Очень немногие произведения средневековой мелкой пластики связаны с конкретными историческими лицами, которым они в свое время принадлежали. Такова, в частности, двусторонняя каменная иконка овальной формы, сохранившаяся в ризнице Троице-Сергиевой лавры, с полуфигурным изображением Христа Пантократора и фигурой в рост Богоматери Одигитрии (рис. 1:1). Она заслуживает обстоятельного изучения, тем более, что в ее происхождении немало загадочного, ставящего вопросы, на которые пока все еще нет убедительного ответа.

Детальное описание этого изделия принадлежит о. П. Флоренскому1. Т.В. Николаева первоначально иконку из стеатита-жировика условно локализовала Рязанью и датировала XIII–XIV вв.2 Позже она датировала образок XIII в., умалчивая о происхождении3. И, наконец, предпочла отнести условно датируемый XI–XIII вв. памятник к южнорусской группе произведений4. Т.В. Николаева пишет: «Приземистость фигур, моделировка лиц и довольно примитивная трактовка одежд, а также использование доски жировика-стеатита с закругленной к фону рамкой сближают это произведение с тмутараканской группой памятников, хотя мы и не решаемся датировать ее XI в., так как здесь нет надписей, кроме букв на нимбе Христа. Тем не менее, совершенно ясно, что эта иконка сделана в традиции рассмотренных выше памятников»5 (автор имеет в виду найденные на Таманском полуострове иконку князя Глеба и на Азовском побережье в районе Золотой Косы – круглую двустороннюю иконку Алексея Человека Божия и Феодора Стратилата). Однако происхождение таманской иконки еще не предполагает ее выполнение в XI в., и эта дата является априорной, а становление древнерусской мелкой каменной пластики относится лишь к XIII в.: в начале столетия в Киеве и на рубеже XIII–XIV вв. – в Новгороде6. Следовательно, появление в таком контексте овальной иконки оказывается не совсем понятным.

Описываемая иконка, разм. 6,4х4,5х1,2 см, из черного жировика-стеатита, заключенная в гладкий серебряный ободок-обрамление со сканным жгутом по ребру. Эта оправа, с местами обломанными краями, позднего происхождения, скорее всего выполненная в первой половине XIX в. Т.В. Николаева установила соответствие данного произведения описанному во Вкладной книге Троице-Сергиева монастыря 1673 г. среди вкладов ярославской княгини Аграфены Суцкой: «Два образа резаны на камени, на одном камени – образъ Спасовъ да пречистые богородицы со младенцемъ, обложены золотомъ, глава золота, а на ней херувимъ, да кругомъ 4 гнезда, а в них по 5 зерен жемчужныхъ, 3 камышка в гнездехъ, каменъ на венце» (л. 121 об.)7. Данное ювелирное оформление утрачено. На одной стороне каменной пластины представлено поясное изображение Христа с благословляющей правой рукой перед грудью и с Евангелием – в левой. На другой стороне изображена Богоматерь Одигитрия в рост. Ее фигура укороченных пропорций: похоже, что резчик не понял оригинал, и превратил поколенное или поясное изображение в полнофигурное. Ремесленный характер резьбы затрудняет стилистическую характеристику. В отношении первого образа Т.В. Николаевой замечено: «Изображение Христа выполнено более тщательно и имеет выразительную скульптурную лепку лика и более четкую проработку мягко ложащихся складок одежд». Вероятно, при описании иконостаса Троицкого собора именно к этой иконке относится запись в Описи 1641 г.: «Образ Василия Великого; у нево в прикладе на серебряной проволоке икона – образ Спсов поясной, да два креста резные на оба лица, а икона обложена серебром сканью» (л. 34 об.)8. Впрочем, на этом отождествлении нельзя настаивать, ввиду некоторого противоречия прежде приведенному описанию.

Сейчас трудно понять, что именно побудило исследовательницу проявить тенденцию к последовательному удревнению произведения, поскольку при этом не были указаны конкретные иконографические и стилистические параллели. Говорить о выполнении в XI–XII вв. можно было бы лишь в том случае, если бы изделие представляло предмет византийского художественного импорта. Но ни по форме, ни по характеру резьбы образок не может быть отнесен к этой категории произведений мелкой пластики, принадлежащих резцу греческих мастеров. Надо учесть, что каменные иконки XIII в. из древнерусских городов если не византийского происхождения, то всецело ориентированы на византийские образцы9. Данное изделие вряд ли можно включить в этот ряд. И дело вовсе не в том, что техника резьбы недостаточно искусная, а изображение Богоматери Одигитрии отличается примитивизмом. Византийские камеи тоже не всегда отличаются классицирующим стилем и виртуозностью исполнения, и среди них порой встречаются отмеченные чертами схематизма10. Еще больше таких примеров можно обнаружить среди византийских стеатитовых рельефов, преимущественно позднего времени11. Мерилом может служить характер пластики, сказывающийся в восприятии объема. В этом плане двусторонняя резная иконка обращает на себя внимание не только неодинаковой тщательностью исполнения изображений: аналогии тому можно указать и в резьбе двусторонних византийских камей, ставших популярными на рубеже XII–XIII вв.12 Резчик описываемой иконки не очень искусен в рисунке и явно беспомощен в моделировании рельефа, в результате чего при все тщательности исполнения не может воспроизвести изысканные формы оригинала. Дополнительные трудности обусловила плоскость овала.

В резьбе каменных иконок неизбежно сказывается иконография живописного оригинала, а временами – и его художественный стиль. Ведь в пластическим искусстве воспроизводили большей частью весьма примечательные, широко почитаемые образы. И это, скажем, позволяет на основании реплик в металлопластике представить не сохранившиеся когда-то известные иконы средневекового Киева13. При становлении художественной резьбы по камню в Новгороде на рубеже XIII–XIV вв. работали весьма искусные, следующие определенной художественной традиции ремесленники, продукция которых условно отнесена к «мастерской с чертами романо-готической пластики и византийской иконографии»14. Вряд ли здесь можно говорить лишь о новгородском локальном явлении, связанном с домом местных владык. Эта тенденция порождена творчеством византийских иконописцев, выполнявших свои произведения для крестоносцев, отражая при этом требования заказчиков15. Она затем вместе с подобными образцами проникала на Русь, оставляя свои следы как в иконописи, так и в пластическом искусстве16. Лучшими примерами тому могут служить весьма изысканные по исполнению каменные иконки Христа, в ризнице Троице-Сергиевой лавры (рис. 1:2), и Богоматери Одигитрии, из собрания П.И. Щукина, ныне в Государственном историческом музее в Москве (рис. 1:3), датируемые первой половиной XIV в.17 В обоих случаях удивительно точно воспроизведены все особенности, отличавшие живопись икон XIII в., этапа, предшествующего эпохе Палеологов. Широкоплечие фигуры еще плотно заполняют пространство, впрочем, оставляя заметные просветы по сторонам. Удачно переданы в рельефе облик, кисти рук, мягкие струящиеся складки одежды. Безукоризненно правильный рисунок и обостренное чувство пластики очень напоминают известную четырехчастную икону из стеатита, конца XIII в., в Ватикане18. Но в «текучести» складок одежд трудно не заметить воздействие западной скульптуры, хотя и в уже заметно адаптированной форме19.

Соотнесение двусторонней овальной иконки (рис. 1:1) с этим (рис. 1:2, 3) и им подобными произведениями показывает, что она относится к совершенно иному кругу и, может быть, к более поздней эпохе. Попутно надо заметить, что при обращении к материалу современному исследователю приходится учитывать вошедшие в литературу датировки, далеко не всегда аргументированные, установленные по знаточеским признакам, усвоенным коллекционерами. На регулирование шкалы датировок, требующее привлечения обширного сравнительного материала, еще уйдет немало времени и сил. Тем более, что не все произведения укладываются в четко определяемые ряды и группы. Ведь не каждая резная каменная иконка, представляющая индивидуально выполненное произведение пластического искусства, находит ближайшие аналогии в образцах художественного ремесла. Особенно это касается изделий элитарных, примитивных и связанных своим происхождением с работой чужеземных мастеров. Самые трудные случаи обусловлены противоречивым соединением всех этих признаков, казалось бы практически невозможным в пределах несложной по сюжету миниатюрной резьбы.

Полуфигурное изображение благословляющего Христа Пантократора в византийской глиптике представлено различными иконографическими изводами, в XI–XII вв. существующими параллельно, и, следовательно, в одних случаях рука с Евангелием остается открытой, в других – ее покрывает край гиматия. В резьбе по стеатиту этот образ встречается реже. В Херсонесе найден круглый медальон XII в., диам. 4,2 см, вероятно служивший вставкой для креста: Христос изображен погрудно, подобно тому, как в комниновской иконописи20. Уже к XIII в. относится стеатитовый образок в Ватикане, разм. 8,2х5,4 см (рис. 3:1), дающий представление о более развитой иконографии и линейном стиле резьбы21. Известен еще один стеатитовый рельеф, разм. 6,5х5,5 см, XIV в., более традиционной иконографии, в соборной ризнице в Падуе22. Развитый палеологовский стиль резьбы характеризует стеатитовую иконку, разм. 6,7х5,4 см, в Музее Метрополитен в Нью-Йорке, датируемую XIV–XV вв.23 Описываемый образец (рис. 1:1) отчасти по своей общей типологии как бы приближается к последней (рис. 3:2), при своей совершенно иной стилистической характеристике, с отсутствием сохранения правильности анатомических форм. Среди русских каменных иконок датировку одной из них XII – началом XIII в. вряд ли можно считать справедливой, поскольку прослеживаются более развитые пластические формы24. Напротив, ярко выражена архаизирующая манера резьбы в иконке первой трети XIII в., из Троице-Сергиевой лавры, с более поздней композицией на оборотной стороне25. Две иконки исторически связаны с Псковом. На одной из них, из собрания Н.И. Репникова, выполненной из коричневато-серого сланца, в низком рельефе поколенное изображение Христа, в отороченном гиматии, с отголосками готики, явно не позднее рубежа XIII–XIV вв., к которому принадлежит иной индивидуальной манеры резьба иконки в оправе, более сближающаяся с новгородской26.

В контексте приведенных произведений каменная иконка княгини Аграфены Суцкой производит двойственное впечатление: обнаруживая что-то общее с ними, она в то же время выдается ренессансно-ремесленными чертами, казалось бы немыслимыми в произведениях русской пластики. Стоит заметить, что рельефные каменные иконки овальной формы (причем удлиненного овала) единичны и практически неизвестны русской камнерезной традиции. Среди византийских изделий встречается лишь два примера. Хранящаяся в Ватикане иконка Богоматери Дексиократусы, из коричневого сланца, разм. 8,1х4,4 см (рис. 3:3), отнесена к XII в., на основании сходства с хранящимся в Кливленде произведением, овеянным легендами27. Однако идентичность иконографического образа не может заслонить слишком заметное стилистическое различие, проявляющееся в не свойственных пластике XII в. пропорциях, характере рисунка и густой графической штриховке, заменяющей пластическую моделировку складок одежды. Второй пример – фрагментарно сохранившаяся иконка Распятия в монастыре св. Екатерины на Синае, отнесенная к XIV–XV в. (рис. 3:4)28. Обобщенная, несколько ремесленная манера резьбы, а также эпиграфические признаки греческих надписей не противоречат такому определению, делая понятными и далекие готические отголоски в стиле, с его явной архаизацией форм, переходящей в разновидность примитива. Все это очень отличается от формы и характера резьбы овального двустороннего стеатитового образка, выс. 3,5 см, с легкими и изящными полуфигурами святых бессребренников Космы и Дамиана (рис. 3:5), найденного в Переяславле29. Это, несомненно, работа константинопольского мастера начала XIII в., причем придворного круга. Сопоставление с ним описываемой иконки какие-либо рассуждения об их принадлежности к одной эпохе делает бессмысленными.

На оборотной стороне рассматриваемой иконки представлены большеголовое изображение Богоматери Одигитрии, выполненное той же рукой, что и образ Христа (рис. 1:1). Следовательно, вопрос о разновременности не возникает. Это не единственное изображение Богоматери данного иконографического типа столь укороченных пропорций, скорее всего находящих объяснение в несоответствии масштабов фигуры отведенной для нее плоскости. Однако известные примеры различные по стилю и манере резьбы, и, судя по всему, разновременные. Один из них: иконка из сланца, двусторонняя, разм. 8,9х5,4 см, на основании различных косвенных соображений локализуемая Рязанью30. Резьба профессиональная, стильная, с той иконографической особенностью, что Младенец Христос благословляет левой рукой (рис. 2:1). Своеобразная пластическая манера с явной тенденцией к орнаментализации, подчеркиваемая орнаментами нимбов, один из которых должен был бы иметь традиционно крестчатое деление. Изображение Богоматери можно бы считать поколенным, если бы не нижняя кайма, обозначавшая подол хитона. Датируется резьба концом XIII в. Еще один пример – каменный рельеф начала XV в., украшающий тимпан аркады южного фасада нартекса Введенской церкви в Калениче, воздвигнутой управителем властелином Богданом, с женой Милицей и братом Петром (рис. 2:2)31. Это изображение отмечено, как и скульптурный декор храма в целом, влиянием готического стиля, определяющего характер орнаментальной резьбы. Большеголовая фигура укороченных пропорций, соответственно романской традиции, оказавшей воздействие на стиль архитектурной пластики западного портала, конца XII в., церкви Богородицы монастыря Студеница (рис. 4:1)32. Это относится прежде всего к изображениям апостолов на боковых сторонах дверного проема портала. Византийские элементы здесь сливаются с романскими, чему в средневековой скульптуре существует ряд аналогий в Италии. Византийские, теперь уже палеологовские элементы в XIV в. сливаются с готикой, о чем свидетельствует известный мраморный рельеф Богоматери Одигитрии в Сан Марко в Венеции (рис. 4:2)33. Именно подобные сочетания разнохарактерных художественных элементов позволяют говорить об явлениях, не укладывающихся в рамки классических стилей.

Не надо быть особенно искушенным в вопросах развития древнерусской мелкой пластики, чтобы заметить, что иконка княгини Аграфены Суцкой отличается своеобразием, не свойственным изделиям XIII–XIV вв. В произведении художественного ремесла проглядывает европейская светскость, казалось бы немыслимая в подобных случаях, но все же находящая параллели в двух овальных резных иконках из дуба, овальной формы, соответственно датируемых концом XV и XVI в. Речь идет о рельефных изображениях Архангела Михаила и Марии Египетской, из собрания Троице-Сергиевой лавры34. Происходящая оттуда же кипарисная иконка Троицы, конца XV в., показывает, в какой мере резчики указанного стилистического направления адаптируют традиционный иконописный образец35. Это же происходит и в каменной резьбе, о чем свидетельствует двусторонний образок, 1460–1470-х гг., резанный в Вологде (рис. 4:3)36. Последний отличают несколько большеголовые, укороченных пропорций фигуры, с прямыми тяжелыми складками одежд. Описываемое произведение тоже не лишено сходных тенденций, правда, проявляемых не столь упорядоченно, а скорее несколько хаотически, словно присматриваясь к трудно понимаемой структуре резьбы.

Лики резной рассматриваемой иконки никак нельзя назвать иконописными: они типологически различные, но в них в одинаковой мере отражена этнографическая «портретность», обнаруживающая мало общего с классической идеализацией образа. Очень тщательно и умело моделирован лик Христа, причем опытной рукой профессионального европейского мастера, работавшего в стиле поздней готики. Но слишком непривычной для него оказалась сама фигура, и он буквально запутался в жестах рук и складках одежды, обнаружив беспомощность в ракурсе рук, перстосложении, покрое одежды; русский резчик непременно подчинил бы структуру складок определенному орнаментальному ритму. Лик Богоматери, с большими, широко раскрытыми глазами, коротким носом, маленьким подбородком, с подчеркиваемой очертанием мафория круглой формой головы, кажется предельно натуралистичным, а облик младенца – схематичным. Разумеется, при миниатюрных размерах изображения, упрек за проявление схематизма несправедлив, тем более, что резчик детскую фигуру воспроизвел, явно следуя оригиналу. При этом, однако, заметно укоротил правую руку Богоматери, и столь «загадочно» интерпретировал нижнюю часть фигуры, что трудно понять, сидящая она или стоящая. Обычно так поступали мастера, когда превращали поясное изображение Богоматери в полнофигурное, и здесь можно упомянуть выполненную опытным перемышльским иконописцем конца XV в. икону Богоматери Одигитрии в славе, происходящую из церкви Архангела Михаила в Флоринке (Польша)37. Элемент ремесленности, казалось бы, необъяснимо соседствует с явным проявлением профессионализма. И причину этого в сущности невозможно логически объяснить, исходя из анализа пластических качеств резьбы.

Наблюдения, сделанные при описании двусторонней овальной каменной иконки и при ее сопоставлении с различными разновременными произведениями пластического искусства, преимущественно византийской художественной традиции, приводят к выводу, что наиболее вероятным временем выполнения могла оказаться последняя треть XV в. Об уточнении датировки и локализации мастерской не может быть и речи, хотя на интуитивном уровне возникает ощущение связи с московским кругом. Московская пластика малых форм этого периода представлена разнохарактерными, в том числе и изысканными произведениями, притом отчасти инспирированными поздневизантийской традицией. Если бы именно из нее исходил стиль данного образца, то и в таком случае индивидуальная манера осталась бы нерешенным вопросом. Вряд ли стоит нагромождать различные предположения в стремлении отыскать мастера, бывшего носителем западного художественного опыта.

Необходимо сказать также несколько слов о вкладчице. Ею также вложена в Троице-Сергиев монастырь икона Богоматери Ярославской, разм. 30,3х24,2 см, рубежа XV–XVI вв., в серебряном окладе, с камнями в венце и с закрепленными на полях восемью овальными черневыми дробницами с фигурами святых, обнизанными нитками мелкого жемчуга38. Это весьма элитарное произведение иконописи и ювелирного искусства, свидетельствующее об эстетических вкусах его бывших владельцев. Принадлежность вкладу княгини Аграфены Суцкой установлена Ю.А. Олсуфьевым на основании записи в Описи 1908 г., составленной на материале монастырских документов39. Вклад относится к 1546 г. Вклады князей Суцких зафиксированы под 1512–1570 гг., причем самые щедрые из них «княгини Агрофены, во иноцех Александры, Суцкие»40. Суцкие – потомки ярославских князей, и Аграфена являлась невесткой погребенной в Троице-Сергиевом монастыре Ульяны (в инокинях Еупраксии) – жены Федора Юрьевича Суцкого; у них было два сына, оба Ивана с прозвищами Хромой и Меньшой, не оставившие сыновей. Две дочери одного из этих Иванов и Аграфены умерли еще при жизни матери. Именно поэтому Аграфена Суцкая столь щедро в 1570 г. «дала в дом живоначальныя Троицы и пречистые богородицы и великих чюдотворцов Сергия и Никона… вотчину свою в Юрьевском уезде Польском село Кинобаль да село Кубаево, а в писмяных книгах написано 2 сохи, да деревню Нероново у Пречистые под Сосною, да деревню Юрьева Копнина в Радонежском уезде»41. Еще раньше были вложены упомянутые иконы, а также иные драгоценности, среди которых значится и описанная здесь каменная иконка. Это все имущество одного из угасших княжеских родов, судя по всему, не слишком большой древности. По крайней мере все, что упомянуто во Вкладной книге, вряд ли хронологически далеко отстоит от XV в.

  1. Флоренский П.А. Опись панагий Троице-Сергиевской лавры XII–XIX вв. Сергиев, 1923. С. 23-25. № 10/132.
  2. Николаева Т.В. Произведения мелкой пластики XIII–XVII веков в собрании Загорского музея. Каталог. Загорск, 1960. С. 125-126. № 22.
  3. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика XI–XVI веков. М., 1968. №№33, 34.
  4. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика из камня. XI–XV вв. // САИ. Вып. 1-60. М., 1983. С. 18-19, 48-49. Табл. 1:3, № 3.
  5. Там же. С. 49.
  6. Пуцко В.Г. Русские ранние каменные иконки (К вопросу о начале художественной резьбы малых форм) // Уваровские чтения – IV. Муром, 14-16 апреля 1999 г. Муром, 2003. С. 89-95; Он же. Византийско-новгородские каменные иконы // Пилигримы: Историко-культурная роль паломничества. Сборн. научн. трудов. СПб., 2001. С. 149-156; Он же. Новгородская каменная резьба на рубеже XIII–XIV вв.: становление традиции // Новгородский исторический сборник. Вып. 9 (19). СПб., 2003. С. 141-152.
  7. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика из камня. С. 48.
  8. Николаева Т.В. Произведения мелкой пластики XIII–XVII веков в собрании Загорского музея. С. 125-126.
  9. Пуцко В. Константинополь и киевская пластика на рубеже XII–XIII вв. // Byzantinoslavica. T. LVII. Prague, 1996. C. 376-384. Табл. I-V; Он же. Каменные иконки из археологических раскопок Новгорода // София. 2000. № 4. С. 21-24.
  10. См.: Wentzel H. Die byzantinischen Kameen in Kassel. Zur Problematik der Datierung byzantinischer Kameen // Mouseion. Studien aus Kunst und Geschichte fьr Otto H. Fцrster. Kцln, 1960. S. 88-96. Abb. 79-97; Bank A. Sur le probleme de la glyptique italo-byzantine // Rivista di studi byzantini e slavi (Miscellanea Agestine Pertusi). T. III. Bologna, 1984. P. 311-318.
  11. Kalavrezоu-Maxeiner I. Byzantine Icons in Steatite // Byzantina Vindоbenesia, Bd. XV. Wien, 1985.
  12. Putzkо W. Die zweiseitige Kamee in der Walters Art Gallery in Baltimore // Beitrдge zur Kunst des Mittelalters. Festschrift fьr Hans Wentzel zum 60. Geburtstag. Berlin, 1974. S. 173-179.
  13. Пуцко В.Г. Произведения искусства – реликвии древнего Киева // Russia Mediaevalis. T. VI, 1. Mьnchen, 1987. C. 135-156.
  14. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика из камня. С. 29.
  15. Weitzmann K. Icon Painting in the Crusader Kingdom // Dumbartоn Oaks Papers. Vol. XX. Washington, 1966. P. 49-83.
  16. См.: Пуцко В.Г. Вологодская икона тронной Богоматери и проторенессансная живопись Италии // «Послужить Северу…»: Историко-художественный и краеведческий сборник. Вологда, 1995. С. 152-163; Он же. Резная каменная иконка новгородского круга (о генезисе двухъярусной композиции с Деисусом) // Тверь, Тверская земля и сопредельные территории в эпоху средневековья. Вып. 5. Тверь, 2003. С. 203-214.
  17. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика из камня. С. 77, 78-79. Табл. 22:2, 3. №№ 119, 124.
  18. Roe A. A Steatite Plaque in the Museо Sacro of the Vatican Library // Art Bulletin. Vol. XXIII. New York, 1941. P. 213-220; Kalavrezоu-Maxeiner I. Byzantine Icons in Steatite. P. 193-195. P1. 57. № 118.
  19. См.: The Year 1200. A Сentennial Exhibition at the Metropolitan Museum of Art. Vol. I. New York, 1970. Cat. 27-36, 41, 42, 51.
  20. Kalavrezоu-Maxeiner I. Byzantine Icons in Steatite. P. 175. P1. 48. № 94.
  21. Ibidem. P. 186-187. P1. 53. № 106.
  22. Ibidem. P. 210. P1. 66. № 135.
  23. Ibidem. P. 216. P1. 68. № 147.
  24. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика из камня. С. 49. Табл. 2:1. № 4.
  25. Там же. С. 148. Табл. 61:1. № 371.
  26. Пуцко В.Г. Каменные иконки средневекового Пскова // Псков в российской и европейской истории (к 1100-летию первого летописного упоминания). Т. 2. М., 2003. С. 349-350. Рис. 1:3, 4.
  27. Kalavrezоu-Maxeiner I. Byzantine Icons in Steatite. P. 126-127. P1. 19. № 34.
  28. Ibidem. P. 230. Pl. 75. № 167.
  29. Пуцко В. Константинополь и киевская пластика на рубеже XII–XIII вв. С. 380-381. Табл. II:3.
  30. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика из камня. С. 39, 129. Табл. 55:1. № 310.
  31. Максимович Й. Српска средньевековна скулптура. Нови Сад, 1971. С. 139. Сл. 268.
  32. Там же. С. 64-74. Илл. 86, 87.
  33. Кондаков Н.П. Иконография Богоматери. Т. II. Пг., 1915. С. 237. Рис. 117.
  34. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика XI–XVI веков. №№ 60, 68.
  35. Там же. № 67.
  36. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика из камня. С. 117. Табл. 47:4. № 271.
  37. Пуцко В. Богородична iкона з Флоринки // Кипвска церква: Альманах християнськоп думки. 2001. № 2-3 (13-14). С. 190-192.
  38. Николаева Т.В. Древнерусская живопись Загорского музея. М., 1977. С. 79-81. № 106.
  39. Олсуфьев Ю.А. Опись икон Троице-Сергиевой лавры до XVIII века и наиболее типичных XVIII и XIX веков. Сергиев, 1920. С. 98. № 46/405.
  40. Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. Изд. подг.: Е.Н. Клитина, Т.Н. Манушина, Т.В. Николаева. М., 1987. С. 43-44.
  41. Там же. С. 44. См. также: Родословная книга князей и дворян российских и выезжих (Бархатная книга). Т. 1. М., 1787. С. 175.

Собрание архивных документов ГМЗРК обширно, но недостаточно обработано и изучено. Научным сотрудником музея В.М. Носковой и его внештатным сотрудником Н.И. Нечаевым в 1980-1990-е гг. была профондирована небольшая часть архивных документов, относящихся к церквям и монастырям города Ростова и Ростовского уезда. Н.И. Нечаев озаглавил большую часть собрания архивных документов.

В 2000-е гг., в связи с организацией отдела «Редких книг, рукописей и архивных материалов», началась планомерная обработка, фондирование и изучение архивных документов. Эта работа очень кропотливая, увлекательная и постоянно приносящая интересные находки.

Так, в 2004 г. при разборке архивных документов, нами была обнаружена грамота Александра I Ростовскому городскому обществу за пожертвование при составлении временного ополчения.

О получении этой грамоты Ростовским городским обществом мы узнаем из протоколов заседаний думы. 7 марта 1808 г., в субботу, свободный от заседаний день, в Ростовскую городскую шестигласную думу прибыли городской голова Иван Морокуев и гласные Андрей Шмагин, Андрей Гогин, Яков Тарасов и Сергей Комаров. На повестке дня был всего один вопрос: сообщение из Ростовской почтовой конторы за №178 от 5 марта 1808 г., в котором она требовала прислать поверенного с доверенностью для получения «предложения с Высочайшею грамотой»1.

Ярославский гражданский губернатор князь Михаил Николаевич Голицын в своем предложении за №465 от 2 марта 1808 г. сообщает об «изъявлении монаршеского благословения к усердию Ростовского общества градского при составлении запасного воинства знаменитым пожертвованием»2 и велит представить ему точный список с пожалованной «за Высочайшим подписанием»3 грамоты.

После получения высочайшей грамоты и предложения Ярославского гражданского губернатора М.Н. Голицына внеочередное заседание Ростовской думы постановило: «Его Императорского Величества грамоту объявить здешнему обществу градскому, кою хранить в присутствии думы под зерцалом со всякой бережливостью в сделанном для хранения оной ковчеге»4.

Ковчег, или, как называют его в других документах, ларец сохранился до наших дней. Он представляет собой папку в красной коже с тисненной золотом рамкой, растительным орнаментом и металлическими застежками. Размеры его 40,5х29х1 см. С обратной стороны крышки обтянуты зеленым бархатом. На нижней крышке, на бархат монтированы высокого рельефа наугольники, образующие углубление, в котором и хранится грамота.

Ковчег имеет неплохую сохранность: всего лишь потускнело золотое тиснение, потерся материал на крышках, а у одной из застежек утрачен запор (рис. 1).

Подтверждение достоверности факта получения этой грамоты мы находим в «Обзоре архивных материалов», составленном Л.Ю. Мельник.

«7 марта 1808 года Ростовское общество имело завидное щастие получить Высочайшую грамоту Государя Императора за пожертвование на защиту Отечества 50 тыс. рублей»5.

Подробнее об этом пишет ростовский купец М.И. Морокуев: «1808 года марта 7 дня Ростовское общество имело завидное щастие получить Высочайшую грамоту Государя Императора за пожертвование в защиту Отечества в 1807 году 50 тыс. рублей, которая и хранится в доме градского общества в ковчеге для сего устроенном»6.

8 марта 1808 г. обществу, собравшемуся в думе, неоднократно была прочитана высочайшая грамота, а городской голова «изыскал средство пригласить общество к празднеству на складочную сумму»7. Для торжества был выбран день 12 марта, так как именно в этот день в 1801 г. вступил на Всероссийский престол Александр I.

И вот долгожданный день настал. Сначала, в Успенском соборе при большом собрании народа, «со всем величайшим благоговением»8 была прослушана Божественная литургия, совершенная по приглашению городского головы архимандритом Ростовского Богоявленского Авраамиевского монастыря Иоасафом с прочим духовенством, по окончании которой в соборе была зачитана высочайшая грамота, «потом принесено было тем архимандритом и прочим духовенством собора и городских церквей господу Богу благодарственное молебствие о здравии Его Императорского Величества и всей августейшей фамилии»9.

Улицы города по случаю торжества были празднично украшены. «Внутри здешней градской крепости между домом купца Спирцовского и Рождественским Девичьим монастырем, в самом близком расстоянии от дома градского головы Мокроусова, был поставлен деревянный, раскрашенный живописью, щит, изъявляющий храм Благотворности, с праздничными транспарантами, с вензелями их Императорских величеств фамилий, с правой и левой сторон поставлены были две пирамиды: на одной изображен герб Ростова с надписью: «Ростовское», а на другой – «трофея купечества» с надписью: « Общество», между коими в середине храма был жертвенник, изображающий «курение фимиама», с надписью: «Жертвует». Сей щит, занимал пространство в длину 10 сажень [2,1336 м.], а в вышину 12 аршин [1 аршин 71,12 см.]. Щит сей, был освещен с 6 до 12 часов огнем и при многолюдном стечении не только живущих в городе, но и в уезде обоего пола зрителей, чувствуемых радость, троекратно пущено было по нескольку ракет»10.

Во время продолжения сего празднества городской голова по приглашению угощал в своем доме почетное духовенство, всех благородных обоего пола, пребывавших в Ростове, особо равно купечество и мещанство при игрании духовой для всех зрителей, более ста человек, музыки»11.

Ужин в доме городского головы продолжался до двух часов «по полуночи»12, после чего «духовенство, купечество, мещанство разъехались в свои дома»13.

После торжеств, прошедших в Ростове по случаю получения высочайшей грамоты, городская дума отправляет Ярославскому гражданскому губернатору князю Михаилу Николаевичу Голицыну донесение о прошедшем празднике и обращается к нему с просьбой о содействии в публикации в столичных газетах сообщения о знаменательном событии в Ростове.

Не забыла Ростовская дума и о своем обещании бережно хранить полученную от Александра I грамоту. В июне 1808 г. ростовскому купцу Одинцову думой было выдано 22 рубля за бархат, золотую бахрому и пух, купленные у него «для сделания подушки для возложения на ней Высочайшей Его Императорского Величества грамоты, присланной на имя здешнего градского общества»14.

В своей статье «Портретная галерея купцов благотворителей в Ростовской городской думе во второй половине Х1Х века» научный сотрудник музея Т.В. Колбасова, описывая убранство зала городского общества, отмечает: «Кроме того, в зале, в резном вызолоченном ковчеге, хранилась на бархатной подушке жалованная высочайшая грамота Государя императора Александра I»15.

Какие же события предшествовали получению Ростовским городским обществом высочайшей грамоты?

12 декабря 1806 г. Ростовская дума получает предложение из Ярославского правления за № 2592 от 11 декабря и экземпляр высочайшего Его Императорского Величества манифеста «О составлении и образовании повсеместных временных ополчений или милиции на предписанных в оном манифесте правилах»16.

В предложение Ярославского губернского правления за подписью губернатора Голицына Ростовской городской думе предписывается, во-первых, «по получении сего, собрав немедленно гильдии, управы и все городское общество, объявить им означенный высочайший манифест»17.

Во-вторых, «предложить составить по общему их рассуждению, на основании 11 пункта манифеста, образ взносов и пожертвований по мере сил, усердию и любви к отечеству каждого гражданина, учредить порядок на прием и записку пожертвований и избрать доверенных людей к приему и хранению оных»18.

В-третьих, предлагалось обо всех пожертвованиях составлять подробные ведомости с указанием имен и фамилий граждан, сделавших приношения, и эти сведения немедленно посылать с нарочным самому губернатору.

И уже на следующий день, 13 декабря 1806 г., Ростовское городское общество и купечество, заслушав на собрании высочайший манифест, принимает решение составить ведомость на пожертвование «для общего блага и на пользу государственную по мере силам, усердию и любви к Отечеству каждого гражданина»19.

По решению собрания купцы должны были внести пожертвования на сумму тридцать восемь тысяч четыреста восемьдесят пять рублей. Каждый гражданин обязан был проставить сумму пожертвования и свою подпись. В особую ведомость записывали отсутствующих граждан, «на которых собрание определило принадлежащую им денежную сумму»20.

На этом же собрании избрали «способных и надежных доверенных двух человек, то есть купцов: Григория Иванова сына Пузова и Никиту Иванова сына Крылова»21, которые должны были принимать деньги от граждан и записывать их в специальную книгу на приход.

Всего по ведомости на этом собрании была записана сумма пятьдесят одна тысяча сто семьдесят рублей, то есть значительно превышающая необходимую денежную сумму. Среди многочисленных жертвователей находим фамилии купцов первой гильдии: Николая Алексеева сына Кекина – 3000, Федора Борисова сына Мясникова – 3000, купцов второй гильдии: Григория Иванова сына Мальгина – 1000, Андрея Иванова сына Мальгина – 1000, Василия Михайлова сына Хлебникова – 2000, Афанасия Яковлева сына Гогина – 1000, Саввы Яковлева сына Кайдалова – 1000, Ивана Борисова сына Мясникова – 1000, Петра Андреева сына Говядинова – 1000. Ростовские купцы вносили самые разные денежные суммы: и 500, и 300, и 200, и 100, и 50 рублей, но меньше 25 не пожертвовал никто.

В этот же день, 13 декабря 1806 г., собрание Ростовского городского общества мещан, выслушав манифест Его Императорского Величества, приняло решение доверить избрать Ростовской городской думе нужное количество людей на временную воинскую службу, и «кто избран будет, тот и представлен быть имеет в оную безотговорочно»22.

14 декабря 1806 г. на заседании Ростовской городской шестигласной думы утверждаются, «заслуживающие в обществе внимания»23, посадские Дмитрий Шапошников, Василий Огородников и Яков Ершов, которые должны «избрать из здешних посадских, способных и достойных на временную воинскую службу»24.

Уже с 14 декабря 1806 г. в городскую думу начинают поступать «объявления» от ростовцев с просьбой принять их на временную воинскую службу. «Имею я, именованный, ревностное усердие вступить в оную Его Императорского Величества службу добровольно»25, «…о чем покорнейше прошу оную думу»26.

Среди таких «объявлений» находим заявления купца Леонтия Пузова, посадского Ивана Гаврилова сына Симонова, посадского Петра Бряцова и многих других.

28 декабря 1806 г. ростовский полициемейстер, надворный советник Палицын и городской голова Мясников рапортуют Ярославскому гражданскому губернатору князю М.Н. Голицыну об избрании во временное ополчение «… со стороны тех мещан надлежащее количество людей – 69 человек, да с ямщиками городов Ростова и Углича 2 человека, а всего 71 человек, могущих поднять оружие»27.

10 июня 1807 г. в Ростовскую городскую общую думу от избранных купцами доверенных Григория Пузова и Никиты Крылова поступает рапорт о том, что ими была собрана и доставлена в уездное казначейство денежная сумма пятьдесят одна тысяча сто тридцать пять рублей, и «…при сем рапорте нас от должности уволить»28, просят доверенные.

Ну, а теперь обратимся к самой грамоте, пожертвованной Александром I Ростовскому городскому обществу. Бумага, на которой она была написана, датируется 1804 г., о чем свидетельствует водяной знак в левом нижнем углу листа. Сама грамота относится к 18 января 1808 г. (рис. 2). Внимательно вчитаемся в ее текст: «Среди общего по воззванию Нашему поревнования по славе и благосостоянию Отечества, Ростовское градское общество ознаменовало усердие свое отличным из достояния своего пожертвованием при составлении временного ополчения.

Воздавая, принадлежащую справедливость сей ревности Ростовского градского общества, Мы находим удовольствие грамотой сей особенно удостоверить его в Нашей признательности.

Мы желаем, чтобы сие изъявление монаршеского благословения Нашего навсегда пребыло залогом непременной милости Нашей к Ростовскому градскому обществу. В Санкт-Петербурге января 18 дня 1808 года. Александр I.» (подпись)29 (рис. 3).

И это было только первое пожертвование! О втором пожертвовании ростовцев на защиту Отечества (на ополчение) мы узнаем из рукописи «Замечания для себя» Михаила Ивановича Морокуева, ростовского купца»: «1812 года в Москве дворянство и граждане были приглашены к пожертвованию на защиту Отечества. С несказанным усердием и ревностию возлагали избытки свои на алтарь Отечества при лице возлюбленного монарха, чем доказали верноподданнический свой долг, заслужили самые милостивые и лестные отзывы Государя Императора. Дворяне жертвовали, вооружая на свой счет ратников из своих крестьян от 25 человек от одного, деньгами, всякий по своему усердию. Весьма многие пожертвовали по 20,30 и 50 тыс. рублей.

Впоследствии пожертвование производилось и по всем городам. Ростов принес в дар Отечеству 50 тыс. рублей – это второе нашего города пожертвование. Первое было в 1807 году, также 50 тыс.»30.

Предвидя возможность вторжения Наполеона в Россию, Александр I обратился к чрезвычайным мерам. «Все сословия в государстве были вызваны к пожертвованиям деньгами, хлебом, амуничными вещами и особенно оружием»31.

« 6 и 18 июля 1812 года были обнародованы манифесты Александра 1 о создании ополчения в 16 губерниях Центральной России, в их число вошла и Ярославская губерния.

24 июня 1812 года на дворянском собрании губернии решали вопрос о численности ополчения, были избраны его начальник и командиры полков, 27 июля был утвержден Комитет Ярославской военной силы»32.

5 августа 1812 года в Ростовском присутствии составлено уездное присутствие для приема воинов в Ярославское ополчение»33.

«Осенью 1812 года было создано Ярославское ополчение, состоящее из 5 полков [1025 чел. 1 полк конный, 4 пеших]. В состав ополчения вошло 1082 жителей города Ростова и уезда, на его основание население города собрало 50000 рублей. Ярославское ополчение участвовало во взятии крепости Данцига [1813г.]. В 1814 году оно было распущено»34.

Об этом же упоминает П.Г. Андреев в книге «Ярославские ополченцы»: « В фонд ополчения населением губернии было собрано денег и вещей на сумму 877550 рублей. Городское население собрало 297253 руб., купцы и мещане гор. Ярославля внесли 93149 руб., Ростова 50000 руб., Углича – 42184 руб., Романова – 30000 руб., Рыбинска – 20697 руб., Петровска – 732 руб.»35.

3 августа 1812 г. Ростовская городская дума заслушала предложение за №4494 от 1 августа Ярославского гражданского губернатора и высочайший манифест от 6 июля, в котором «все сословия купеческие и мещанские призываются к пожертвованию на пользу отечества, когда неприятель устремляется разрушить его благоденствие»36.

«При составлении благородным дворянством ополчения, градские общества должны теперь усилить жертвы от своего достояния. Знаменитый подвиг гражданина Минина, да будет примером всем и каждому»37.

Ярославский гражданский губернатор М.Н. Голицын предлагает городской думе созвать всех ростовских граждан, ознакомить их с высочайшим манифестом и выражает надежду, что «…оправдает Ростовское общество в полной мере ожидания Его Императорского величества»38.

Все поступившие пожертвования дума должна была отправлять в Комитет Ярославской военной силы с «поименованием пожертвования каждого в общем списке всех ростовских граждан»39.

18 августа 1812 г. ростовское купеческое общество, выслушав объявление от городской думы об «усилении жертвы обществу на ополчение»40, выносит решение пожертвовать пятьдесят тысяч рублей, причем взнос каждого купца определялся в соответствии с его состоянием.

В реестре, с указанием имен, фамилий и сумм, которые необходимо внести, значится 180 купцов всех гильдий, среди которых мы находим уже знакомые нам фамилии Мясниковых, Хлебникова, Кайдаловых, Кекиных, Морокуева, Мальгиных и многих других. Купцы 1-ой гильдии делают взносы от 2000 до 4000, 2-ой гильдии – от 250 до 800, а 3-ей гильдии – от 5 до 200 рублей.

Ростовский купец 1-ой гильдии Николай Кекин 14 февраля 1812 г. «из усердия к общему благу, представил для военных госпиталей ассигнациями 500 рублей, вещей и векселей на 17053 рубля 37 копеек»41. Об этом благородном поступке ростовского купца Ярославским гражданским губернатором Голицыным было доложено в С-Петербург самому главнокомандующему.

20 февраля 1812 г. на заседании Ростовской градской шестигласной думы было принято решение о внесении в Ярославскую казенную палату 8000 рублей на отправление рекрутского набора, а именно: 500 рублей «из складочной мещанской суммы»42 и семь тысяч пятьсот рублей, пожертвованных мещанами Алексеем Серебряниковым, Кузьмою Голицыным, Алексеем Кайдаловым, Александром Сафоновым и Рыкуниным.

7 июня 1812 г. в Ростовской думе обсуждается предложение Ярославского гражданского губернатора о сборе денег на полковой обоз и принимается решение собрать, «возложенных депутатством на здешнее общество семь тысяч рублей»43. С купцов 1-ой гильдии собирают по 140 рублей, 2-ой гильдии – по 60 рублей и 3-ей гильдии – по 22 рубля, всего на сумму пять тысяч пятьсот тридцать восемь рублей, а остальные тысяча четыреста шестьдесят два рубля приходились на мещанское общество. Эти деньги были собраны и отправлены уже в июне 1812 г. А в октябре вновь ростовское купечество, по предписанию начальника губернии, собирает «на заготовление разных потребностей для подвойскового магазина семь тысяч, а особенно на покупку круп и сухарей»44.

В сентябре 1812 г. дома некоторых купцов переоборудуются под лазареты. Так, 30 сентября на заседании Ростовской шестигласной думы заслушивается сообщение представителя городской полиции о снабжении дома купцов Серебрениковых, «назначенного для помещения больных низших воинских служителей для отопления – дровами, а для освещения – свечами»45.

В Ростове учреждается воинский лазарет на 240 человек, на содержание которого в месяц предположительно тратилось не менее 2000 рублей.

Но в январе 1813 г. генерал-майор Гладков сообщает Ярославскому гражданскому губернатору, что дом, выделенный для лазарета, до сих пор не исправен. Бездействие же Ростовской городской думы по этому вопросу «оказывает влияние на сохранение жизни военнослужителей»46.

25 февраля 1813 г. генерал-майор Гладков вновь обвиняет Ростовскую городскую думу в бездействии и доводит до сведения Ярославского гражданского губернатора, что «…в некоторых домах, занятых лазаретами, нет нар и больные лежат на одной соломе, а в других от мокроты происходит большая сырость», от которой «…больных почти ежедневно по 5-6-ти человек умирает»48.

Уже на другой день Ростовская городская дума ставит в известность Ярославского гражданского губернатора, что «...требования в отношении к доброму устройству лазаретов исполнены в полной мере»49.

На этот раз не все было так просто и со сбором пожертвований на ополчение. Уже в феврале – мае 1813 г. в Ростовскую городскую думу начинают поступать объявления от купцов, у которых, после вступления неприятеля в Москву, лавки и товары были разграблены и сожжены, о чем они имели подтверждение из Московской управы. Пострадавшие купцы просят думу об освобождении их от внесения пожертвования на ополчение, ввиду того, что не имеют того капитала, на который начислялась первоначальная сумма взноса.

24 мая 1913 г. Ростовская городская дума получает предложение за №3045 от Ярославского гражданского губернского губернатора М.Н. Голицына, в котором он, на просьбу думы освободить некоторых купцов от взыскания с них сумм пожертвований, подчеркивает, что «на просьбы некоторых граждан, которые отзываются понесенными убытками и которых, однако же, при всем уважении к обстоятельствам их, не могу я освободить от взноса денег, яко принадлежащих уже казне»50.

Городская дума вынуждена обратиться за содействием при сборе денег, пожертвованных на ополчение, в городскую полицию и в Ростовский земской суд.

6 ноября 1814 г. губернатор М.Н. Голицын в своем предложении за № 4551 предписывает «…градской думе не настоять о платеже не внесенных количеств купцами Федором Мясниковым, Василием Хлебниковым и Яковом Шмагиным до решения правительства на представление об них»51.

11 октября 1815 г. в думу вновь поступает предложение за №3560 от Ярославского гражданского губернатора со строгим подтверждением немедленного внесения в казну недоимки, оставшейся за городскою думой и предупреждением членов городской думы, а особенно, градского голову, «…что при настоящих строгих распоряжениях, ни малейшее снисхождение не имеет места, а потому недеятельные преданы будут суду и вся недоимка взыщется с имений их! Напротив, ревность и усердие засвидетельствована будет правительством»52.

Но, не смотря на это, в уездное казначейство в 1813 г. было перечислено 33555 рублей, в 1814 году – 2025 рублей, в 1815 году – 2290 рублей, а всего в комитет казначейства доставлено было 37870 рублей. Ростовской городской думе предстояло собрать еще 12200 рублей, а именно с купца Федора Мясникова 4000 рублей, Василия Хлебникова 4000 рублей, Николая Кекина 3000 рублей, Якова Шмагина 500 рублей, Ивана Борисовского 700 рублей.

Всемилостивейшим манифестом от 30 августа 1814 г. была установлена бронзовая медаль для вознаграждения купечества на ленте ордена Святой Анны.

И 27 апреля 1816 г. князь М, Н. Голицын в предписании за №1217 просит Ростовскую градскую думу «…представить список о тех, кои принесли отличные услуги при минувших военных обстоятельствах с подробным описанием заслуг»53.

15 февраля 1818 г. Ростовская городская дума получает из Ярославского губернского правления указ Его Императорского величества «…о препровождении экземпляра акта и бронзовых медалей для раздачи, удостоенным за пожертвование 1812 года на ополчение, – купцам по Ярославской губернии, в том числе и ростовскому Николаю Кекину»54.

В марте дума рапортует Ярославскому губернскому правлению о получении указа Его Императорского величества за №3796 и о вручении Николаю Алексеевичу Кекину медали 15 февраля 1818 г.

Вот с такими событиями, происходившими в Ростове, было связано второе пожертвование местных граждан на защиту Отечества.

А теперь вновь вернемся к грамоте Александра I, которая после получения, бережно хранилась в Ростовской городской думе. Как же оказалась она в Ростовском музее? В «Отчете Ростовского музея древностей за 1913-1917 годы» представлено благодарственное письмо хранителя Ростовского музея древностей Д.И. Иванова в городскую управу: «Комитет Ростовского музея церковных древностей с глубокой благодарностью уведомляет Ростовскую городскую управу о получении в музей, сохраняющуюся в ларце, грамоту Александра I, данной Ростовскому городскому обществу в 1808 году. Хранитель музея Иванов. Ноябрь 1 дня 1917 года»55.

К счастью, грамоту не уничтожили и в музее о ней помнили. 23 августа 1940 г. зав. историческим отделом Малоземова в «Описи материалов исторического отдела с ХVIII по ХХ век» под № 20 указывает «Письмо Александра I Ростовскому городскому обществу с благодарностью за пожертвования на ополчение 1808 года»56. И вот сегодня мы вновь можем подержать в руках этот бесценный для нашего города документ, изучение которого обогащает нас новыми сведениями, позволяет лучше узнать историю Ростовской земли, другими глазами взглянуть на события, происходящие в те далекие времена.

  1. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 741. Л. 45 об.
  2. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 741. Л. 46.
  3. РФ ГАЯО. Там же.
  4. РФ ГАЯО. Там же.
  5. ГМЗРК. Мельник Л.Ю. Обзор архивных материалов. Летопись Ростова Великого 2004. Л. 11.
  6. ГМЗРК. Р-775. Л. 9.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 741. Л. 57.
  8. РФ ГАЯО. Ф. 1 Оп. 1. Д. 741. Л. 57 об.
  9. РФ ГАЯО. Там же.
  10. РФ ГАЯО. Там же.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1.Д. 741. Л. 58.
  12. РФ ГАЯО. Там же.
  13. РФ ГАЯО. Там же.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 750. Л. 76.
  15. Колбасова Т.В. Портретная галарея купцов благотворителей в Ростовской городской думе во второй половине XIX века. ИКРЗ. 1999. Ростов, 2000. С. 253; РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 2. Д. 1211. Л. 422.
  16. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 684. Л. 9.
  17. РФ ГАЯО. Там же.
  18. РФ ГАЯО. Там же.
  19. РФ ГАЯО. Ф. 1 Оп. 1. Д. 684, Л. 11.
  20. РФ ГАЯО. Там же.
  21. РФ ГАЯО. Там же.
  22. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 684. Л. 38.
  23. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 684. Л. 41.
  24. РФ ГАЯО. Там же.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 684. Л. 36.
  26. РФ ГАЯО. Там же.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 684. Л. 68 об.
  28. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 684. Л. 143.
  29. ГМЗРК. Грамота Александра I, пожалованная Ростовскому градскому обществу, за пожертвования на ополчение. Л. 1.
  30. ГМЗРК. Р-775. Л. 14.
  31. Михайловский – Данилевский А.И. Т. 1. Описание второй войны императора Александра с Наполеоном в 1806 и 1807 годах. С.-Петербург. 1849. С. 256.
  32. Ярославский край. Сборник документов по истории края [ХI-1917г.] Ярославль. 1972. С. 90.
  33. ГМЗРК Мельник Л.Ю. Обзор архивных материалов. Летопись Ростова. 2004. Л. 13.
  34. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 134. Морозов И. А. Тематический план выставки «Ростовский край в период образования Российской империи, кризиса феодализма и формирования капиталистических отношений ХVIII – ХХ века». 1973. Л. 15.
  35. Андреев П.Г. Ярославские ополченцы. Ярославль. 1960. С. 16-17.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 1.
  37. РФ ГАЯО. Там же.
  38. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 1об.
  39. РФ ГАЯО. Там же.
  40. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 3.
  41. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 16.
  42. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 845. Л. 20.
  43. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 850. Л. 7.
  44. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 845. Л. 27.
  45. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 845. Л. 184.
  46. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 108.
  47. РФ ГАЯО. Ф. 1 Оп.1. Д. 849. Л. 112.
  48. РФ ГАЯО. Там же.
  49. РФ ГАЯО. Там же.
  50. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 42.
  51. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 92.
  52. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 102.
  53. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп.1. Д. 849. Л. 134.
  54. РФ ГАЯО. Ф. 1.Оп.1. Д. 849. Л. 161.
  55. ГМЗРК. А-70. Отчет Ростовского музея древностей за 1913-1917 годы. Л. 40.
  56. ГМЗРК. А-262. Малоземова. Опись материалов исторического отдела с ХVIII по ХХ вв. 23.08.1940. Л. 6 об.