Cохранение культурного наследия

ВЯ    Вопросы языкознания
ГАИО    Государственный архив Ивановской области
ГАРФ    Государственный архив Российской Федерации
ГАЯО    Государственный архив Ярославской области
ГИМ    Государственный Исторический музей
ГИКМЗ    Государственный историко-культурный музей-заповедник «Московский Кремль»
ГРМ    Государственный Русский музей
ГМЗРК    Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль»
ЖС    Живая старина
Известия АК    Известния Императорской археологической комиссии
ИКРЗ    История и культура Ростовской земли
КМРИ    Киевский музей русского искусства
КНОИМК    Костромское научное общество по изучению местного края
КСИА    Краткие сообщения Института археологии АН СССР
МЦД    Музей церковных древностей
НИИХП    Научно-исследовательский институт художетсвенной промышленности
ОИДР    Общество истории и древностей российских
ОПИ ГИМ    Отдел письменных источников ГИМ
ОРКРИ    Отдел редкой книги и рукописных источников
ОРРНБ    Отдел рукописей Российской национальной библиотеки
ПЕЗАНПРОБ    Переславль-Залесское научно-просветительное общество
ПСРЛ    Полное Собрание Русских Летописей

Во втор. пол. 1986 – нач. 1987 гг. совместными усилиями администрации и музея г. Ростова, а также силами рабочих Ростовского реставрационного участка была проведена уникальная работа по замене колокольных балок на звоннице Успенского собора. И, тем не менее, событие это прошло как-то незаметно, почти не найдя отражения в печати и научных работах. Прошло почти 20 лет с тех пор, и теперь мы попробуем осветить это событие не только с технической стороны, но и с точки зрения очевидца, наблюдавшего все работы на звоннице непосредственно.

Различные профилактические и ремонтные работы по замене балок на звоннице производились и раньше, и об этом уже упоминалось в предыдущих работах1. Напомним что после пожара 1730 г. на звоннице подгорела балка, к которой крепился большой колокол. Но только лишь в 1778-79 гг. были устроены новые балки, а колокол помещен на прежнее место2. Более быстрому производству работ помешал другой пожар, 1758 г.

Следующее упоминание в связи с предполагаемой заменой балок мы встречаем уже в ХХ в. Дело в том, что в 1947 г. в результате сильного ветра, по документам проходящего, как ураган, пострадали здания Ростовского кремля, в том числе и Успенский собор. Вот тогда администрация музея и решила вместе с ремонтом зданий кремля заняться заменой балок на звоннице.

20 марта 1948 г. проект, составленный в Ярославском областном тресте техником-смотрителем Мочалиным, был готов и передан в музей. В пояснительной записке так описывается состояние балок на звоннице: «Балка под «Сысоем» имеет прогиб 17-20 см, под ней установлены временные подпорки. В 1945 году одна из опор у «Сысоя» подгнила и упала в 1947 г.»3. А в целом состояние балок на звоннице оценивалось: «...как внушающее опасение». Проектом предусматривалось заменить существующие дубовые балки звонницы на металлические двутавровыые, с последующей отделкой их деревом для придания им вида существовавших. Была составлена смета на производство всех работ – 18399 рублей. Решением Горисполкома за № 291 работы на звоннице предполагалось закончить к 1.10.48 г.4

Но работы на звоннице не суждено было осуществить. Уже в июле этого же года отдел архитектуры Ярославского облисполкома создал комиссию, которая произвела еще один осмотр балок под колоколами звонницы Ростовского Успенского собора на предмет определения состояния последней. Комиссия посчитала необходимым ограничиться длинным списком рекомендаций, которые будут способствовать лучшей сохранности колоколов. Другой проект, представленный тем же Мочалиным, также был отвергнут5.

Но в музее не оставляли надежды на то, что колокола зазвучат, и прилагали к этому разнообразные усилия. И следующим этапом в жизни звонницы стал 1980 г., когда вновь по заявке музея был составлен проект укрепления подколоколенных балок сотрудником Ростовского реставрационного участка А.С. Рыбниковым. И связана эта инициатива была с предстоящим празднованием 100-летнего юбилея музея6. А через 2 года составлен новый проект, теперь уже «Временного крепления колоколов «Сысой» и «Полиелейного». Но ни один из данных проектов не был тогда реализован.

Однако усилия, связанные с подготовкой вышеупомянутых проектов, не пропали впустую, и в 1986 г. в рамках подготовки к празднованию 1125-летия Ростова Великого городской оргкомитет постановил провести в день праздника 23 августа 1987 г. колокольный концерт. Ответственным за подготовку звонницы назначили директора музея В.Н. Качалова. Вот когда пригодились предыдущие проекты. Но нужно отметить, что решение о полной замене балок на звоннице пришло не сразу.

Первоначально предполагалось только укрепить имеющиеся балки, и полученное заключение от института «Спецпроектреставрация» подтвердило удовлетворительное состояние балок. Актом предусматривалось провести химическую обработку древесины и механическое укрепление балок7. Но в итоге все же было принято решение о полной замене балок. «Проект замены несущих балок и стоек колоколов звонницы Успенского собора Ростовского кремля» выполнил все тот же старший инженер Ростовского реставрационного участка А.С. Рыбников. В марте 1987 г. проект был готов8.

Для замены балок и стоек предполагалось использовать дуб или лиственницу сибирскую, имеющую близкие к дубу физико-механические свойства. Так как (по объективным причинам) подходящего дуба не нашлось, специально из Красноярского края доставили вагон сибирской лиственницы.

Первый этап работ по обработке лиственницы выполнил приглашенный мастер Николай Алексеевич Ленивков, житель Костромской области. У себя на родине он известен выполнением сложных работ по замене крестов, ремонту кровель и глав в церквах, и это при отсутствии у него одной руки. 3 марта 1987 г. он приступил к работе в Ростове. Специально для него, и по его эскизам подготовили металлические клинья, с помощью которых он собирался отесывать большие бревна лиственницы. Обработав таким образом все балки и начав снимать маленькие колокола, Н. Ленивков приостановил все работы. Оказалось, что не все в финансовом вопросе было урегулировано с ним, и поэтому вскоре пришлось отказаться от его услуг полностью9.

Взамен ушедшего Н.А. Ленивкова дирекция реставрации поставила на замену балок бригаду своих плотников во главе с Валентином Абрамовичем Марасановым. В нее входили также Вячеслав и Юрий Марасановы, Николай Макаров и Владимир Маховиков.

Так как работы, выполняемые на звоннице достаточны уникальны и сложны в техническом плане, постараемся полнее осветить ход их выполнения. И обратимся к документам.

Проектом предусматривались следующие работы:
«5. Установить под снимаемым колоколом настил из металлических балок (130-133) или бревна (А-25 см). Настил концами опереть на составные прогоны сечения 30х30 см, уложенных вдоль продольных стен звонницы. Зазор между настилом и самой высокой точкой пола должен быть не менее 60 см. (пункт 5 относится к «Сысою»)
6. На настиле собрать временнную поддерживающую конструкцию из балок (шпал), на которую установить домкраты или стальные клинья ( в зависимости от способа съемки колоколов).
7. Поднять лебедкой на ярус звона новые балки и стойки.»

II. Работы основного этапа

Первоначально заменить балки и стойки у малых колоколов в 4-м пролете. Работы по перевеске колоколов выполнить ручной талью.

Колокол «Лебедь» (вес 8 тонн, 3-й пролет) поднимать с помощью клиньев и домкратов. Колокола «Полиелейный» (вес 16 тонн, 2-й пролет) и «Сысой» (32 тонны, 1-й пролет) поднимать ручными домкратами. Установить домкраты и поднимать колокол до ослабления «подвески», после чего убрать старые балки и стойки и установить новые. Собрать «подвеску» колокола и домкратом опустить колокол, передав нагрузку на новую балку и стойки. После чего убрать временную поддерживающую систему из-под колокола.

Колокол «Сысой» перевешивать в последнюю очередь.

Для подъема использовать ручные или реечные домкраты. Суммарная грузоподъемность всех домкратов должна быть больше веса самого колокола, т.е. больше 32 тонн. Количество домкратов должно быть не менее 4-х штук.»10

Примечание

Когда бригада ростовских плотников взялась за эту работу, то многое пришлось переосмысливать в процессе ее выполнения. Но, в основном, все было сделано в соответствии с проектом. По словам старейшего сотрудника Ростовской реставрационной мастерской К.В. Дворжецкого, «...сделали хорошо, быстро, аккуратно, проявили свою смекалку, где надо».

Деревянные срубы пришлось делать только у больших колоколов, а у «Сысоя» металлическое основание под сруб, как и указано в проекте. Для того, чтобы вынуть из стен старые балки, их пришлось распиливать, а часть кирпичной кладки разбивать. Потом все это было, конечно, восстановлено. Новые балки на звонницу поднимались подъемным краном. На фотографиях видно, что старые балки повреждены жуками-точильщиками, видны следы пожара 1730 г. К сожалению, после замены старые балки были увезены на базу Ростовского реставрационного участка в Варницах, где они и сгнили. И никто не озаботился вопросом их сохранения, а жаль.

И в заключение добавим, что репетиции на звоннице начались, когда два больших колокола еще находились в лесах. Таким образом, постепенно освобождались колокола, и звонари сразу приступали к их осваиванию. Но это тема уже другого доклада.

  1. Смирнов Д.В. Технические работы по обслуживанию колоколов соборной звонницы в прошлом и настоящем // ИКРЗ. 2002. Ростов, 2003. С. 460.
  2. РФ ГАЯО. Оп. 123. Д. 210. Кн. 11. Л. 64.
  3. РЯМЗ. Проект сметы балок, несущих нагрузку от колоколов звонницы Ростовского Успенского собора. А-290. 1948.
  4. РЯМЗ. А-293.
  5. РЯМЗ. А-382.
  6. РЯМЗ. А-1209. 1980. Л. 16.
  7. РЯМЗ. Акт по результатам исследований подколоколенных балок звонницы Ростовского кремля г. Ростова Яр. А-1260. 1987. Л. 5.
  8. РЯМЗ. Проект замены несущих балок и стоек колоколов звонницы Успенского собора Ростовского кремля, составленный специальной научно-реставрационной мастерской. А-1259. 1987.
  9. В разговоре автора с Н.А. Ленивковым тот жаловался на то, что ему не дали работать, об оплате он умолчал.
  10. РЯМЗ. Проект замены несущих балок и стоек колоколов звонницы Успенского собора Ростовского кремля, составленный специальной научно-реставрационной мастерской. А-1259. 1987.

Ростовский кремль расположен на низменном северо-западном берегу озера Неро на территории г. Ростова Великого. Территория кремля застраивалась на протяжении нескольких столетий, начиная IХ-Х вв., достигнув к концу XVII в. своего архитектурного величия. На протяжении последующих веков ряд зданий и сооружений перестраивался, реставрировался, однако в целом архитектурный комплекс XVII в. сохранил свой облик до настоящего времени.

Архитектурный ансамбль Ростовского кремля с окружающей его природной средой можно представить как природно-техническую систему (ПТС) исторической территории. Для комплексного изучения и сохранения этой природно-технической системы необходимо располагать информацией как о наземной ее части (техногенной – зданиях и сооружениях), так и о подземной (природной), внутри которой поддерживается установившийся режим функционирования.

Московский государственный геологоразведочный университет (МГГРУ), по заданию ГМЗ «Ростовский кремль» с 1995 г. поэтапно проводит комплексные исследования этой ПТС исторической территории. К 2000 г. была проведена общая оценка подземной охранной зоны кремля с составлением картографической ее модели и организован мониторинг. Следующим этапом этих работ являются детальные инженерно-геологические исследования на отдельных участках памятников архитектуры, основная цель которых, разработка рекомендаций по их сохранению. Детальные инженерно-геологические исследования на участках включают: сбор и обобщение архивных и фондовых материалов; полевые работы; камеральную обработку данных. Перед началом полевых исследований по архивным и опубликованным данным составляется краткая историческая справка о строительных и реставрационных преобразованиях, о хозяйственном использовании памятника архитектуры за его многовековую историю, что позволяет в общих чертах определить условия, в которых был создан памятник, проследить изменения, происходившие в сфере взаимодействия сооружения с природной средой и оценить современное состояние сооружения относительно его первоначального облика. Проводится деформационная съемка сооружения для оценки современного технического состояния сооружения. Определяются конструктивные особенности фундаментов здания и произошедшие с ними изменения, устанавливается их несущая способность. Исследуется инженерно-геологическая ситуация в пределах сферы взаимодействия памятника архитектуры и проводится расчет реакции сооружения на изменения происходящие в ее пределах. По такой схеме за период с 2001 г. были детально исследованы участки Самуилова корпуса, Красной палаты, стены Григорьевского затвора, Часобитной, Водяной и Дровяной башен, Княжьих теремов, ц. Исидора Блаженного. Всего в пределах Архиерейского двора за разные годы было пройдено около 80 различного рода выработок, в том числе 30 шурфами вскрыты фундаменты зданий Ростовского кремля. Каждое подобное исследование сопровождалось инженерно-геологическим и археологическим описанием, комментарием и фотодокументированием. Собранные сведения и сопоставительный анализ материалов по выработкам других организаций позволяют сделать некоторые обобщения, касающиеся, изменения топографии исторической территории с момента ее наиболее активного заселения до периода ее наиболее крупной застройки XVII в., а также некоторых строительных приемов закладки древних фундаментов.

В процессе наших исследований было доказано, что центральная часть территории города Ростова в четвертичном периоде достаточно активно прогибалась, поэтому уровень грунтовых вод в ее пределах занимал всегда достаточно высокое положение. Эта территория не подвергалась техногенному подтоплению, она была как бы «исходно подтопленной». Исследования отложений средне-верхневалдайского возраста, позволили установить, что на территории Ростовского кремля существовал русловой врез, в значительной мере определивший палеорельеф исторической территории. Максимальная ширина палеодолины этого руслового потока около 20 м. Исток его, вероятнее всего, находился восточнее Архиерейского двора, а на территории кремля он прослеживался под Водяной башней, далее на запад южнее Самуилова корпуса в сторону Красной палаты. За счет его эрозионной деятельности, над его руслом, в последующее время сформировались пониженные участки, которые в последствии заболачивались. В общих чертах палеорельеф этой территории ко времени его заселения, представлял собой достаточно выровненную территорию с локальными небольшими углублениями и с общей тенденцией понижения к пойме оз. Неро с северо-восточной части территории на юг и юго-запад. К середине XVII в., перед нами предстает уже техногенно локально измененная поверхность. Так, к этому времени наиболее возвышенным был участок Самуилова корпуса, немного ниже Часобитной башни и Дома на погребах, с плавным погружением рельефа в западном и южном направлении и достаточно резким к Водяной башне. Перепад высот поверхности участков Самуилова корпуса и Водяной башни достигал более 1,5 м.

Теперь о некоторых технологических особенностях строительства периода XVII в., прежде всего они относятся к фундаментам, скрытым от взглядов исследователей под землей. В основном фундаменты сооружений Ростовского кремля относятся к ленточному типу и представлены комбинированным ростверком – бутовой (валунной) лентой на деревянных сваях. Большая часть зданий и сооружений Архиерейского двора, возведенных в 70-90-е гг. XVII в., имеет практически сходную технологию устройства фундаментов.

В общих чертах ее можно охарактеризовать следующим образом. По периметру здания вырывался ров на глубину до 2,0 м, (реже больше как у Самуилова корпуса и ц. Спаса на Сенях до 2,4 м) и на ширину стен, причем, как правило, к верху ров расширялся под углом 70-80°, за счет чего у поверхности он был на 0,2-0,5 м шире стен. Далее в большинстве случаев основание рва укреплялось деревянными сваями, которые вбивались с таким расчетом, чтобы оголовки свай превышали на 0,2-0,3 м нижнюю поверхность рва. Дно рва заливалось, как правило, известково-песчаным раствором, смешанным с крупными обломками кирпича, который выполнял и гидроизоляционную роль, а затем между оголовками свай помещались не очень крупные валуны. После заполнения межсвайного пространства, выкладывались последовательно валунные ряды с проливкой их указанным раствором. Иногда валунные ряды выравнивались крупными обломками кирпича или щебня. В исследуемых фундаментах прослеживается от четырех-пяти до семи-восьми рядов валунов. Надо сказать, что валунный фундамент также является особенностью северных городов России, где обширные территории в древности были погребены под мощным ледниковым панцирем, сформировавшим специфические моренные грунты, содержащие большое количество окатанных полимиктовых валунов. Неглубокое залегание валунного строительного материала позволило в большом количестве использовать их для строительства многочисленных сооружений. Валунная лента имела симметричную, прямоугольную или трапецеидальную (с расширенным верхним обрезом) форму сечения. Верхний слой валунного фундамента заливался известковым раствором. Завершением конструкции фундамента нередко являлась «вымостка», выполненная из нескольких рядов кирпича (от 2-3 до 5-6) на известковом растворе, которая выравнивала валунный фундамент. В конструктивном плане она, могла быть, немного шире цоколя, но не более чем на 1/2 кирпича, и на 15-40 см уже валунного фундамента. Нередко вымостка являлась частью конструкции цоколя, но чаще она сооружалась ниже поверхности земли. Среди обследованных нами фундаментов лишь у Водяной башни были установлены в основании бутовой кладки еще дополнительный деревянный настил из пересекающихся взаимно перпендикулярных деревянных лежней, выходящий на 0,3-0,4 м за ширину фундамента. Диаметр лежней 0,08-0,1 м, расстояние между ними около 0,10-0,12 м. Расположены они под углом 30°-45° к бутовой кладке фундамента. Как уже отмечалось выше, участок Водяной башни занимал пониженное положение относительно окружающего его рельефа, что сказывалось на особом его гидрогеологическом режиме, за счет чего здесь было достаточно топкое заболоченное место, а грунты основания содержали большое количество органики. Возможно, это предопределило такую особенность подготовительной работы для закладки фундаментов. Вероятнее всего на зыбкое грунтовое основание фундаментного рва уложили деревянные лежни, чтобы было проще выравнивать последующие валунные ряды кладки фундамента.

Интересно сопоставить изученную нами технологию заложения фундаментов и укрепления грунтовых оснований XVII в. в Ростове Великом с древними строительными рекомендациями, которые вероятнее всего были известны древним строителям Ростова. Наиболее древние рекомендации по укреплению слабых оснований сваями известны еще со времен Витрувия (I в. д.н.э.). В известных его 10 книгах по архитектуре отмечается: «Если нельзя дорыться до материка и земля на месте будущего фундамента наносная или болотистая, то надо это место выкопать, опорожнить и забить ольховыми, масличными или дубовыми обожженными сваями. Вбивать их машиной как можно теснее, а промежутки между ними завалить углем, после чего выложить как можно более основательный фундамент». Спустя 16 столетий итальянский архитектор А. Палладио (XVI в.) уточняет: «Если почва окажется мягкой на значительную глубину как на болотах, то надо установить сваи длиною в 1/8 вышины стены и толщиною в 12 долей своей длины. Их должно ставить настолько тесно, чтобы не оставалось места для других и вбивать ударами скорее частыми, чем тяжелыми для того, чтобы под ними плотнее улеглось и лучше держало».

Следуя рекомендациям А. Палладио, мы составили таблицу зависимости длины и диаметра свай от высоты стен здания:

Высота стен здания, мДлина свай, мДиаметр свай, м
303,750,31
253,120,26
202,500,21
151,870,16
101,250,10

Выполненные исследования в Ростовском кремле, Свято-Троицкой Сергиевой Лавре и на других объектах, показывают различные отклонения от схемы забивки свай рекомендуемых А. Палладио. Большое разнообразие типов свайных полей для различных сооружений показывает, что архитекторы (строители) сооружений на Руси XVI – XVIII вв. приспосабливали конструкцию свайного укрепления оснований к типам грунтов, имеющих развитие на их территории. Систематизация этих данных позволяет выполнять ретроспективную оценку инженерно-геологических условий времени строительства древних сооружений.

В заключении необходимо отметить, что совместно выполненная с историками и археологами интерпретация данных, получаемых в процессе детальных инженерно-геологических исследований, позволит полнее раскрыть исторические особенности древнего строительства и пополнить представление о культуре и истории Ростова Великого.

Владимир Сергеевич Баниге появился в Ленинградском отделе проектного института Министерства культуры ГИПРОТЕАТР в 1969 г. Несмотря на выдающиеся и впечатляющие творческие свершения, произведенные им за короткое время реставрации в Ростове и в Вологде, неустроенность, сложные отношения с местным начальством влекли его на родину – в Ленинград. Во второй половине 1960-х гг., благодаря «оттепели», такая возможность представилась. Ленинград перестал быть закрытым городом для бывшего политзаключенного. Однако на работу с его «анкетой» устроиться было трудно. В возвращении помог старый друг, Александр Сергеевич Титов, возглавлявший ленинградский филиал Института технической эстетики (дизайна). В конце 1930-х гг. В. С. Баниге работал с А. С. Титовым в группе ЛЕНИЗО, занимавшейся проектированием интерьеров для кораблей и лайнеров.

В ленинградское отделение ВНИИТЭ В. С. Баниге пришел со своей работой по реставрации Вологодского кремля. В то время он занимался эскизным проектом восстановления кремлевских стен. В институте промышленного дизайна развернулась творческая деятельность непривычного профиля, – выполняли развертки, фасады древнего памятника. Однако после смерти А. С. Титова, примерно в 1969 г., Владимиру Сергеевичу, потерявшему надежное прикрытие, стало трудно продолжать свои занятия реставрацией в стенах НИИТЭ. Он перешел на работу в Ленинградский филиал ГИПРОТЕАТРа (в ту пору это был отдел центрального проектного института Министерства культуры).

В архитектурном отделе ленинградского ГИПРОТЕАТРа, который возглавлял Дмитрий Иванович Сметанников, был сектор архитектурной реставрации. Сметанников, возможно, тоже был знаком с Владимиром Сергеевичем прежде. Кроме того, директор института Нина Рубеновна Акатова, обладала способностью подбирать кадры и, сразу же оценив масштаб личности Владимира Сергеевича, впоследствии неизменно относилась к нему с огромным уважением.

Не останавливаясь на том, чем занимался сектор до прихода В.С. Баниге, скажем о трех основных направлениях работы, возникших после его прихода. Это продолжение работ по Вологодскому кремлю, проект восстановленя Гульбища-сеней Белой палаты в Ростове Великом и – новая для Владимира Сергеевича тема – проект воссоздания садово-паркового ансамбля Марли в Петергофе. Работы по Петергофу велись в ГИПРОТЕАТРе и раньше. Так что Марли явился очередным этапом в этом направлении. Ирина Николаевна Кауфман, инженер-конструктор, ставшая под руководством В. С. Баниге крупным специалистом в области реставрации, вспоминает, что Владимир Сергеевич с характерной своей улыбкой говорил, поглаживая портфель: «Когда в портфеле такие три заказа (имея в виду Марли, Ростов и Вологду), можно чувствовать себя совершенно спокойно. Даже сектор может превратиться в отдел». Вообще, удивительно, что он, при кажущейся отрешенности и постоянной погруженности в свои раздумья или мечтанья, был изумительным руководителем и всегда умел видеть отдаленную перспективу в работе, находить новые заказы, интересные и необходимые для стабильного существования коллектива.

И. Н. Кауфман объясняет это тем, что он «не наводил на резкость мелочи, а глядел вдаль. Это как раз его характерная черта, – не сосредотачиваться на пустяках». Сама Ирина Николаевна, вместе с другими несколькими сотрудниками, перешла в ГИПРОТЕАТР из ВНИИТЭ вместе с В. С. Баниге. Их захватило и обаяние личности Владимира Сергеевича, в облике которого было столько мудрости, за скупыми словами которого виделось гораздо большее, и его окрыляющая вера в то, что из жутких развалин можно возродить удивительной красоты памятники, и его знание того, как это сделать. – «Все это так привлекало, – заключает Ирина Николаевна, – что мы последовали за ним, предавшись всему этому, уже до конца дней».

Продолжая разговор с Ириной Николаевной о качествах Владимира Сергеевича как руководителя, мы остановились на его исключительной доброжелательности. Даже если он чувствовал, что у сотрудника что-то не ладится с работой, он никогда не упрекал, а предлагал отдохнуть, взять пару «творческих дней», чтобы посетить библиотеку или просто съездить за город. Ирина Николаевна нашла удачную формулировку, сказав, что «такой мягкий, благожелательный подход – не к подчиненному, нет! – к сотруднику, коллеге, предполагал некий аванс по отношению к порядочности, к чуткости, мудрости ученика, к тому, что человек этот постигнет, то, в чем пока еще не преуспел. И все эти бесконечные авансы не позволяли человеку разболтаться, в чем-то схитрить». В результате все выкладывались в полную меру, причем делали это с удовольствием и со счастливым чувством. – Это был подлинно «золотой век!», – воскликнула Ирина Николаевна, вспоминая годы работы с В. С. Баниге.

Для меня этот золотой век начался в 1970 г., когда после окончания архитектурного факультета Института живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина я был «распределен» на работу в ГИПРОТЕАТР. С Владимиром Сергеевичем я был знаком еще с 1967 г., когда он консультировал нас в ходе реставрации дома Троекурова на Васильевском острове в Петербурге. Однажды, когда в сгущавшихся сумерках я прорисовывал шаблоны наличников на кальках, расстеленных прямо на асфальте, он, живший в двух шагах от троекуровских палат, проходя мимо, уговорил меня зайти к нему выпить чайку. Тогда я познакомился и с Натальей Сергеевной, его женой. В ту пору я был очень застенчив. И в 1970-м не менее робко звоню по телефону, чтобы узнать, возьмет ли меня к себе Владимир Сергеевич. Ведь меня «распределили» в институт вообще, а не в реставрационный сектор. – Но я надеюсь, что вы не будете читать романы в рабочее время? – задал мне единственный вопрос Баниге. – Судьба моя была решена.

Работая с В.С. Баниге, довелось участвовать в нескольких проектах, включая и воссоздание Гульбища в Ростовском кремле, с приспособлением его под кино-концертный зал Международного молодежного центра «Ростов Великий». Среди этих проектов были Вологодский кремль, для которого мы с моим сотрудником и приятелем Николаем Тетеревенковым красили очередные развертки акварелью, и матросский парк в Кронштадте, для которого рисовал чугунные скамейки, а впоследствии и Сампсониевский собор в Ленинграде.

Но самой важной совместной работой, захватившей всю группу, была работа над проектом воссоздания ансамбля Марли в Нижнем парке Петергофа. Владимир Сергеевич был главным архитектором и творческим руководителем этого проекта, а главным инженером была Ксения Дмитриевна Агапова, специалист по «зеленому строительству». В группу входили архитекторы Л.В. Гарагашьян, Г.Н. Онисифорова, М.Н. Микишатьев, И.Е. Павлова, конструкторы И.Н. Кауфман, А.Ф. Тихая, С.Н. Шрамской. Нас консультировали искусствовед, исследователь Петергофа, Абрам Григорьевич Раскин, авторитетнейшие представители ленинградской реставрационной школы Александр Александрович Кедринский и Василий Митрофанович Савков, а также главный хранитель музея-заповедника в Петродворце (ныне его директор) – Вадим Валентинович Знаменов.

Не случайно упомянута ленинградская реставрационная школа. Ее принципы часто подвергаются критике. И действительно, мировые хартии реставраторов запрещают подменять подлинные памятники новоделами. Вместо воссоздания целостного образа художественного произведения рекомендуется предлагать зрителю зафиксированные остатки исторического объекта. Эти требования в ряде случаев совершенно справедливы. Руины Парфенона потрясают больше, чем отреставрированный Тесейон в Афинах. Иногда подлинный фрагмент вызывает такую игру воображения, какую не способен уже индуцировать свежевыкрашенный симулякр. Но в разбомбленном Ленинграде, в его разоренных пригородах людей охватывала такая острая потребность в воссоздании разрушенного войной, что это восстановление художественных сокровищ из руин становилось уже нравственным долгом, закономерным финалом в выстраданной кровавыми жертвами борьбе человечества с нацизмом, в борьбе гуманизма со звероподобной агрессивностью.

Есть еще одно соображение в оправдание целостной, т. н. стилистической реставрации и, в случае необходимости, – воссоздания памятника. – Речь идет о природе этого памятника, о его материале, и, следовательно, о соотношении образной значимости целого и его руин. В некоторых случаях отступают самые крайние пуристы. Характернейший пример – восстановление кампаниллы на площади святого Марка в Венеции, разрушенной землетрясением до основания. Согласитесь, обгорелые остатки кирпичных стен барочного дворца отнюдь не адекватны каменным руинам Акрополя или римского Форума. Особенно сложно обстоит дело в области реставрации садово-паркового искусства. На исходе ХХ в., после заключения всех реставрационных хартий, по европейским странам прокатилась и расширяется волна воссоздания исторических регулярных садов. Здесь нет иного пути. Парки создаются из живого материала. Разрастаясь, деревья и кустарники теряют четкость формы, особенно, если изменчивость моды ведет к отказу от борьбы с природой. Спохватились, когда почти все было утрачено.

Владимир Сергеевич формировался как реставратор в Ростове. Тут не могло быть сомнений в необходимости целостной реставрации. Сорванные ураганом церковные главы и завершения башен, погнутые кресты, порушенные стены никак не позволяли ограничиться консервацией. Только в целостности архитектурного ансамбля «сахарного городка», как называл комплекс построек Митрополичьего двора Баниге, сохранялся его художественный смысл. Красивая прорисовка силуэтов, широкое привлечение аналогий, восполнение утраченных камнерезных деталей стали неотъемлемыми приемами реставрационного метода Владимира Сергеевича. Он говорил, что руины, несомненно, обладают своей романтической красотой, но настроение тлена, «мементо мори», вызываемое ими, как правило, никак не отвечает тому, большей частью жизнеутверждающему пафосу, которое вкладывали в образы создаваемых ими произведений заказчики и зодчие минувшей эпохи.

Сумрачные аллеи, сменившие веселые светлые картины петровского «парадиза» в петергофском Марли несли на себе к тому же следы разрушительных артиллерийских атак минувшей войны. Кроме воссоздания не было иного пути спасения парка. В подтверждение широкого использования аналогов мы всегда приводили счастливо найденный А.Г. Раскиным пример. Спроектированная кем-то из петровских зодчих садовая ваза оказалась скомпилированной из двух ваз, помещенных на одной из гравюр «образцового» увража Даниеля Моро – французского зодчего, состоявшего на службе хорошо знакомого Петру Великому английского короля Вильгельма, бывшего по совместительству голландским штатгальтером. Сам Петр распорядился сделать «кашкаду» в этой западной части Нижнего парка «во всем против Марлинской, что обретается у короля французского». Собственно, отсюда и название ансамбля западной оконечности петергофского парка – Марли.

Владимир Сергеевич говорил: «Петр использовал французские образцы, но русские чертежники и плотники превращали их в то, что можно было видеть в наших парках XVIII века. Если мы пойдем тем же путем, привлекая аналогии, – не сильно погрешим против исторической правды, потому что, вооружившись топором, какой-нибудь дядя Вася придаст нашей скамейке или перголе примерно те же формы, что и Васька-плотник петровской эпохи. К тому же, – продолжал он в присущей ему шутливой манере, – и Микишатьев все-таки не Микетти1. Как бы он ни старался, а получится у него по-иному».

Ход работы над проектом воссоздания ансамбля Марли можно проиллюстрировать рядом конкретных примеров. Владимир Сергеевич построил работу так, чтобы помимо совместной деятельности, у каждого из нас был маленький проект – один из элементов комплекса в целом.

Ансамбль Марли является системой нескольких ландшафтно-архитектурных композиций. Южнее большого пруда была группа зеленых кабинетов, которую в период нашей работы исследователи считали «садом Бахуса». Ядром этой композиции был Марлинский каскад (Золотая или Елевая гора – склон террасы был прежде, и теперь вновь, обсажен елями). На верхней площадке по замыслу Н. Микетти была беседка. О том, что она действительно существовала, свидетельствовали найденные в шурфах остатки фундамента. Работая над проектом ее восстановления, Владимир Сергеевич использовал в качестве аналога найденный в архиве проект садового павильона «Темпль» работы архитектора Ивана Бланка, близкий по силуэту беседке Микетти.

Две беседки существовали и в зеленых кабинетах «сада Бахуса». Над проектом восточной Владимир Сергеевич работал сам, а западную поручил мне. Почему-то он считал, что они должны быть разными по архитектуре. Сам Баниге создал «собирательный образ», используя в качестве источников целый ряд сохранившихся и зафиксированных в старинных чертежах беседок России и Западной Европы. У него был интересный метод эскизирования на кальке (на основе габаритного чертежа, подложенного под нее и наслоения нескольких вариантов). Работал он кистью и простой спиртовой тушью. Я тоже увлекся этой манерой. Окончательный проект он выполнил акварелью с белилами на тонированной чаем бумаге. Свою беседку я проектировал по выданному мне конкретному аналогу – проекту беседки для Летнего сада работы архитектора Михаила Земцова. Задача была ясной, но с конструкциями, профилями деревянных обрамлений и особенно с рисунком двух типов кронштейнов, показанных у Земцова схематично, пришлось повозиться.

Решено было заменить обветшавшие и восстановить утраченные балюстрады комплекса каменными. Изучали балюстрады барочных садово-парковых ансамблей – не только заграничных, но и отечественных, включая Кадриорг Микетти–Земцова и собственно Петергоф.

На северной стороне пруда находился плодовый сад, называемый условно «садом Венеры». От суровых морских ветров его ограждал высокий вал, насыпанный из земли, полученной при копке прудов. Вал поддерживает подпорная стенка в виде системы кирпичных «ниш» – своего рода сводов, поставленных на ребро и подпертых контрфорсами. В середине была лестница, которая вела на вал, откуда можно любоваться роскошными видами на сад и на залив. Для этого посредине вала когда-то была беседка-бельведер. На сад в пору нашей работы над проектом смотреть было страшно, а на вал влезть было трудно из-за отсутствия лестницы.

Проект реставрации подпорной стены с восозданием лестницы выполняла Леонора Ваграмовна Гарагашьян, которой помогал Станислав Константинович Шрамской, а я работал над проектом беседки на валу. Задача была сложной, поскольку каменная лестница с балюстрадой придавала новый масштаб композиции. Приходилось примерять» на кальке разные варианты беседок. Эта работа не была закончена нами. Леонора Ваграмовна продолжила ее спустя несколько лет, когда Владимира Сергеевича уже не было в живых, а я работал в другом месте.

Из всех деревянных сооружений Марли дольше всего сохранялась Голубятня на подпорной стенке, построенная Земцовым по утвержденному Петром проекту. В архиве сохранился ее фиксационный чертеж. Ирина Евгеньевна Павлова выполнила проект воссоздания Голубятни, используя этот исторический документ. Весьма убедительным и наиболее достоверным получился проект восстановления большой трельяжной беседки, окруженной системой трельяжей, который выполнила Л.В. Гарагашьян. Эта беседка была изображена на аксонометрическом плане Марли, имеет многократно зафиксированные и уже восстановленные аналоги в Верхнем парке Петергофа. Для разработки деталей были привлечены чертежи аналогичной беседки в Версале, давно исчезнувшей, но явившейся прототипом подобных сооружений в петровских садах. Изображения версальской постройки Петр привез из Франции в 1718 г.

При восстановительных работах, развернувшихся в Марли в 1972–1974 гг., были укреплены и реставрированы гидротехнические сооружения – пруд, берегоукрепление, стенки и мостики секторальных прудов, выполнены земляные, планировочные работы, произведены посадки, построены лестницы и балюстрады. Так наз. «малые формы», все эти деревянные беседки, перголы, трельяжи и каменный люстгауз не были построены. Тем не менее сегодня ансамбль производит завораживающее впечатление, не оставляющее даже мысли о том, какой хаос творился на этом месте тридцать лет назад. Таким образом, история рассудила, что было правильно, а что нет. В любом случае, работа наша не была напрасной, и подход был верным.

Был у В. С. Баниге важный реставрационный принцип. Он придавал решающее значение изучению памятника. Причем еще даже не обмеру, а сперва «вглядыванию» в него. В этой неспешной «беседе» и должно было, по его убеждению, формироваться представление о реставрационном методе, отвечающем данному конкретному случаю. От понимания природы объекта, в конечном счете должно зависеть – будет ли это анастилоз, консервация, аналитическая или целостная реставрация, реконструкция или воссоздание.

  1. Николо Микетти, итальянский архитектор на службе у Петра I, автор композиции Марлинского ансамбля.