Вопрос о производстве ростовской финифти по заказам Бгоявленского Авраамиева монастыря, как и любой другой городской обители, встает при решении одной из основных задач научной работы в музее – атрибуции музейных памятников. В Ростове позволить себе заказать церковную утварь с финифтью, а не принять ее в качестве вклада, мог только монастырь или такой крупный храм, как Успенский собор. Чтобы «привязать» то или иное иконописное произведение к конкретному времени и месту, необходимо найти упоминание о заказе, в соответствии с которым оно было выполнено. Если, конечно, этот предмет не был вкладным, что сразу возвращает наш поиск на исходную позицию. Конкретизируем и время нашего исследования – последняя четверть XVIII- первая половина XIX в., т.е. период, когда еще можно выделить почерк того или иного мастера на эмалевых дробницах.

Из ростовских иконописцев на монастырь в последней четверти XVIII – первой четверти XVIII в. работали, в основном Степан Васильев сын Ликинский1, Петр Семенов сын Юров2, Тимофей Сергеев Кучеров3. Реже встречаются следующие имена: иконописца «бываго служителя оного монастыря Ивана Семенова»4, Великосельского дьячка Егора5, иконописца сторожа Успенского собора Леонтия Иванова Коркина6, протоиерея Успенского собора Гавриила7, иконописцев Алексея Васильева Ставотинского8, Козьмы Михайлова Щаднева9, Михаила Гладкого10. Они выполняли весь спектр иконописных работ: писали иконы в иконостасы, для благословения вкладчиков, расписывали артосы, вели малярные работы. Монументальной живописью занимались иногородние мастера: переславец Петр Васильев Шманаев11 и московский мещанин Петр Иванович Думнин12. За весь исследуемый период наиболее активно иконы заказывались в конце XVIII – начале XIX в. Основную массу составляли иконы, предназначенные для благословения приезжающим для поклонения именитым людям, с изображением либо преподобного Авраамия, либо преподобного Авраамия с апостолом и евангелистом Иоанном Богословом.

Из иконописцев для нас наибольший интерес представляют те, кто мог осуществить росписи по эмали. Это, прежде всего, Тимофей Сергеев Кучеров – сын первого ростовского мастера Сергея Кучерова, названного эмальером уже в исповедных росписях 1762 г. Но по монастырским заказам Тимофей Кучеров выполнял только росписи и позолоту артосов, что надо полагать было все же миниатюрной живописью.

Другим мастером, пополнившим ряды ростовских эмальеров XVIII в., оказался Степан Васильев Ликинский. Степан Ликинский родился около 1743 г.13, был сыном, как написано в одном случае – солдата14, в другом – отставного капрала15, проживал с семьей в приходе ростовской церкви Воскресения, был женат на Анне Григорьевой, имел троих детей. Уже в 1774 г. он занимался починкой и позолотой икон в иконостасах Введенской и Богоявленской церквей Авраамиева монастыря16. Обитель часто заказывала ему иконы апостола и евангелиста Иоанна Богослова с преподобным Авраамием Ростовским Чудотворцем на благословение «приезжающим в оной монастырь для моления разным персонам»17. В 1787 г. он получал деньги не только за иконы на досках, но и за 10 штук финифтяных икон «из оных два со изображением святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова с преподобным Авраамием ростовским Чудотворцем и преподобным Авраамием» отдельно18. Надо сказать, что именно с этого года монастырь начал закупать финифтяные иконы для благословения богомольцев. Мы не знаем, какого уровня иконы писал Степан Ликинский, так как его подписные произведения до нас не дошли, но его фамилия, как мы можем предположить, происходит от прозвища, от слова «лик», т.е. носивший ее сын отставного капрала был личником или иконописцем высокого уровня.

Заказы на финифтяные иконки мог выполнить и Петр Семенов сын Юров19. Сторож ростовского Успенского собора Петр Семенов сын Юров в конце 1780-х годов проживал в приходе Ростовской церкви Введения во храм. Он был дважды женат, в 1790 г. вступил в ростовское купечество. С 1778 г. он интенсивно работал на Богоявленский монастырь. Кроме разовых заказов на выполнение икон для благословения богомольцев, по контракту, заключенному в этом году20, он должен был отреставрировать 36 икон в иконостасе церкви Николая Чудотворца, расписать северные и южные алтарные двери.

Ростовский Богоявленский Авраамиев монастырь, как было сказано выше, заказывал и финифтяные иконы для благословения богомольцев и вкладчиков. Такие заказы осуществлялись с 1787 по 1792 гг. Кто их выполнял, не указано, но, возможно, не только Степан Ликинский. Всего за весь период было заказано 183 иконы на финифти. Причем, больше всего с 1790 по 1792 гг.. Затем заказы резко прекратились. Это могло быть связано со сравнительной дороговизной финифтяной миниатюры, которая стоила от 25 копеек до 2 рублей21. В то время как «печатаные» листы на благословение богомольцев с той же тематикой, которые монастырь периодически заказывал в Москве купцу Якову Алексеевичу Шмагину, стоили всего несколько более двух копеек за штуку22.

Поступления ростовской финифти в музей из Ростовского Авраамиева Богоявленского монастыря представляют собой, в основном, отдельные миниатюры, которые мы можем сгруппировать в соответствии с комплексами, используемыми на том или ином предмете23. К сожалению, все миниатюры не являются произведениями, созданными по особому заказу, из тех, что упоминаются в монастырских документах. Поэтому мы не можем идентифицировать их с конкретным временем и именем мастера. Что возможно по отношению к церковной утвари и облачениям так же поступившим в музей из монастыря, на которые мы и обратим свое внимание. В данном случае речь пойдет о митрах из Ростовского Богоявленского Авраамиева монастыря.

По описи 1919-1928 гг., в Авраамиевом монастыре было восемь митр с финифтяными дробницами. По картотеке ГМЗ РК, сегодня их всего три: две хранятся в фонде тканей (Т-3227 и Т-2985) и одна в фонде драгметаллов (Дм-34). Кроме того, в поле нашего внимания будут находиться пять митр с финифтью неизвестного происхождения. При этом рассматривать мы будем не все подряд митры, происхождение которых не определено, а только те, которые можно соотнести с монастырским архивом.

Самая ранняя информация о митрах Богоявленского монастыря встречается в документах 1770 г., где сказано, что «Куплено на починку архимандричьей шапки жемчугу дому его преосвященства у певчего Федора Васильева на 6 рублей 66 копеек»24.

В 1780 г. монастырь покупал ткани, в том числе «фриз парчи золотной с травами серебренными и разных шелковых цветов» для шитья риз и «бахрому золотную» для митры. Причем, в документе указано, что бахрома необходима не для ремонта, а на «делание» новой митры25. Но не в 1780, не в 1781 гг. в документах монастыря не оказалось новой митры. Только в 1786 г. в ризнице обители появилась «Шапка архимандричья по серебряному глазету»26, но она была изготовлена не силами самого монастыря, а вложена «от доброхотного подателя а от коего именно не объявлено». В нашем собрании нет митры из серебряного глазета с девятью миниатюрами, украшенной фольгой и золотом, как сказано в монастырской описи, поэтому мы решили, что позже она была переделана, о чем мы имеем сведения в документах за 1806 г.27

Информацию о создании очередной митры мы находим уже в 1788 г.28 «Прибыло … Шапка архимандричья по золотому глазету – обнизана бусами с разноцветною фольгою на оной местами девять разными наименованиями финифтяными в серебряной опайке штук в круге оной шапки опушено веревочным золотом изнутри подложена тафтою белой». Позже она же упоминается в «Реестре прибылым 789 г. в церковь ростовского Богоявленского монастыря ризнице вещам …»29. Эта митра уже была изготовлена «из положенной по штату на починку церкви и монастыря и на содержание ризницы и монастырская неокладная церковная суммы»30 при архимандрите Ювеналии. За митру было заплачено 68 рублей, но кому не указано.

Среди митр, поступивших из Авраамиева монастыря в музей в 1921 г., находится митра, близкая к описанной выше. Это митра из фонда тканей Т-3227 (ил. 1). Она выполнена из золотистого глазета, украшена растительным орнаментом, выполненным искусственным жемчугом, фон которого застлан разноцветной фольгой. Из девяти миниатюр на митре сохранилось восемь. Отсутствует дробница с изображением евангелиста Иоанна. В центральном перекрестии находится дробница с изображением Бога Отца (ил. 2). Четвертой дробницей нижнего деисусного ряда является миниатюра с изображением святого Ювеналия патриарха Иерусалимского (ил. 3), надо полагать, святого покровителя заказчика – архимандрита Ювеналия, что лишний раз подтверждает датировку нашей митры 1788 г. Дальнейшее изучение показало, что такое посвящение является не правилом, а скорее исключением, которое только уводит исследование в сторону.

Декоративное оформление этой митры можно назвать скромным, а эмалевые миниатюры на ней очень хорошей работы. Судя по всему, митра позже не перешивалась, и на ней сохранились миниатюры 1788 г. Подписные работы этого мастера нам неизвестны, но даже на первый взгляд они близки к миниатюрам мастеров Спасо-Яковлевского монастыря.

В описях Богоявленского Авраамиева монастыря упоминается сразу несколько близких по декору митр. Отличительной приметой предыдущей, как мы думаем, является не достаточно скромное шитье искусственным жемчугом, а использование фольги. Поэтому, когда в документах говориться о «бусовой шапке», видимо, имеется в виду другая митра. «Бусовую», как и предыдущую, назовем ее «фольговой», митры могли изготовить и в Ростове и даже непосредственно в монастыре. Так, служитель Богоявленского монастыря Козьма Иванов в 1778 г. шил архимандричьи ризы из «венецианского бархату» и «парчи золотной», а их оплечья низала «половинчатыми зернами Дому архиерейского подканцеляриста жена, Анна Сахарова дочь»31. А в 1802 г. заказы выполнял уже «Ярославского Архиерейского дома служитель Карп Кондратьев»32. До 1804 г. Богоявленский монастырь имел своего портного Семена Иванова33.

Первый раз «бусовая» митра упоминается в описи ризничных вещей 1808 года34. Это «шапка по золотной фризе низана бусами с вставочками и восточными хрусталями, на ней 9 образов и 4 вензелевые штуки в оправе финифтяные в оправе серебряной; опушена бахромою золотною». Но уже с 1802 г. монастырь начинает периодически покупать бусы для ее починки35. Эта работа выполнялась и в 1805, и в 1807 гг. «низальщицей ростовского посадского вдовой Александрой Козьминой Заводской»36. Александра Заводская умерла в 1813 г. и была погребена на кладбище Богоявленского монастыря37. Возможно, с ней были связаны заказы монастыря на шитье жемчугом и бусами в Ростове, которые затем прекратились. Александра Заводская чинила не только «бусовую», но и жемчужную митры38. Последняя, как и митра 1780 г., не сохранилась, а была использована для создания новой митры в 1814 г., о чем будет сказано ниже.

В собрании тканей нашего музея хранится митра Т-3225, которую иначе как «бусовая» назвать трудно (ил. 4). Это глазетовая митра, шитая искусственным жемчугом (бусами) на бели, в ее декоре используются так же стекла и финифтяные дробницы. На митре имеются пластинки с вензелями «БЯ» и «ПА» (ил. 5, 6). Прежде, мы как только не пытались истолковать эту аббревиатуру, но теперь очевидно, что она читается как название обители: Богоявленский и Преподобного Авраамия монастырь.

На митре из 13 миниатюр сохранились 12, отсутствует миниатюра с изображением евангелиста Иоанна. На четвертой дробнице в деисусном ряду представлен преподобный Авраамий (ил. 7). Изображение преподобного Авраамия первоначально, по аналогии с предыдущей митрой, позволяло нам предположить, что митра создана в годы правления монастырем архимандрита Авраамия Флоринского, т.е. с 1775 по 1786 гг. Поэтому с особой тщательностью нами были просмотрены архивные дела за этот период. Но в документах нет упоминания ни об одной созданной в этот период митры, ни об оплате выполненных работ. Хотя чинить митру начали уже в 1802 г., а в 1799 – м монастырь платил иконописцу «за нарисование вензелей на трех садовых щитах»39, надо полагать аналогичным, тем, что на митре. Поэтому очень осторожно, создание митры мы относим к концу XVIII – началу XIX в.

В описи 1808 г. упоминается еще одна митра из музейного собрания: «3-я шапка по серебряной земле низана каменьями самородных зеленого и алого цветов в серебряной оправе а внизу вокруг и по перекрестьям жемчугом мелким на ней девять финифтяных образов»40. Это митра Т-2985 с дробницами, выполненными в технике гризайли на зеленом фоне (ил. 8). Точную дату создания митры найти не удалось, но, судя по всему, она недалека от времени составления описи и относится к началу XIX в. Возможно, заказ на ее изготовление был размещен уже не в Ростове.

Тканью на основе плетения металлической нити, только не серебряной, а золотой покрыта и последняя монастырская митра этого периода. Она была изготовлена в 1814 г. и подробно описана в книге поступлений в монастырь: « Архимандричья шапки: 1-я на коей по золотой плетеной бити наложены 13 финифтяных образов кои обнизаны настоящим жемчугом неозначенных сортов имянно: около первых пяти образов: Господа Саваофа, Спасителя, Божия Матери и преподобного Авраамия сияния вынизаны из среднего сорта. Около четырех образов херувимских травы из мелкого сорта и под каждым из сих образов херувимов по одной крупной жемчужине уродливой. Около четырех образов евангелистов обведено кругом одной ниткою среднего сорта, да особо наложены около сих евангелистов гирлянды из среднего сорта жемчугу у коих внизу по одной жемчужине крупной ... над евангелистами четыре короны из разноцветных стразов с камешками. Опушена бахромою золотною. …Оные шапки сделаны из трех прежних ветхих шапок»41. В последнем случае имеются ввиду еще две митры, но без финифти.

На изготовление митры с 13-ю эмалевыми дробницами отцу архимандриту было выдано 350 рублей42. Митра была заказана и изготовлена в Ярославском Казанском монастыре золотошвейкой и казначей – монахиней Афанасией, которой за работу заплатили 50 рублей. В документе детально описан весь материал, который пошел на изготовление митры, процитируем его без указания цен «…10 золотников бити золотой…; … 23 золотника канители … 28 золотников вьюни золотного … 14 золотников золотых на бахрому … на бумагу хлопчатую нитки и бель, …14 золотников шелку»43. Она же, казначея, получила «за переделку … еще трех шапок бархатных, красной, черной и зеленой из снятых с прежних ветхих шапок дробниц и плашек 46 рублей 95 копеек». Кроме того, за оправу серебром пяти финифтяных образов было заплачено 10 рублей серебрянику. А так же были куплены четыре короны на 55 рублей и за оправу и гранку ставок заплачено 19 рублей. Сравнивая архивное описание с митрой ДМ-34 в ростовском собрании (ил. 9), мы можем убедиться, что музейный памятник и является митрой, изготовленной по заказу ростовского Богоявленского Авраамиева монастыря в Ярославском девичьем Казанском монастыре в 1814 г.

Но самым ценным для нас здесь является упоминание имени мастера, который получил деньги за изготовление финифтяных дробниц. «Плачено иконописцу штатному Ярославского Архиерейского дома служителю Аврааму Данилову Метелкину за тринадцать финифтяных образов на шапку Архимандрическую 50 рублей»44, ему же заплатили за проезд из Ростова в Ярославль, куда он, видимо, возил свои миниатюры для монтажа их в митру45.

Таким образом, выясняется, что мы имеем в своем собрании миниатюры мастера, про которого А.А. Титов писал следующее: «В 20-30-х годах были истинные художники между которыми особенно славился Метелкин. Это был Рафаэль финифтяной живописи. Что за прелесть рисунка! Что за блеск и изящество красок! Оставшиеся после него образки (преимущественно итальянского стиля) ценятся, чуть ли не на вес золота, да их почти совсем нет. Мне пишущему эти строки с трудом и страшною ценой удалось достать его небольшой образ медальон: «Спаситель у колодца»»46.

Теперь обратимся непосредственно к миниатюрам на митре. Из 13 дробниц на митре сохранилось только девять. Полностью отсутствует нижний ряд – деисусный чин. Но мы можем составить себе некоторое представление о том, как он выглядел.

Сравним митру Т-3225 и Дм-34 (ил. 10). Сразу можно отметить одинаковый принцип расположения декора. Каждая митра первоначально имела по 13 дробниц. Кроме традиционных миниатюр в центральном перекрестии, в данном случае изображение Бога Отца; деисусного чина – на концах ветвей креста и среднего ряда с изображением евангелистов, митры имеют дополнительные миниатюры меньшего размера, расположенные между дробницами деисусного чина. В первом случае это дробницы с изображением вензелей, во втором – головок сил небесных. На обеих митрах мелкие дробницы объединены с дробницами среднего ряда гирляндами. На митре Т-3225 дробницы нижнего ряда венчают короны, на митре Дм-34 такие же по форме короны расположены над дробницами среднего ряда. Перекрестие в обоих случаях выложено полудрагоценными камнями и стеклами в кастах. Единственным отличием более поздней митры является наличие ободка над очельем. Поэтому не вызывает сомнения, что митра Т-3225 являлась образцом при создании митры Дм-34.

Таким образом, в ходе нашей работы были уточнены происхождение и датировки миниатюр на четырех митрах из собрания музея. Выявлены произведения Авраама Метелкина, подписные миниатюры которого нам неизвестны.

  1. РФ ГАЯО Ф.2 Оп.1 Д.4 Л.33(об.); Ф.232 Оп.1 Д.120 Л.9(об.), 13; Ф.232 Оп.1 Д.110 Л.24; Ф.232 Оп.1 Д.93 Л.24; Ф.232 Оп.1 Д. 67 Л.6(об.), 49(об.); Ф.232 Оп.1 Д.50 Л.5(об.); 18(об.)
  2. РФ ГАЯО Ф. 232 Оп.1 Д.68 Л.1; Ф.23 Оп.1 Д.67 Л.2
  3. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.70 Л. 3(об.); Ф. 232 Оп.1 Д.197 Л.46(об.); Ф.232 Оп.1 Д.184 Л.67; Ф. 232 Оп.1 Д.209 Л.9(об.)
  4. РФ ГАЯО Ф.232 Оп. 1 Д.36 Л.3; Ф.232 Оп.1 Д.6(об.); Ф.232 Оп.1 Д.209 Л.9(об.)
  5. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.142 Л.13(об.)
  6. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.50 Л.5(об.)
  7. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.150 Л.13
  8. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.50 Л.6(об.)
  9. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.166 Л.9(об.)
  10. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.184 Л.42
  11. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.169 л.9; Ф.232 Оп.1 Д.189 л.40, 49; Ф.232 Оп.1Д.188 Л.46
  12. РФ ГАЯО Ф. 32 Оп.1 Д.169 Л.8(об.)
  13. РФ ГАЯО Ф.196 Оп. 1 Д.140 Л.31
  14. Там же
  15. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.96 Л.24
  16. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.4 Л.33(об.)
  17. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.67 Л.16
  18. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.120 Л.9(об.)
  19. О покупке финифти у Юрова (без указания имени и отчества) упоминает в своих дневниках преосвященный Арсений (Верещагин) архиепископ Ярославский и Ростовский. ГАЯО Ф.298 д.173 л. 11
  20. РФ ГАЯО Ф. 232 Оп.1 Д.68 Л.1 «1778 г. июля 29 дня Ростовского Успенского собора сторож Петр Семенов сын Юров Дал я сей контракт Ростовского Богоявленского Авраамиева монастыря господину Архимандриту с братиею в том что подрядился я в оном монастыре в церкви Николая Чудотворца в олтаре Распятие Господне с предстоящими поясных в лицах и в протчем поправить вычистить и золотить. В третьем ярусе апостольском пророческом тридцать шесть икон» Л. 1(об.) «да северные и южные двери написать вновь и как оные написанные вновь икон тако ж и починку вышеписанных поясех и оных же поставить в иконостас по прежнему и оные писание образов и починку начать сего 778 г. августа месяца первого числа и окончить в будущем 1779 г. апреля в первых числах а за оные письмо образов и починку получить мне Семенову от монастыря » Л.2 «денежной суммы 70 рублев из коих в задаток 10 рублев а достальные 60 рублев сего 778 г. … По окончании всей работы в чем я Семенов под сим контрактом подписуюсь. Подлинного контрактау подписано числа к сему контракту Петр Семенов сын Юров своеручно подписался»
  21. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.120 Л.9(об.)
  22. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.166 Л.14(об.)
  23. Таким образом, в собрании ГМЗ «Ростовский кремль» мы имеем: икону с изображением Спасителя, стоящего на головах херувимов, второй трети XIX в.(КП-6180 Ф-431); дробницы с напрестольного креста – Богоматерь и Иоанн Богослов первой половины XIX в. (КП-5672 Ф-337; КП-5673 Ф-338); пластинку Богоматерь так же первой половины XIX в. (КП-6231 Ф-454); дробницы с напрестольного креста – Господь саваоф и Голгофа первой половины XIX в. (КП-6651Ф-489; КП-6716 Ф-531); пластинку с наперсного креста «Положение во гроб» по клейму – Москва первой половины XIX в. (КП-6809 Ф-589); икону Иисус Христос с финифтяными дробницами начала 1860-х годов (КП-7116 Ф-708); дробницу с напрестольного креста Распятие, по клейму – Москва первой половины XIX в.(КП-7756 Ф-921) и крест наперсный на цепеи второй половины XIX в. (КП-10745 Ф-1562)
  24. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.36 Л.3(об.)
  25. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.72 Л.48(об.)
  26. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.48 Л.66(об.)
  27. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.188 Л. 2
  28. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.48 Л.70(об.)
  29. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.96 Л.2
  30. Там же, Л.5 (об.)
  31. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.67 Л.6
  32. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.166 Л.8(об.)
  33. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.82 Л.10
  34. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.206 Л.15(об.)
  35. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.232 Л.9
  36. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.188 Л.45
  37. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.226 Л.4(об.)
  38. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.67 Л.6
  39. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.157 Л.10
  40. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.206 Л.16
  41. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.204 Л.10(об.)
  42. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.233 Л.10
  43. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.233 Л.11
  44. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.233 Л.9(об.)
  45. РФ ГАЯО Ф.232 Оп.1 Д.233 Л.18
  46. Титов А.А. Живопись по финифти в Ростове. (Посвящается Е.А. Алексееву). Вестник Ярославского земства 1875. отд. III. С.73

Каменный храм Николы-Зарядского в Муроме был разрушен в 1930-х годах. К. Тихонравов отмечал, что «в Муроме есть замечательные по древности приходские церкви… по стилю архитектуры и сохранившимся в них памятникам старины», к которым он причислил «Церковь Никологородскую, построенную в половине XVII столетия»1. Она располагалась на шестом из семи муромских холмов, где был «большой деревянный мост, часть гостиного двора, городские судебные места», а также церкви – Рождественская, Предтеченская, Николо-набережная, Троицкий и Благовещенские монастыри2. По замечанию В. Добронравова, «церковь во имя Николая Чудотворца „Зарядного“ называется так искони вследствие своего положения за торговыми рядами»3. В «Описи древних церквей города Мурома…» (кон. XIX в.) приводится описание храма: «Наружный вид Николозарядской церкви древней архитектуры: теплая трапеза с одним ярусом окон, равно как и холодный храм с двумя ярусами имеют квадратный вид. Окна украшены теремками и изящными колонками.. Между верхними окнами с южной стороны поставлен образ св. Николая Чудотворца… На холодной церкви устроена каменная глава с продолговатыми глухими окошечками. Алтарь одночастный… При церкви каменная восьмигранная, шатровая колокольня, выстроенная, по преданию, еще ранее существующего храма. На южной стороне ея один над другим высечены два изображения двуглавого орла»4.

Придел святого Леонтия Ростовского просуществовал в церкви Николы чуть более ста тридцати лет. После 1811 г. «по благословению Преосв. Ксенофонта в трапезе Никольского храма устроены приделы в честь Казанской иконы Пресв. Богородицы и свят. Прор. Илии, придел же в честь Леонтия Ростовского упразднен». Теплая церковь, благодаря перестройке, утратила свой первоначальный вид. Расширение трапезы произошло для размещения указанных выше приделов в память упраздненной Ильинской церкви, приход которой был приписан к Николо-Зарядской церкви5.

Проследить историю придела ростовского чудотворца в Муроме возможно только при помощи немногочисленных источников XVII-XIX вв., а также с привлечением икон, происходящих из Николо-Зарядской церкви, и, прежде всего, двух произведений второй половины XVII в., посвященных Леонтию Ростовскому. Не известны описания храма того времени, когда в нем существовал данный придел. Мы используем ранний источник (1636) и поздние (1872, 1897, кон. XIX в.).

Храм Николы-Зарядского в Муроме не упоминается в документах ранее первой трети XVII в. О нем нет сведений в «Выписи из писцовых книг города Мурома 1566 года» и «Муромской Сотной 1573/74 года6. Так как город в них описан не полностью, то нельзя исключить существование во второй половине XVI в. этой церкви. В Писцовой книге города Мурома 1636 года (с отсылкой к 1624 г.) храм описан подробно: «В осыпи ж за хлебным рядом церковь Великого Чудотворца Николы древяна клетцки с папертью, а в церкве Божия милосердия образ местный Великого Чудотворца Николы… да образ местный Пречистые Богородицы Одигитрия… да образ местный Николы Чудотворца… да образ местный всех святых, да образ местный святыя мученицы Паросковеи… Двери царские и сень и столбцы и деисусы… да на колокольнице шесть колокол не велики… а церковь и в церкви Божия милосердия образы и свечи и книги и ризы и колокола, и всякое церковное строенье мирское приходных людей»7. Из описания следует, что деревянная церковь не имела придела, не было и второго (теплого) храма. Устройство придела во имя Леонтия Ростовского было задумано одновременно со строительством на этом месте нового каменного храма Николы. В Муромском музее хранится белокаменная закладная плита, которая находилась на южной стороне церкви правее входной двери. Храмозданная резная надпись на ней подтверждает, что придел Леонтия Ростовского создавался вместе с основным храмом в 1675-1677 гг.: «лета 7183 Маия 30 начата сия церковь созидатися во имя Чудотворца Николая и придела Леонтия Ростовскаго чудотворца при благочестивой державе Государя, Царя, Великаго Князя, Алексея Михайловича Всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержца в 31 лето благочестивой державе царствию Его. А совершена жъ сия церковь при благочестивой державе Государя Царя и Великаго Князя, Феодора Алексеевича, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержца в 3-е лето Государства державе царствию его лета 7185»8. Данный текст не содержит имени строителя – Ивана Леонтьева Смолина, который упоминается в ряде источников (XVII – XIX вв.) и в работах дореволюционных авторов. Последние называют его «Муромским гостем, бывшим Московским»; «муромским гостем»; «Гостем»; «Гостиной Сотни»9.

Анализ источников по церквям Мурома показывает, что в городе ранее 1675-1677 гг. не было ни храмов, ни приделов святого Леонтия Ростовского. Устройство придела в его честь в Никольском храме, очевидно, связано с личностью ктитора, который посвящал его памяти своего «родителя» Леонтия, чьим небесным патроном был ростовский чудотворец. В Писцовой книге города Мурома 1636 г. указан один из Смолиных, по нашему предположению, отец строителя храма: «Да в городе же дворы и места избные осадные пустые Муромцев посадских людей… Место Левки Ондреева сына Смолина»10. Имя и отчество находят подтверждение среди перечисления имен рода Смолиных в рукописных синодиках Муромского Благовещенского монастыря 1695 и 1713 гг. В первом из них перечислено 94 лица. Из них первоначальны два имени: Леонтий и Пелагия. Под ними можно подразумевать родителей Ивана Смолина. Несколько позднее приписаны остальные, Андрей указан четвертым. Во втором синодике вписано 96 лиц, среди них первым указан Леонтий; Андрей – третьим. В рукописном синодике Муромского собора конца XVII в. в записи рода Смолиных три имени: «Схимника Андроника. Евфросинии. Леонтия»11. В первоначальной части всех этих муромских синодиков имеются упоминания «Архиепископов ростовских», среди которых нет имени святого Леонтия. Вписаны имена: Игнатия, Исайи, Ефрема, Тихона, Васьяна, Иоанна12. Интересные наблюдения над особенностями упоминания ростовских святых епископов в синодиках ростовского и ярославского происхождения сделаны А. Г. Мельником. В трех ростовских синодиках 1680-х годов в таких списках отсутствуют имена архиереев — Леонтия, Исаии, Игнатия, Иакова и Феодора, по мнению исследователя, по причине их святости13. В муромском варианте не прослеживается такого четкого разграничения. Но отсутствие в них самого почитаемого ростовского святого – Леонтия в списках для поминовения, вероятно, может быть объяснено его высоким «небесным» статусом.

По сведениям В. Добронравова «двести двадцать лет тому назад в 1676 г. в приходе при церкви Николая Чудотворца в Зарядье числилось 2 двора подьячих, двор гостиные сотни Ивана Смолина, 37 дв. Посадскихъ и 7 дв., в которых жили дворники»14. Видимо, Иван Смолин еще до строительства каменного храма был благотворителем прихода. Неизвестно время построения упомянутой каменной колокольни15. Не исключено, что и она создавалась на средства рода Смолиных. Имя Ивана Леонтьева в качестве вкладчика было зафиксировано на несохранившемся «большом серебряном кадиле», «весом 2 1/2 ф.» (1 кг. 134 г. – О.С.). Вероятно, оно было исполнено специально для нового храма. На нем имелась надпись: «Сие кадило Мурома города церкви великаго святителя Николая, что въ зарядье 185 (1677 – О.С.) Августа въ 1 день построилъ гостинныя сотъни Iванъ Леонтьев по своихъ родители въ вечнопоминокъ»16. В. Добронравов упоминает «Евангелие печати 1671 г.; приложено… строителем каменного Никольского храма Иваном Леонтьевым Смолиным»17. История рода купцов Смолиных требует дальнейших исследований18.

Указанные выше поздние описания Николо-Зарядской церкви и сохранившиеся иконы (около 40 произведений), в основном XVII в., позволяют представить внутреннее убранство. Они дают возможность определить местонахождение икон, связанных с почитанием святого Леонтия Ростовского.

Первая икона – «Святой Леонтий Ростовский», поступила в музей 15 января 1930 года19. Она стала известна в 1998 г. благодаря выставке в Ростовском музее и публикации в каталоге «Иконография ростовских святых»20. На иконе имеется «этикетка» с первичным описанием и датировкой – «XVII в». Подобная запись имеется в старом инвентаре музея21. Без достаточных оснований при инвентаризации в Муромском музее в 1980-х гг. икона была датирована XVI в. «под записью». (Полностью не раскрыта, проводилась частичная реставрация и консервация в 1980-1990-х годах). На наш взгляд, произведение по живописным приемам, особенностям иконографии, а также по своему происхождению относится ко второй половине XVII в. Вероятно, она была создана для нового каменного храма Николы с приделом Леонтия Ростовского около 1677 г.

Основа иконы узкая, состоит из двух досок; сзади две поперечные шпонки (138,1 Х 57, 5 Х 3,3). На лицевой стороне вверху в центре изображение «Спаса на убрусе». По обе стороны надпись: «СТЫИ ЛЕОНТiИ» «ЕП. РОСТОВ. ЧУ.». Святой представлен в рост с Евангелием в левой (покровенной платом) руке. Правая рука сложена в благословляющем жесте. В соответствии со сложившейся традицией, он изображен с небольшой редкой бородой и в белом клобуке22. Лику придан объем, по исполнению он близок ликам других святых на иконах, происходящих из Николо-Зарядского храма. Святой изображен не в полиставрии, что характерно для более ранних изображений святого, а в фелони красного (почти бордового) цвета, с золотым крупным орнаментом. Подризник – зеленоватого тона, омофор – бледно-зеленый, с крестами и узорами. Фигура святителя показана анфас, но неестественно придвинута к правому полю иконы. Нарушены пропорции, нижняя часть тела укорочена, ноги святого «упираются» в ковчег нижнего поля. Возможно, что использовался образец, где святой Леонтий был представлен в деисусной позе, тем более, что и узкий формат доски косвенно подтверждает это предположение. Вместе с тем, в изображении на иконе имеются детали, исполненные с изяществом: тонкая красивая рука святителя, сложенная в благословляющем жесте; драгоценный оклад Евангелия с красным обрезом. Образ Леонтия создан, очевидно, местным (муромским) мастером. По иконографии он не восходит к «классическим» ростовским изображениям святителя. В их ряду особое место занимает фреска южной стены аркасолия над захоронением св. Леонтия Леонтьевского придела ростовского Успенского собора второй половины XVII в., где святой показан с воздетыми руками23. Муромский памятник по представленной позе святителя ближе поздним ростовским иконам, например, образу Леонтия Петра Воржского (1738 г.). Некоторое сходство имеет она с ростовскими деисусными иконами Леонтия (втор. пол. и кон. XVII в.)24. По замечанию В.Г. Пуцко, «в XVII веке в развитие иконографии св. Леонтия как будто не было внесено ничего нового»25. На примере провинциального муромского памятника видно, что вне Ростовской земли, в какой-то мере независимо выбирались детали иконографии ростовского чудотворца. Из церковных описей известно, что рассматриваемая икона находилась в местном ряду иконостаса холодного (основного) храма. В Описи 1872 г. образ зафиксирован следом за местной иконой Богоматери Смоленской: «Иконы по левую сторону Царских врат… Священномученика Леонтия Ростовского, на нем венчик серебряный позлащенный»26. Подробнее произведение представлено в «Описи древних церквей города Мурома и древних предметов в них находящихся» конца XIX – начала XX в.: «Икона священномученика Леонтия Ростовского – шириною 14 в. и высотою 2 ар. (61,6 Х 142,2 см – размер немного неточен – О.С.) Дска деревянная с выемкой. Изображение священномученика писано по золотому полю. На нем венчик серебряный позлащенный. XVII в.»27. Там же указано, что иконостас в холодной церкви был «деревянный прямой четырехъярусный с гладкими колоннами и резными царскими дверями. Иконы в нем все древнего письма по золотому полю; изображения на некоторых из них попортились и потускнели»28. Мы предполагаем, что, т. к. холодный храм не подвергался перестройке, то, возможно, что порядок размещения икон в иконостасе во многом оставался прежним. По данным этих источников следует, что в местном ряду по обе стороны от Царских врат располагалось по три иконы. Симметрично были размещены дьяконские двери с живописными изображениями архангелов Михаила (справа) и Гавриила (слева). По правую сторону Царских врат стояла икона Спасителя XVII в. (не сохранилась). Рядом с ней традиционно был размещен храмовый образ Николая Чудотворца XVII в. (не сохранился) (возможно, именно этот образ упомянут в Писцовой книге 1636 г.). Симметрично ему слева располагался рассматриваемый образ святого Леонтия. Такое расположение двух святителей представляется не случайным, т. к. это были две главные (храмовые) иконы церкви Николы с приделом Леонтия. По наблюдению А. Г. Мельника, во второй половине XVII в. «в Ростове своих старых святых стали особо чтить за их контакты с высшими христианскими святыми»29. В Муроме также проявилась тенденция к усилению роли святого покровителя семьи ктиторов храма – святого Леонтия Ростовского. Он был уравнен с величайшим для русских людей христианским святым – Николаем Чудотворцем. Последней справа была расположена икона Иоанна Предтечи XVII в.30 Крайним слева (на стене) был образ двенадцати святых XVII в.31 Сохранились почти все иконы трех верхних рядов иконостаса: праздничного, деисусного и чина, состоящего из икон-двурядиц с изображением праотцев и пророков. Все они датируются XVII в., находятся под записью, фон покрыт поздней бронзовой краской32. Нам представляется, что иконы холодного храма, за редким исключением, созданы в одно время специально для новой каменной церкви (около 1677).

Другая муромская икона с житийным циклом Леонтия Ростовского (около 1677) стала своего рода открытием для исследователей. Еще недавно такие памятники не были известны. К настоящему времени несколько из них выявлено и опубликовано (датируются XVII – XIX вв.). По словам А. Г. Мельника, «все эти произведения создавались в разных центрах страны и, судя по иконографии житийных клейм, независимо друг от друга. Художникам и заказчикам этих икон, по-видимому, каждый раз заново приходилось интерпретировать житие Леонтия»33. Житийный образ святого Леонтия из Николо-Зарядской церкви уже неоднократно был опубликован и привлекался исследователями в своих работах34. Отметим лишь основные особенности иконы. Изображение в среднике, в отличие от первой, более традиционно – святитель представлен фронтально в рост, с разведенными в стороны руками, в полном епископском облачении и белом клобуке. На нем не узорная, а крестчатая фелонь, как на более древних изображениях святого35. Вокруг средника с трех сторон помещен текст тропаря Леонтию, написанный вязью. Житийный цикл муромской иконы, как и ярославской, состоит из двадцати четырех клейм, но состав их отличается. По предположению М.С. Трубачевой, литературным источником для Муромской иконы послужил рукописный сборник 1514 г., созданный в самом Муроме и содержащий в числе прочих текстов Житие Леонтия Ростовского, который автор отнесла к «третьей редакции» (ГИМ, фонд А.С. Уварова, № 895). Вряд ли создатель рассматриваемой иконы мог воспользоваться именно этим муромским списком, т. к. из записи на самой книге следует, что уже в 1602 г. ее передали из Мурома36. Вероятно, иконописец мог пользоваться другим, близким списком жития. М. С. Трубачева приводит не все сохранившиеся надписи в клеймах. Более полно они опубликованы в книге «Иконы Мурома». Условно содержание клейм делится на следующие циклы. Первый – жизнь святого Леонтия до принятия епископского сана (клейма 1-10), второй – принятие епископства и путешествие на корабле в Ростов (клейма 11-12), встреча с язычниками в Ростове и изгнание Леонтия (клеймо 13). Третий цикл посвящен миссионерской деятельности святого – строительству храма и служению в нем (клеймо 14), просвещению и крещению детей (клейма 15-16), чудесному обращению язычников в христианство (клеймо 17) и крещению народа (клеймо 18). В этот же цикл может быть включена и кончина епископа (клеймо 19). Четвертый цикл повествует о чудесах, происшедших над мощами святого – исцеление князя Иоанна (клейма 20, 21), исцеления после пожара 1408 г. (?) (клеймо 22), исцеление бесноватого (клеймо 23) и жены, повредившейся умом (клеймо 24). Обращает на себя внимание несоответствие фрагмента надписи на клейме № 22: «С(вя)тыи Леонтеи воста он (?)» и изображения, почти идентичного клейму № 23. Композицию клейма № 22 М.С. Трубачева трактует как обобщенную сцену исцелений после пожара 1408 г. Сохранившиеся слова, возможно, относятся к надписи, которая была ошибочной, т. к. она могла соответствовать изображению с чудесным восстанием святого Леонтия из гроба, которого нет в составе клейм иконы. Особенностью муромского образа является то, что он имеет парную к нему икону с циклом жития святого Николая Чудотворца, созданную одновременно с ним и в одной и той же мастерской37. Совершенно очевидно, что они составляли ансамбль и были, по нашему предположению, принадлежностью придела ростовского чудотворца, расположенного в теплом храме – трапезе. Последняя, как было указано выше, была расширена и перестроена после 1811 г. для размещения в ней приделов бывшей деревянной церкви Ильи пророка.

Вероятно, убранство придела Леонтия Ростовского было перемещено, но все же в основном находилось не в холодном храме, а в трапезе. В рассматриваемых нами описях там зафиксированы парные житийные иконы святого Леонтия и Николая Чудотворца. Причем они размещались рядом, на одном «столпе». В документе 1872 г. указано: «Посреди трапезы два каменных столба… На втором столпе с северной стороны иконостас столярной работы. С южной стороны Икона Леонтия мученика Ростовского с житием венчики серебряные позлащенные. Вверху в двух клеймах изображены страдания сего мученика. С западной стороны икона святителя и Чудотворца Николая с житием. Риза на чудотворце сереб., позлащен., а на житии медные. Венец и цата на Чудотворце, Спасителе и Б. М. сереб. и позлащен. И вверху сей иконы в двух клеймах Страдания Апостол»38. Обращает на себя внимание, что над обеими иконами были дополнительные (видимо, поздние) клейма с изображением «страданий». В содержании клейм над образом Леонтия, вероятно, отразилась «патериковая» версия жития святого, где он представлен мучеником39. В описи конца XIX в. данная пара описана с указанием размеров (приблизительных) и сохранности: «Икона Св. и Чуд. Николая с его жизнеописанием греческого письма шириною 1 ар. 1 в. и высотою 1 ар. 7 вер. (75,5 Х 101, 9 см – О.С.). Дска деревянная с выемкой. Краска от времени потемнела. Риза на Чудотворце серебряно-позлащенная, а на житии медная. Венец и цата на Чудотворце, Спасителе и Божьей Матери серебряно-позлащенные. XVII в… Икона св. Леонтия Ростовского чудотворца греческого письма шириною 15 в. а высотою 1 ар. 4 вер. (66 Х 88,7 см – О.С.). Дска деревянная с выемкой. На той же дске кругом лика его изображено Его житие. На нем риза медно посеребренная, венчик серебряный. XVII в».40

Устройство придела святого Леонтия Ростовского в Муроме во второй половине XVII в. купцом гостиной сотни Иваном Леонтьевым Смолиным подтверждает мысль об усилении роли личностного начала в почитании святых, в данном случае – покровителя рода. С середины XVII столетия муромские купцы становятся создателями «культурного пространства» города и хранителями церковного предания и местных традиций. Статус ростовского чудотворца, являющегося патроном муромской семьи, нарочито возвышается, уравнивается с одним из главных христианских святых – Святым Николаем Чудотворцем.

  1. Тихонравов К. Город Муром, история и древности // Тихонравов К. Владимирский сборник. Материалы для статистики, этнографии и археологии Владимирской губернии. М., 1857. С. 88.
  2. Титов А. А. Статистическое обозрение города Мурома (1840 г.). Владимир, 1900. С. 4.
  3. Добронравов В. Г. Историко-статистическое описание Владимирской епархии. Владимир, 1897. Вып. IV. С. 164.
  4. Описание древних церквей города Мурома и древних предметов в них находящихся. Рукопись конца XIX в. МИХМ. НА. 29. Л. 45; Белокаменная плита с изображением двуглавого орла хранится в Муромском музее. МИХМ. Инв. № М-3962. 84 Х 78 Х 15.
  5. Добронравов В. Г. Указ. соч. С. 166.
  6. Выпись 1566 г. из писцовых книг г. Мурома писцов Д.А. Бутурлина с товарищами. 1573/74 г.; Сотная грамота Муромскому посаду писцов М.И. Шишелова и Б. Григорьева. См.: В.А. Кучкин. Материалы для истории русского города XVI в. (Выпись из писцовых книг г. Мурома 1566 г. и муромская сотная 1573/74 г.) // Археографический ежегодник за 1967 год. М., 1969. С. 291-315; 297-304; 304-315.
  7. Писцовая книга города Мурома 1637 года (верно 1636 г. – О.С.) // Тихонравов К. Указ. соч. С. 158.
  8. МИХМ. Инв. № М-3961. 56 Х 64 Х 14. Надпись имеет утраты. Мы сверяли ее с надписью, приведенной в рукописной «Описи Николозарядской церкви». См.: Опись древних церквей г. Мурома… Л. 45.
  9. Титов А.А. Историческое обозрение города Мурома (1833 г.). Владимир, 1902. Труды ВГУАК. Кн. IV. С. 51. Прим. 94. (Репринтное издание – Муром, 1991); он же. Статистическое обозрение… С. 10; Тихонравов К. Указ. соч. С. 88; Опись древних церквей... Л. 45.
  10. Писцовая книга. С. 149.
  11. Синодики рукописные 1695, 1713 гг., кон. XVII в. МИХМ. Инв. № М-2230, М-2233, М-2232. Л. 34-34 об., 90 об. 91 об., 99.
  12. Там же. Л. 16; 5(6); 46.
  13. Мельник А. Г. История почитания ростовских святых в XII – XVII вв. Диссертации на соискание кандидата исторических наук. Ярославль, 2003. С. 172-175.
  14. Добронравов В. Г. Указ. соч. С. 167. Очевидно, автор пользовался Окладными книгами Рязанской епархии, составленными в 1676 г.
  15. Опись древних церквей… С. 45. Добронравов В. Г. Указ. соч. С. 167.
  16. Опись древних церквей. Л. 47 об. В документе имеется более поздняя пометка «1679» вместо «1677», а также запись: «украден». С разночтениями и ошибкой в дате приводится вкладная надпись Добронравовым: «сiе кадило города Мурома церкви Великаго Святителя Николая, что въ Зарядье, в лъто 7187 построилъ гостинныя сотни Иванъ Леонтьевъ по своихъ родителяхъ въ въчный поминъ». См.: Добронравов В.Г. Указ. соч. С. 167-168. В сообщении А.А. Титова об этом серебряном кадиле, видимо опечатка в дате: «1687». См.: Титов А.А. Историческое обозрение города Мурома. С. 10.
  17. Добронравов В.Г. Указ. соч. С. 167. В Описи древних церквей… указано евангелие 1681 г. без указания на вкладную запись. Л. 47 об. В этих же описаниях упоминается также «Крест напрестольный серебряный позлащенный с мощами. На нижнем конце его надпись: „си кресс города Мурома церкви чудотворца Николы, что взарядье“. Весу в нем 1 1/8 ф. (510, 3 г. – О.С.) XVII в». Имеется поздняя пометка «украден». См.: Опись древних церквей… Л. 47 об. Имеется более поздняя пометка фиолетовыми чернилами – «украден». В. Добронравов приводит список частиц мощей, содержащихся в кресте: «Андрея Первозванного, преп. Александра Свирского, свят. Иакова, Феодора Стратилата, Архидиакона Стефана, муч. Елевферия, Иоанна Милостивого, Анастасия Перского, Евстафия Плакиды, Меркурия Смоленского» и замечает, что «кем и когда приложен этот крест не известно». См.: Добронравов В. Г. Указ. соч. С. 167.
  18. Таможенные книги Московского государства XVII в. М.-Л., 1951. Т. 3. С.10, 19, 47, 138, 139, 143, 169. В них под 1676/77-1678/79 несколько раз упоминаются торговые люди под данной фамилией, но проходят как «вологжане», вряд ли связанные с муромскими.
  19. МИХМ. Инв. № М-6652. 138,1 Х 57,5 Х 3,3.
  20. Иконография ростовских святых. Каталог выставки / Сост. А. Г. Мельник. Ростов, 1998. Кат. 6. Ил. С. 21. (Описание О. А. Суховой).
  21. МИХМ. НА 98. Иконы и живопись на дереве. Л. 13 об. – 14.
  22. Вахрина В. И. Иконы Ростова Великого. М., 2003. С. 78.
  23. Иконография ростовских святых… – Кат. 1. С. 16. (Описание А.Г. Мельника).
  24. Там же. Кат. 8, 9; Вахрина В. И. Указ. соч. Кат. 97. Ил. с. 309. (Описание В.И. Вахриной, Е.В. Гладышевой).
  25. Пуцко В. Г. Иконописные изображения св. Леонтия Ростовского; становление традиции // ИКРЗ, 1995. Ростов, 1996. С. 57.
  26. Николозарядская церковь г. Муром, Влад. губ. Опись церковного имущества. 1872 г. // ГАВО. Ф. 590. Оп. 1. Д. 734. Л.3.
  27. Опись древних церквей… Л. 46 об.
  28. Там же. Л. 45 об.
  29. Мельник А.Г. История почитания ростовских святых в XII – XVII вв. Автореферат диссертации на соискание кандидата исторических наук. Ярославль, 2004. С. 18.
  30. Ее можно идентифицировать с иконой этого святого с житийными клеймами внизу. МИХМ. Инв. № М-6636.
  31. МИХМ. Инв. № 6638.
  32. Четыре иконы праздников находятся на реставрации в Свято-Тихоновском православном университете.
  33. Иконография ростовских святых. С. 6.
  34. МИХМ. Инв. № М-6674. 99,3 Х 77,6 Х 3,3. Реставрирована в 1996 г. в ВХНРЦ им. И.Э. Грабаря Е.И. Мельниковой. См.: Иконография ростовских святых. Кат. 11. С. 26 (описание Суховой О.А., Сазонова С.В.); Трубачева М.С. Житийный образ Леонтия Ростовского из собрания Муромского музея и его литературный источник // IV Грабаревские чтения. Древнерусское искусство. Доклады, сообщения, тезисы. 22-23 апреля 1999 г. М., 1999. С. 61-71; она же. Житийный образ Леонтия Ростовского из собрания Муромского музея и его литературный источник // Уваровские чтения–III. Муром, 2001. С. 82-86; Мельник А.Г. Житийная икона Леонтия Ростовского в собрании Угличского музея // Уваровские чтения-IV. Муром, 2003. С. 101-103.; Сухова О.А. и др. Иконы Мурома. М., 2004. Кат. 44. С. 256, 258. Ил. с. 257, 259-261 (описание Е.К. Тюриной).
  35. Создание иконы около 1677 г. косвенно подтверждается тем, что с 1675 г., по определению Московского собора, полиставрий сделался принадлежностью всех архиепископов и епископов. См.: Полный церковно-славянский словарь. М., 1998. Т. 2. С. 775.
  36. Систематическое описание славяно-российских рукописей собрания графа А.С. Уварова в 4-х частях. М., 1894. Ч. 4. С. 27. Отдел VII. Сборники. C. 28.
  37. См.: Сухова О. А. и др. Иконы Мурома. Кат. 43. С. 250, 252. Ил. c. 251, 253-255 (описание Е.К. Тюриной).
  38. Опись 1872 г. Л. 10 об. -11 об.
  39. См.: Мельник А. Г. Указ. соч. Сн. 13. С. 31.
  40. Опись древних церквей... Л. 47.


АСЭИ    Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI вв.
ВЯ    Вопросы языкознания
ВЯЗ    Вестник Ярославского земства
ГАИО    Государственный архив Ивановской области
ГАЯО    Государственный архив Ярославской области
ГИМ    Государственный Исторический музей
ГИКМЗ    Государственный историко-культурный музей-заповедник «Московский Кремль»
ГТГ    Государственная Третьяковская галерея, Москва
ГРМ    Государственный Русский музей
ГМЗРК    Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль»
ЖР    Живописная Россия
ЖС    Живая старина
ИКРЗ    История и культура Ростовской земли
ИМАО    Императорское Московское Археологическое общество
ИРГО    Императорское Русское географическое общество
КМРИ    Киевский музей русского искусства
КНОИМК    Костромское научное общество по изучению местного края
Комиссия    Комиссия по административно-хозяйственному управлению Ростовским кремлем
НПБ    Национальная публичная библиотека
ОР ГИМ    Отдел рукописей ГИМ
ОР ГРМ    Отдел рукописей ГРМ
ОР ГТГ    Отдел рукописей ГТГ
ОРКРИ    Отдел редкой книги и рукописных источников
ОРРНБ    Отдел рукописей Российской национальной библиотеки
ПЗИХМ    Переславль-Залесский историко-художественный музей-заповедник
ПСЗРИ    Полное собрание законов Российской империи
ПСРЛ    Полное Собрание Русских Летописей
РбФ ГАЯО    Рыбинский филиал ГАЯО
РФ ГАЯО    Ростовский филиал Государственного архива Ярославской области
РГАДА    Российский государственный архив древних актов
РГИА    Российский государственный исторический архив
РГБ    Российская государственная библиотека
РИБ    Русская историческая библиотека
РМЦД    Ростовский Музей церковных древностей
РНБ    Российская национальная библиотека
РНОИМК    Ростовское научное общество по изучению местного края
РФ ГАЯО    Ростовский филиал Государственного архива Ярославской области
СБФ    Славянский и балканский фольклор
СК    Северный край
СРМ    Сообщения Ростовского музея
СЭ    Советская этнография
ТОДРЛ    Труды отдела древнерусской литературы
ТЯГСК    Труды Ярославского губернского статистического комитета
УФ ГАЯО    Угличский филиал ГАЯО
ФРФ    Фабрика «Ростовская финифть»
ФЭ    Фольклор и этнография
ЭО    Этнографическое обозрение
ЯАД    Ярославский архиерейский дом
ЯГВ    Ярославские губернские ведомости
ЯЕВ    Ярославские Епархиальные Ведомости
ЯИАМЗ    Ярославский историко-архитектурный музей-заповедник
ЯМЗ    Ярославский музей-заповедник
ЯХМ    Ярославский художественный музей

Живописец по эмали Нина Николаевна Старчикова1 более полувека своей жизни посвятила ростовской финифти. Придя шестнадцатилетней девушкой в артель «Ростовская финифть», она в 1956-1958 гг. была ее председателем, затем членом художественного совета, а позже входила в состав отдела технического контроля в живописном цехе.

Нина Николаевна родилась 4 мая 1921 г. в Ростове, в 1937 г. после окончания седьмого класса поступила в финифтяную артель «Возрождение»2. Мастерству финифти училась у Александра Алексеевича Назарова3. Учеба у Назарова сводилась к следующему: ученики сначала рисовали простым карандашом на бумаге контур, затем обозначали свет и тень. Овладев светотенью, учились писать акварелью мелкими мазками по образцу, как на финифти.

В годы Великой Отечественной войны промысел прекратил свое существование4. Нина Николаевна работала медсестрой в ростовском госпитале, который располагался в гимназии5.

После войны художников собирал Николай Михайлович Хрыков6, лишь считанные единицы вернулись живыми с фронта. Н.М. Хрыков «не раз приходил и домой, и в госпиталь, – вспоминает Нина Николаевна. – В артели уже работали тогда: Анна Евдокимова, Елизавета Кайдалова, Николай Павлович Старчиков, Александр Алексеевич Назаров, Дмитрий Иванович Евдокимов».

Много сделал для промысла Н.М. Хрыков, он безвозмездно разрабатывал образцы, лишь бы финифть выжила. Финифть послевоенная открылась не как самостоятельное производство, а как часть 1-й механической артели. Кроме нее, в 1-й механической были цеха: эмальерный (где покрывали хозяйственную посуду эмалью), лудильный, велосипедный, жестяный, часовая мастерская. В финифтяном цехе сначала работали всего шесть человек, писали броши, оправляли их гладким медным или латунным кастом. Условия работы и организация труда продолжали оставаться примитивными: механизации никакой, обжигали кустарным способом, не хватало качественных материалов, оправа изделий оставалась гладкой.

Со стороны руководства 1-й мех. артели на развитие финифти почти не выделялось никаких средств. Были и такие курьезные случаи, когда в Дулево под Москвой не могли «сварить» очень нужной для ростовской финифти 13-й эмали, ссылаясь на отсутствие необходимого компонента – сурика. Руководители же 1-й мех. артели не потрудились узнать, что сурик производится, что называется «под боком», в Ярославской области, и только настойчивые требования, письма финифтяников в вышестоящие инстанции дали делу нужный оборот.

Состояние промысла оставалось неудовлетворительным, часто менялись руководители, на должность которых назначались в основном случайные люди, но бывали и счастливые исключения, например, художественный руководитель в конце 1940-х годов «присланный из Москвы» Аркадий Д. Галядкин. Хотя он и не являлся первым лицом в артели, но главные производственные вопросы, от которых зависело будущее промысла, решал он (ил. 1). На фото запечатлены Нина Николаевна и Аркадий Галядкин. Последний активно содействовал снабжению артели эмалью, способствовал обучению ростовских мастеров ювелирному делу в Красном Селе, что в дальнейшем сказалось на развитии финифти. А.Д. Галядкин видел, что скань для финифти открывает большие возможности, «финифтяная пластинка найдет, наконец, для себя место», – писал он. Несмотря на трудности, был изготовлен новый муфель, предполагалось сделать и плавильную печь7. А.Д. Галядкин проработал в артели не долго, в начале 1950-х он уже покинул Ростов.

«В послевоенные годы было тяжело особенно женатым мужчинам, – вспоминает Нина Николаевна, – им нужно было заботиться и о том, как прокормить семью. Сбыта финифти не было, о нас беспокоиться было некому и мы сами сделали несколько образцов. Вручную посеребрили их кое-как, отправили Хрыкова в командировку на какую-то выставку, чтобы он заключил договор на сбыт. В складчину собрали ему деньги на дорогу. В Ростове вообще никто не беспокоился о нашей финифти, наоборот, думали как бы ее закрыть, чтоб и проблем-то никаких не оставалось. Нашему начальству и правительству города финифть была не нужна, им не брошки, но продукты, одежду да обувь подавай. Вот и обращали внимание на те производства, а на нас нет, мы уж сами как-то выкарабкивались... Руководителями артели назначали людей просто некомпетентных, что на практике вело к уничтожению мастера и промысла в целом. Посади незнающего человека, вот он и набезобразит», – сетовала Нина Николаевна. На мой вопрос кого она конкретно имеет ввиду, я получила ответ: «Да все они такие были, все до одного, кроме, пожалуй, Зотова. Он был ювелиром из Красного Села, видимо по распределению приехал, но, проработав совсем немного, вернулся в Красное. Вот, например, Иван Михайлович Головкин был председателем сапожной мастерской, вдруг его ставят к нам. Чего он знал, чего он понимал в нашей работе? И затоварились, конечно», – говорит Нина Николаевна. Приехала с ним как-то раз Нина Николаевна на ярмарку в Москву, он все приготовленные к продаже зеркальца держал, чтобы продать оптом, но оптом такую продукцию не взяли, ее надо небольшими партиями продавать, как предлагала Нина Николаевна, и, конечно, вернулись ни с чем.

После этого его сняли с работы, а 24 сентября 1956 г. артель стала самостоятельной, и на общем собрании председателем была выбрана Нина Николаевна. «Мне пришлось на пустом месте искать сбыт. Помню, приехала случайно в Ярославль, в наш облпромсовет8, и слышу, идет разговор о какой-то выставке, я поинтересовалась, мне ответили, что не поздно в ней принять участие. В одной из гостиниц Москвы шла распродажа продукции всех промыслов. Взяла всего три-четыре или пять зеркал с цветочками, с пейзажами, и продала всю эту продукцию по договорам, по маленьким кучкам. Вот с этого и началось. Мы заключили договора с различными базами и магазинами на целый год вперед, и уже тогда начали стабильно работать. Так было в течение всех трех последующих лет».

«Ко мне стали люди приходить, а я их сортировала: кого в живописный, кого в ювелирный цех. Помню Н.А. Куландин пришел, а я ему говорю:
- принеси свои рисунки, а он спрашивает,
- а со стены можно?
- Ну неси со стены. Он принес небольшой красивый пейзаж. Приняла его в живописный цех учеником к Н.М. Хрыкову. Чувствую, парень-то может и портреты писать.
- Слушай, Куландин, подходи почаще к Хрыкову, смотри, как он пишет портреты, а ведь он писал по-настоящему, – пунктиром. Куландин-то и стал больше подходить к Хрыкову, - а пейзажи, говорю, смотри у Кулыбина, – отличный пейзажист»9.

Много времени Н.Н. Старчикова уделяла общественной и руководящей работе, но иногда и работала творчески. В эти годы она разработала запонки круглой формы с изображением птицы Сирин, овальную пластину с изображением цветов, которые экспонировались на выставках в 1950-е годы.

Н.Н. Старчикова писала главным образом цветы. В коллекции Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль» хранятся две вытянутые по горизонтали пластины – заготовки для пудрениц10 (ил. 2). На одной из них мы видим характерный для этого времени набор цветов в букете: в центре роза, по бокам астры, незабудки и бледные цветы шиповника.

В коллекции ГИМа – круглая пластинка для пудреницы с изображением розы (ил. 3). В центре на белом фоне изображен бутон пышной пурпурной розы на коротком стебле с маленьким бутоном слева и несколькими ярко-зелеными листьями. Изображение реалистичное, роза на стебле аккуратно вписана в плоскость пластины, объем цветка строится за счет сочетания светлых и темных пятен, контуры лепестков кое-где на границах света и тени выделены более темным цветом. Художник вводит декоративные элементы, оживляющие рисунок: штрихи нежно-зеленой травки, направленные от центра к краям пластины. Листья написаны пятнами от более светлого в центре к более плотному цвету по краям, прожилки на них прочерчены красновато-коричневыми линиями. Нина Николаевна чаще писала цветы, но иногда копировала образцы с пейзажными мотивами. Так, например, в коллекции ГИМа хранится ее пластина для броши11 с изображением берега моря с пальмами (ил. 4). Авторами образца могли быть Николай Михайлович Хрыков или Михаил Михайлович Кулыбин.

Но это не было главным, стержневым же ее вкладом было то, что она, будучи талантливым хватким организатором, способствовала новым достижениям в финифти, послужившим основой для дальнейшего развития промысла, а именно: при ней Михаил Михайлович Кулыбин вместо терпентина, на котором разводили раньше краску применил машинное веретенное масло. Это было, по словам ведущего художника-технолога современности Александра Геннадиевича Алексеева, настоящей технической революцией. Терпентин быстро загустевает, а веретенное масло способствует сохранению краски на долгое время в виде, весьма пригодном для письма. Сегодня большинство художников, наверное, и не представляют, как бы усложнилась работа, не будь этого эксперимента М.М. Кулыбина, горячо поддержанного Н.Н. Старчиковой. При Нине Николаевне талантливый художник-экспериментатор Николай Александрович Карасев, хорошо чувствовавший материал, блестяще его применял в своих новых разработках. Достаточно вспомнить его уникальные единичные вещи – дамский пояс из коллекции ГМЗРК, подстаканник из коллекции ФРФ, ларец в подарок И.В. Сталину12 и другие эксклюзивные, как теперь говорят, произведения.

И второе, создание и поддержание атмосферы, действительно способствующей активной творческой работе, это, несомненно, ценно.

В 1958 г. художники (и живописцы, и ювелиры) артели активно готовились к выставке в Брюсселе. На ней экспонировались броши, серьги, коробочки работы А.М. Кокина, В.В.Горского, портрет К.Э. Циолковского письма Н.М. Хрыкова и произведения других художников, в их числе было колье Н.Н. Старчиковой с ромашками на черном фоне в оформлении С.М. Каретниковой. Творческий подъем в артели ощущался очень остро, – отмечает приезжавшая в это время из Москвы специалист Института художественной промышленности Мария Александровна Тоне. Объективно говоря, все это сказалось на результатах: достижения артели были оценены самой высокой наградой – золотой медалью Международной выставки в Брюсселе.

Атмосфера взаимопонимания и поддержки царила тогда в артели среди всех ее членов, а ведущего художника промысла, художественного руководителя артели Николая Михайловича Хрыкова и председателя Нину Николаевну Старчикову связывали теплые дружеские отношения, на фотографии (ил. 5) запечатлены Нина Николаевна и Николай Михайлович в библиотеке. Николай Михайлович с интересом писал ее образ на эмали. Один портрет был исполнен на круглом зеркальце с ручкой, на тринадцатой эмали (ил. 6), а другой – на довоенной девяносто шестой эмали, написан в 1953 г.13 (ил. 7). Оба портрета были выполнены по фотографии, так принято было в среде финифтяников, – с натуры могли писать в основном маслом или карандашом на бумаге.

Во втором портрете художник слегка добавляет цвет. Возможности эмали тринадцатой и девяносто шестой поразительно отличаются друг от друга. Художники с удовольствием писали до войны на 96-й эмали: краски ложатся мягко, легко лепится объем, несложно передать свето-воздушную среду, тогда как тринадцатая эмаль сухая, жесткая, на ней живописать очень сложно. И, кстати сказать, эмали середины прошлого века отличаются сухостью и непрозрачностью краски именно потому, что качество материала иное. Тщетно Нина Николаевна пыталась заказать Дулевскому заводу нужную эмаль, и только спустя некоторое время исследования Алексеева Александра Геннадиевича привели фабрику к выбору нужной эмали.

Советская система планирования улавливала производителя на естественном желании заработать, и если он больше выполнял продукции – снижались расценки и завышался план, с этим, видимо, бороться было очень сложно, и как-то раз финифтяная артель не выполнила в очередной раз завышенный план, в результате чего Нину Николаевну сняли с работы. Все последующие годы она честно проработала в живописном цехе, исполняя главным образом цветочную роспись, и, кроме того, вела кропотливую работу по сохранению высокого качества живописной продукции фабрики «Ростовская финифть», будучи бессменным членом отдела технического контроля.

Итак, Нина Николаевна Старчикова, всей своей жизнью и деятельностью на промысле внесла свой вклад в развитие советской ростовской финифти: она была вместе с другими членами артели (художниками Николаем Михайловичем Хрыковым, Николаем Александровичем Карасевым) в трудные послевоенные годы, когда артель была на грани закрытия и оказывала всяческую поддержку талантливым мастерам, своим самоотверженным трудом завоевавшим признание права промысла на жизнь. Своей деятельностью она ежедневно и ежечасно вносила уверенность художников промысла в то, что их искусство должно жить, что у него большое будущее. Будучи председателем, Нина Николаевна добилась улучшения технического оснащения артели, а в последующие годы стабильного существования промысла, ежедневно борясь за качество выпускаемой продукции.

  1. См.: Суслов И.М. Ростовская эмаль. Ярославль, 1959. С. 31, 32, 44. Рис. 26; Тюнина М.Н. Ростов Великий. Путеводитель по городу и его окрестностям. Ярославль, 1969. С. 82; Пак В.Ф. Уникальный серебряный ларец: 50 лет со дня создания (К 90-летию Н.А. Карасева) // VII Тихомировские краеведческие чтения в Ярославском музее-заповеднике. Тезисы докладов. Ярославль, 1999. С. 99; Пак В.Ф. Коллекция ростовской финифти ХХ в. из собрания ГИМ // ИКРЗ 2002. Ростов, 2003. С. 292-297, 299; Пак В.Ф. Производство ювелирных украшений в ростовской финифти ХХ в. Исторический обзор. // Мода и дизайн: исторический опыт – новые технологии. Материалы международной конференции. СПб, 2004. С. 64. А также упоминания в газетных публикациях: Малай С. Слово о художнике / Ростовский вестник. Ростов, 27.10.1990.; Федорова М. Коллекция финифти Сивцовых на выставке в музее / Ростовский вестник. Ростов, 26.08.2003; Пак В.Ф. Ростовская финифть ХХ века. Иллюстрированный библиографиечский словарь. М., 2006. С. 6, 11, 13-15, 88 198.
  2. «Когда я пришла в 1937 г., – вспоминает Нина Николаевна, – в артели работали выпускники Красносельского техникума Ламинский и др., делали только гладкую оправу».
  3. Обучение проходило от трех до шести месяцев, потом переводили на план.
  4. По воспоминаниям Н.Н. Старчиковой из артели «Возрождение» ушли на фронт: живописец Кулыбин Михаил Михайлович (вернулся, умер после войны), живописец Горский Виктор Владимирович (вернулся, умер после войны), живописец Карасев Николай Александрович – (вернулся, умер после войны), живописец Лещев Виктор (погиб на фронте), живописец Мошенин Владимир (вернулся и жил в Москве), живописец Кочин Павел Александрович (погиб на фронте), живописец Иванов Дмитрий (погиб на фронте), живописец Старчиков Николай Павлович (вернулся, умер после войны), живописец Мошков Владимир (вернулся и жил в Москве), ювелир Палинский Андрей (погиб на фронте), ювелир Шеин Александр (погиб на фронте), ювелир Кувшинников Владимир (вернулся, умер после войны), ювелир Горев Николай (погиб на фронте), ювелир Никифоров (погиб на фронте), ювелир Никифоров Александр (вернулся, умер после войны), эмальер Левский Евгений Константинович (вернулся, трагически погиб, сгорел на фабрике).
  5. «В войну я немного работала в госпитале, – вспоминает Нина Николаевна, – была членом санитарной дружины еще до войны. Городская сандружина располагалась в центре, на площади, где теперь редакция газеты «Ростовский вестник». Начальником была Александра Короткина. Когда пришел в госпиталь первый эшелон раненых, нас сразу вызвали, а собирались мы «по цепочке», передавая друг другу, кто ближе живет. Ночью ходили поодиночке и не боялись, моя близкая дружинница тоже недалеко жила, я дойду до ее дома, постучу в окошечко, и иду на пункт, а она дальше кому-то сообщает. Когда мы все собирались, шли в госпиталь, там распределяли кого в мойку, кого таскать раненых с первого этажа, кого еще чего делать. Раненые поступали с фронта, с Москвы, там у них была первая перевязка. Госпиталь был на 1200 мест, кроме этого у Яковлевского был небольшой госпиталь, а также на улицах Революции и Пролетарской. Хоть я и маленькая была, а больше любила таскать раненых. Пошла учиться на медсестру, потом почему-то бросила. Во время войны работала несколько дней курьером, затем меня перевели в ВВС делопроизводителем, потом в финансовую часть, где я проработала до 1946 года». Из воспоминаний Н.Н. Старчиковой. Архив автора.
  6. РФГАЯО. Р. 1130. Оп. 1. Д. 58. Л. 1. Архив Тюниной М.Н., воспоминания Н.Н. Старчиковой
  7. См. Пак В.Ф. Коллекция ростовской финифти ХХ в. из собрания ГИМ // ИКРЗ 2002. Р. 2003. – С. 293-294
  8. Областной совет промысловой кооперации
  9. Воспоминания Н.Н. Старчиковой. Архив автора.
  10. Пластина «Цветы» (заготовка для пудреницы) 1950-е. Медь, эмаль, живопись 2х6,5 ГМЗРК. Ф-1590; пластина «Цветы» (заготовка для пудреницы) 1950-е. Медь, эмаль, живопись 2х6,4 ГМЗРК Ф-2005.
  11. Пластина «Берег моря». 1952-1953. Медь, живопись по эмали. d-4,3. ГИМ 98043/24 эм 4025; пластина круглая (для крышки пудреницы). 1952-1953. Медь, живопись по эмали. d-6,7. ГИМ 98043/30 эм 4034
  12. Макет ларца с финифтяными пластинами Н.А. Карасева хранится в фондах ЯХМ
  13. Портрет Н.Н. Старчиковой работы Николая Михайлович Хрыкова. На лицевой стороне справа внизу подпись: Хрыков Н. / 1953. Медь, эмаль, живопись, дерево, шпон. 11,8х8,5 (пластина).

Церковь Рождества Богородицы села Вощажникова бывшего Ростовского уезда (ныне Борисоглебского района Ярославской области) до сего времени не становилась предметом специального исследования. В справочных и популярных изданиях XIX — XX вв. она неизменно датировалась 1700 г. и очень кратко и явно неполно описывалась1. Некоторое внимание истории храма уделил А.А. Титов. В рамках работ более широкого плана, сначала в 1885 и потом в 1903 гг., он утверждал, что нынешней кирпичной церкви в XVII в. предшествовала одноименная деревянная. Ссылаясь на некий акт, хранившийся в конторе гр. Шереметева2, Титов писал: «В 1700 году церковь эта была сломана и вместо нее построена каменная также во имя Рождества Пресвятые Богородицы. В ней был образ великом. Параскевы резной. Подле церкви на столбах четыре колокола. На церкви глава обита чешуею деревянною, на главе крест железный, полужный. Алтарь церкви и трапеза крыты тесом, около церкви и кладбища ограда деревянная. В конце восемнадцатого века церковь эта перестраивалась. Она была расширена, сделана пятиглавою, к ней пристроена 3-х ярусная колокольня с башенными часами, которые приобретены в 1800 году за 2000 руб. ассигнациями»3. Вот, собственно, и все, что можно почерпнуть из литературы о Рождественской церкви. Настоящая работа посвящена данному храму и построена на сопоставлении свидетельств доступных письменных источников с данными ее натурного обследования.

Обнаруженные документы рисуют нам гораздо более сложную строительную историю памятника, нежели она представлялась А.А. Титову. Оказалось, что первоначально храм именовался не Рождественским, а — Параскевы Пятницы. Между 1735 и 1740 гг. данная церковь подверглась значительной реконструкции по инициативе ее священника и прихожан. Из источника, который представляет собой указ 1740 г. Иоакима, архиепископа Ростовского и Ярославского, не вполне ясно, какие именно части памятника она затронула. То ли в самой церкви, то ли в ее трапезной старый свод «ради его низости» был разобран, стены «надкладены» и свод сложен снова, выше прежнего. В «левой», то есть в северной части трапезной, был устроен придел Николая Чудотворца, освященный в 1737 г. По окончании всех не только строительных, но и художественных работ архиепископ Иоаким 20 августа 1740 г. указал дать храму новое посвящение во имя Рождества Богородицы4.

Важно подчеркнуть, что описанная реконструкция 1735-1740 гг. вощажниковского храма является первым известным актом каменного церковного строительства в окрестностях Ростова, состоявшимся после перерыва в таком строительстве, который наступил в начале XVIII в.

Наиболее ранняя на данный момент инвентарная опись рассматриваемого храма, составленная в 1796 г. (далее — Опись 1796 г.), донесла до нас важные факты его истории и, в частности, описание ее облика: «Означенная церковь Рождества Пресвятыя Богородицы имеется каменная, низменная, четверостенная, об одной главе, с приделом в трапезе святаго Николая Чудотворца; снаружи оная церковь выбелена; глава обита чешуею деревянною и выкрашена зеленою краскою, на ней крест железной; крыта тесом; при ней колокольня возвышена над входом церковным, о четырех ярусах, верх шпилем; на ней крест железной. Внутри церкви олтаре и трапезе стены выбелены просто, окон во всей церкви осмнатцать, в них оконницы стекольчатые, решетки железные, пол кирпичной. Двери двои, в них затворы деревянные на железных лапах. У одних замок нутреной. Начало оной Рождественской церкви имеется 1700-го году»5.

Приведенное описание позволяет сделать следующие выводы. Нынешняя колокольня, примыкающая к западному фасаду трапезной, уже существовала в 1796 г., следовательно, построена до этого времени. Завершение же церкви в 1796 г. еще оставалось одноглавым, вероятно, первоначальным, или относящимся к 1735-1740 гг., а замена его пятиглавием произошла после 1796 г. Церковь в 1796 г. была крыта тесовой, очевидно, четырехскатной кровлей. Значит, усложненное криволинейное барочное покрытие храма (ил. 2), а также подобная по форме крыша его алтаря появились после 1796 г. Внутренняя настенная роспись церкви также возникла после 1796 г. Наконец, мы теперь имеем хоть и позднее, но все-таки достаточно надежное документальное подтверждение принятой в литературе датировки памятника 1700 г.

Общая композиция рассматриваемого здания имеет центрально-осевое построение: алтарь — собственно церковь — трапезная — колокольня (ил. 1, 2, 3, 4).

Собственно Рождественская церковь представляет собой вытянутый по оси север-юг двусветный четверик, перекрытый лотковым сводом. В зените последнего имеется круглое отверстие, над которым возвышается центральный световой барабан (ил. 5). Остальные четыре барабана глухие. С востока к церкви примыкает пониженный алтарный объем, перекрытый сводом, близким к конхе на распалубках. Характерно, что этот алтарь изнутри, будучи одноапсидным, снаружи оформлен тремя округлыми выступами, имитирующими апсиды (ил. 1, 6). Четверик трапезной, в отличие от собственно церкви, несколько вытянут по оси восток-запад. Ныне трапезная лишена сводов. Но первоначально они существовали, о чем свидетельствуют их следы на внутренней поверхности ее стен (ил. 7). Собственно церковь, алтарь и трапезная в нижних частях, доступных для обмеров, сложены из одинакового кирпича (30,5-32х14,5-15х6,5-8 см), и их кладка перевязана между собой. Значит, они построены одновременно, в 1700 г.

Напротив, кладка трапезной не перевязана с кладкой колокольни. Архитектура последней, наделенная чертами барокко, также говорит о позднем ее появлении. Известные документы умалчивают о времени строительства колокольни. По стилю ее можно было бы датировать второй половиной XVIII в. Но более вероятно, что колокольню возвели незадолго до 1796 г. Характерно, что кирпич, из которого сложена последняя, по размерам (30х14-15х7,5-8 см) практически не отличается от кирпича XVII в. Однако, по моим наблюдениям, подобный большемерный кирпич применялся в строительстве Ростова и его окрестностей вплоть до конца XVIII — начала XIX в. Натурные исследования не подтвердили мнение А.А. Титова о том, что церковь была расширена в конце XVIII в. (см. выше). На самом деле, общие горизонтальные размеры алтаря, собственно церкви и трапезной с 1700 г. по сию пору не изменились.

Обследование завершения церкви выявило то, что не только боковые барабаны имеют позднее происхождение, а и центральный барабан с самого основания полностью переложен после 1796 г., о чем свидетельствует его кладка, состоящая из разнокалиберного кирпича (ил. 8), — такая же, как у боковых барабанов.

Далее сосредоточим наше внимание на древнейшей части здания, относящейся к 1700 г. На стенах и сводах в интерьере алтаря, церкви и трапезной нет никаких элементов архитектурного декора. Следует отметить наличие в северной и южной стенах, у места соединения их с восточной стеной церкви, вертикальных пазов, типичных для XVII в., выложенных еще в процессе строительства здания, которые предназначались для крепления первоначального иконостаса. В то же время на упомянутой восточной стене отсутствуют какие-либо элементы оформления, присущие церковным интерьерам, созданным по замыслам ростовского митрополита Ионы (1652-1690), или таким, которые возникли в подражание последним6. Как мы помним, первоначально Рождественский храм не был расписан, поэтому тогда важнейшим элементом убранства его интерьера являлся иконостас. К сожалению, он не сохранился. Согласно Описи 1796 г., в названном храме имелся вызолоченный «иконостас столярной с резбою», состоявший из шести рядов (снизу вверх): местного, праздничного, апостольского, пророческого, праотеческого и страстного в особых клеймах7. По общей схеме данный иконостас соответствовал иконостасам ростовского Успенского собора — как тому, который был создан в 1694-1695 гг., так и сменившему его иконостасу 1731-1740 гг.8 Поэтому ныне невозможно установить датировку иконостаса рассматриваемой церкви.

Большая часть наружного декора памятника была сбита во время одного из его ремонтов. Ныне, поскольку поздняя штукатурка и побелка в значительной степени осыпались, очертания и фрагменты этого декора, — в первую очередь, оконных наличников — стали хорошо различимы. Поэтому теперь можно составить довольно отчетливое представление о первоначальном внешнем убранстве храма.

Углы собственно церкви и трапезной оформлены плоскими лопатками. В промежутках между апсидами алтаря помещены полуколонны (ил. 6). Венчающие карнизы собственно церкви, алтаря и трапезной одинаковы. Они составлены (снизу вверх) из валика, плоской панели, двух полочек, ряда сухариков, четверного валика и двух полочек (ил. 9). К сожалению, теперь, когда мы знаем, что верх стен части, а может быть, и всего памятника между 1735 и 1740 гг. перекладывался и надстраивался, трудно решить, к какому времени относится форма указанных карнизов. Она может соответствовать первоначальным карнизам, а может относиться и ко второй половине 1730-х годов.

Нижние оконные проемы собственно церкви, а также алтаря и трапезной сильно искажены поздними растесками, которые повредили нижние и боковые элементы наличников. По уцелевшим фрагментам можно судить о том, что наличники всех упомянутых окон были почти одинаковы. С боков они имели вертикальные тяги в виде валика, а в завершении — сдвоенные килевидные кокошники (ил. 6, 9).

В отличие от нижних верхние окна собственно церкви не были растесаны, сбили лишь их наличники. Последние, в отличие от наличников всех нижних окон, обладали более развитой и выразительной формой. С боков их составляли полуколонки, снизу — два расположенные один под другим карниза, сверху — подобные же два карниза, а в завершении располагались кокошники с очень вытянутыми вверх килями, которые врезались даже в венчающий карниз храма (ил. 9). Рельефные обрамления в виде валика имели и ниши киотов (ныне заложены), располагавшиеся между верхними окнами памятника (ил. 9).

В целом описанный наружный декор характерен для русской архитектуры второй половины XVII в. О конце этого столетия говорит, пожалуй, лишь наличие парных карнизов в нижней части наличников верхних окон.

Ближайшим аналогом нижним наличникам здания являются наличники нижних окон церкви Похвалы Богородицы (1695) Ростовского Петровского монастыря. Но это не значит, что такие наличники представляют собой нечто сугубо ростовское. Сходные наличники широко использовались в зодчестве Ярославля и других русских земель во второй половине XVII в. В рассматриваемом памятнике вообще нет ни одной формы, присущей лишь ростовскому зодчеству XVII столетия. Нет в Рождественской церкви и явных черт нарышкинского стиля, распространившихся в архитектуре Ростова и его окрестностей в 1690-е годы.

По моим наблюдениям, все архитектурные памятники, построенные в Ростове и его окрестностях в середине XVII — начале XVIII в., в стилистическом отношении делятся на две большие группы. Первую из них составляют здания, имеющие ярко выраженные местные, весьма своеобразные черты. Ко второй принадлежат те сооружения, в которых таких черт нет, а есть лишь формы, присущие общерусской архитектурной традиции того времени. Рассмотренная Рождественская церковь, как мы убедились, относится ко второй из этих групп.

  1. Крылов А. Историко-статистический обзор Ростово-Ярославской епархии. Ярославль, 1861. С. 261; Титов А.А. Ростовский уезд Ярославской губернии. М., 1885. С. 515; Краткие сведения о монастырях и церквах Ярославской епархии. Ярославль, 1908. С. 155; Федотова Т.П. Вокруг Ростова Великого. М., 1987. С. 55, 57.
  2. Титов А.А. Ростовский уезд... С. 515.
  3. Титов А. С. Вощажниково и вощажниковская вотчина в старинном Запурском стану Ростовского уезда. Ярославль, 1903. С. 2-3.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 7. Л. 15-16.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 472. Л. 1.
  6. См. напр.: Мельник А.Г. Ростовский митрополит Иона (1652-1690) как творец сакральных пространств // Иеротопия. Создание сакральных пространств в Византии и Древней Руси / Ред.-сост. А.М. Лидов. М., 2006. С. 741-753.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 472. Л. 3-5.
  8. См.: Мельник А.Г. Интерьер ростовского Успенского собора в XVI — XVIII вв. // СРМ. Ростов, 1993. Вып. 5. С. 72-78.

Всякий, кто достаточно серьезно занимается изучением стилей древнерусской живописи, согласится с тем, что период конца XV – середины XVI в. является одним из самых трудных для понимания ее истории. Проблема порождена, конечно, переходным характером той эпохи. В конце XV – начале XVI в. сформировалось единое Русское государство. В области искусства это привело к активизации влияния различных региональных художественных «школ» или манер отдельных мастеров друг на друга. К сожалению, пока еще не появился такой исследователь, который решился бы разобраться во всем разнообразии стилевых тенденций того времени. Недаром в литературе датировки многих произведений, возникших, с большей или меньшей вероятностью, в рамках этого периода, так сказать, скачут с рубежа столетий в середину XVI в. и обратно, или оказываются в одном из отрезков названного временного промежутка. Именно к таким памятникам принадлежит икона1, уточнению датировки которой посвящена настоящая работа.

Напомню: икона происходит из церкви села Уславцева близ Ростова. Ранее произведение неоднократно кратко описывалось2, но ни разу это не было сделано с необходимой полнотой. Попытаемся восполнить указанный пробел.

На иконе представлено семь святых в полный рост (ил. 1). В центре изображен епископ Леонтий Ростовский, справа от него – епископ Исаия Ростовский, преподобный Авраамий Ростовский, на правом поле иконы – юродивый Исидор Ростовский. Слева от Леонтия – епископ Игнатий Ростовский, преподобный Сергий Радонежский и на левом поле иконы – юродивый Максим Московский. По размерам фигуры юродивых на полях более чем в три раза уступают изображениям святых в среднике иконы.

Важнейшей чертой иконографической программы рассматриваемого произведения является то, что на нем в единую группу объединены ростовские и московские святые, причем первые из них количественно и иерархически явно преобладают3. Поэтому икону предлагается называть «Ростовские и избранные московские святые».

Св. Леонтий, представленный в центре композиции, облачен в светло-розовый подризник в косую белую клетку. Складки на нем обозначены красновато-коричневыми линиями. Источники показаны парными темно-серыми полосами. Епитрахиль, палица и поручь правой руки золотые, украшены цветными камнями, жемчугом в виде белых точек и расчерчены черными полосами орнамента. Первые две украшены понизу красными кистями. Фелонь светло-зеленая, с белыми крестами и другими декоративными элементами. Омофор белый, с красно-коричневыми крестами и полосами. На голове святителя белый клобук с серыми воскрыльями. В левой руке епископа, покрытой фелонью и омофором, Евангелие с золотой, оформленной камнями, жемчугом и орнаментом крышкой переплета и ярким киноварным обрезом. Лик святого моделирован желтовато-коричневой охрой по оливковому санкирю, с плавными высветлениями на выпуклых местах. Зрачки обозначены черными точками, а белки – небольшими белыми бликами. Характерной чертой данного образа являются вьющиеся пряди волос святителя, выбившиеся из-под клобука.

Цветовые решения образов святых Исаии и Игнатия подчеркнуто схожи. Они оба облачены в белые подризники со светло-серыми складками и темно-серыми источниками. Золотые епитрахили, палицы и поручи святителей украшены подобно соответствующим элементам образа св. Леонтия. На Исаие и Игнатии сходные белые фелони, в основном, отличающиеся размерами красно-коричневых крестов и других элементов оформления. Сходны и Евангелия с золотыми декорированными крышками и зелеными обрезами. Подобны и белые омофоры с темно-серыми крестами и полосами. Почти одинаковы белые клобуки святых. Лики их также очень похожи, за двумя исключениями: борода Игнатия в нижней части округлая, а у Исаии в той же части распадается на небольшие пряди и тронута сединой. Техника написания личного та же, что и у образа Леонтия рассматриваемой иконы.

Схоже решены и образы преподобных Сергия и Авраамия. На них желтые подризники со светло-коричневыми складками, вишнево-коричневые мантии, зеленые с красными рисунками куколи и черные пояса. Свитки, белый – у Авраамия и серый – у Сергия, перевязаны красными нитями. В такой же технике, как и личное святителей, написаны соответствующие элементы изображений преподобных. Их лики схожи, но не во всем. В частности, в волосах на голове и в бороде Авраамия обозначены седые пряди, тогда как в волосах Сергия седина отсутствует.

Обувь святителей красно-коричневая, а у преподобных – темно-коричневого цвета. Позем средника зеленый, нанесен разной плотности горизонтальными мазками, сквозь которые просвечивает белый левкас.

Почти целиком обнаженные фигуры юродивых на полях иконы выполнены теми же живописными приемами, что и личное персонажей средника. На св. Максиме – белая набедренная повязка с черными полосками, на св. Исидоре – ткань болотно-зеленого цвета, прикрывающая нижнюю часть торса и правое плечо. Зеленый позем у изображений юродивых такой же, как и в среднике. Следовательно, оба юродивых написаны одновременно со святыми средника иконы одним и тем же художником.

Нимбы всех семи персонажей обозначены двойными циркульными линиями. Фон иконы золотой. Значительную роль в общем решении образа играют тщательно нанесенные киноварью надписи, обозначающие имена святых. В нижней и верхней части доски неплохо сохранились киноварные сплошные полосы опуши. Доска иконы очень тщательно обработана как с лицевой, так и с оборотной стороны. Левкас наложен и отшлифован также с большим мастерством.

Сразу бросается в глаза вытянутость пропорций центральной группы. Действительно, небольшие головы святых составляют примерно десятую часть их фигур. Однако все вместе эти фигуры образуют очень устойчивую, почти монолитную группу, в которой, в какой-то мере, скрадывается неестественность упомянутых пропорций. Видимо, с целью усиления такого впечатления художник вписал центральную группу святых (с учетом нимбов) в предельно статичную фигуру – квадрат.

При поверхностном взгляде может показаться, что святые в среднике расположены строго фронтально. На самом же деле боковые фигуры изображены в легком, почти незаметном развороте к центру. При этом центральная фигура слегка перекрывает своих соседей, а те, в свою очередь, также перекрывают фигуры преподобных. К центру направлены взоры святых. То же направление, при фронтальном расположении ликов, отмечает изображение носов. С еще большей определенностью к центру обращены фигуры юродивых.

Более чем очевидна симметричность композиции иконы. Симметрично расположены не только основные цветовые пятна и важнейшие элементы композиции, но и многие мельчайшие элементы изображения. Весьма характерен в этом отношении рисунок складок одежд святых. Так, например, длинные складки от выставленных вперед ног Авраамия и Исаии имеют одинаковый наклон, то есть параллельны друг другу. С таким же углом наклона и так же параллельно изображены аналогичные складки у противоположной пары святых. Чтобы еще более усилить симметричность композиции, художник даже пошел на заведомое нарушение обычая. Он изобразил ромбовидную «палицу» епископа Исаии не у правого бедра, как это положено по традиции, и как она изображена у епископов Леонтия и Игнатия, а у левого. Вероятно, все эти средства служили одной цели – достижению впечатления единства центральной группы святых.

И все-таки далеко не все элементы композиции подчинены жесткой симметрии. Например, вправо от центра смещены такие семантически важные детали, как находящиеся в руках святителей Евангелия, а их наклон создает впечатление легкого движения в ту же сторону. Но оно уравновешено рядом элементов, создающих впечатление встречного движения. Самыми заметными из них являются наклоненный влево свиток в руке Авраамия и «летящий» омофор епископа Леонтия. Такими средствами, надо думать, художник стремился ослабить некоторый схематизм данного произведения.

Особо следует подчеркнуть, что наша икона создана хоть и не выдающимся, но все-таки высокопрофессиональным мастером. Вся ее художественная система необыкновенно продумана и выверена. В ней нет никаких признаков примитивизма, столь свойственного многим произведениям, вышедшим из провинциальных мастерских среднего уровня.

Как мы убедились, колорит иконы сильно высветлен и изыскан. Он явно близок произведениям Дионисия и мастеров его круга. Близки их творениям и чрезмерная вытянутость фигур, и графичность манеры письма, и характерные приемы изображения одежд на нашей иконе. В качестве аналогов можно назвать такие известные произведения Дионисия и художников его круга, как роспись 1502 г. Рождественского собора Ферапонтова монастыря, икону «Положение пояса и ризы Богоматери» (около 1485 г.) из церкви села Бородава, житийные иконы конца XV – начала XVI в. московских митрополитов Петра и Алексия из Успенского собора Московского Кремля4 и др.

Несомненно, художник нашей иконы, в основном, следовал за мастерами круга Дионисия, но не во всем. Цветовое решение ликов написанных им святых иное, чем в произведениях названных столичных художников. Здесь нет того характерного нежно-розового вохрения, по которому можно отделить произведения Дионисия и наиболее близких ему мастеров от творений других современных им художников, и московских в том числе.

Довольно долгое время рассматриваемую икону датировали концом XV – началом XVI в.5 Но эта датировка присутствовала без какого-либо обоснования лишь в каталогах выставок и в популярных изданиях.

Первая специальная небольшая работа, посвященная тому же произведению, была обнародована автором этих строк совместно с С.В. Сазоновым в 1993 г. Тогда мы пришли к выводу, что оно написано одним из последователей Дионисия в начале XVI в. – примерно в период правления ростовского архиепископа Вассиана Санина (1506-1515)6.

Позже вышли в свет две статьи разных авторов, поразительно схожие по основным подходам и выводам. Писавшие их А.Л. Вахрина (ныне Третьякова) и Н. Гордеева утверждают, что интересующая нас икона создана в середине XVI в. – после 1547 г.7 Обосновывая свое утверждение, и та, и другая весьма неопределенно говорят о стиле иконы, который якобы характерен для более позднего времени, чем рубеж XV – XVI вв.8 При этом А.Л. Вахрина (Третьякова) не приводит ни одной аналогии исследуемой иконе из живописи середины XVI в. По мнению Н. Гордеевой, «чрезвычайно вытянутые» пропорции фигур на той же иконе «не находят аналогий в живописи конца XV – раннего XVI в.»9. В качестве аналогов пропорциональному построению фигур исследуемого произведения она приводит несколько икон середины – второй половины XVI в.10 Но если бы изучение древнерусской живописи исчерпывалось только анализом пропорционального построения изображений, то все проблемы этой науки давно были бы решены. Однако такой анализ, проводимый без учета других компонентов изображения, мало что дает для атрибуции памятников иконописи. В данном же случае цветовое и пластическое решение произведений11, указанных Н. Гордеевой, поразительно мало напоминает то, что мы видим на нашей иконе.

Более того, вопреки мнению исследовательницы, пропорциональное построение фигур святых на последней обнаруживает многочисленные аналогии в живописи Дионисия и мастеров его круга. В целом ряде сцен настенной росписи (1502) Рождественского собора Ферапонтова монастыря, выполненной Дионисием и художниками его школы, головы персонажей составляют десятую часть их фигур. Таковы, например, композиции «Встреча Марии и Елизаветы», «Притча о десяти девах», «Стена еси девам... » и др. Аналогичными пропорциями наделены образы на известной иконе «Распятие», написанной Дионисием в 1500 г. для иконостаса Павло-Обнорского монастыря12, и на иконе начала XVI в. круга Дионисия «О тебе радуется»13. Вообще же наблюдения показывают, что пропорциональные построения образов в творчестве художников того времени не были устойчивыми и варьировались в довольно значительных пределах. В частности, и на исследуемой иконе фигуры юродивых заметно менее вытянуты, чем фигуры ее средника. Как видим, особенности пропорционального построения образов на иконах, взятые сами по себе, не могут являться надежным датирующим признаком.

Следует подчеркнуть, что комплексного анализа произведения, который мог бы помочь уточнить его датировку, ни А.Л. Вахрина (Третьякова), ни Н. Гордеева не провели. По мнению первой из них, решающим аргументом в пользу датировки иконы серединой XVI столетия является то, что изображенные на ней «юродивые Максим и Исидор были канонизированы к общецерковному празднованию лишь в середине XVI в.: Максим – на соборе 1547 г., а Исидор – между 1547 и 1549 гг.»14. В пользу той же версии Н. Гордеева предлагает сходные соображения. Почитание Исидора «началось в ростовских землях видимо вскоре после кончины (1474 г.), т.е. еще в конце XV в. С середины XVI века почитание Исидора Твердислова приобретает общецерковный характер»15. «Вероятнее всего на ростовской иконе мы имеем одно из изображений Максима Блаженного, сделанных уже после его канонизации, т.е. не ранее 1547 г.»16. Однако специальных исследований по истории почитания названных святых ни А.Л. Вахрина (Третьякова), ни Н. Гордеева не производили.

По поводу присутствия на иконе изображений трех ростовских святителей Леонтия, Исаии, Игнатия и преподобного Сергия Радонежского ни у кого никаких вопросов не возникало, поскольку они, по общему мнению, официально почитались как святые еще до ее написания.

Недавно мной было установлено, что и преподобный Авраамий, и юродивый Исидор к концу XV в. уже были прославлены, а в первой трети XVI в. их культы обрели общецерковный статус. Тогда вместе с епископами Леонтием, Исаией и Игнатием они воспринимались как некая особая общность, иначе говоря – собор ростовских святых17.

В данный момент проблематичным является только один персонаж рассматриваемой иконы – блаженный Максим Московский. В своих выводах о времени начала его почитания А.Л. Вахрина (Третьякова) и Н. Гордеева следовали за Н. Барсуковым18 и Е.Е. Голубинским19. Последний наиболее определенно высказался по данному вопросу. По его мнению, местное празднование «на Москве» блаженному Максиму установлено собором 1547 г., «а предполагать чтобы это было подтверждением прежде установленного празднования, нет никакого основания, ибо и прежде нее празднование могло быть установлено только митрополитом и подтверждать митрополиту митрополита не было бы никакого побуждения и резона»20.

Однако документы явно противоречат данному утверждению автора. Память св. Максима имеется в месяцеслове сборника конца XV в., владельцем которого являлся великокняжеский дьяк Данило Мамырев21, служивший непосредственно в Московском Кремле22. Иерусалимский Устав конца XV – начала XVI в., ныне хранящийся в Нижнем Новгороде, содержит память того же святого23. В Лисицком монастыре близ Великого Новгорода в 1504 г. был написан Требник, в нем также присутствует память блаженного Максима24. Еще митрополит Макарий (Булгаков) указал на месяцеслов начала XVI в. с памятью Максима юродивого25. Существует церковный Устав 1522 г., принадлежавший епископу вологодскому и пермскому Алексею (1525-1543), в котором есть тропарь и кондак Максиму Московскому. В них, в частности, дается характеристика подвига юродивого, а в тропаре указывается на его телесную наготу, которую он не прикрывал даже в морозы: «Ноготою телесною, терпением обнажил еси вражиа коварствиа, обличяа неподобнаа деяниа, зелне страждуща солнячныи вар и ноужныя великыя студени, мраза и огня не чуяше Божиею помощию покрываем, Максиме премудре»26.

Таким образом, данные тексты содержат как бы общую характеристику иконографии Максима. Именно таким, то есть в одной набедренной повязке, он и изображен на нашей иконе. Любопытно, что в том же Уставе 1522 г. указано: «А другую ему память празднуют м(еся)ца генваря 21 на памят с(вя)т(о)го Максима Исповедника»27. Следовательно, блаженный Максим Московский, по крайне мере, в конце XV – первой четверти XVI в. почитался не только в Москве, но и далеко за ее пределами.

После всего вышесказанного аргументы А.Л. Вахриной (Третьяковой) и Н. Гордеевой теряют всякую убедительность. Вопреки их мнению, не только некоторые, а все представленные на исследуемой иконе святые чтились церковью в конце XV – первой четверти XVI в.

Ранее в качестве датирующего признака того же произведения не привлекались имеющиеся на нем надписи. По моей просьбе с ними ознакомился А.А. Турилов и отнес их к концу XV – первой трети XVI в.28

Казалось бы, теперь ничто не мешает вновь датировать икону концом XV – началом XVI в. Однако живопись личного не дает оснований быть уверенным в этом. Все-таки более надежно отнести икону к первой трети XVI в.29

И последнее. Давно принято считать, что рассматриваемая икона принадлежит кисти ростовского мастера. Однако мне не удалось найти ни одного примера в ростовской иконописи, близкого данному памятнику. Напротив, как мы убедились выше, все подобные аналоги обнаруживаются лишь в живописи Москвы. Следовательно, нашу икону написал не ростовский, а московский художник, лишь частично следовавший творческой концепции Дионисия и мастеров его круга. Но иконографическая программа этого произведения, несомненно, выработана его ростовским заказчиком.

  1. Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль». И-517. 71,5 х 56 х 2,7 см.
  2. Иванов В. Ростов. Углич. М., 1975. С. 123; Кривоносов В. Ростовский музей-заповедник. Путеводитель. Ярославль, 1975. С. 93-95.
  3. Мельник А.Г., Сазонов С.В. Икона «Ростовские святые и Сергий Радонежский» // Научная конференция, посвященная 125-летию со дня рождения Михаила Ивановича Смирнова. Тез. докл. Переславль-Залесский, 1993. С. 66.
  4. См.: Лазарев В.Н. Русская иконопись. Московская школа. М., 1983. Ил. 117, 118, 119. Библиографию об этих иконах см.: Словарь русских иконописцев XI – XVII веков / Ред.-сост. И.А. Кочетков. М., 2003. С. 187-188.
  5. Живопись Ростова Великого. Каталог / Сост. С. Ямщиков. М., 1973. Б.п.; Иванов В. Указ. соч. С. 123; Кривоносов В. Указ. соч. С. 93; 1000-летие русской художественной культуры. М., 1988. С. 67.
  6. Мельник А.Г., Сазонов С.В. Указ. соч. С. 66-67.
  7. Вахрина А.Л. Об иконе «Сергий Радонежский и ростовские чудотворцы» из собрания Ростовского музея // ИКРЗ. 1995. Ростов; Ярославль, 1996. С. 69; Гордеева Н. О датировке иконы «Ростовские чудотворцы и Сергий Радонежский» // Золотой Рожок. М., 1999. С. 98.
  8. Вахрина А.Л. Указ. соч. С. 68; Гордеева Н. Указ. соч. С. 92-95.
  9. Гордеева Н. Указ. соч. С. 92.
  10. Там же. С. 95.
  11. См. воспроизведение этих икон: Розанова Н.В. Ростово-Суздальская живопись XII – XVI веков. М., 1970. Ил. 41, 87; Смирнова Э.С. Московская икона XIV – XVII веков. Л., 1988. Ил. 186.
  12. Икона хранится в Государственной Третьяковской галерее. Инв. № 29971; См.: Кочетков И.А. Еще одно произведение Дионисия // Памятники культуры. Новые открытия. 1980. Л., 1981. С. 261-267.
  13. Икона хранится в Государственной Третьяковской галерее. Инв. № 28640; См.: Дионисий и искусство Москвы XV – XVI столетий. Каталог выставки. Л., 1981. С. 54, ил. 54.
  14. Вахрина А.Л. Указ. соч. С. 68.
  15. Гордеева Н. Указ. соч. С. 97.
  16. Там же. С. 98.
  17. Мельник А.Г. История почитания ростовских святых в XII – XVII веках. Автореф. канд. исторических наук. Ярославль, 2004. С. 16-17.
  18. Барсуков Н. Источники русской агиографии. СПб., 1882. Стб. 347-348.
  19. Голубинский Е. История канонизации святых в Русской церкви. 2-е изд. М., 1903. С. 89.
  20. Там же.
  21. Описание рукописей библиотеки Иосифо-Волоколамского монастыря из епархиального собрания ГИМ / Сост. Т.В. Дианова, Л.М. Костюхина, И.В. Поздеева // Книжные центры Древней Руси. Иосифо-Волоколамский монастырь как центр книжности. Л., 1991. С. 337.
  22. См. о нем: Мельник А.Г. Московский великокняжеский дьяк Данило Мамырев // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. М., 2006. № 2(24). С. 61-69.
  23. Каталог рукописных книг из собрания ИГОУИБ. Ч. 1. XV – XVII вв. / Сост. И.В. Нестеров. Нижний Новгород, 1999. С. 11.
  24. Описание рукописей Соловецкого монастыря, хранящихся в библиотеке Казанской духовной академии. Казань, 1898. Ч. 3. Отд. 1. С. 101-103.
  25. Макарий (Булгаков). История русской церкви. СПб., 1877. Т. 8. Кн. 3. С. 42.
  26. Российская государственная библиотека. Отдел рукописей. Ф. 256. № 446. Л. 84 об.
  27. Там же. Л. 84 об.
  28. Искренне благодарю А.А. Турилова за эту консультацию.
  29. Иконография ростовских святых. Каталог выставки / Сост. А.Г. Мельник. Ростов, 1998. С. 54.

1. Сложные процессы политической эволюции Древнерусского государства привели его в первой половине XII в. к распаду. На ранних этапах раздробленности выделившиеся из него области являлись крупными и относительно стабильными территориально-политическими образованиями. Их существование оказывало серьезное влияние на политико-географические представления современников и, соответственно, приводило к изменению значения старых и появлению новых региональных топонимических понятий (хоронимов). Не была тут исключением и Северо-Восточная Русь – один из самых значительных (как по территории, так и по военно-политическому потенциалу) регионов страны.
К развитию хоронимических понятий, использовавшихся для обозначения данного региона в новгородском летописании XII – начала XIV в., мы уже обращались. Проделанная работа позволила тогда сделать вывод, что при формировании пространственных представлений новгородцев о Северо-Восточной Руси системообразующими выступали не столько географические, сколько политические факторы. Единство региона олицетворялось для них фигурой великого князя, а также, первоначально – в XII в., – и его стольным городом. Изменение политических реалий вызывало заметную корректировку хоронимической системы1.
В настоящем докладе мы коснемся тех обобщающих региональных понятий, относящихся к Северо-Восточной Руси, которые в XII–XIII вв. бытовали среди южнорусских летописцев.

2. К работе были привлечены Киевский свод 1198 г. (далее – КС), лучше всего сохранившийся в Ипатьевской летописи и (в виде фрагментов) в Московском великокняжеском своде 1479 г., и Галицко-Волынская летопись XIII в. (далее – ГВЛ). Оба памятника сложны по составу и дошли до нас не в первоначальном виде, что создает препятствия для изучения избранной темы. КС, являющийся продолжением Повести временных лет (далее – ПВЛ), помимо собственно киевского летописания впитал в себя фрагменты черниговского и переяславско-южного летописных источников, а также был осложнен заимствованиями из галицко-волынского летописания, княжеских летописцев Юрия Долгорукого и его сына Андрея, владимирского летописания времен Всеволода Большое Гнездо и др. При изъятии текстов, связанных с поименованными князьями, памятник позволяет судить о хоронимической практике в землях, которые располагались к югу и юго-западу от интересующего нас региона. Что же касается ГВЛ, охватывающей события с 1205 по 1292 г., то она, по преимуществу, передает исторические записи, которые возникли в Юго-Западной Руси. Упоминания интересующих нас понятий в ней единичны.

3. Древнейшим центром Северо-Восточной Руси был Ростов. В хоронимических определениях южнорусских летописцев конца XI – начала XII вв. воспоминание об этом еще сохранялось (см. ПВЛ под 6579/1071 и особенно под 6604/1096 г.). КС практически порывает с этой практикой. Можно лишь подозревать, что в некоторых случаях сам урбоним мог употребляться там в обобщающем смысле (как он использовался, по заключению А.Н. Насонова, в «Поучении» Владимира Мономаха2), обозначая всю северо-восточную вотчину князя Юрия Долгорукого (под 6656/1148 и 6659/1151 гг.). Кроме того, под 6668/1160 г. помощь, направленная князем Андреем Боголюбским князю Изяславу Давыдовичу, названа «силою многою Ростовьскою», что, видимо, подразумевало не одних только представителей города Ростова – демонстрация силы произвела на противников сильное впечатление (правда, можно сомневаться в том, что это сообщение возникло под пером именно южнорусского летописца). Что же касается известий об изгнании владыки Феодорца под 6680/1172 г. и успехах князей Ростиславичей в борьбе за власть в Северо-Восточной Руси под 6683/1175 г., в которых упоминается «Ростовьская земля» в широком смысле, то они имеют явно владимирское происхождение.

4. В изучаемых памятниках при обозначении Северо-Восточной Руси доминируют понятия, образованные от урбонима «Суждаль». Хотя попытку (впрочем, – неявную) определить северо-восточную окраину государства посредством упоминания Суздаля можно отыскать еще в ПВЛ (см. статью 6532/1024 г.), имя региону этот город дал, без сомнения, в княжение Юрия Долгорукого. Именно тогда столичная роль в крае перешла от Ростова к Суздалю, а сама Северо-Восточная Русь впервые обрела независимость от Киева, что и породило потребность в новых политико-географических определениях.
Как и в новгородской летописи 30–70-х годов XII в., в южнорусском летописании слово «Суждаль» в большинстве случаев соседствует с упоминанием правящего князя. Само это слово употребляется двояко – как урбоним и как хороним (на последнее также обращал внимание еще А.Н. Насонов3), причем далеко не всегда ясно, какое из двух значений имеет в виду летописец. Хоронимическое значение становится более различимым после того, как в княжение сыновей Юрия столица земли перемещается из Суздаля во Владимир. Так, к примеру, ГВЛ под 6737/1229 г. сообщает о поездке князя Василько Романовича «Соуждалю» на свадьбу своего шурина Всеволода Юрьевича. «Соуждаль» употреблен тут явно в хоронимическом значении, поскольку, согласно Лаврентьевской летописи (под 6738/1230 г.), венчание брака совершилось «в великои церкви зборнеи святыя Богородица священьным епископомъ Митрофаном», т.е. в Успенском соборе г. Владимира.
Довольно устойчиво для обозначения представителей Северо-Восточной Руси применяется обобщающее понятие «суждальцы» (в других случаях оно указывает только на жителей города и тянущей ему округи), а для региона в целом – словосочетание «Суждальская земля». В КС первое определение используется начиная со статьи 6645/1137 г. и заканчивая статьей 6688/1180 г., второе – начиная со статьи 6656/1148 г. и заканчивая статьей 6691/1183 г. (если не считать владимирского по происхождению известия под 6695/1187 г. о рождении у Всеволода Большое Гнездо сына Юрия, чему радовалась вся «Соуждальская земля»). В ГВЛ находим только второе из них – в составе южнорусской версии Повести о нашествии Батыя под 6745/1237 и 6748/1240 гг. К этому следует добавить, что с последней четверти XII в. в исследуемых текстах определение «суждальский» начинает прилагаться не только к существительному «земля», но и к другим субъектам и объектам – князьям, столицей которых уже сделался Владимир (под 6682/1174, 6683/1175, 6690/1182, 6691/1183, 6698/1190, 6702/1194, 6704/1196 гг.), их полкам (под 6688/1180 г.) и даже самой новой столице, поименованной под 6690/1182 г. «Володимерем Соуждальским». Отдельного упоминания заслуживает известие ГВЛ под 6744/1236 г., где князь Ярослав Всеволодыч, попытавшийся занять Киев, назван «Ярославом Соуждальскым», и это притом, что он еще не являлся тогда великим князем – главой «Суждальской земли» (перед походом в Киев он княжил в Новгороде). Определение «Соуждальскыи» лишь указывало на землю, откуда «был родом» Ярослав.
Другими словами, зародившись не позднее 30-х гг. XII в., «суждальская» хоронимия на Юге доживает, по крайней мере, до середины XIII в. (ГВЛ, к сожалению, мало интересуется делами на Северо-Востоке). Данная практика отличает южнорусских летописцев от их новгородских собратьев, которые начиная с 1180-х годов надолго отказались от употребления «суздальской» терминологии (реагируя, очевидно, на окончательно закрепившийся в это время столичный статус Владимира), а затем и подыскали ей замену (хоронимы с корнем низ-). Все это заставляет полагать, что если в Новгороде XII – первой половины XIII в. подход к «суждальской» хоронимии был явно политизирован, то на Юге она постепенно приобретала помимо политического и чисто географическое содержание. Такой же, скорее географический, подход к «суждальским» понятиям демонстрируют и некоторые источники из Западной Европы, где распространяется практика наречения северо-восточных великих князей не «владимирскими», а «суздальскими»4. Интересно, к примеру, что Плано Карпини именует князя Ярослава Всеволодыча «великим князем в некой части Руссии, которая называется Суздаль»5.

  1. Лаушкин А.В. Политико-географические реалии Северо-Восточной Руси в новгородском летописании второй трети XII – первой трети XIV в. (тезисы доклада) // ИКРЗ, 2004. Ростов, 2005. С. 149-153.
  2. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства: Историко-географическое исследование. Монголы и Русь: История татарской политики на Руси. СПб., 2002. С. 164.
  3. Там же. С. 160, 164.
  4. Матузова В.И., Назарова Е.Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII в. – 1270 г. Тексты, перевод, комментарии. М., 2002. С. 265.
  5. Дель Плано Карпини Дж. История монголов. Де Рубрук Г. Путешествие в восточные страны. Книга Марко Поло. М., 1997. С. 79.

Основной причиной затянувшейся до самого недавнего времени путаницы в атрибуции и датировках сохранившихся и исчезнувших с научного горизонта произведений ростовского цикла В.В. Верещагина оказалось десятилетиями господствовавшее в искусствоведческой литературе ошибочное представление о том, что художник приезжал в Ростов и работал здесь якобы лишь дважды: с декабря 1887 по 24 февраля 1888 г. (с перерывом на поездку в Кострому) и, в другой раз, в июле-августе 1891 г. При этом, из-за незнания точной даты первого его сюда приезда, состоявшегося, как недавно нами установлено, не ранее 28 или 29 декабря 1887 г. (по старому стилю, т.е. 9 или 10 января 1888 г. по новому), утвердилась необоснованная в нижней своей дате двойная датировка большей части цикла и примыкающих к нему произведений 1887-1888 годами. Истинную картину создания ростовского цикла Верещагина существенно искажали и ошибочные сведения о времени изготовления выдающимся ростовским мастером-резчиком Михаилом Дмитриевичем Левозоровым сохранившихся до наших дней высокохудожественных рам к картинам Верещагина (якобы до лета 1889, на самом деле, не позже июля 1888 г.)

Эти несоответствующие действительности представления получили развернутую критическую оценку, которая, в разных аспектах, была сформулирована в недавних работах автора настоящей статьи1. В них рассматривается целый ряд ранее неизвестных или ложно интерпретированных письменных, а также забытых печатных источников. В результате введения в научный оборот обойденных вниманием исследователей неопубликованных писем Верещагина к ростовским его адресатам и других источников оказалось возможным обнаружить и прочитать некогда выпавшие из биографии художника две содержательные страницы, открывающие подробности еще двух его приездов в Ростов и без малого полуторамесячного пребывания и работы на ростовской земле: с 26 июня по 25 июля 1888 и в первой половине мая 1889 г.2 Эти открытия, вместе с аналитическим осмыслением ранее известных фактов, позволили окончательно разрешить практически все проблемы, связанные с историей создания ростовского цикла В.В. Верещагина и значительной части примыкающих к нему работ (из костромского и ярославского циклов). При этом удалось установить их датировки с редкой, за единственным исключением, точностью (до одного-двух месяцев, иногда – недель). Хронология и география создания этих работ представляется теперь в следующем виде: 1) не ранее 28-29 декабря 1887 – 24 февраля 1888 г. (с. Богослов на Ишне Ростовского уезда, окрестности Ярославля, Ростов Великий) – «Иконостас церкви Иоанна Богослова на Ишне», «Внутренний вид церкви Иоанна Богослова на Ишне», «Отставной дворецкий» (все три в ГРМ), «Вход в церковь Иоанна Богослова на Ишне», «Улица в городе Ростове при закате солнца зимой», «Княжьи терема в Ростовском кремле» (местонахождение неизвестно); 2) после 2 февраля-16 февраля 1888 г. (Кострома) – «Усыпальница бояр Салтыковых и других боярских фамилий в Богоявленском женском монастыре в Костроме», «Входная дверь в собор Ипатьевского монастыря» (местонахождение неизвестно); 3) вторая декада мая – 25 июня 1888 г. (с. Толчково близ Ярославля) – «Паперть церкви в селе Толчкове близ Ярославля» (ГТГ), «Паперть церкви в селе Толчкове близ Ярославля с детьми сторожа», этюды отдельных уголков той же церкви с иконами и фресками (местонахождение неизвестно); 4) 26 июня – 25 июля 1888 г. (с. Богослов Ростовского уезда) – «Перед исповедью на паперти сельской церкви» (ГРМ); 5) первая половина мая 1889, 21 июля – 4 августа 1891 (с. Богослов Ростовского уезда) – наброски и, возможно, эскиз интерьера церкви Иоанна Богослова на Ишне (местонахождение неизвестно) к картине «На этапе. Дурные вести из Франции» (ГИМ; закончена в Москве не ранее конца 1891 г.); 6) после 15 июля 1888 – не позднее октября 1895 г. (с. Богослов Ростовского уезда) – набросок с видом церкви Иоанна Богослова на Ишне, «выкрашенной старостой-ревнителем в ярко-красную краску» (местонахождение неизвестно)3. Однозначно устанавливается время создания выполненных в Ростове сохранившихся рам М.Д. Левозорова к трем из этих произведений4. С большой долей вероятности определяется и судьба трех ростовских работ Верещагина 1888 г., не вернувшихся в Россию после нью-йоркского аукциона 1891 г. («Вход в церковь Иоанна Богослова на Ишне», «Улица в городе Ростове при закате солнца зимой», «Княжьи терема в Ростовском кремле»)5.

В переписке художника с И.А. Шляковым, А.А Титовым и другими лицами с февраля 1888 и вплоть до начала января 1904 г., встречаются сведения о пожеланиях или прямых его намерениях посетить Ростов в ближайшее, либо в более или менее отдаленное время. В большинстве случаев определенно известно, состоялись или не состоялись эти приезды. Несколько других предполагавшихся кратковременных (от «двух-трех часов» до одного-двух дней) посещений или остановок В.В. Верещагина в этом городе на настоящем этапе исследования могут быть подтверждены или опровергнуты только в результате привлечения новых, неизвестных сейчас документов. Наиболее перспективным для положительного разрешения представляется вопрос о возможном кратком его пребывании в Ростове, в отсутствие здесь И.А. Шлякова, летом 1890 г.6 Но в любом случае, эти сведения, за исключением, касающемся вышеупомянутого приблизительно датированного небольшого наброска с видом церкви Иоанна Богослова на Ишне, вряд ли могут внести какие-либо дополнения в хорошо прослеживаемую по документам историю создания известных сейчас из разных источников произведений ростовского цикла7. Основная цель дальнейшего исследования этих и других документальных материалов – вписать новооткрытые ростовские страницы личной и творческой биографии В.В. Верещагина в летопись художественной и культурной жизни города рубежа 80-90-х годов XIX в. во всей полноте исторических, бытовых и психологических подробностей.

Ранее неизвестные ростовские страницы в биографии Верещагина получили отражение более чем в пятидесяти источниках, хранящихся в нескольких архивных и книжных собраниях. Помимо разноязычных выставочных каталогов, прижизненных газетных и журнальных публикаций, это письма к В.В. Верещагину И.А. Шлякова, А.А. Титова и других лиц, главным же образом, письма самого Василия Васильевича, написанные непосредственно в Ростове и его ближайших окрестностях, присланные им сюда из местечка Мезон-Лаффит под Парижем, из самой французской столицы, из Петербурга, Москвы, Ярославля, Костромы, Нью-Йорка, Кисловодска, Пятигорска, Ахена – почти отовсюду, куда бы в эти годы судьба ни приводила художника. Эти письма отражают и пребывание Верещагина на ростовской земле, и подготовку к его сюда приездам, либо ретроспективно проливают дополнительный свет на произошедшие когда-то события ростовской жизни и на его в них участие. При всей условности такого деления, оно имеет смысл, способствуя в ряде случаев уточнению сведений биографического характера и датировки недатированных источников.

Ввиду весьма значительного объема материала и, нередко, необходимости аналитического сопоставления документов разного времени, в том числе, относящихся к многочисленным лицам и событиям, упомянутым в переписке художника, мы вынуждены разделить публикацию этого своего исследования на несколько частей. В настоящей статье ставится цель подробно рассмотреть ряд документальных свидетельств, в которых отражены связанные с Ростовом события и факты после переселения художника из этого города в Москву в феврале 1888 г. и во время его здесь пребывания до отъезда в Париж в начале марта того же года. Оговоримся сразу, что по отношению к этому периоду речь идет о неопубликованных и впервые вводимых в научный оборот письмах самого Василия Васильевича, поскольку соответствующие послания его ростовских адресатов не выявлены. В каком-то смысле, настоящую статью можно рассматривать как результат разработки источников, которая должна лечь в основу развернутых комментариев к соответствующим письмам Верещагина в подготавливаемом в настоящее время издании переписки художника с И.А. Шляковым, А.А. Титовым и др. (в рамках совместного издательского проекта ГМЗ «Ростовский кремль» и ГАЯО)8.

Итак, как известно, в первый свой приезд Верещагин покинул Ростов 24 февраля 1888 г. (по ст. стилю), т.е. 7 марта по новому (год был високосный), с пятью созданными здесь относительно небольшими по размеру живописными работами: двумя городскими пейзажами («Улица в Ростове при закате солнца зимой», «Княжьи терема в Ростовском кремле») и тремя интерьерами пригородной церкви Иоанна Богослова на Ишне, которые, в рамах ростовского резчика М.Д. Левозорова, вскоре были представлены, в числе 74 написанных в разное время и в различных странах произведений живописи, на открывшейся 1 апреля (по нов. стилю) 1888 г. третьей персональной его выставке в Париже9.

Выехав 24 февраля (7 марта) из Ростова, Василий Васильевич, судя по датам на письмах, более недели, по крайней мере, до 3 (15) марта включительно, живет в Москве, остановившись в гостинице «Славянский базар» на Никольской улице и поддерживая интенсивную переписку с ростовскими своими знакомыми. За шесть дней, с 27 февраля по 3 марта им будет отправлено четыре письма к И.А. Шлякову в Ростов и одно передано А.А.Титову, находившемуся тогда по своим делам в Первопрестольной10. Отражая чисто человеческие отношения художника с новыми ростовскими его знакомыми, эти письма содержат целый ряд ранее неизвестных ценных сведений историко-культурного характера.

В первом своем письме от 27 февраля Верещагин обращается к Шлякову с необычайно теплыми словами благодарности за оказанное ему в Ростове гостеприимство: «Многоуважаемый Иван Александрович! Земной Вам поклон за Ваше милое, доброе участие ко мне и жене моей за все время нашей поездки, надеемся и впредь пользоваться Вашим благоволением, которое будет сказываться на Вас большим или меньшим успехом в работах, здоровье и проч.»11 Эта часть письма требует комментария. Выраженная художником надежда и в будущем пользоваться «благоволением» со стороны И.А. Шлякова (и, заметим от себя, – его родственников), несомненно относится к возможности снова приезжать и работать в Ростове, принимая «и впредь» помощь И.А. Шлякова в обустройстве здешнего своего быта, в организации работ по изготовлению рам для картин, в приобретении предметов старины для верещагинской коллекции и их реставрации, пересылке корреспонденции, при знакомстве с экспонатами Белой палаты, экскурсиях по ростовским и пригородным храмам и монастырям и многим иным услугам, которые с первого же приезда ему здесь оказывались, вплоть до предоставления в долг довольно крупных денежных сумм12. С другой стороны, с полной откровенностью и присущей Верещагину подчас обескураживающей прямотой, он подчеркивает и заинтересованность самого Шлякова проявлять «благоволение» к приезжей знаменитости, что и «будет сказываться» (подразумевается – отчасти «уже сказалось») «в больших или меньших успехах в работах» гостеприимного ростовца. Здесь Василий Васильевич имеет ввиду уже состоявшееся плодотворное свое участие в комплектовании музейного собрания, авторитетную поддержку деятельности Ростовского музея, творческих и общественных начинаний его хранителя перед лицом светского и духовного начальства и, на будущее – сочувственные о них печатные отзывы, оценку рисунков и литературных трудов Шлякова, помощь ему в разработке реставрационных и художественных проектов, готовность споспешествовать экспонированию изделий шорной мастерской братьев Шляковых на промышленной выставке в Париже и т.д.13 Не забыта здесь Верещагиным и собственная роль, кажется, несколько преувеличенная, в деле поправления здоровья Ивана Александровича14.

В том же письме от 27 февраля содержится ранее неизвестное и на данное время единственное, весьма ценное для истории художественной жизни в Ростове свидетельство о пребывании здесь в феврале 1888 г. петербургского художника академика М.Я. Виллие и о его знакомстве с В.В. Верещагиным15. Оно представляется важным источником для установления более точной датировки отдельных акварелей Виллие, выполненных в Ростове и его окрестностях в 1886 – начале 1890-х годов, а также проливает дополнительный свет на историю реставрации настенных росписей кремлевской Воскресенской церкви, с 1886 г. раскрывавшихся из-под под позднейших записей по инициативе и под наблюдением Виллие16.

Имеются определенные основания полагать, что В.В. Верещагин и М.Я. Виллие знали друг друга еще по Парижу, где оба постоянно проживали в 1880-х годах (последний до 1886 г.)17 Не исключено также, что работавшие в начале 1888 г. в Ростове и его окрестностях над близкими по тематике произведениями (церковный интерьер, городской пейзаж, памятники архитектуры с элементами жанра), Верещагин и Виллие тогда же и здесь же могли познакомиться. На жанровую и, в определенной степени, тематическую близость ростовских работ того и другого указывает список произведений Виллие: «Церковь Иоанна Богослова на Ишне», «Ишна», «Внутренность церкви Спаса на Сенях в Кремле», «Алтарь церкви Воскресения в Кремле» «Церковь Воскресения в Кремле», «Церковь св. Иоанна Богослова в Кремле», «Праздничный звон на соборной колокольне», «Храм Всемилостивого Спаса и Толкучий рынок», «Ростов», «Общий вид г. Ростова Великого», «Яковлевский монастырь на озере Неро» и др.18 Однако знакомство художников едва не привело к серьезному между ними конфликту, в предотвращении которого невольно пришлось принять непосредственное участие И.А. Шлякову, причем, выступить в качестве доверенного лица Верещагина именно в Ростове. Из письма от 27 февраля 1888 г. следует, что, едва прибыв в Москву, Василий Васильевич узнал о слухах, которые распространяет про него все еще находившийся в Ростове Виллие. Суть их заключалась в том, что Верещагин-живописец якобы использует или использовал в своих целях знакомства и связи в высших аристократических кругах Запада. Василий Васильевич дает решительную отповедь этим слухам: «Будьте добры, – обращается он к Шлякову, – скажите Вилье, что в рассказе его обо мне вкрадываются очевидные неверности: принц Уэльский никуда не таскал меня с собою, и я никогда не пользовался его покровительством (хотя и знаком с ним, как со многими государями и принцами). По натуре своей, я всегда любил уединение и независимое занятие, заказов же никогда, никаких, ни от кого не принимал»19. Здесь речь идет, вероятнее всего, о событиях, относящихся к пребыванию Верещагина в Дели в 1875 г., во время приезда туда принца Уэльского (Валлийского) Альберта-Эдуарда, в 1901-1909 гг. – английского короля Эдуарда VII, изображенного на его картине «Будущий император Индии» (1875-1879. Музей «Викториум-мемориум» в Калькутте)20. Не исключено также, что близкий к русским придворным кругам Виллие что-то знал и о возможных недавних встречах Верещагина с принцем Альбертом-Эдуардом в Лондоне, куда художник заезжал на краткое время по дороге из Парижа в Россию за два месяца до описываемых событий, в декабре 1887 г.21 Декларируемую свою принципиальную независимость от царственных особ Василий Васильевич поручает заявить перед работавшим в Ростове по личному заказу Александра III Виллие постоянно безотказному И.А.Шлякову, с его «всегдашним тактом и умеренностью», а в случае несогласия, высказывает намерение написать петербургскому гостю такое «письмо по этому поводу, что ему может не понравиться»22. Поручение, вероятно, было выполнено, т.к. в дальнейшей переписке Верещагин к этой теме не возвращается. Как видим, исполнение Шляковым этого поручения весьма деликатного свойства – еще одна грань упомянутого «благоволения», которым Василий Васильевич «пользовался» со стороны своего ростовского друга и почитателя.

Значительный биографический и историко-культурный интерес представляет упоминание в цитируемом письме еще двух связанных с Ростовом и, одновременно, с В.В. Верещагиным, лиц, чьи фамилии приведены здесь без инициалов. «Андрей Александрович [Титов], – сообщает Шлякову из Москвы Верещагин, – доставит Вам несколько вещей, которые потрудитесь переслать от меня Волоцкому (выделено нами – Е.К.) Покупая кое-какой хлам, не утерпел, чтобы не приобресть, что попалось под руку <...> Я поговорил с Сизовым (выделено нами – Е.К.) на счет Волоцкого, пусть он перешлет свою книжку Сизову, который представит ее и сделает все остальное»23. Личность упомянутого здесь общего московского знакомого Верещагина и Шлякова, сотрудника Исторического музея Сизова хорошо известна и не вызывает вопросов, хотя связи его с Ростовом никогда не были предметом специального исследования. Владимир Ильич Сизов (1840-1904) – историк-археолог, в качестве члена Императорского Московского Археологического общества участвовал в наблюдении над реставраций Белой палаты и побывал с этой целью в Ростове еще до открытия в ней Музея церковных древностей, в мае 1883 г.24 29 сентября 1885 г. он принял участие в торжествах освящения реставрированной т.н. «пещерной церкви» – придела св. Леонтия Ростовского в Успенском соборе и опубликовал статью об этом событии, содержавшую малоизвестные тогда сведения по истории Ростова25. В тот же день побывал в Белой палате и оставил свою подпись в музейной Книге посетителей26. Не позднее 1886 г. В.И. Сизов получил почетное звание «члена-сотрудника Ростовского музея церковных древностей»27. Разнообразными были его деловые и дружеские связи с В.В. Верещагиным. В январе 1888 г., во время пребывания художника в Ростове, В.И. Сизов оказывал содействие при покупке в Москве произведений искусства для его коллекции, в частности, картины И.И. Левитана «Осеннее утро. Туман» (1887. ГТГ)28. Содействовал временному хранению вещей из верещагинской коллекции в Историческом музее29. Целый ряд публикаций 1886-1904 гг. о выставках Верещагина и воспоминания о нем в газете «Русские ведомости» имеют подписи «В. Си-въ» и «В. Сизовъ»30.

Что касается упомянутого в процитированном письме Волоцкого и его «книжке», то возникает соблазн предположить, что речь здесь идет о Василии Николаевиче Волоцком – в начале 1900-х годов преподавателе Ростовского 4-классного училища, авторе-составителе «Сборника для изучения Ростовского (Яросл. губ.) говора» (Спб.,1902), издания, состоявшегося через 14 лет после описываемых событий благодаря поддержке А.А. Титова31. Но такое предположение не соответствовало бы действительности. Из контекста верещагинской переписки и по свидетельству документов, хранящихся, в частности, в ГМЗ «Ростовский кремль», ясно, что в письме имеется в виду совершенно другое лицо. Это полностью забытый в историографии Ростова и его музея популярный в 70-90-х годах крупный общественный и культурный деятель русского Севера, общий знакомый В.В. Верещагина, И.А. Шлякова и А.А. Титова Дмитрий Владимирович Волоцкой (1826-1892). Вологодский губернский предводитель дворянства и председатель губернского Земского собрания, он был известен и как основатель и создатель первого в Вологде музея – открывшегося в 1885 г. мемориального Домика Петра I32. Д.В. Волоцкой бывал в Ростове еще в 50-х годах и был горестным свидетелем упадка и разрушения здешнего кремля. С тем большим восхищением относился он, по собственному свидетельству, к последующему «восстановлению древней нашей святыни, так долго остававшейся в запустении, на которое в годы юности моей взирал я во время посещений моих Ростова»33. В 1880-е годы труды по созданию и комплектованию коллекции основанного им вологодского музея связывали Волоцкого с ростовскими его собратьями по музейной и реставрационной работе. Дмитрий Владимирович восхищался ими как людьми, заслуживающими «полного одобрения и благодарности русского человека» за «собирание древности и старины в Ростовском музее, а главное, за приведение в порядок Ростовской святыни и его древнего кремля...»34 Заканчивая цитируемый здесь отзыв, оставленный им в музейной Книге посетителей, Д.В. Волоцкой возглашал «честь и славу устроителям кремля». С другой стороны, будучи крупным и опытным общественным деятелем, близким к властным структурам, он хорошо понимал, что «с возрождением Ростовского кремля возродился и самый город» и признавал, что «мало видел городов губернских», где было бы осуществлено нечто подобное35. Потомок древнего дворянского рода, известного с начала XVI в., отставной боевой офицер – ветеран Кавказских войн, Д.В. Волоцкой умел сказать о дорогой ему русской старине ярко и вдохновенно. Кроме двух весьма содержательных отзывов в Книге посетителей Ростовского музея, отражающих его посещения Ростова в летние месяцы 1884 и 1888 гг., удалось выявить еще один документ – опубликованную в Ярославских губернских ведомостях телеграмму Волоцкого с извинениями за невозможность приехать в Ростов для участия в торжествах по поводу освящения возрожденных усилиями реставраторов кремлевской церкви Григория Богослова и Княжьих теремов, состоявшихся 28 октября 1884 г.36 В телеграмме объясняется и более чем уважительная причина, по которой Дмитрий Владимирович был «лишен удовольствия и чести присутствовать на торжестве великого Ростова» – начавшийся голод в некоторых уездах Вологодской губернии и срочный созыв по этому поводу Чрезвычайного Губернского Земского собрания, председателем которого он являлся. Известны также призывы Д.В. Волоцкого к частным лицам содействовать пополнению собрания созданного им вологодского музея предметами старины, пересылая дары, предложения или сведения лично к нему37.

Думается, связи этого незаурядного человека с любимым им Ростовом и его музеем еще найдут своих заинтересованных исследователей-историков. Для нас важно особо отметить, что переписка В.В. Верещагина с И.А. Шляковым проливает свет на роль ростовских деятелей культуры в становлении музейного дела в других регионах России, в частности, в Вологде, и на участие в этом выдающегося художника. Одно из известных тому свидетельств – цитируемое письмо Верещагина из Москвы в Ростов от 27 февраля 1888 г. В нем же в первый, но не в последний раз зафиксирован факт знакомства Верещагина с Волоцким и деловых с ним отношений. Время пребывания художника в Ростове в июле 1888 г. совпадет с приездом сюда гостя из Вологды38. Одно из позднейших писем Верещагина к Шлякову подтверждает продолжавшиеся контакты художника с вологодским предводителем дворянства и в мае 1889 г.39 В нем сообщается, что Д.В. Волоцкой просит Василия Васильевича передать А.А. Титову список лиц из высшей администрации Вологодской губернии, начиная с губернатора, которым он рекомендует послать экземпляры «Устюжского летописца», в издании которого Титов принял участие как автор предисловия40.

Возвращаясь непосредственно к неоднократно цитируемому письму от 27 февраля 1888 г., следует напомнить, что за несколько дней до отъезда Верещагина из Ростова, в начале 20-х чисел февраля И.А. Шляков посетил Вологду для отбора музейных экспонатов в рухлядной Софийского собора41. Здесь он, судя по всему, встречался с Д.В. Волоцким. Скорее всего, с этой встречей и связана переданная через В.В. Верещагина В.И. Сизову упомянутая в письме просьба относительно «книжки», которую тот согласился куда-то «представить» и «сделать все остальное». Из этого же источника мы узнаем, что находясь в Москве, Верещагин приобрел для Волоцкого какие-то старинные вещи. Безусловно, речь идет об экспонатах для вологодского музея, куда по инициативе и активном участии Дмитрия Владимировича собирались предметы старины, в том числе, от частных лиц. Передача в Ростов из Москвы нескольких приобретенных здесь вещей Шлякову, которому поручалось «переслать» их от имени Верещагина Волоцкому, могла означать или дар художника в упомянутый вологодский музей или, скорее всего, быть частью каких-то «коллекционерских» обменов, подобных тем, которые практиковались между Верещагиным и Титовым. Во всяком случае, сразу же после упоминания о купленном для Волоцкого в письме следует просьба о том, чтобы отправлявшийся из Ростова в Москву М.Д. Левозоров доставил в «Славянский базар» «доски с крестами» – две ставротеки, «уступленные» художнику А.А. Титовым в обмен на рукописи, которые в будущем могут встретиться Василию Васильевичу в его странствиях при многочисленных контактах с торговцами-антикварами в разных городах. Что касается упоминаемой в том же письме «книжки», то речь идет об одной из двух незадолго перед этим опубликованных книг, в которых освещалась история вологодского Домика Петра I и открытия в нем музея – детища Волоцкого. Обе книги анонимные: первая из них вышла в свет без обозначения автора, другая подписана псевдонимом «Житель Вологды»42. Передача экземпляра любой из них В.И. Сизову могла преследовать сразу две цели, поскольку тот был тесно связан с музейной и частной собирательской деятельностью и, одновременно, имел возможность содействовать популяризации издания и самого вологодского музея в московской прессе.

Письмо от 27 февраля было уже написано и отправлено в Ростов, когда в тот же день Василий Васильевич получит по почте от И.А. Шлякова «любезный совет, что посмотреть в Москве», и немедленно на него ответит во втором письме, датированном тем же числом43. Из ближайшего по времени еще одного послания художника к Шлякову от 1 марта 1888 г. видно, что речь шла о каких-то московских монастырях44. Из того же источника следует, что воспользоваться «любезным советом» ростовского своего знакомца Верещагин затруднился из-за отсутствия времени: «Тороплюсь уезжать и, может быть, не успею повидать монастырей, Вами указанных. Впрочем, через два месяца надеюсь воротиться»45. Этот эпизод для нас важен как один из довольно многочисленных примеров, отражающих роль хранителя Ростовского музея в становлении и развитии интереса художника к «древнерусским» и «церковным» темам и в ориентации работ его «русской серии» в целом. Письмо от 1 марта содержит еще два чисто «ростовских» сюжета. Во-первых, к этому времени в Москву уже приехал М.Д. Левозоров, доставивший часть неоконченных вовремя рам, по поводу чего следует указание Шлякову: «Работа от Левозорова принята, деньги ему можно уплатить». Как видим, бухгалтерские расчеты с ростовскими мастерами – еще одна обязанность, взятая на себя Иваном Александровичем по отношению к своему знаменитому другу. И в дальнейшем Верещагин предпочитал уклоняться от подобных дел, предоставляя Шлякову вести переговоры с ростовскими ремесленниками относительно цен, сроков исполнения заказов, оплаты и т.д.

Кроме того, из каких-то источников, возможно, из недошедших до нас писем того же Шлякова, Верещагину стали известны обстоятельства продолжавшейся борьбы основателей Ростовского музея с действиями тогдашнего настоятеля Успенского собора прот. Павла Фивейского, прозванного ими «Каиафой», который в самом начале 1888 г. сдал находившуюся в ведении соборного причта одну из кремлевских башен под пивной склад, причем, со своекорыстными, по их данным, целями. Эта была та самая башня, за плачевное состояние которой Василий Васильевич, не знавший еще всех обстоятельств дела, два месяца тому назад, сразу же после приезда в Ростов упрекал Титова46. В борьбе за сохранение и достойное использование памятников старины художник, естественно, на стороне своих ростовских знакомых, но не одобряет «тайного донесения» на сей счет, переданного в какие-то инстанции А.А. Титовым, предпочитая и предлагая «явное обличение церковных воров»47. Что и просит, вместе с поклоном, передать Андрею Александровичу.

В письмах в Ростов из Москвы конца февраля-начала марта 1888 г. Верещагин уделяет особое внимание пополнению своего собрания предметов старины. Он сообщает Шлякову об удачной покупке в Москве по недорогой цене целой коллекции старинных «крестов, серег и проч.» («теперь я просто Крез по этой части») и дает поручение впредь приобретать для него «только очень хорошие вещи, или по форме, или по работе»48. Как особенно «интересную» для покупки Василий Васильевич упоминает «финифтевую эмаль, к которой здесь в Москве нет приступа»49. Чрезвычайно важно было бы установить, не идет ли в его письме речь о произведениях ростовской финифти, разумеется, старинной, и их приобретении в верещагинскую коллекцию. Однако сделать определенно положительный вывод по этому поводу на основании известных сейчас источников затруднительно и преждевременно. В выявленных нами в переписке Верещагина упоминаниях эмальерных изделий (семь из них принадлежит перу самого художника, одно – его корреспонденту) используются и, кажется, без различения, термины «финифтевая эмаль, «эмаль», «хорошая финифть», »финифтевые вещи», «эмалевые вещи» и т.д. При этом, в половине случаев упоминаются украшенные эмалью серебряный крестик, серьги, ножны кинжала, эмалевая сахарница петровского времени, т.е. старинные изделия, к Ростову никакого отношения не имеющие. Ни сам термин «ростовская финифть», ни сведения о произведениях определенно ростовского происхождения, купленных для его коллекции, в известных нам источниках пока не обнаружены. Учитывая реальности тогдашнего богатого рынка древних и старинных эмальерных изделий, отечественных (средневековые русские и грузинские, более поздние устюжские, выголексинские и вообще старообрядческие, петербургские и московские), а также западных и восточных, окончательно решить вопрос об отношения нашего художника к старой ростовской финифти – дело будущего.

Занятый многочисленными хлопотами накануне отъезда в Париж, Верещагин находит время ознакомиться с давним, опубликованным еще в 1876 г., очерком А.А. Титова, посвященным больным санитарным и, как теперь принято выражаться, экологическим проблемам Ростова, и просит И.А. Шлякова передать свое мнение автору, в целом, положительное: «Скажите Андрею Александровичу, что его «Вымирающий город», хотя и полон «шуточек», но очень интересен и, сколько могу судить, верен»50. Однако, в дни предшествовавшие отъезду времени у Василия Васильевича остается уже в обрез и, не успев написать обещанную статью в Ярославские губернские ведомости, он срочно уезжает – устраивать свою новую парижскую выставку: «Теперь тороплюсь за границу к моим картинам»51.

В переписке его с И.А. Шляковым наступает почти трехнедельный перерыв. На это время приходятся переезд художника из Москвы в Мезон-Лаффит, монтаж выставочной экспозиции в Литературно-художественном клубе на рю Вольней в Париже, издание иллюстрированного каталога на французском языке, торжественное открытие выставки и первые дни ее работы.

  1. Ким Е.В. Ростовский цикл В.В. Верещагина (проблемы датировки и атрибуции). Доклад, прочитанный 28 октября 2005 г. на Всероссийской научной конференции в Мемориальном доме-музее Верещагиных в г. Череповце (в печати); того же автора. В.В. Верещагин в Ростове Великом (факты, гипотезы, домыслы). СРМ. Вып. XVI. Ростов, 2006. С. 414-463; того же автора. Ростовский цикл В.В. Верещагина (история создания, проблемы атрибуции и датировки). Доклад на научной конференции «Экспертиза и атрибуция произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства» в ГТГ 23 ноября 2006 г. (в печати). Основные положения настоящей статьи заявлены в докладе «В.В. Верещагин в Ростове (неизвестные страницы)», сделанном 10 ноября 2006 г. на ежегодной конференции в ГМЗ «Ростовский кремль».
  2. Ким Е.В. В.В. Верещагин в Ростове (факты, гипотезы, домыслы)... С. 431-433, 435-436, 456. Эта работа осуществлялась на основании анализа переписки В.В. Верещагина, хранящейся в ГАЯО (тексты подготовлены к печати Л.Г. и Е.Л. Гузановыми), и той ее части, которая находится в ОР ГТГ и введена в научный оборот автором настоящей статьи, а также ряда прижизненных печатных источников, русских и иностранноязычных, обнаруженных нами в книгохранилищах Москвы и Санкт-Петербурга. В связи с тем, что разборка фонда В.В. Верещагина в ГАЯО не закончена, ссылки на источники из этого фонда делаются по машинописи с текстами писем, аутентичные экземпляры которой хранятся в ГАЯО и в архиве картинной галереи ГМЗРК, с указанием дат или устанавливаемых датировок. См.: Там же. С. 450, прим. 15.
  3. Все даты, в соответствии с источниками, приводятся по старому стилю. В переводе на новый стиль работа над картинами, указанными в пунктах 1-2, началась не ранее 9-10 января и была завершена к 7 марта 1888 г.
  4. Январь-февраль 1888: 1) рамы к картинам »Иконостас церкви Иоанна Богослова на Ишне», «Внутренний вид церкви Иоанна Богослова на Ишне», (обе в ГРМ). 2) Июль 1888: «Перед исповедью на паперти сельской церкви» (ГРМ). Ким Е.В. В.В. Верещагин в Ростове (факты, гипотезы, домыслы)... С. 421-423, 452-454.
  5. Там же. С. 435, 456, прим. 116.
  6. Определенный вывод автора настоящей статьи, что приезд художника в Ростов летом 1890 г. не состоялся, ввиду недавно обнаруженных документов, следует считать преждевременным. Ср. Ким Е.В. В.В. Верещагин в Ростове (факты, гипотезы, домыслы)... С. 437.
  7. Там же. С.415, 439, прим. 144.
  8. В.В. Верещагин. Из эпистолярного наследия (предварительное название). Подготовка текстов – Л.Г. Гузанов, Е.Л. Гузанов (ГАЯО); Е.В. Ким (ОР ГТГ). Вступительная статья, комментарий – Е.В. Ким.
  9. Ким Е.В. Ростов Великий в творческой биографии В.В. Верещагина. // Россия рубежа веков: культурное наследие Верещагиных. Материалы Всероссийской научной конференции. Череповец, 2005. С. 108-109; того же автора. В.В. Верещагин в Ростове (факты, гипотезы, домыслы)... С. 415, 418, 420-422, 424-431, 449-450. О дате отъезда художника из Ростова см. Брюханова Е.В. Верещагин и Ростов. СРМ. Вып. V. Ростов. 1993. С. 143. Здесь же впервые приведен текст записи в Книге посетителей Ростовского музея церковных древностей (.ГМЗРК. ОРКРИ. Р-866. Л. 48 об.), содержащий высокую оценку деятельности И.А. Шлякова и А.А. Титова. Факсимильное воспроизведение текста. Ким Е.[В.] В.В. Верещагин в Ростове (продолжение). Ростовская старина. №115 // Ростовский вестник. 24 мая 2004 г.
  10. Речь идет о краткой записке, оставленной им А.А. Титову 27 февраля 1888 г. в гостинице, возможно. в том же «Славянском базаре», со словами благодарности за гостеприимство. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. Приложение 1. № 12. См. также. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. №12, 13 (оба от 27 февраля 1888), № 14 (от 1 марта 1888 г. ), № 15 (от 3 марта 1888 г.)
  11. Там же. № 12.
  12. Только на период от 17 января до 16 февраля 1888 г.сведения от этом содержатся в 10 из 11 писем В.В. Верещагина к И.А.Шлякову и едва ли не в каждом его письме последующих лет, вплоть до последнего, отправленного тому же адресату 28 ноября 1903 г. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 198. То же самое – в неопубликованных письмах И.А Шлякова к В.В. Верещагину 1890-1892 гг. ОР ГТГ. Ф.17. № 1178-1186.
  13. См., например, письма от 2, 15, 16 февраля, 15 мая, 15 июня 1888 и др. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 4, 9-11, 27,32.
  14. В письмах Верещагина к И.А. Шлякову, склонному к простудным заболеваниям и осложнениям, а также к обостренным нервным реакциям, постоянно встречаются дружеские советы не перегружать себя, не волноваться в случаях неприятностей и конфликтов, в частности, по поводу реставрационных работ в Ростове, Ярославле и Угличе, в которых Шляков принимал непосредственное участие. Здесь же содержатся настойчивые приглашения приехать в Париж, погостить и отдохнуть в загородном доме Верещагина в Мезон-Лаффит (ни одна поездка так и не состоялась). Из того же источника известно, что в январе-феврале 1888 г. Верещагин рекомендовал Шлякову, так же как и Титову, модное тогда лечение электричеством, для чего одалживал и тому и другому возимый с собой заграничного происхождения специальный прибор – «ящичек с электричеством». Однажды он призвал Ивана Александровича бросить «пить лавровишневые капли» и предпочесть этому занятию дружескую с ним встречу, в другой раз – не увлекаться еще невыстоявшейся домашней наливкой, на чем, собственно, и кончается вклад Василия Васильевича в укрепление здоровья его ростовского приятеля.
  15. О художнике Михаиле Яковлевиче Виллие (1838-1910) и его работе в Ростове в 1886 и, возможно, в 1889 г. см. Ким Е.В. И.А. Шляков и художественная жизнь в Ростове (Часть I. 1880-1890-е гг.) // ИКРЗ. 2003. Ростов, 2004. С. 27, 31-32, 52; того же автора. «Дорогое воспоминание». Ростовская старина. № 116 // Ростовский вестник. 27 июля 2004; то же // Ростов Великий. Литературно-художественный журнал. № 1. 2004. С. 68-71. Известия о еще двух приездах и пребывании М.Я.Виллие в Ростове в 1891 и 1894 гг. читаются в неопубликованном письме И.А. Шлякова к В.В. Верещагину от 10 сентября 1891 г. (ОР ГТГ. Ф. 17. № 1180. Л. 2.) и в черновике письма А.А. Титова к П.С. Уваровой (сентябрь 1894 г.; ГМЗРК. ОРКРИ. Р-671. Л.6 об.-7).
  16. Ким Е.В. И.А. Шляков и художественная жизнь... С. 31-32, 52, прим. 24.
  17. Того же автора. «Дорогое воспоминание» // Ростов Великий... С. 69.
  18. Каталог посмертной выставки произведений академика М.Я. Виллие. М., 1912. С. 12-13, 21. Заметим, что среди акварелей ростовского цикла М.Я. Виллие встречаются и зимние пейзажи («Церковь Иоанна Богослова на Ишне», опубликован в виде открытки, изданной в 1910-х гг. (ГМЗРК. Г-2238).
  19. Письмо В.В. Верещагина к И.А.Шлякову. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 13.
  20. Лебедев А.К., Солодовников А.В. В.В. Верещагин. Л..1987. С. 176, ил. 31. На выставке 1895 г. в Историческом музее была представлена фотография Альберта-Эдуарда, обозначенная в ее каталогах под № 112 с названием «Принц Уэльский в Индии», сделанная самим художником. Перечень картин, этюдов, набросков, фотографий В.В. Верещагина М., 1895. С.7; Указатель выставки картин В.В. Верещагина с объяснительным текстом. Исторический музей. М., 1895. С. 94.
  21. Переписка В.В. Верещагина и П.М. Третьякова. М., 1963. С. 81.
  22. Письмо В.В. Верещагина к И.А.Шлякову. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 13.
  23. Там же.
  24. Протокол торжественного собрания при освящении и открытии восстановленной «Белой палаты» в г. Ростове Великом 28 октября 1883 года. Ярославль, 1883. С. 5.
  25. Место публикации не установлено. Хранится в альбоме газетных вырезок в библиотеке ГМЗРК (Сборник статей по Ростову и Ростовскому уезду. 947. Р-11). Об открытии и реставрации придела см. Баталов А.Л. Практика реставрации 1870-80-х гг. // Памятники архитектуры в дореволюционной России. Очерки истории архитектурной реставрации. М., 2002. С. 263-264.
  26. ГМЗРК. ОРКРИ. Р-866. Л. 23 об.
  27. Бычков Ф.А. Путеводитель по Ростовскому Музею Церковных Древностей. Яр., 1886. Приложение. С. 7.
  28. Письмо В.И. Сизова к В.В. Верещагину в Ростов от 25 января 1888 г. ОР ГТГ. Ф. 17. № 1005. Картина была куплена для Верещагина на VII Периодической выставке Московского общества любителей художеств, открывшейся 26 декабря 1887 г. И.И. Левитан. Письма. Документы. Воспоминания. М., 1956. С. 142, 285, 305-306. Художник оставил ее за собой, посетив выставку не позднее 27 или 28 декабря 1887 г., накануне своего отъезда в Ростов.
  29. Письмо В.В. Верещагина к И.А.Шлякову от 24 марта/5 апреля 1888 г. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 16.
  30. За подписью «В.Си-въ»: XIII Передвижная выставка картин в Москве (1885, 28 марта, № 83); Несколько слов по поводу последних палестинских картин В.В. Верещагина (1886, 23 августа, № 230); Выставка картин В.В. Верещагина в Историческом музее (1895, 14 ноября, № 315; 18 ноября, № 319); Выставка картин В.В. Верещагина в Строгановском училище (1898, 1 ноября. № 241). В «Русских ведомостях» за полной подписью «В. Сизовъ» были опубликованы статьи: В.В. Верещагин (по личным воспоминаниям) (1904, 10 мая, № 129); В мастерской Верещагина (1904,19 сентября, № 261). Об описании В.И. Сизовым картины «На этапе. Дурные вести из Франции» см. Ким Е.В. Верещагин в Ростове (факты, гипотезы, домыслы)... С. 444, 458, прим. 175.
  31. Юревич А.С. Редкие книги с автографами, подаренные А.А. Титову // Титовы: Ростов-Париж-Москва. Живые голоса. Ростов, 2002. С. 168, 188.
  32. Этот музей существует и в настоящее время как филиал Вологодского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника.
  33. Из записи в Книге посетителей Ростовского музея от 22 сентября 1884 г. ГМЗРК. ОРКРИ. Р-866. Л. 9 об.
  34. Там же. Л. 54 об. Запись от 12 июля 1888 г.
  35. Там же.
  36. ЯГВ. 1884. № 94. С. 5.
  37. Арсеньев Ф. Петр I в Вологде и на севере России. СПб., 1880.
  38. См. прим. 33 к настоящей статье.
  39. Письмо из Пятигорска, ранее 24 мая 1889 г. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 66.
  40. Речь идет об изд.: Летопись Великоустюжская. М., б.г. Предисловие А.А. Титова на с. I -XII. По сообщению Я.Е. Смирнова в библиотеке ГМЗРК хранится экземпляр издания с дарственной надписью – автографом А.А. Титова «Велико-Устюжскому городскому обществу усерднейше приносит Андрей Титов. Ростов Великий 1889 г.» и его же записью «получено 1 января 1889 г.» Смирнов Я.Е. Андрей Александрович Титов (1844-1911). М., 2001. С. 143. № 210 (с указанием старого инвентарного номера 6743). При тщательном просмотре этого экземпляра обнаружить процитированные исследователем автографы не удалось, при том, что на книге, наряду со старыми библиотечными штампами, сохранился и указанный инвентарный номер, а сама она никаким изменениям – переплетению, удалению или замене обложки и титульного листа, на первый взгляд, не подвергалась. Другие экземпляры этого издания в библиотеке ГМЗРК не зафиксированы. Само же недоразумение с «исчезнувшим» автографом, либо с ошибкой в публикации подлежит дальнейшему исследованию и разъяснению.
  41. Ким Е.В. И.А. Шляков и художественная жизнь... С. 55. Прим. 74.
  42. Описание исторических мест Вологды и Домика Петра. Спб., 1887; Домик Петра Великого в Вологде. СПб., 1887 (псевдоним – «Житель Вологды»).
  43. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 13.
  44. Там же. № 14.
  45. Там же.
  46. Эта история нашла отражение в переписке, относящейся к началу января 1888 г. ОР ГТГ. Ф. 17. № 1058. См. Ким Е.[В.] Письма А.А. Титова к В.В. Верещагину // Ростовская старина. № 119. Ростовский вестник. 1 февраля 2005 г. См. также: Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. Приложение I. № 4.
  47. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 14 от 1 марта, № 15 от 3 марта 1888 г.
  48. Там же.
  49. Там же.
  50. Там же. Титов А.А. Вымирающий город // ВЯЗ. 1876. № 53-54. С. 52-60. Верещагин, безусловно, пользовался отдельным оттиском этой статьи, отпечатанным в Ярославле в типографии Губернской земской управы в 1877 г. См.: Смирнов Я.Е. Андрей Александрович Титов... С. 107. № 6. Современное переиздание текста в сб.: А.А. Титов. Памятка краеведу. Ярославль, 1990. С. 3-11. Под «шуточками», не совсем одобряемыми Верещагиным, имеются в виду расхожие фельетонные приемы, встречающиеся в этом очерке.
  51. Гузанов Л.Г., Гузанов Е.Л. № 14 от 1 марта 1888 г.

В фонде керамики ГМЗ «Ростовский кремль» хранится более 250-ти фарфоровых предметов иностранного производства XVIII – начала XX вв. из тысячи единиц хранения коллекции фарфора. Самым большим по численности является фарфор Германии – 107 единиц хранения, Франции – 82 предмета, Японии – 15 предметов, Китая – 13 предметов. Единичными предметами представлены заводы Австрии (5 ед. хр.), Англии (2 ед. хр.), Дании -10 ед. хр. и пр.

Большинство экспонатов поступило из Государственного музейного фонда в 20-е годы XX в. Многие из этих изделий являлись частью коллекций и предметами обихода в дворянских усадьбах и царских дворцах, некоторые находились в купеческих домах. Рассмотрим некоторые экспонаты подробнее.

Для европейцев и для России также фарфор всегда был редким и дорогим предметом, который сразу же стал предметом коллекционирования.

В коллекции нашего музея есть чайник из голландской Ост-Индской компании1 в виде уплощенного диска с тонким носиком и с изображением с каждой стороны в центральном медальоне европейца в голландском костюме и странника. Каждый медальон окружен четырьмя символами — символами восьми бессмертных богов и белыми аистами. Подобные сюжеты были широко распространены на металлических эмалевых изделиях. (ил. 1). В в основном китайский фарфор представлен несколькими чайниками, пиалами и чашками с блюдцами XVIII – XIX вв.

В нашей коллекции письменный прибор Майссенской фарфорофой мануфактуры в Германии конца XVIII – начала XIX веков состоит из подноса, чернильницы, песочницы и колокольчика. На темно-синем фоне с позолотой ярко выделяются цветы и голландские пейзажи, исполнявшиеся на Майссенской фарфоровой мануфактуре предположительно по произведениям фламандского живописца Давида Тенирса Младшего (1610-1690). Главной областью творчества Тенирса Младшего было изображение фламандской простонародной жизни, деревенских праздников, крестьянских свадеб, пирушек и сборищ в сельских шинках, солдатских караулен, курильщиков, пьяниц, картежников и т.п. Он зорко изучал эти сюжеты в натуре и потому воспроизводил чрезвычайно правдиво и характеристично, особенно в тех случаях, когда выводил на сцену небольшое число лиц – стаффажа (Ил. 2)2.

Наиболее ценными из майссенских изделий являются превосходные фарфоровые статуэтки середины XVIII в. Иоганн Иоахимм Кендлер руководил модельной мастерской (1731-1774), разработал отделку тарелок плетенкой в плоском рельефе. Именно этот мастер заложил основы майссенского пластического стиля, характеризирующегося грациозностью и жизнерадостностью. В так называемый четвертый период (1756-1774), переходный от стиля рококо к классицизму, создавал свои великолепные работы парижский скульптор Мишель – Виктор Асье. Эпоха XVIII в. получила свое продолжение и в скульптуре XIX в. (ил. 3)3.

Берлинская королевская фарфоровая мануфактура была основана в 1761 г. промышленником Иоганном Эрнстом Гоцковски. В 1763 г. король Фридрих II выкупил фабрику, которая стала называться Королевской фарфоровой мануфактурой. В Пруссии были открыты несколько залежей каолина. Вырабатывавшийся на его основе фарфор, начиная с 1771 г., имеет типичный для этой фабрики красивый голубовато-белый оттенок. По заказу короля был изготовлен ряд первоклассных сервизов. В том числе сервиз для Екатерины II4.

На тулове вазы и на крышке по два изображения черного российского двуглавого орла с двумя итальянскими (овальными) щитами в лапах, на одном – изображение черного двуглавого орла с изображением Георгия Победоносца на щите, расположенном на груди, на другом представлен герб Шлезвиг – Голштинский. Сервиз был изготовлен на Берлинской фарфоровой королевской мануфактуре при Фридрихе II в связи с вторичным бракосочетанием великого князя Павла Петровича 26 сентября 1776 г. на принцессе вюртембергской Софии-Доротее, в православии Марии Феодоровне и соответствующим его визитом в Берлин5 (ил. 4).

Понятие «Севр» является символом французского фарфора. С 1759 г. Севрская королевская мануфактура становится поставщиком фарфора для Версальского двора. Выпускаются большие чайно-кофейные и столовые сервизы для дворцов. Для украшения изделий часто используются сюжеты Ватто и Буше (пасторальные сцены). Удивительный эффект создавало сочетание цветных фонов с миниатюрами, превосходно выполненными в незакрашенных резервах, что можно видеть в сервизе «тет-а-тет» с кобальтовым крытьем и золотым орнаментом, выполненным во 2-й пол. XVIII в. (ил. 5, 6)6.

В XVIII в. было очень сильно увлечение китайским искусством. В стиле «шинуазри» изготовлена тарелка Севрской фарфоровой мануфактуры, где на интенсивном темно-синем кобальте, почти что черном, золотом с серебристыми разделками представлен стилизованный китайский пейзаж (ил. 7)7.

В нашей коллекции имеется две тарелки с монограммой «LP» под короной – монограммой короля Людвика-Филиппа, созданные в 1846-1848 гг. для дворца в городе Фонтенбло(Fontainebleau) в департаменте Сены и Марны в 59 км от старого Парижа, что подтверждается специальной маркой Севрской фарфоровой мануфактуры: в оранжевом круге под короной на французском языке: «CHATEAU de F.BLEAU» (дворец Фонтенбло). Предметы из этого сервиза находятся в нескольких музеях. Некоторые предметы, например, можно было купить в магазине Море в Москве. Так, компотьер из этого сервиза был приобретен там Елизаветой Федоровной и подарен Николаю II в 1905 г., и был помещен в Музей в Зимний дворец, в 1910 г. передан на хранение в Императорский Эрмитаж (ил. 8)8 В ГМЗ «Ростовский кремль» эти тарелки были переданы из Государственного музейного фонда: одна – в 1925 г. из Государственного музейного фонда г. Ленинграда, из дома князей Юсуповых, обладавших богатыми коллекциями произведений искусства, а другая в 1927 г. из центрального хранилища ГМФ, из собрания Анри Атанаса Брокара, известного парфюмера и коллекционера в России.

На другой тарелке с кобальтовым бортом с золотым орнаментом, в центре зеркала два амурчика с розами в руках поддерживают золотую монограмму короля Людвика-Филиппа (Луи-Филиппа) «LP» под короной. Такое начертание монограммы повторяется и в голубом штампе на данной и на предыдущей тарелке. На оборотной стороне стоит круглый штамп оранжевой краской на французском языке: «CHATEAU des Tuilleries» (Дворец Тюильри). Для дворца Тюильри и был изготовлен данный предмет в 1846 г. Людовик – Филипп (1773-1850) был королем Франции с 1830 г. по1848 г., старший сын герцога Людовика-Филиппа-Иосифа Орлеанского; носил сначала титул герцога Валуа, потом герцога Шартрского. Его называли «королем-гражданином» и это было время господства буржуазии (ил. 9)9

На Севрской фарфоровой мануфактуре выпускались серии предметов с портретами представителей императорского дома. На представленной тарелке в круглом медальоне на зеркале выполнено погрудное изображение герцогини де Берри, что подтверждается надписью на французском языке на оборотной стороне: «Duchesse de Berry». Герцогиня изображена в розовом платье, а на левом плече видна небольшая часть накидки на горностаевом меху. Борт тарелки богато орнаментирован. В декоративный рисунок включены короны и цветные эмали, имитирующие драгоценные камни. Герцогиня де Берри (1798-1870 ) была дочерью короля обеих Сицилий Франца I, носила имя Каролина-Фердинанда-Луиза. 16 апреля 1816 г. герцог де Берри вступил с ней в брак. Шарль-Фердинанд де Берри (герцог де Берри) был вторым сыном графа д’Артуа, впоследствии французского короля Карла Х и Марии-Терезии Савойской. Сражался против республиканской Франции, но, потеряв надежду на восстановление прежнего порядка, отправился с семейством в Россию, затем в Англию. Был убит в 1820 г. политическим фанатом Лувелем. Герцогиня де Берри, уже после смерти герцога, родила в 1820 г. сына – Генриха, получившего титул герцога Бордосского (графа Шамбора). Карл Х назначил ее регентшей на время малолетства ее сына Генриха V. В 1832 г. она пыталась вызвать серьезное восстание в Ванде, но была арестована во время бегства. В январе 1833 г. обнаружилось, что герцогиня беременна от своего мужа, итальянского маркиза Луккези Палли, с которым тайно обвенчалась, живя в Италии. Это сразу лишило герцогиню всякого политического значения, и французское правительство сочло возможным немедленно освободить ее после рождения дочери. После этого она жила в Италии, а после смерти мужа поселилась в замке Брунзее, недалеко от Граца в Австрии, где и умерла в 1870 г. (ил. 10)10

Лимож – один из крупнейших керамических центров Франции, представлен фарфором высокого качества: чашечкой с блюдцем 2-й пол. XIX в. завода М. Редона очень тонкой работы, где на темно-синем фоне в восточном стиле выполнен стилизованный пейзаж с аистами и насекомыми (ил. 11,12)11

Заметный вклад в развитие фарфорового искусства внесли датские керамисты. В конце XIX – начале XX вв. на этой фабрике стали применять роспись с расплывчатыми силуэтами в пастельных тонах. Изделия Датской королевской мануфактуры представлены несколькими экспонатами. В нежных серо-голубых полутонах, нанесенных подглазурно на черепок тонким слоем выполнены женские образы на сервизе для завтрака в составе которого у нас имеется: сахарница с крышкой, поднос, сливочник, кофейник с крышкой12 (ил. 13, 14). Эти изделия украшены металлическими ажурными накладками, нанесенными, видимо, в Версале, т.к. эти изделия маркированы ещё и клеймом Версаля. Очень нежно смотрится на вазе чертополох в пастельных тонах13 В этом же стиле выполнена скульптура «Два цыпленка» копенгагенской фабрики Бинг и Грёндаль14.

Такова основа нашей коллекции зарубежного фарфора, которая представляет несомненный интерес в изучении этого вида декоративно-прикладного искусства, представляющего как уникальные произведения, так и изделия, которые в большом количестве тиражировались на керамических предприятиях художественной промышленности, находившихся под покровительством монархов, и представляющих большую ценность для государственной казны определенных стран. Именно майссенский фарфор стал «белым золотом» для Саксонии и предметом зависти, подражания, копирования, конкуренции и коллекционирования правителей и дворян многих стран.

  1. Инв. № РЯМЗ КП- 38735, К-2270.
  2. В. Борок, Т. Дулькина. Марки европейского фарфора 1770-1950». М. 1998. С.70-72; Р. Хегард. Энциклопедия европейской керамики и фарфора. 2002. С. 339; Брокгауз и Евфрон. Энциклопедический словарь. Т. XXXII. Спб. 1901. С. 870. Инв. № РЯМЗ КП-16788, К-993.
  3. В.Борок, Т.Дулькина. Ук. соч. С. 72-74. Инв. № РЯМЗ КП-25742, К-2000.
  4. В.Борок, Т.Дулькина. Ук. соч. С. 86.
  5. Аннотацией «На визит в Берлин в 1775 году» Великого князя Павла Петровича сопровождена иллюстрация блюда с идентичным изображением совмещенного герба, изготовленного на Императорском фарфоровом заводе в 1856-1880 гг. «Антиквариат, предметы искусства и коллекционирования.» // Русские наградные медали XVIII века (1700-1800). М.Селиванов. С.120. (Визит Павла Петровича в Берлин был в 1776 г. Брокгауз и Евфрон. Энциклопедический словарь.) В коллекции ГМЗ «Ростовский кремль» находится тарелка (доделка к берлинскому сервизу) Императорского фарфорового завода 1825-1855 гг.с аналогичным гербом на зеркале. Пост, в 1923 г. из Фонда отдела музеев Главнауки Инв. №: РЯМЗ КП-16877, К-1094. Описание: С волнистым краем, со кругленным ажурным, в верхней части в виде готических арок, бортом. Белая, с многоцветной росписью. Борт и марли расписаны золотом. По краю золотая отводка. На зеркале черный двуглавый орел под короной, держащий в лапах гербы. Марка синяя надглазурная Н I под короной. Инв. № РЯМЗ КП-16784(1-2), К-997(1-2).
  6. В.Борок, Т.Дулькина. Ук. соч. С. 213-216. Инв. № РЯМЗ КП-16251/1-2, К-895/1-2; КП-16250/1-2, К-896/1-2; КП-16249/1-2, К-897/1-2; КП-16248, К-898; КП-19901, К-1551; КП-19902, К-1552; КП-19903, К-1553; КП-19904, К-1554.
  7. Инв. № РЯМЗ КП-16778, К-1047.
  8. Наше наследие // Н. Казакевич. Достопамятные вещи российских монархов // 54/2000. С. 142. Павловск. Обретенные сокровища. Новые поступления в коллекции музея. Каталог. СПб. 2003. Автор-составитель Коваль Л.В. Автор текста вступления к разделу «Фарфор. Стекло.» Э.Д. Нестерова. № 42. С. 29. Инв. № РЯМЗ КП-16780, К-1045; КП-16779, К-1046.
  9. Инв. № РЯМЗ КП-16253, К-893.
  10. Брокгауз и Евфрон. Энциклопедический словарь. Т. III-А. СПб, 1891. С. 584. Инв. № РЯМЗ КП-16766, К-1060.
  11. В. Борок, Т. Дулькина. Ук. соч. С. 239-240. Инв. № РЯМЗ КП-19445, К-1430; КП-19356, К-1429.
  12. В. Борок, Т. Дулькина. Ук. соч. С. 171-172. Инв. № РЯМЗ КП-16796/1-2, К-985/1-2; КП-16795, К-986; КП-16794, К-987; КП-16793/1-2, К-988/1-2.
  13. Инв. № РЯМЗ КП-16450, К-984.
  14. Инв. № РЯМЗ КП-16792, К-989.

Данная работа посвящена нереализованным проектам конца XVIII – начала XIX вв. по сооружению ярмарочного каменного общественного Гостиного двора 1841 г. и приурочена к его юбилею. Следует заметить, что на конференции 2005 года были охарактеризованы проекты 20-х годов XIX в., поскольку на тот момент комплекс документов по истории его строительства именно этого времени был наиболее полон и, соответственно, нами изучен1. Ещё одно уточнение: речь идет не об архитектурных проектах, а о проектах организационных, и, по сути, представленный материал – это история важного и интересного периода жизни Ростовской ярмарки и ростовского общества, который ознаменовался достаточно серьезным конфликтом между большинством купцов и мещан и небольшой группой богатого купечества – хозяев частного Гостиного двора. В Ростове владельцев этого торгового комплекса называли вотчинниками, частниками, на наш взгляд, по той причине, что застройку лавок они провели на земельных участках, находящихся в их частной собственности. В 80-е годы XIX в. согласно Высочайше конфирмованного плана, данного г. Ростову, часть ростовского купечества (вотчинники), около 25 семей, построила в кремле города четыре каменных корпуса с лавками, а также деревянные лавки, которые располагались во внутренних дворах и на галереях2. Всего частный Гостиный двор насчитывал к концу XVIII в. 515 каменных лавок и более 120 деревянных (168 отдельных каменных лавок, 347 каменных лавок под домами, надворных деревянных лавок – 51, деревянных прилавков в галереях – 72)3. Примечательно, что треть частного торгового комплекса принадлежала двум купеческим фамилиям: Емельяновым и Серебренниковым, первые владели 170-ю лавками, вторые – 110-ю.4 Другая сторона конфликта – так называемое, ростовское общество (совокупность купцов и мещан, около 2000 человек5), чьи интересы публично выражала городская дума. С 1784 г. городская дума, естественно, подразумеваем городское общество, ежегодно строила специально для ярмарки общественный деревянный Гостиный двор (в начале XIX в. он состоял из 193 лавок и 150 балаганов), который по окончании ярмарочного торга разбирался, что делало его содержание нерентабельным, поскольку приводило к серьезным расходам городского бюджета6. Лишь с мая 1796 г. ценной невероятных усилий городскому голове Андрею Межевскому удалось добиться от губернатора разрешения не разбирать хотя бы часть этих лавок7. Кроме этого, город распоряжался деревянным Мытным двором из 150 стационарных балаганов8, который также активно использовался во время ярмарки. Конфликт в ростовской купеческо-мещанской среде разгорелся вокруг проблемы строительства каменного общественного Гостиного двора, а подлинной причиной противоборства было стремление переделить ярмарочные доходы, львиная доля которых принадлежала вотчинникам.

В статье будут рассмотрены проекты по сооружению общественного Гостиного двора, предложенные в период с 1794 по 1810 гг. Первый из них, проект 1794 г., частично был освещен в нашей предыдущей работе9. Напомню лишь, соорудить каменные общественные лавки планировалось в восточной части на городской площади (площадь около городского вала – крепости XVII в.), в районе Крестовоздвиженской церкви, на том месте, где сейчас находится Мытный двор 1836 г. (ил. 1). Следует отметить, что город не располагал достаточными средствами для постройки торгового комплекса, поэтому ростовцы рассчитывали осуществить проект за счет ссудного капитала с последующей его компенсацией теми купцами и мещанами, которые пожелают выкупить лавки в частную собственность10. В том случае, если положенной суммы собрать не удалось бы, оплатить сооружение Гостиного двора должно было все ростовское общество «вскладчину и безвозмездно», а полностью распоряжаться им и его доходами должна была городская дума. Желание вложить свои капиталы в строительство общественных стационарных лавок изъявили 154 человека, ими было собрано 125 тыс. 65 рублей11. Проект не был реализован по причине запрещения строительства Гостиных дворов по всей России из-за сильного пожара в Казани 1797 г.12 Когда в июле 1774 г., Казань была захвачена войсками Е. Пугачёва, по его приказу на углу Гостиного двора была установлена артиллерийская батарея, обстреливавшая Кремль. Гостиный двор в числе других многочисленных зданий города сильно пострадал от пожара, устроенного пугачёвцами. Другой пожар, 1797 года, окончательно его разрушил. Между этими двумя печальными датами произошло событие, существенно изменившее роль Гостиных дворов в торговле, а именно – 8 июня 1782 года вышел указ, разрешающий открывать лавки «по домам»13. Гостинодворной монополии в торговле пришел конец. Казанский пожар 1797 г., противоречивость законов и импульсивность императора Павла I привели к появлению указа о запрещении строительства общественных Гостиных дворов в России14. Через год, в 1798 г., тот же император Павел I посетил Казань, обратил внимание на плачевное состояние Гостиного двора и приказал его восстановить15.

Вслед за этим последовал указ императора Александра I от 10 августа 1799 г., позволяющий «иметь городам Гостиные дворы», и уже 3 октября 1799 г. ростовское общество принимает очередное решение «без всякого спора и противоречия» построить Гостиный двор для «польз здешнего города и приезжающих на ярмарку торговцев», но на этот раз было решено отдать его строительство на откуп частным лицам16. 15 октября 1799 г. о своем желании строить ярмарочный общественный лавочный комплекс объявили ростовские купцы 2-ой гильдии Василий Михайлович Хлебников, Фёдор Борисович Мясников и поречский крестьянин графа Орлова Василий Иванович Сорогин17. По их проекту Гостиный двор из 472 лавок предлагалось построить за 4 года там же, где предполагалось по первому проекту, то есть около Крестовоздвиженской церкви, с последующей арендой в течение 25 лет18. При этом подрядчиками были выдвинуты требования: во-первых, запретить торговлю в надворных частных лавках и навсегда вывести её в общественный Гостиный двор; во-вторых, все общественные торговые места (лавки, балаганы, шалаши, Мытный двор, городские весы, торговые места на ярмарочных площадях), которыми распоряжалась Городская дума, передать на время строительства подрядчикам, которые должны были выплачивать думе по окончании ярмарки по 4 тысячи рублей ежегодно, независимо от сборов по этим статьям19. В случае, если Гостиный двор не будет построен «в срок без уважительной причины», т.е. по вине подрядчиков, он должен быть передан безвозмездно ростовскому обществу. Если строительство затянется по непредвиденным причинам, т.е. по причинам не зависящим от застройщиков, или городская дума не выведет торговлю из внутренних частных лавок в новый торговый общественный комплекс, он досрочно переходит в собственность города с компенсацией всех убытков строителям20. Городское общество на общем собрании поддержало этот проект, внеся, правда, существенные коррективы: ежегодные отчисления думе устанавливались в размере 6 тыс. руб.; аренда Гостиного двора сокращалась до 15 лет; наконец, общество отказалось взять на себя расходы по его строительству в том случае, если частная торговля не будет выведена из внутренних лавок в общественный Гостиный двор21. На этих условиях купцы В.М. Хлебников, Ф.Б. Мясников и крестьянин В.И. Сорогин отказались осуществлять строительство ярмарочных магазинов в Ростове.

Проект 1799 г., безусловно, вызвал недовольство вотчинников. На имя губернатора немедленно последовала просьба ростовских купцов Петра Емельянова и Алексея Серебренникова остановить его постройку, так как для них в этом случае «могут последовать разные убытки и раззорения», особенно в случае вывода торговли из их лавок22. Они предложили ростовскому обществу альтернативу: выкупить их торговые места и использовать как общественный Гостиный двор. Емельянов просил за лицевые и внутренние лавки по тысяче рублей, за «задние» (расположены внутри двора) – по 500; Серебренников свои 110 лавок оценил в 50 тысяч рублей23.

Ярославский губернатор поддержал и ростовское общество, признав необходимость строительства каменного общественного ярмарочного Гостиного двора, и вотчинников, посчитав их претензии справедливыми. 26 мая 1800 г. ростовская городская дума получила из канцелярии губернатора указ: созвать общее собрание и, «не дружа с одними и не норовя другим, а с пожеланием добра ближнему как самому себе, с миром решить, как строить Гостиный двор без нарушения выгод, объявленных обывателям, удовлетворив хозяев домов, которые надо было снесть, равно и без причинения безобразия и стеснения городу»24, решение «изделать ближе к согласию всех вкупе граждан, какое в общежитие весьма нужно, и согласие навсегда похвально»25.

Поиск «мира и согласия» затянулся на три года. Новый импульс эпопея строительства общественного Гостиного двора получила только в 1803 г., когда крестьянин графа Орлова Сергей Кобелев обратился к императору Александру I с прошением позволить ему строительство этого торгового комплекса в Ростове за свой счет с предоставлением ярмарки на 25 лет в аренду (кстати, до 1803 г. все предложения по поводу Гостиного двора ограничивались губернским начальством)26. В октябре 1803 г. губернатор Голицын по распоряжению министра внутренних дел направляет ростовским полиции и думе предписание, собрать данные о ярмарке и представить решение городского общества по поводу строительства Гостиного двора в связи с просьбой С. Кобелева27. Естественно, ростовцы пожелали строить общественный торговый комплекс собственными силами. Предполагалось соорудить новый Гостиный двор из 1000 лавок, «обыкновенный, в одноэтажном виде на городской площади за земляным валом или за мясным деревянным рядом»28. При этом указывалось, что «для возовых товаров, не помещающихся в Гостином дворе, имеющийся ныне деревянный Мытный двор, распространить более соответствующими лавочными деревянными линиями»29. Против нового проекта вновь выступили строители «прежнего» Гостиного двора. Алексей Серебренников, Иван и Петр Емельяновы, Григорий и Андрей Мальгины пожаловались на этот раз и императору, и губернатору, опасаясь ввиду постройки нового торгового комплекса «подвергнуться в состоянии своем совершенной расстройки»30. В 1804 г. царь ответил Кобелеву отказом, но разрешил построить Гостиный двор ростовскому обществу за свой счёт, а если общество откажется, кому-либо из горожан или приезжающих на ярмарку купцов на следующих условиях: условие первое – когда затраченный капитал окупится, Гостиный двор должен стать собственностью города, и доход от него должен поступать в городскую казну; условие второе – Гостиный двор должен быть выстроен как можно ближе к уже имеющимся ярмарочным местам, и, наконец, третье условие – хозяев частных лавок не принуждать «не отдавать их в наймы», «они должны пользоваться ими невозбранно, равно как и всякий другой, кто пожелает и впредь на местах своих строить лавки или магазины»31. Город взял постройку на себя, но обстоятельства складывались не лучшим образом. Во-первых, ростовское общество не устроил проект 1805 г. губернатора Голицына «из-за большой занимаемой земельной площади»32 (ил. 2, 3). Во-вторых, достаточными средствами городское общество по-прежнему не располагало. Получить кредит в 300 тысяч рублей из Государственного заемного банка не удалось (городская дума просила ссуду на 20 лет под 8 % годовых)33. Поэтому ростовское общество в 1806 г. пожелало отдать строительство Гостиного двора в частные руки по плану 1805 г. по смете в 300 тыс. рублей; данный приговор подписали 95 человек (из них 65 купцов 2 и 3 гильдии, посадских – 30 человек)34.

Против этого проекта выступили семь купцов во главе с Н. Кекиным, а вскоре, 16.05.1806 г., последовало прошение к императору от девятнадцати «первостатейных» купцов35. Среди них: Николай Федорович Кекин, Василий Михайлович Хлебников, Афанасий Яковлевич Гогин, Семен Яковлевич Гогин, Иван Петрович Малышев, Сергей Иванович Полосухин, Алексей Семенович Пятунин, Иван Матвеевич Латышев, Василий Афанасьевич Малышев, Михаил Семенович Пономарев, Григорий Иванович Пузов, Василий Васильевич Кекин, Иван Никитович Полосухин, Иван Васильевич Кекин, Иван Михайлович Руфанов, Иван Гаврилович Кекин (отсутствуют две фамилии – Н.Г.)36. «Предложение девятнадцати» («прошение первостатейных» – ещё под таким названием фигурирует в документах данное предложение) состояло в следующем: строить общественные лавки «за счет складочного капитала, по акциям от каждого состояния купцов и посадских»37; доход от нового Гостиного двора и других ярмарочных мест должен поступать полностью акционерам, из этой суммы они должны выплачивать думе столько, сколько она получала с ярмарочных мест до 1806 г., примерно 6 тыс. рублей, а также делать ежегодные отчисления Приказу общественного призрения в сумме 1000 рублей38. По мнению «девятнадцати», отдать сооружение Гостиного двора в частные руки, означало отдать ярмарку на многие годы в одни руки, «тем легко может составиться запрещенная монополия, через кою навлечется во всем дороговизна, поскольку строители Гостиного двора, взявшие постройку на урочное время лет, не о пользе городских жителей, ни о том, чтоб умножалась ярмарка, а о корысти своей будут иметь старание и печность», так как «будут стремиться получить с тех лавок с процентами капитал и сверх сего ещё наградиться пользой», отчего уменьшится ярмарка, «коею благосостояние здешнего города жителей приобретается»39. «Первостатейные» купцы просили императора повелеть вновь собрать ростовских купцов и посадских на собрание для рассмотрения проблемы строительства Гостиного двора, указывая при этом на незаконность прежнего приговора, который был принят, по их мнению, меньшинством – «малым числом купечества, а более посадских», а «в рассуждении такого важного предмета» нужно присутствие большинства общества, «коего здесь 1959 душ»40.

Городской глава Фёдор Мясников поддержал «предложение девятнадцати» и в 1806 г. подал записку министру внутренних дел о сооружении ярмарочного общественного торгового комплекса в г. Ростове по акциям. Любопытно, что Ф. Мясников предложил построить не только общественный каменный Гостиный двор, но и каменный Мытный двор, где и планировалось сосредоточить всю ярмарочную торговлю (ил. 4). Городской голова выдвинул радикальное требование: запретить вообще всю торговлю во время ярмарки в лавках вотчинников, позволив им торговать исключительно во внеярмарочное время, и только в лицевых лавках41. 27.03.1807 г. состоялось собрание ростовского общества по обсуждению проекта Ф. Мясникова, который был поддержан большинством ростовских купцов и мещан с двумя замечаниями: первое – была увеличена сумма отчислений на «городские надобности» с 6 до 8 тыс. рублей; второе – были оговорены условия акционирования, в частности, «если кто-либо из ростовских купцов, а особливо посадских, окажутся неисправными взнести положенную по акциям сумму на строительство Гостиного двора, они имеют право уступить свои акции другим желающим выстроителям, а если такового не найдется, вообще отказаться от своей доли в Гостином дворе, на каких условиях – будет рассмотрено позднее на общем собрании»42. Естественно, вотчинники, «человек не более двадцати пяти», приговора не учинили»43. Но поскольку ярославский губернатор Михаил Константинович Голицын в своем предписании от 4.02.1807 г. ростовскому полицмейстеру и городской думе особо строго указал: «если граждане, имеющие в городе каменные лавки, рукоприкладства не учинят, предоставить им подавать в общее присутствие свои отзывы в самом скорейшем времени»44. Поэтому Алексей, Иван и Мария Серебренниковы, Афанасий Гогин, Александр Щеников, Григорий и Андрей Мальгины, Петр Говядинов, Алексей и Иван Хлебниковы, Григорий Щапов, Иван и Анна Щенниковы, Никита Крылов, Петр Емельянов и Егор Иванов сделали свои, особые объявления губернатору и ростовскому собранию45. В них они указали, что еще в 1781 г. губернатор Алексей Петрович Мельгунов предложил ростовскому обществу построить каменный Гостиный двор, отчего общество отказалось «за ненастоянием в надобности»46. В результате часть купцов сделала каменную застройку города (дома с лавками), выстроив, по сути дела, частный Гостиный двор. По словам вотчинников, согласно решению губернского правления от 22 октября 1780 г. им было позволено для приобретения выгод «внутренность строить по воле хозяина, да и в оградной каменной стене строить каменные же лавки»47. Частники обвинили Ф. Мясникова в том, что он скрыл от общества законные основания существования частного Гостиного двора и требовал выведения торговли из их лавок без согласия общества. «Если бы купцы и посадские знали все истинные обстоятельства сего дела, приговор о поддержке проекта Ф. Мясникова не подписали бы»48. Естественно, вотчинники в объявлениях указали, что живут только за счет дохода от торговли в своих лавках во время ярмарки, получая «пользу с тех лавок самую малую», так как не всегда все лавки занимаются торговцами в ярмарку, не говоря уже о круглогодичном времени49. Упоминали значительные затраты капитала, в том числе ссудного, на строительство домов и лавок, а также «немалые и важные против прочих граждан» городские повинности50. Ответ городского общества на объявления частников был таковым: отзыва с подписками 1781 г., доказывающих отказ ростовского общества строить общественный Гостиный двор «за ненадобностию», не обнаружено, но если он действительно был, то был обусловлен прежним положением ярмарки, а сейчас, через 27 лет, ситуация изменилась: «торговля в ярмарку против того времени весьма уже размножилась»51. По надворным лавкам совершенно справедливо было указано, что по конфирмованному плану во дворах каменных домов позволялось строить сараи, конюшни и другие хозяйственные помещения, но только не лавки. Ордер губернатора Евгения Петровича Кашкина 1789 г. ростовскому полицмейстеру Сукину подтвердил данное положение и потому содержал требование «разломать внутренние лавки» частников52. Городской голова Ф. Мясников действительно не советовался с ростовскими купцами и мещанами, когда направлял «Записку» в министерство внутренних дел, так как получил от них на три года доверенность, «без просьбы общества просить высшее начальство о пользе могущей от Гостиного двора последовать не одним имеющим гражданам лавки, а всему здешнему обществу, состоящему до 2000 душ»53.

Особняком стоят объявления вотчинников Алексея Серебренникова и Егора Иванова, их вернули авторам как «недельные и никакого внимания не заслуживающие по соединению в них разных материев и по причине опорочивания приговора общества»54. Поскольку купцы в своих отзывах «позволили себе сторонние, неследующие укоризненные выражения и вымышленности насчет полицмейстера и думы», ростовское общество вообще не допустило их к рассмотрению55. При этом было решено оставить копии с этих объявлений в думе, и «объяснить купцам, что о таких недельных объявлениях следовало бы общему присутствию об учинении по ним о рассмотрении отнестись куда следует, так как в них значится обнесение полицмейстеру и думе, но оставить без всякого внимания, подтвердив, чтоб они впредь от того воздержались»56.

«Оставленные без внимания» объявления Алексея Серебренникова и Егора Иванова достаточно критичны и остры. Например, А. Серебренников, высказывая свое мнение, пишет: «Ростовское общество никаковых видов на постройку тех дворов не имеет, а только преднамеривается к заведению оных, а притеснение прежде времени наводит на нас издавна, и более 15 годов ростовская городская дума великие разорительные при помощи полиции притеснения делает», так, «городская дума издавна неоднократно усиливается перевести в построенные от оной думы из самых тонких досок в малостоящие шалаши железную торговлю, и к удовольствию градской думы, а к нашему притеснению приезжал неоднократно к нашим каменным лавкам господин полицмейстер Палицын, весьма строго и азартно запрещал в наших лавках товары складывать, не допускал к сложенным товарам, а понуждал в новопостроенные из тонкого теса от той же думы шалаши складывать, почему едва и последняя в наших лавках торговля не расстроилась»57. Ещё одна цитата из объявления А. Серебренникова: «При начатии ярмарки градская дума и полицмейстер, как они по городу власть имеющие, из наших каменных лавок пряжную торговлю насильно палками и по щекам посланные от них били и выгнали в шалаши, а наши лавки, хотя и каменные, а остались и поныне впусте»58.

Объявление Е. Иванова более взвешенное и отчасти конструктивное. Во-первых, строительство Гостиного двора за пределами кремля, по его мнению, более опасно «в пожарном случае», так как на городской площади и недалеко от нее много деревянных сооружений59. Во-вторых, на данном месте отсутствовала ярмарочная инфраструктура – харчевни, трактиры, гостиницы60. Безусловно, как указывает Е. Иванов, в этом отношении хорош частный Гостиный двор, который к тому же крайне удобен для торговли: 600 лавок вотчинников состоят из 4 отдельных корпусов, расстояние между ними «через улицы простирается до 10 саженей, товары по разным сортам в разных рядах и линиях продаются», что удобно для покупателей и позволяет быстро сделать все покупки61. Купец предложил ростовскому обществу построить небольшой Гостиный двор вместо деревянного, постоянно разбираемого, или вообще отказаться от этой затеи, так как лавки частников не во всякую ярмарку занимаются полностью и часто пустуют. При этом жалобщик не преминул посетовать, что горожане, чьи ветхие дома расположены на городской площади, в том числе на том месте, где предполагается строительство Гостиного двора, просили в 1798 г. у городской думы разрешения увеличить их земельные участки для постройки нового добротного жилья62. При письменном приговоре ростовских обывателей в городскую думу к тому же был представлен план строительства новых кварталов, но «и доныне», пишет Е. Иванов, по этому делу «городскою думою ничего не сделано»63. Автор объявления продолжает: «И ежели бы городской голова, и граждане, имеющие домы в плановых линиях, обратили попечение свое на выполнение желания общества и просьбы тех обывателей, и исходатайствовали бы от кого следует позволения на дополнение кварталов на этой площади для построения новых домов, то бы таковой подвиг господина городского главы и граждан гораздо был для человечества полезнее и от всех похвальнее, нежели Гостиный двор, можно сказать, ненужное по прописанным обстоятельствам»64.

Несмотря на недовольство и протесты вотчинников, губернатор все-таки поддержал проект ростовского общества и 27.07.1807 г. направил все документы, в том числе объявления хозяев частного Гостиного двора, на рассмотрение в министерство внутренних дел. Ответ последовал только через два года. Товарищ министра внутренних дел Осип Петрович Козодавлев «по Высочайшему повелению» сообщил, что «главный предмет в сем деле состоит в соглашении выгод: 1) купцов, кои уже построили в городе лавки и производят в них торг; 2) городских жителей, которые имеют надобность в лавках, близко расположенных к их домам; 3) приезжающих на ярмарку купцов, кои по всей справедливости требовать могут, чтобы за известную плату товар их был ограждаем от пожара и расположен был в удобном месте»65. Он предложил разделить торговлю на временную и постоянную. Постоянная – та, которая уже есть и ныне производится в лавках частников. Она удобна для жителей и выгодна для торгующих, потому и должна остаться здесь «без всякого принуждения к перемене до тех пор, пока не возникнет вопрос об этом произвольно»66. Временную торговлю составляет ярмарка с многомиллионным капиталом, «для сохранения столь важного капитала от всякой опасности, удобнейшим без сомнения представляется построить каменный Гостиный двор вне города: ибо таковое положение всегда удобнее для ярмарок, как в рассуждении безопасности от огня, так и для большего порядка при великом стечении народа»67, который во внеярмарочное время использовать в качестве склада68. В министерстве на основе предложения городского головы Ф. Мясникова был составлен проект общественного Гостиного двора в Ростове стоимостью 1 млн. 58 тыс. рублей, представленный ростовскому обществу на рассмотрение 17.04.1809 г.69 Но ростовцы в течение 1,5 лет не могли собрать кворума для принятия приговора по данному вопросу «по причине разъезда из Ростова многих здешних граждан по коммерциям»70. Наконец, в августе 1810 г. в общее присутствие собралось более 100 человек – и правительственный проект был отклонен71. Ростовских купцов, в первую очередь, и мещан не устроило то, что общественный Гостиный двор предполагалось построить за пределами кремля (городской крепости) и, что немаловажно, дороговизна его строительства. Общество приняло решение взять строительство на себя только в том случае, если будет позволено соорудить новые общественные лавки «внутри города в один этаж на удобной площади», где защитой от огня будет земляной вал и достаточная удаленность от обывательских строений72. При этом, по мнению собрания, будут соблюдены права частников, которые будут пользоваться выгодами от собственных лавок до тех пор, «покуда сами торгующие не признают для себя за полезное переместиться с сею торговлею в Гостиный двор»73. С большим энтузиазмом ростовское общество отнеслось ко «второму способу» строительства общественного торгового комплекса: соорудить общественный каменный Гостиный двор на месте бывшего архиерейского дома. «Именно этот проект общество находит для себя самым полезнейшим и выгоднейшим во всех частях способом. Если соблаговолено будет высшим правительством отдать оный на вышеозначенный предмет обществу, и тогда изъясненные в предложениях правительства правила неотменно все соблюстись могут в той мере, как общество предполагает, а для общего порядка от великого на ярмарку народного стечения общество предлагает Мытный двор оставить на устроение его надлежащим образом на предназначаемой выше сего для Гостиного двора площади. В доказательство же точной и несравненно лучшей сего последнего способа обществу произойти могущей пользе, оное каждогодно изъявило согласие взносить из доходов с Гостиного и Мытного дворов по устроении их … в пользу Ярославского приказа общественного призрения по тысяче рублей»74. Собрание городского общества, «изъявя на оную постройку Гостиного двора яко удобнейшую к поддержанию всех, к общей пользе, своё согласие, донесть рапортом губернатору об этом с пополнением, что через обращение архиерейского дома в Гостиный двор не может возникнуть и большей противу ныне существующих цен дорговизны … недостатку в материалах»75 (ил. 4, 5).

Итак, характеристика представленных нереализованных проектов 1794-1810 гг. строительства ярмарочного общественного Гостиного двора в г. Ростове дополняет общую картину его сооружения, позволяет раскрыть истоки и все перипетии социального конфликта в ростовском обществе, полвека будоражившего уездный городок. Кстати, данное противостояние вотчинников и большинства купцов и мещан во многом было спровоцировано несовершенством и противоречивостью российского законодательства разных уровней, традиционным русским бюрократизмом, что позволяло обеим сторонам конфликта отстаивать свои интересы. Безусловно, не обошлось и без подводных течений: первой скрипкой в противоборстве были недавно разбогатевшие ростовские купцы, которые, в первую очередь, стремились к переделу местного рынка. Наконец, можно с уверенностью утверждать, что впервые официально ростовцы решают приспособить бывший архиерейский дом под общественный торговый комплекс на общем собрании 16 сентября 1810 г.

  1. См.: Грудцына Н.В. К истории Ростовского ярмарочного Гостиного двора: проекты 20-х годов XIX в. // ИКРЗ. 2005. Ростов, 2006. С. 476 – 486.
  2. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 22 об. – 23.
  3. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2470. Л. 54 – 54 об.
  4. Там же. Л. 57 – 58.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 564. Л. 69.
  6. Там же. Л. 10.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 312. Л. 27.
  8. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 564. Л. 10.
  9. Грудцына Н.В. Указ. соч. С. 298
  10. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 285. Л. 3.
  11. Там же. Л. 5 – 6.
  12. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 416. Л. 5.
  13. ПСЗ. Т. XXI. N 15462.
  14. История Казани. Под ред. З.И. Гильманова. Казань, 1991. т. 1. С. 118.
  15. Там же. С. 118.
  16. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 416. Л. 5.
  17. Там же. Л. 15.
  18. Там же. Л. 15 об.
  19. Там же. Л. 15 – 15 об.
  20. Там же. Л. 15 об. – 16.
  21. Там же. Л. 19 – 20.
  22. Там же. Л. 28.
  23. Там же. Л. 28.
  24. Там же. Л. 29.
  25. Там же. Л. 29.
  26. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л.. 28 об.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 564. Л. 3.
  28. Там же. Л. 21 – 22 об.
  29. Там же. Л. 22 об.
  30. Там же. Л. 29 – 29 об.
  31. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л.. 28 об. – 29.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 564. Л. 37.
  33. Там же. Л. 37 об.
  34. Там же. Л. 59 – 59 об.
  35. Там же. Л. 59 об.
  36. Там же. Л. 64.
  37. Там же. Л. 70 об.
  38. Там же. Л. 59 – 59 об.
  39. Там же. Л. 69 об.
  40. Там же. Л. 75 – 75 об.
  41. Там же. Л. 74 об. – 75 об
  42. Там же. Л. 78 об. – 79.
  43. Там же. Л. 85.
  44. Там же. Л. 85 об.
  45. Там же. Л. 86.
  46. Там же. Л. 86 – 86 об.
  47. Там же. Л. 86 об.
  48. Там же. Л. 86 об.
  49. Там же. Л. 87 об.
  50. Там же. Л. 87 об.
  51. Там же. Л. 88 об. – 89.
  52. Там же. Л. 89.
  53. Там же. Л. 89
  54. Там же. Л. 88 об.
  55. Там же. Л. 88 об.
  56. Там же. Л. 88 об.
  57. Там же. Л. 93 об.
  58. Там же. Л. 93 об.
  59. Там же. Л. 96 об.
  60. Там же. Л. 97.
  61. Там же. Л. 97 об.
  62. Там же. Л. 97 об. – 98.
  63. Там же. Л. 98.
  64. Там же. Л. 98.
  65. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 779. Л. 1 об.
  66. Там же. Л. 1 об. – 2.
  67. Там же. Л. 2.
  68. Там же. Л. 2.
  69. Там же. Л. 3.
  70. Там же. Л. 6.
  71. Там же. Л. 6 об.
  72. Там же. Л. 7.
  73. Там же. Л. 7 – 7 об.
  74. Там же. Л. 7 об. – 8.
  75. Там же. Л. 8.

«Звон порядочной есть, можно сказать, молитва звонарей, ибо чрез оной уважается св. храм».
Протоиерей Андрей Тихвинский

Условия жизни и обстоятельства службы звонарей Ростовской соборной звонницы не раз становились предметом специального исследования. Первым к этой теме обратился А.Г. Мельник, в 1993 г. опубликовавший список имен 55 звонарей XVII – нач. XX вв.1 Впоследствии о звонарях писали Д.В. Смирнов и А.Е. Виденеева2.

Настоящая работа посвящена соборным звонарям первой половины 20-х годов XIX в., а точнее – оценке их деятельности и характеристике их жизни, которая была дана настоятелем Успенского собора протоиереем Андреем Тихвинским и нашла отражение на страницах его дневника.

«Дневные записки» ростовского протоиерея стали главным источником нашего исследования3. Дополнительную информацию предоставили адресованные в собор указы, ведомости о состоянии соборного причта и ревизские сказки4.

Андрей Тихвинский, по окончании курса в Петербургской духовной академии, с 1814 г. занимал должность профессора в Новгородской и Ярославской семинариях, а в 1820 г. был удостоен чина протоиерея, переведен в Ростов и определен настоятелем Успенского собора5. В то время ему было только 32 года. Должности ростовского протоиерея он посвятил всю свою последующую жизнь – 45 лет возглавлял собор, вел службы, управлял клиром, заботился о храме6. Андрей Тимофеевич Тихвинский вел дневник, отдельные тетради которого сохранились и донесли до нас летопись его жизни7.

Значительное место в своих «дневных записках» протоиерей уделял соборному причту, причем, в большей степени это относится к началу 1820-х годов, – первым годам его настоятельства. Звонари, и по своему статусу, и по своим доходам, относились к низшей категории соборных причетников, несмотря на это, они довольно часто привлекали к себе внимание протоиерея8. К сожалению, поводы, вынуждающие прот. Андрея упоминать звонарей в своем дневнике, как правило, были негативными, связанными либо с их недостойным поведением, либо с «упущениями должности». Справедливости ради заметим, что время от времени настоятеля огорчали и другие причетники, но звонарям это удавалось лучше других. К примеру, 14 февраля 1822 г. прот. Андрей с сожалением констатировал, что «звонарь Егор за пьянством не был на сей день на ночлеге в стороже, не благовестил к заутрене; пред обеднею явился к протоиерею не трезв, к вечерне не благовестил и не звонил». На следующий день «тот же звонарь, отправив звон к заутрене и обедне, к вечерне к должности не пришел. Сими упущениями произвел безпорядок и навлек безпокойство протоиерею». Впрочем, спустя три дня звонарь пересмотрел свое отношение к работе, «после того, как сказано ему, что далее не будет терпима его неисправность»9. Порой случалось, что виновными в тех или иных проступках оказывались сразу все звонари. Так, 23 сентября 1820 г., «звонарю Алексею, возвратившемуся из Ярославля, зделан строгий выговор за то, что не явился по возвращении из Ярославля, звонарю Егору – за то, что не пришел благовестить к вечерне, звонарю Василию, самовольно отлучившемуся, надобно тоже зделать выговор или представить в правление»10.

В XVIII в. столетии штат соборных звонарей состоял из шести человек. После перевода архиерейской кафедры из Ростова в Ярославль в конце XVIII в. число штатных звонарских вакансий сократилось до четырех11. В феврале 1793 г. по указу архиепископа Арсения предписано было быть при ростовском соборе четырем звонарям и трем сторожам «имея содержание добраго порядка в исправном наблюдении сторожи, чистоты и звона, а иногда, смотря по обстоятельствам, взаимным сторожей и звонарей одних другими в должностях вспомоществованием»12. С тех пор на протяжении всего XIX столетия нехватка звонарей ощущалась довольно остро, особенно при больших звонах в праздничные дни, когда, в соответствии с церковным уставом, предписывалось звонить в большие колокола и исполнять звон на протяжении длительного времени.

По заведенному порядку, звонари работали поочередно, сменяя друг друга через неделю. Подобный график выдерживался в будние дни. К большим звонам по воскресным и праздничным службам звонари выходили полным составом.

Главным долгом звонарей было исполнение благовеста к началу службы. Как правило, звон к началу службы продолжался около получаса. 7 октября 1820 г. «благовест к заутрени продолжался сорок минут, при том звонарь кончил оной, не дождавшись священника». В тот день протоиерей решил завести порядок, «чтоб он [благовест – А.В., И.К.] был не более 25-ти минут, особливо в зимнее время из сострадания к звонарям»13. Опоздание к началу звона или вообще не выход на звонницу в положенное «чередное» время являлись для звонарей серьезными проступками. Так, в воскресенье, 6 февраля 1822 г., протоиерей отметил в своем дневнике: «к Достойну благовест был поздно, что возмутило душу в важнейший пункт службы, т.е. во время преосуществления. Виноват звонарь Феодор, который провинился равным образом и вчерашнего дня, не пришел благовестить к малой вечерне»14. Порой случалось, что за отсутствием звонарей, к колоколам поднимались сторожа. Подобное, к примеру, произошло 22 сентября 1820 г., когда «к вечеру благовест производил сторож Сергей, ибо не было недельнаго и поднедельнаго звонаря»15. Та же история повторилась спустя десять дней: «звонарь Егор, котораго просил звонить звонарь Василий, самовольно отлучившийся домой, за себя отблаговестить и отзвонить к вечерни, – пьян и не исполнил поручения. Благовестил сторож»16. Беспрецедентными были случаи, когда за отсутствием звонарей и занятостью сторожей для звонов нанимали посторонних людей, как произошло 22 апреля 1822 г.: «Сей день, в которой случился праздник Георгия Победоносца, был камнем преткновения. Звонари Иван Алексеев и Феодор отлучились от должности и Егор также. Почему некому было звонить, кроме посторонних, которые очень дурно делали первой [звон – А.В., И.К.] ко всенощному. Первые два звонаря не явились и к обедне в воскресенье. Егор и Иван были пьяны»17.

Согласно церковному уставу, в различные дни церковного календаря благовест производился в разные колокола. Самые большие праздники сопровождались благовестом в главные колокола. За точным соблюдением «иерархии колоколов» следил настоятель собора. Так, в его дневнике от 17 января 1822 г. читаем: «за утренею пожурил звонарей ... Федора – за то, что просыпает, Андрея – за то, что не в Тысячной, а в Пятисотной благовестил вчера к вечерне»18.

Должностные обязанности звонарей не ограничивались исполнением благовеста и колокольных звонов. Наряду со сторожами, также, по установленной очереди, они несли ночную охрану собора19. Периодически, по поручениям настоятеля, оказывали помощь в выполнении различных хозяйственных работ.

Опираясь на записки протоиерея, следует признать, что звонари не особенно затрудняли себя строгим соблюдением дисциплины и тщательным исполнением порученной работы. Между тем, по мнению настоятеля собора, специфика их деятельности требовала от них особой ответственности. Обращаясь к звонарям, протоиерей Андрей утверждал: «Кто может дать знать о своей небрежности целому городу, как не вы? Кто начальника может более возмутить и оскорбить, как не вы? Ему надобно с спокойствием духа приготовить себя к совершению Св. тайн, но вы мешаете. Звон порядочной есть, можно сказать, молитва звонарей, ибо чрез оной уважается св. храм. Не забывается ли вами почтение к святым угодникам, когда вы забываете время быть у своего дела?»20.

Сам протоиерей к колоколам и колокольным звонам относился с большим вниманием, считая, что «в соборе надлежит осторожно употреблять звон колоколов, ибо по оному распоряжается общий всех церквей звон»21.

За свою службу звонари получали вознаграждение, однако, по сравнению с прочими соборными причетниками, звонарский труд являлся самым низкооплачиваемым. В начале XIX в. годовые оклады звонарей составляли 35 руб. В 1812 г., в связи с тем, что из-за войны наступила «во всех самонужнейших к содержанию себя для пищи и одежды потребностях великая дороговизна» архиерейским указом жалованье звонарей было утверждено в размере 45 руб.22

Очередную прибавку звонари решились попросить в сентябре 1824 г., подав прошение ярославскому архиепископу Аврааму. Они сообщили владыке, что получают лишь по 48 руб. в год, и заверили его, что «таковаго количества жалованья к содержанию нам себя с семействами недостаточно, наипаче по дороговизне жизненных припасов, а потому претерпеваем великую затруднительность в жизни». Звонари просили добавить им денег «и тем облегчить наше состояние». Архиепископ Авраам предоставил решить эту проблему соборному протоиерею, который, разумеется, изыскал возможность облегчить положение своих звонарей23. Судя по ведомости 1831 г., звонарские оклады были увеличены до 60 руб. в год, но и тогда протоиерей Андрей, считал, что «содержание их скудно»24.

В какой-то мере звонарей выручали «наградные» деньги, которые сверх окладов им выплачивались по большим праздникам25, но поскольку эти суммы были копеечными, принципиально изменить положение дел они не могли.

Большим вспоможением для звонарей являлось предоставление им служебных квартир. Как известно, при переводе архиерейского дома в Ярославль часть помещений бывшей архиерейской резиденции, была передана Успенскому собору под жилье для причетников26. Апартаменты для звонарей и их семей располагались в каменном двухэтажном корпусе, стоящем в юго-восточном углу двора. Документально подтверждено, что там проживали звонари Федор Ломов, Иван Алексеев, Егор Дмитриев и Василий Семенов. Важно подчеркнуть что «отделка покоев», т.е. приспособление пустующих и обветшавших помещений под жилье, производились за счет соборных средств, хотя порой этот ремонт оказывался достаточно дорогостоящим27. К примеру, когда в 1824 г. Василий Семенов просил выделить ему комнату, протоиерей, отчитываясь перед архиереем, сообщал, что «по осмотру нашему оказалось, что просимой звонарем покой для помещения удобен и препятствия к тому никакого нет, тем паче что и на отделку онаго суммы потребуется немного, поелику в нем только зделать нужно вновь печь, пол, поставить перегородки и разделать окна»28.

Определение в звонари Успенского собора производилось по решению Ярославской духовной консистории, с благословения архиерея и при условии согласия настоятеля собора. Один из редких случаев, когда звонарем стал человек весьма преклонного возраста, произошел в 1824 г. Григорий Васильев, бывший пономарь с. Рождествено что в Кадке Мышкинского, состарившись, был определен в Ростовскую духовную богадельню. Узнав о появившейся в штате Успенского собора звонарской вакансии, в феврале 1824 г. он подал прошение об определении «на праздное звонарское место». Ровно полгода дело рассматривалось в соответствующих инстанциях и после того, как прот. Андрей заверил Ярославскую духовную консисторию, что престарелый мышкинский пономарь «годен в звонарскую должность», в октябре он был зачислен в соборный штат. Однако звонарем Григорий Васильев прослужил менее полугода, поскольку в конце февраля – начале марта 1825 г. скончался29.

В тех случаях, когда в звонари определяли несовершеннолетних подростков, старшие на первых порах обучали и опекали их. Так, к примеру, произошло с Егором Краснораменским, зачисленным в соборный штат в марте 1824 г., которого взял под свое крыло звонарь Иван Алексеев, пообещав «делать ему в исправлении звонарской должности вспоможение»30.

Как уже говорилось, звонари соборной звонницы не всегда отличались добропорядочным поведением. Показательным в этом отношении является рассуждение настоятеля собора по поводу звонаря Андрея Вуколова: «Вчера испытал, не звонарь ли Андрей унес из часовни 3 целковых, но не открыл ничего по причине непризнательности. Показал звонарю сему, что я знаю, что он дурно себя ведет, как то: отлучается с квартиры и не занимается работою, замечен дважды в постыдном обращении с девками, в приеме полтинника и гривенника здачи от винопродавца лишку против надлежащаго (строгость требует заставить возвратить взятье), в лакомстве, в позднем прихождении по вечерам в сторожку церковную для караула»31.

И все-таки, главным пороком звонарей было пьянство, из которого, в свою очередь, проистекали другие проступки и нарушения. В субботу светлой седьмицы 1822 г., протоиерей с горечью записал: «К Евангелию не было звона. И на будущее время должно иметь в сей день и подобные оному крайнюю осторожность. Сторожа ходят раздавать артос и напиваются, звонари, напившись в сей день вечером бывают во время всенощнаго одни, их, пьяных, уже некому заменить, так как заменяются в дни прочия Пасхи. Почему сторожей не отпускать до воскресенья с артосом, а звонарям наказывать накрепко о своей должности»32.

Порой звонари совершали более серьезные правонарушения. Так, в 1809 г. соборный звонарь Иван Васильев был уличен в краже жемчуга с хранящегося в соборе образа Богоматери33, а в 1822 г. звонаря Андрея Вуколова отдали под суд за кражу денег из соборной часовни34.

Стараясь вразумить своих звонарей, прот. Андрей Тихвинский беседовал с ними, как наедине, так и при свидетелях. Если словесные внушения не достигали своей цели, проштрафившихся звонарей отправляли на черные работы, такие, к примеру, как чистка переходов бывшего архиерейского дома35. Однако самой действенной мерой воздействия, как показывала практика, являлось «наказание рублем» – более или менее ощутимое урезание денежных доходов.


Ниже представлен перечень имен десяти звонарей ростовской соборной звонницы первой половины 20-х годов XIX в., чьи имена упомянуты на страницах дневника прот. Андрея или зафиксированы в документах соборного архива. Знак (*) служит обозначением того, что имя звонарей упоминается в списках А.Г. Мельника и А.Е. Виденеевой, а мы указываем некоторые новые сведения, относящиеся этим людям.

Алексей Ильин* – родился в 1794 г.. Обучался в Ростовском духовном училище, служил сторожем в Ярославском семинарском правлении. В качестве звонаря упомянут в 1815 г.36 После женитьбы в сентябре 1821 г., уволился из соборных звонарей и переехал к жене, в Ярославль37.

Василий Семенов – зачислен в соборный штат в ноябре 1823 г.38, в качестве соборного звонаря упомянут в 1824 г.39

Григорий Васильев – пономарь с. Рождествено что в Кадке Мышкинского у. Состарившись, был определен в Ростовскую духовную богадельню. В феврале 1824 г. подал прошение об определении его в соборные звонари, в коей должности и был утвержден в октябре того же года. Скончался в конце февраля – начале марта 1825 г.40

Егор Дмитриев* – в качестве звонаря упомянут в 1821–1822 гг.41

Злобин Иван Алексеев* – в качестве звонаря упомянут в 1822–1825 гг.42

Иван Дмитриев* – родился ок. 1775 г., Определен в звонари в 1804 г. из пономарей церкви Димитрия Солунского c. Колягино43. В качестве звонаря упомянут в 1821 г. Приходился старшим братом соборного сторожа Егора Дмитриева. Был женат на Марии Григорьевой (род. ок. 1775 г.) По характеристике прот. Андрея, «читает не худо, поет наслышкою, в катихизисе малознающ, поведения хорошаго»44.

Краснораменский Егор Васильев – родился ок. 1810 г., сын пономаря с. Краснораменье Ростовского уезда Василия Афанасьева. Закончил 1-й класс Ярославского духовного училища. В марте 1825 г. был зачислен в штат соборных звонарей45.

Левицкий Андрей Вуколов* – род. ок. 1805 г. В соборные звонари определен в ноябре 1821 г. По характеристике прот. Андрея, «поведения не худого»46. В 1822 г. был отдан под суд за кражу денег из соборной часовни47. В 1823 г. был освобожден от звонарской должности48.

Ломов Федор Егоров* – родился ок. 1790 г. В число соборных звонарей зачислен в 1809 г., в качестве звонаря упомянут в 1831 г. Был женат на Клавдии Осиповой (род. ок. 1790 г.), имел дочь Парасковью (род. в 1815 г.) По характеристике прот. Андрея, «грамоте малознающ, поведения порядочнаго»49.

Никольский Василий Осипов*– род. ок. 1770 г., сын сельского дьячка. В штат соборных звонарей определен в 1807 г., в качестве звонаря упомянут в 1831 г. Был женат на Анне Андреевой (род. в 1780 г.), имел детей: Александру (род. в 1805 г., Ивана (род. в 1810 г.), Евдокию (род. в 1820 г.) По характеристике прот. Андрея, «грамоте малознающ, поведения порядочнаго»50.

  1. Мельник А.Г. Звонари XVII - начала XX вв. // Соборная звонница Ростова Великого. Ростов, 1993. СРМ. Вып. IV. С. 47-57.
  2. Виденеева А.Е., Смирнов Д.В. Звонари в послереволюционное время // Соборная звонница Ростова Великого. СРМ. Ростов, 1993. Вып. IV. С. 69-72; Виденеева А.Е. Звонари ростовского Успенского собора во второй половине XVIII - первой четверти XIX вв. // Колокола и колокольни Ростова Великого. СРМ. Ярославль, 1995. Вып. VII. С. 18-27; Смирнов Д.В. Родословие семьи звонарей Урановских XIX – начала XX вв. // СРМ. Ростов, 2002. Вып. XII. С. 91-92.
  3. ГМЗРК. Р-811 Л. 1-170.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 12. Оп. 1. Д. Д. 20, 27, 32, 33.
  5. Крылов А. Именная роспись начальствующих и служебных лиц Ярославской епархии. Ярославль. 1861. С. 109
  6. Подробнее о жизни прот. Андрея Тихвинского см.: [Тихвинский Н.А., прот.] Воспоминание о жизни и служебной деятельности протоиерея Ростовскаго Успенскаго собора Андрея Тимофеевича Тихвинскаго, скончавшагося 15 Мая 1867 года. Ярославль, 1868.
  7. Виденеева А.Е. О дневнике соборного протоиерея Андрея Тихвинского // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С. 75-80.
  8. Отрывки из дневника прот. Андрея Тихвинского, имеющие непосредственное отношение к характеристике личностей соборных звонарей и их должностным обязанностям, процитированы в тексте данной работы.
  9. ГМЗРК. Р-881. Л. 23.
  10. ГМЗРК. Р-881. Л. 1 об.
  11. Мельник А.Г. Звонари XVII – начала XX вв. ... С. 49.
  12. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 10. Л. 47.
  13. ГМЗРК. Р-881. Л. 5 об.
  14. ГМЗРК. Р-881. Л. 21 об.
  15. ГМЗРК. Р-881. Л. 1 об.
  16. ГМЗРК. Р-881. Л. 4 об.
  17. ГМЗРК. Р-881. Л. 34.
  18. ГМЗРК. Р-881. Л. 130.
  19. ГМЗРК. Р-881. Л. 114 об.
  20. ГМЗРК. Р-881. Л. 34.
  21. ГМЗРК. Р-881. Л. 162.
  22. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 2795. Л. 1, 4.
  23. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 173.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 32. Л. 7 об.
  25. «15 [мая], воскресенье. День Исайи святителя. ... звонарям и сторожам выдано за исправность по 15 коп.» (ГМЗРК. Р-881. Л. 42).
  26. «...здания по бывшему архиерейскому дому, состоящия ныне в духовном ведомстве, оставлены единственно на тот предмет, чтоб на случай приезда в Ростов епархиальнаго архиерея, дабы можно было поместиться в оном со свитою, а при том и для жительства соборян с семействами их». (РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 6).
  27. В мае 1821 г. протоиерей Андрей «разсматривал записки печника и плотника, в которых показаны цены, за материал и работу, касательно починки покоев для звонаря Феодора. Служитель Богоявл. мон. Василий Григорьев рядился за шестнадцать рублей переделать печку; для наката 70 бревен по 1 руб. 50 коп. – 105; для полов тесу 50 по 1 руб. 50 коп. – 75. В оном покое будет 3 окошка, 3 двери, потолок и пол. За работу плотнику 120 руб. Итого – 316 руб». (ГМЗРК. Р-881. Л. 38 об.)
  28. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 127-127 об.
  29. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 139, 178, 209.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 210.
  31. ГМЗРК. Р-881. Л. 114-114 об.
  32. ГМЗРК. Р-881. Л. 151 об.-152.
  33. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 2197. Л. 1.
  34. ГМЗРК. Р-881. Л. 147.
  35. ГМЗРК. Р-881. Л. 151 об.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 20. Л. 3 об-4; Д. 21. Л. 27 об. - 28.
  37. ГМЗРК. Р-881. Л. 3, 10 об.
  38. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 112.
  39. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 173.
  40. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 139, 178, 209.
  41. ГМЗРК. Р-881. Л. 1 об., 23, 34; РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 47.
  42. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 33, 210, 74.
  43. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1 Д. 219. Л. 26 об. - 27.
  44. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 27. Л. 9 об.-10.
  45. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 210.
  46. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 27. Л. 9 об.-10; Д. 32. Л. 7 об.
  47. ГМЗРК. Р-881. Л. 147.
  48. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 33. Л. 112.
  49. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 20. Л. 3 об. - 4; Д. 27. Л. 9 об.-10.
  50. РФ ГАЯО. Ф. 123. Оп. 1. Д. 27. Л. 9 об.-10; Д. 32. Л. 7 об.