелых критиков и разоблачителей. Они научились выполнять социально-политический заказ, тем более, что свалившаяся на головы советских людей с конца 1980-х годов разоблачительная информация была в значительной степени ими востребована.

Распад СССР произошел в невиданном доселе темпе. За считанные годы стало исчезать многое из того, что веками составляло сущность Российской империи: огромные территории, вертикаль власти, стремление к государственному единомыслию, выдававшемуся за «национальную идею». Распад огромного имперского государства обострил амбиции национальных элит и, к сожалению, стимулировал рост межнациональной розни.

В новых условиях, когда идеологическая цензура сменилась экономической, историки стали обновлять свой методологический арсенал, который зачастую опять-таки стал служить новым политическим заказам центральной и местных властей. В результате выяснились, что «советское прошлое» до сих пор не является прошлым. Его оценки историками и населением разноречивы. 21 декабря 1999 г. поклонники Сталина отмечали 120 лет со дня рождения своего вождя. Опрос, проведенный социологами Всероссийского центра изучения общественного мнения накануне этого события, показал, что 32% российских граждан считают Сталина тираном, виновным в уничтожении миллионов невинных людей. Ровно столько же – 32% – россиян полагают, что только благодаря Сталину советский народ победил фашизм в войне 1941-1945 гг. На вопрос: «Наш народ никогда не сможет обойтись без руководителя такого типа, как Сталин, рано или поздно он придет и наведет порядок», – утвердительно ответили 18% опрошенных. Оценивая в целом историческую роль Сталина, 22% участников опроса ответили, что его правление принесло России «только хорошее или больше хорошего, чем плохого»; 44% россиян думают, что сталинские времена дали стране «в равной мере и хорошее, и плохое»; «больше плохого, чем хорошего или только плохое», – сказали 25% респондентов3.

Ныне живет миф о Сталине «великом и ужасном», умевшим наводить страх не только на народы своей страны, но и весь мир. Мне ближе высказывание Анны Ахматовой, которая приходила в ярость, когда говорили о величии Сталина – государственного деятеля: «Это все равно что сказать – да, этот человек был людоедом, но нельзя не признать, что он прекрасно играл на скрипке». Это эмоциональное заключение, но следует признать, что научного объяснения сталинского феномена, несмотря на обилие противоположной во взглядах на проблему литературы, пока нет. И когда историки еще в конце 1980-х годов вопрошали: Сталин умер вчера? – можно ответить, – нет, он жив еще и сегодня... Можно даже сказать, что для многих историков он и его идеи вообще никогда не умирали...

В конце июля – начале августа 2000 г. в Тампере (Финляндия) состоялся VI международный конгресс историков, изучающих проблемы истории Центральной и Восточной Европы. Одна из секций конгресса объединила всех интересующихся историей сталинизма и долгосрочным идеологическим воздействием на население главного исторического труда той эпохи – краткого курса «Истории ВКП(б) ». Выступавшие на этой секции российские историки из Москвы, С.-Петербурга, Казани, Новосибирска были единодушны в оценке этой книги, которая полвека эффективно использовалась властями для обоснования коммунистической «картины будущего», для насаждения единомыслия в исторической науке, защиты нужных правителям концепций от других, существовавших в мире социалистических идей. Выступавшие на этой секции историки, проанализировав современную массовую историческую литературу, в том числе и учебники для средней школы и вузов России, разбив ее в соответствии со структурой «Краткого курса», пришли к выводу, что эти книги, особенно учебники, почти без изменений воспроизводят структуру, проблематику и даже стилистику «Краткого курса». Более того, «либерально-демократическая» версия изложения прошлого, доминировавшая в конце 1980-х – начале 1990-х годов, стала вытесняться «государственно-патриотической», во многом повторяющей концепцию «Краткого курса». Разница лишь в зеркальной противоположности оценок: от негативно-критического взгляда на монархию и церковь к их апологетике4 и т.д.

Разброс мнений о недавнем прошлом не может не востребовать социально ориентированную литературу с его оправданием или осуждением. Потому издаются книги, которые стыдно читать за их панегирик советской трагедии5, которой стали репрессии против миллионов невинных людей. Их авторы пытаются обосновать необходимость карательных акций важностью модернизации экономики страны, ликвидацией оппозиции режиму и т.д. и убеждены, что «благая» цель оправдывает жестокие, ужасные средства ее достижения. У них патологическая неприязнь ко всем и вся, кто сомневается в правильности сталинской модели социализма, их не интересует, почему «теоретический рай» был превращен в «кошмарный ад» (В.Г. Короленко). Разумеется, продолжают издаваться и работы с критикой действий большевистских вождей и преступных деяний коммунистов. К последним следует отнести и переведенную с французского языка «Черную книгу коммунизма»6. В ней собраны данные о преступлениях коммунистов, пришедших к власти в разных странах мира, в том числе и в СССР. Н. Верт, автор очерка о репрессивной политике большевиков в России, не претендует «на новое освещение фактического материала». Действительно, факты, названные им, достаточно известны, но собранные воедино и хронологически выстроенные, они воспроизводят ужасающую картину уничтожения государством своих сограждан. Он приходил к выводу о том, что само молчаливое общество, давшее тысячи исполнителей преступных приказов, также повинно в происшедшем. Об этом же написал во вступлении к этой книге и А.Н. Яковлев: «Все мы – вольно или невольно, прямо или косвенно, – но были соучастниками или молчаливыми свидетелями сотворенного Зла. Рано или поздно, но всем нам не избежать покаяния»7. При подобных выводах как-то забывается, что коллективная вина не снимает индивидуальной. Все в ответе за преступления большевистского режима быть не могут по той простой причине, что миллионы людей стали его жертвами. В чем и перед кем им каяться?

Попытки как-то оправдать преступников против человечества не нова. Таковые предпринимаются и в защиту тех нацистов, кто был после Второй мировой войны осужден Нюрнбергским международным трибуналом. Мотивы «защиты» известны: осужденные выполняли приказы фюрера, укрепляли государство, в котором тогда жили и т.д. Отдельные российские историки даже поставили вопрос о пределах исторической «реабилитации» руководителей советских карательных органов 1930-х – 40-х годов. Они аргументировали свою позицию тем, что эти руководители были осуждены по политическим, а не уголовным мотивам, потому сами обвинения против них, завершившиеся расстрелом, не подтверждены правовыми доказательствами. Действительно, нет и не было документальных свидетельств того, что Г.Г. Ягода, Н.И. Ежов и Л.П. Берия были «английскими шпионами». А ведь это вменялось им в вину.

4 февраля 1988 г. Пленум Верховного суда СССР завершил реабилитацию всех осужденных по приговору 12 марта 1938 г., за исключением Ягоды. В приговоре 1938 г. Ягода, бывший глава ОГПУ-НКВД, наряду с Н.И. Бухариным, А.И. Рыковым и другими обвинялся в организации убийства С.М. Кирова, смерти М. Горького, покушения на Ежова. Прокурорская проверка быстро установила фальсификацию показаний арестованных, применение к ним физических мер воздействия (пыток), то, что сотрудники НКВД, ведшие следствие, сами были в 1939-1940 гг. осуждены за грубые служебные проступки. Было установлено, что ни один из обвиняемых никаких связей с иностранными спецслужбами не имел, нет доказательств и об их причастности к названным в приговоре 1938 г. террористическим актам. Прокуратура провела повторную судебно-медицинскую экспертизу, которая подтвердила, что смерть Горького, В.Р. Менжинского, В.В. Куйбышева наступила в результате тяжелых хронических заболеваний; нет доказательств и об умышленном умерщвлении сына Горького – М.А. Пешкова (хотя споры о том, своею ли смертью умерли Горький и его сын, или им «помогли» умереть продолжаются до сих пор). Естественен вопрос: почему не реабилитирован Ягода? Ведь он не совершил тех преступлений, за которые его судили и расстреляли в 1938 году. Наверное, было бы справедливо снять с него надуманные обвинения судебного процесса 1938 г. и заявить об отсутствии по приговору состава преступления. Ягоду нельзя реабилитировать по другим мотивам. Следует признать советский народ, потерявший не менее 10% своей численности в результате репрессивных действий тоталитарного режима, частью человечества и рассматривать преступления против него как преступление против человечества, не распространяя срок давности на тех, кто в таковых участвовал. Именно за преступления против человечества надо судить таких палачей как Ягода, Ежов, Берия и их подручных, а также то политическое руководство страны, которое тогда инициировало и санкционировало казни невинных сограждан. Для них не может быть никаких пределов исторической и юридической реабилитации, как и для нацистских преступников.

Преступные приказы, указы, распоряжения, внесудебные приговоры, легально разрешенные пытки, 58-я статья Уголовного кодекса РСФСР, воспринимались в то время как «социалистическая законность». Заметим, что Берия в 1939-1940-х годах вел кампанию «борьбы с ежовщиной», арестовывая и расстреливая сотрудников НКВД также за «нарушения социалистической законности». Это не помешало ему и его окружению продолжить бесконтрольную, преступную расправу над миллионами невинных людей. Не вносит ясности в этот вопрос и статья закона РСФСР от 18 октября 1991 г. «О реабилитации жертв политических репрессий». В ней говорится о том, что не подлежат реабилитации лица, совершившие преступления против правосудия. Какого правосудия? Лица, совершавшие преступления против невинных людей в советское время, действовали на основании законов неправового государства той поры. Поэтому в осуждении против человечества нуждаются не только те, кто совершил преступления, но и сама система «социалистической законности», позволившая их совершать. Ответственность за жертвы террора несут все, кто в этом участвовал, но степень ответственности разная. Реабилитация означала признание пагубности системы, раскрывала ее «тайны», показывала возможность реформирования, но не осуждения в целом. Правовой вакуум позволяет вновь ставить вопрос об отдельном «Нюрнберге» для осуждения преступлений советского режима. Пока этого не произошло, происходит обратное – попытка реабилитировать создателей и руководителей ГУЛАГа. Заметим, что речь идет только об исполнителях преступных приказов, а не об их авторах (заказчиках), политических вдохновителях репрессий, которые в уголовном порядке не осуждены и вопрос о реабилитации которых потому даже не ставится.

28 апреля 1998 г. «Известия» сообщили о пересмотре дела главы МГБ в 1946-1951 гг. генерала В.С. Абакумова, расстрелянного в декабре 1954 г. Разумеется, он не был «изменником родины» и не совершал террористических актов против советских вождей, о чем говорилось в обвинительном приговоре. Поэтому в 1994 г. ему переквалифицировали (посмертно) статью приговора, а в 1998 г. приговор расстрелять заменили на 25 лет тюремного заключения. Теперь Абакумов из государственного преступника превратился в чиновника, который лишь «злоупотреблял властью». Но от этого число свершенных им преступлений не уменьшилось. Ведь он во многом повинен в создании «ленинградского дела» (1949 г.), гибели многих людей.

Прецедент пересмотра обвинений был создан. 4 июня 1998 г. Военная коллегия Верховного суда России начала рассмотрение дела бывшего наркома НКВД Н.И. Ежова, расстрелянного 4 февраля 1940 г. в Москве за измену родине, вредительство, шпионаж и т.д. Причем, произошло это по заявлению приемной дочери Ежова. Опять-таки сразу стало ясно, что Ежов не был агентом польской и германской разведок, что он не готовил государственного переворота и не занимался подрывной деятельностью, как об этом говорилось в обвинительном приговоре. В следственном деле Ежова сохранился пакет, в котором хранились завернутые в три бумажки пули из пистолетов «наган» и «кольт», которыми были убиты бывшие партийные деятели, сподвижники Ленина – Г.И. Зиновьев, Л.Б. Каменев и И.Н. Смирнов. Следственные документы свидетельствовали – Ежов признался «во всем», даже в том, что был «педерастом», а покончившая жизнь самоубийством его вторая жена Евгения Фейгенберг – любовницей писателей Исаака Бабеля и Михаила Шолохова. Дополнительное расследование, предпринятое прокуратурой в связи с пересмотром дела Ежова, составило целый том, где собраны документы о страшном геноциде сограждан, осуществляемом НКВД под руководством Ежова. По справке, составленной НКВД, в 1937 г. расстреливали каждого третьего арестованного... Военная коллегия Ежова реабилитировать отказалась, хотя и отменила обвинения в его адрес в шпионаже. В мае 1998 г. российская пресса сообщала о возможной реабилитации Л.П. Берия. И его реабилитация не состоялась. Однако тенденции как-то обелить даже самые мрачные страницы прошлого остались. Поэтому понятен был пессимизм старого советского политзека Льва Разгона, который незадолго до своей кончины прокомментировал происходящее так: российское государство не заинтересовано в восстановлении исторический правды и вся надежда на тех, кто сейчас пошел в первый класс...

Прошлое оказалось одним из трудноодолимых препятствий на пути демократических преобразований в стране. Его жизненность не только в том, что есть люди сохранившие верность коммунистической идее и ее сталинской интерпретации. Или в крайности оценок происшедшего, столь долго прививавшимся людям в советское время: красные – белые, за нас – против нас, либо по революционной «Варшавянке» – «отряхнем его прах с наших ног». Все сложнее потому, что коррупция, лживость глубоко вошли в жизнь, стали привычным явлением, не осуждаемым и рядом исследователей прошлого.

Прошлое проявляет себя в современной России по-разному. Достаточно ознакомиться с журнальным вариантом обсуждения проблемы: «Советское прошлое: Поиски понимания»8, чтобы убедиться в этом. Переписывание советской истории продолжалось все годы ее существования. Чрезвычайные задачи, осуществляемые властью часто с помощью карательных мер, требовали установления жесткого единомыслия, при котором главным было мнение вождя. В.А. Малышев, один из сталинских наркомов, записал в дневнике изречение генералиссимуса: «У нас в партии личных взглядов и личных точек зрения нет, а есть взгляды партии»9. Разумеется, Сталин был уверен, что его мнение и есть мнение партии. Главное, что произошло в России в начале 1990-х годов было связано с отменой «партийной точки зрения» и появление «личной точки зрения» каждого, возникновение альтернативных взглядов историков на прошлое и их безбоязненное высказывание.

В этой связи интересны признания питерского историка Б.Н. Миронова, автора двухтомника о социальной истории России периода империи. Он писал, что желание написать такую книгу возникло у него давно, но до 1990-х годов таковое носило «платонический характер». Теперь же для историка в России, по его мнению, «вновь наступило время писать о том, что он считает важным, и так, как представляется ему правильным». Появилась возможность провести «самостоятельное исследование так, как делали наши зарубежные коллеги: не опасаясь ни рецензентов, ни редакторов, ни цензуры, ни, что не менее важно, самоцензуры»10.

Свобода в выборе проблематики исследования в эти годы была облегчена возможностью отхода от «единственно верного учения» (так длительное время в СССР называли марксизм-ленинизм). У российских историков появилась возможность критиковать, сомневаться в правильности выводов Маркса и Ленина, решений многочисленных съездов КПСС, что, конечно, способствовало развитию демократических принципов в исторических исследованиях.

Важным явлением этого времени стало быстрое вхождение российских историков в мировую тематику. Разумеется, ссылки на зарубежную литературу в работах советских историков, особенно занимавшихся дореволюционными проблемами России, были всегда. (Я имею ввиду позитивные оценки трудов западных коллег). Так, С.М. Каштанов в работе о русской дипломатике писал о влиянии на А.С. Лаппо-Данилевского немецкого источниковеда Ю. Фиккера и отмечал значение для своего исследования работ Г. Алефа, Х. Дьюи, Д. Кипа и др. Ю.Н. Афанасьев, прошедший научную стажировку в Сорбонне (Париж), посвятил свою книгу школе «Анналов»11. Ныне Б.Н. Миронов заявляет об этом просто: «я стремился написать социальную историю императорской России, опираясь на достижения зарубежной, прежде всего американской историографии, которая в настоящее время является самой продвинутой частью зарубежной русистики…, избегая как негативизма, так и апологетики в отношении национальных достижений». Миронов полагает, что история современной России не является временем «смуты», или «конституционных химер», а нормальным этапом общественного развития страны. Его утверждения, что Россия идет по европейскому пути, только медленно, и что страна не является исключением среди других европейских государств по числу исторических трагедий и драм12, представляются убедительными и перспективными для дальнейшего изучения проблемы, нежели скорее политизированные, чем научные объяснения того же А.Н. Сахарова или американского историка С. Коэна13. Обычные ссылки современных российских политологов и отдельных историков на специфику российской истории (Европа-Азия, суровые климатические условия, запоздалая, по сравнению с Западной Европой, модернизация, «свой путь» с поэтическим «умом Россию не понять» и т.д.) ныне кажутся, прежде всего конъюнктурными соображениями при объяснении кризисных явлений, стремлением уйти от правдивого освещения происходящего. Это проявляется в большом и весьма конкретном. Поясню это на наиболее близком мне и юбиляру казанском примере.

Ныне в Казани историки готовятся к двум большим юбилеям: 200-летию университета (2004 г.), 1000-летию города (2005 г.). Естественно, интерес к истории в таких случаях возрастает. В советское время праздновались три юбилейных университетских годовщины: 125, 150 и 175 лет со дня его основания. К каждому юбилею издавались истории этого одного из старейших российских университетов. Согласно существующей в то время традиции, они писались с классовых позиций в 1930, 1954 и 1979 гг., т.е. главным в деятельности университета было не воспитание им тысяч учителей, врачей и многих блестящих ученых, а участие его воспитанников в революционном движении, прежде всего в большевистском.

С учебой в Казани связаны имена первых советских премьеров: В.И. Ленин и А.И. Рыков были студентами юридического факультета университета, В.М. Молотов – реального училища. Ленин был студентом университета менее одного семестра I курса – с 13 августа по 5 декабря 1887 г. Накануне он участвовал в студенческой сходке, а затем с группой ее активистов подал заявление на имя ректора, в котором просил «изъять» его «из числа студентов императорского Казанского университета» при «настоящих условиях университетской жизни». Правда, позже в неоконченной автобиографии он писал, что тогда был «первый раз арестован и исключен из Казанского университета за студенческие волнения; затем выслан из Казани». Действительно, его и еще более трех десятков студентов тогда арестовали, провели профилактические беседы, как бы назвали это сейчас, и предложили на время покинуть город. Местом своего поселения Ленин избрал дом деда, доктора А.Д. Бланка в деревне Кокушкино, что в 40 км. от Казани. Позже историки назовут участие Ленина в сходке «первым шагом в революцию», а почти годичное пребывание в доме покойного деда, находящегося во владении его дочерей, в том числе и матери Ленина, Марии Александровны, – первой ссылкой.

Заметим, что практика высылки полицией арестованных студентов из Казани по месту их прежнего проживания, или по их предложению, была тогда обычным явлением. В феврале 1901 г. был арестован студент юридического факультета Казанского университета А.И. Рыков за социал-демократическую пропаганду среди рабочих. В сентябре 1901 г. Рыкова из-под стражи освободили и согласно его просьбе отправили под надзор полиции в Саратов.

В 1887 г. студенческие волнения были во многих университетах страны. Студенты протестовали против ненавистной инспектуры, сословных ограничений для получения высшего образования, полицейских расправ с их товарищами. Но из этих многих студенческих выступлений 1887 г. историки выделяли казанскую сходку, прежде всего потому, что в ней участвовал будущий Ленин. Позже Ленин тепло вспоминал казанского марксиста Н.Е. Федосеева и был внимателен к тем участникам сходки, которых помнил, даже если они враждебно восприняли приход большевиков к власти. В 1919 г. в Ростове на-Дону вышла брошюра известного тогда русского писателя Е.Н. Чирикова «Народ и революция». Ленин поместил ее на полке своей кремлевской библиотеки в раздел «белогвардейская литература». Однако памятуя, что Чириков был одним из руководителей студенческой сходки в Казанском университете, зная его литературные произведения, Ленин передал ему частную записку: «Евгений Николаевич, уезжайте. Уважаю Ваш талант, но Вы мне мешаете. Я вынужден Вас арестовать, если Вы не уедете». Чириков с семьей немедленно эмигрировал из советской России14.

Ныне к очередному юбилею университета опять пишется его история. Можно лишь надеется, что авторы более объективно разберутся в истории той давней студенческой сходки и попытаются ответить на вопрос, почему именно Казанский университет с 1925 г. носит имя В.И. Ульянова-Ленина, а не Петербургский, юридический факультет которого вождь пролетариата закончил экстерном в 1891 г. Ведь именно тогда был создан один из первых прецедентов политически-конъюнктурного, а не научного изучения биографий советских партийных лидеров. Достаточно вспомнить пропагандистскую кампанию о написанных от имени Л.И. Брежнева воспоминаниях о боях на «Малой земле» под Новороссийском (1943 г.), когда об этом стали писать и говорить намного больше, чем о действительно великих сражениях минувшей войны: Сталинградской, Курской и других битвах, решивших ее исход.

Думается, что следует сместить акценты в изучении истории университета и города: на смену героям-революционерам, должны прийти созидатели, те, кто строил город, составил его научную и культурную славу. Для истории университета и города важны судьбы студентов и профессоров, всех жителей Казани. И не только тех, кто стал политиками первой величины, не только Н.И. Лобачевского и Е.К. Завойского, заявивших о себе мировыми научными открытиями, но всех без конфронтационного исключения. Пора перестать делить общество на красных и белых, понять, что мы живем в принципе в едином мире ценностей, несмотря на разность взглядов в оценках прошлого, или видении будущего. В сентябре 1922 г. управляющий делами ВЧК Г. Ягода (тот, что через десятилетие возглавил это учреждение) представил Ленину для утверждения список высылаемых за границу ученых, писателей, врачей и кооператоров. Всего 69 человек. Первыми в списках значились ректор Казанского университета (1921 г.) А.А. Овчинников, профессор русской истории И.А. Стратонов и декан медицинского факультета Г.Я. Трошин. Они тогда были вынуждены покинуть страну вместе с философами Н.А. Бердяевым и С.Л. Франком, историком А.А. Кизеветтером и многими другими известными в мире учеными. Казанских профессоров обвиняли в том, что они приняли участие в «профессорских забастовках» против нищеты своего существования, в которой тогда оказались. (Заметим, что зарплата профессора в 1921-1922 гг. составляла 20-25% дореволюционной, выдавалась нерегулярно и часто была в 3-4 раза ниже зарплаты дворника). Судьба этих казанцев сложилась за границей по-разному. Стратонов стал автором нескольких томов по истории русской православной церкви. В марте 1942 г. он был арестован в Париже гестапо за антифашистскую пропаганду и сбор средств в помощь советским гражданам, бежавшим из плена, или отбывавшим трудовую повинность на военных заводах. В 1947 г. издававшаяся в Париже газета «Советский патриот» (№ 97) опубликовала некрологи о погибших русских. В списке значились активные участники французского движения сопротивления. Среди них Борис Вильде, Ариадна Скрябина, Иринарх Стратонов и другие...

Важно обратить внимание и на корпоративность ученых страны, на научное признание тех, кто работал в Казанском университете до революции и остался работать в нем и в последующие годы. В октябре 1918 г. декретом советского правительства были упразднены все дореволюционные ученые степени и звания. Для их подтверждения был объявлен Всероссийский конкурс с обязательными рекомендациями известных властям ученых. В фондах республиканского архива (Казань) сохранились блестящие рекомендации, данные генетиком Н.И. Вавиловым казанскому профессору-ботанику А.Я. Гордягину, биологом И.И. Шмальгаузеном – профессору-биологу Н.А. Ливанову, специалистами по аэродинамике Н.Е. Жуковским и С.А. Чаплыгиным – профессору-механику Е.А. Болотову, математиком В.А. Стекловым – профессорам математикам Д.Н. Зейлигеру и Н.Н. Парфентьеву, химиком А.Е. Фаворским – профессору А.Е. Арбузову и др.

Часто политики требуют от историков «кулинарных оценок»: «взвешенной или дозированной» правды, целесообразности той или иной публикации, отказа от той правды, которая «мешает им жить». Прошлое проявляет себя в современной России по-разному. Забыть его нельзя. Поэтому, наверное, не нужно форсировать, насиловать человеческую память и что возможно оставлять так, как есть. В российской историографии последних лет есть ностальгически настроенные исследователи, склонные к идеализации прошлого, однако есть и его беспощадные и решительные критики. Будущее за теми, кто тщательно выверяет известные факты и не хочет лгать в угоду конъюнктуре, или под давлением власть имущих. Будущее за такими историками, как Каштанов, который в наше весьма политизированное время, родившись еще при Сталине, сумел сохранить определенную независимость своих взглядов и создать произведения, которые не могут морально устареть…

Историки Испании в начале 1990-х годов написали большой коллективный труд о консолидации демократии в стране в переходный период. Они обозначили перед собой три задачи, которые следовало разрешить на пути от тоталитаризма к демократии, поставив на первое место не проблемы экономики или социальной политики, а необходимость договориться о прошлом. Конечно, и у них остались идеологические и политические разногласия, но общество в целом поняло, что с непредсказуемым, весьма политизированным пониманием прошлого не может быть предсказуемого будущего.

Российские историки и общество в целом пока еще очень далеки от подобного решения. У многих осталось чувство сопричастности к советскому образу жизни и согласия между его критиками и апологетами пока не предвидится. Разумеется, это является серьезным препятствием для стабилизации общества в целом. Что касается историков, им, наверное, следует всякий раз при издании своих работ вспоминать незабвенные строки Владимира Высоцкого:

Разглядеть, что истинно, что ложно,
Может только беспристрастный суд.
Осторожно с прошлым, осторожно,
Не разбейте глиняный сосуд.

  1. Поляков Ю.А. Наше непредсказуемое прошлое. Полемические заметки. М., 1995; Романовский С.И. Нетерпение мысли или исторический портрет радикальной русской интеллигенции. СПб., 2000. С.17.
  2. И.Берлин утверждал, что история – самостоятельная наука, в которой неприменимы методы исследования, характерные для естественных наук. – см.: Берлин И. Естественная ли наука история? // Берлин И. Философия свободы: Европа. М., 2001. С. 121.
  3. Отношение к прошлому – ключ к будущему // ОИ. 1999. № 6. С. 85-88.
  4. VI World Congress for Central and East European Studies. 29 july – 3 august 2000. Tampere. Finland. P. 337, 405.
  5. См.: Грибанов С. Заложники времени. М., 1993; Чуев Ф.И. Солдаты империи: Беседы. Воспоминания. Документы. М., 1998; Гиззат К.Т. Национальная идеология. М., 1999; и др.
  6. Куртуа С., Верт Н., Панне Ж.-Л., Пачковский А., Бартошек К., Марголен Ж.-Л.. Черная книга коммунизма: Преступления. Террор. Репрессии. Вступительная статья: А.Н. Яковлев. М., 1999.
  7. Черная книга коммунизма. С. 13, 253, 258.
  8. ОИ. 2000. № 4, 5.
  9. Малышев В.А. Дневник наркома // Источник. 1997. № 5. С. 136.
  10. Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало ХХ в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. В 2-х т. СПб., 1999. Т. 1. С. 11. Подробнее об этой книге см.: ОИ. 2000. № 6. С. 43-93.
  11. Каштанов С.М. Русская дипломатика. М., 1988. С. 143, 171; Афанасьев Ю.Н. Историзм против эклектики: Французская историческая школа «Анналов» в современной историографии. М., 1980; и др.
  12. Миронов Б.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 16-17.
  13. С. Коэн отмечает: «Слово «смута», конечно, гораздо больше подходит для описания и анализа современного положения в России, чем те термины, которые предлагаются концепцией переходного периода». – см.: Коэн С. Изучение России без России: Крах американской постсоветологии. М., 1999. С. 34. А.Н. Сахаров пришел к весьма пессимистическому выводу: «В начале 90-х годов этого же многострадального столетия Россия, пройдя через искус утопических, антицивилизационных иллюзий, связанных с этим преступлений уже новой, коммунистической малой и большой элиты, закономерно и быстро разложившейся и изворовавшейся, вновь повернулась к прежним конституционным «химерам», определявшим в истории человечества нетленные политические ценности и цивилизационные достижения. Повернулась, обладая прежним человеческим материалом и упоительно-уравнительной ментальностью прежних десятилетий». – см.: Сахаров А.Н. Конституционные проекты и цивилизационные судьбы России // ОИ. 2000. № 5. С. 36.
  14. Евгений Николаевич Чириков (1864-1932). На путях жизни и творчества. Отрывки воспоминаний. М.;СПб., 1993. С. 288-289.