Электронная библиотека

В историю русской церкви Сергий Радонежский вместе со своими учениками и последователями вошел как основатель целого ряда монастырей, рассеявшихся по необъятной Руси. По некоторым оценкам, сам Сергий, его ученики и «собеседники», ученики учеников создали или восстановили от четверти до половины всех появившихся в XIV – XV вв. обителей. Что касается конкретных чисел, то в современной литературе порой мелькает цифра в 150 монастырей, основанных преподобным и его учениками за 100 лет1.

По времени основания первым из них следует признать Борисоглебский монастырь, расположенный в окрестностях Ростова. О его ранней истории становится известным из «Повести о Борисоглебском монастыре, коликих лет и како бысть ему начало».

Обратимся к памятнику. В его начале неизвестный автор с сожалением констатирует, что сведений об основании обители дошло до него чрезвычайно мало: «еже исперва от древних старець слышахомъ и мало писания обретох». Само же повествование начинается с того, что там, где позднее возник Борисоглебский монастырь, «лесы же бысть на сем месте изначала черныа». Именно здесь поселился пустынножитель Феодор, о котором известно лишь то, что он происходил «изъ области Великаго Новаграда» («рода ж его и отечества не обретох, и коего монастыря постриженикъ», – уточняет агиограф). Тут он прожил в одиночестве три года. По соседству с местом обитания отшельника пролегала «дорога проходна ис Каргополя, из Бела озера и из ыных градовъ къ царствоующемоу градоу Москве и к Ростовоу». При этом оживленном пути Феодор повесил сосуд из коры, «сиречь коузовъ», в который проезжающие путники, понимая, что рядом живет пустынник, по тогдашнему обычаю «начали Бога ради покладати, овогда хлеба, иниии же овощиа и прочюю милостыню». Об этом узнали нищие из многих соседних деревень и вскоре стали специально приходить «на место сие милостыня ради». Феодор их не гнал и, более того, находя в коробе продукты, делился с ними. Позднее к Феодору пришел брат, именем Павел2.

Интересующие нас сведения о Сергии Радонежском содержатся в главке «О начале обители», где говорится, что «въ дни благочьстиваго великаго князя Димитрея Ивановича всеа Роуси, в четвертое лето государьства его, при священном митрополите Алексие всея Роуси, при ростовском князе Константине, и при епископе Игнатии Ростовском приход творящоу преподобному Сергию в Ростовь къ Пречистеи и къ чюдотворцем помолитися». Узнав о его приходе, Феодор и Павел направились в Ростов просить князя и епископа разрешить им воздвигнуть церковь и устроить монастырь. С этой же просьбой они обратились к Сергию «дабы посмотрилъ места, где им поставити церковь и место благословилъ». Преподобный не отказал им и «прииде с ними на место сие и много походивъ по пустыни сеи». Отшельники показали ему несколько возможных мест для устройства монастыря и Сергий, выбрав одно из них, благословил Феодора и Павла «поставити храм великых страстотрьпець Бориса и Глеба», а затем «отъиде в путь свои». «И начаша събирати къ ним братия и мирскаа чадь древодели в помощь делу». Вскоре здесь возникла обитель, первым игуменом которой стал Феодор3.

Таково известие о начале Борисоглебского монастыря. В литературе, посвященной ему, годом основания обители называется 1363 г. Основой для этой датировки является точное указание «Повести…», что монастырь был основан в «четвертое лето государьства» Дмитрия Донского4. Но насколько верна эта дата? Проверить ее позволяет выяснение времени жизни митрополита Алексея, ростовского князя Константина и ростовского епископа Игнатия, при которых, согласно свидетельству «Повести» и была основана обитель.

Посмотрим, когда жили указанные лица. Митрополит Алексей был главой русской церкви с 1354 г. вплоть до своей кончины 12 февраля 1378 г.5 Ростовский князь Константин Васильевич, согласно известию летописцев, скончался во время морового поветрия в 1365 г.6 Относительно пребывания на ростовской кафедре епископа Игнатия, известно, что он получил ее в 1356 г.7 К сожалению, дата его кончины не известна. Согласно летописному списку ростовских владык, а также перечню епископов, поставленных митрополитом Алексеем, следующим после Игнатия ростовским епископом являлся Петр8. Последний умер в один год с ростовским князем Константином от эпидемии 1365 г.9 Отсутствие в летописях известия о времени поставления Петра в епископы, косвенно свидетельствует о том, что кафедру он занимал весьма непродолжительное время. Поскольку «четвертое лето» княжения Дмитрия Донского приходилось именно на 1363 г. (его отец Иван Красный скончался в 1359 г.), становится ясным, что Ростовский Борисоглебский монастырь вполне мог быть основан в 1363 г., как говорит об этом «Повесть…».

Между тем, в современной литературе, посвященной Сергию Радонежскому, сложилось довольно критическое отношение к этому эпизоду биографии преподобного. В этом плане довольно характерна позиция В.А. Кучкина: «Позднейшие предания приписывают Сергию создание… Борисоглебского (монастыря. – Авт.) на р. Устье близ Ростова…, однако достоверность этих преданий не подкрепляется более ранними свидетельствами»10. Аналогичного мнения придерживается и Б.М. Клосс: «Позднейшие предания приписывают Сергию Радонежскому еще создание Борисоглебского монастыря на реке Устье близ Ростова…, однако эти сведения носят слишком легендарный характер и ранними свидетельствами не подкрепляются. Вопрос нуждается в доисследовании»11. Основанием для подобных выводов историков стало то, что «Повесть…» относится к довольно позднему времени и была создана спустя полтора столетия после кончины преподобного.

На первый взгляд, процитированные нами исследователи правы. Действительно, первые сведения по истории Борисоглебского монастыря дошли до нас только от XVI в. Так, в летописи он впервые упоминается лишь под 1504 г., когда «тоя же зимы, генваря, Тихонъ Ростовский оставилъ архиепископию за немошъ и соиде въ монастырь къ Борису-Глебу на Устью»12. Но означает ли это, что источники XVI в. не содержат достоверных сведений за предшествующее время, и мы не можем опираться на них для реконструкции событий XIV в.? Определенную надежду на положительное решение поставленного нами вопроса дает характеристика «Повести…», данная в свое время В.О. Ключевским: «…повесть о Борисоглебском монастыре (в 15 верстах от Ростова)… написана в самом монастыре в начале второй половины XVI в., как видно по указаниям автора и по времени одного ее списка. Рассказ в ней очень прост и сух, без всяких риторических украшений, но передает события с такой полнотой и ясностью, какая редко встречается в житиях…»13.

Но главным доводом для исследователей стало то, что эпизод с основанием Борисоглебского монастыря отсутствует в «Житии» Сергия Радонежского – нашем главном источнике о жизни преподобного. Однако так ли это на самом деле?

Еще в XIX в. исследователями было установлено, что работу над «Житием» Сергия начал младший современник преподобного Епифаний Премудрый. Однако его труд остался неоконченным – работу над ним он начал осенью 1418 г., но уже 14 июня 1419 г. скончался. О всей дальнейшей биографии основателя Троице-Сергиева монастыря становится известным из сочинения другого агиографа – Пахомия Логофета, который завершил дело Епифания Премудрого в 30 – 40-е гг. XV в. Тот факт, что у «Жития» Сергия оказалось два автора, привел к тому, что в нем появились определенные неточности и противоречия. Исследователи долгое время среди множества списков пытались обнаружить первоначальный текст Епифания Премудрого, но находили лишь тексты, отредактированные Пахомием Логофетом. Только относительно недавно эту работу сумел проделать Б.М. Клосс, обнаруживший в списке XVI в. подлинный текст, принадлежащий перу первого биографа Сергия. Оказалось, что Епифанию Премудрому удалось довести изложение биографии Сергия примерно до половины его жизненного пути.

Как признает сам Епифаний, главным источником при написании биографии троицкого игумена стали для него рассказы лиц, хорошо знавших преподобного. Поэтому неслучайно, что в «Житии» Сергия мы не найдем точных дат с указанием того или иного года, а имеется лишь последовательная смена эпизодов его жизни, когда можно говорить только о том, что данное событие в его жизни произошло раньше или позже того или иного. Подобная особенность характерна для всех мемуаров, написанных по устным рассказам, а не только для данного памятника. Как правило, рассказчики предпочитают излагать общий ход событий, а не указывать ту или иную конкретную дату. Такова особенность человеческой памяти и с этим надо считаться. Тем не менее, у нас имеется возможность установить действительную хронологическую шкалу почти всех важнейших фактов деятельности Сергия. Это происходит благодаря тому, что рассказчик на вопрос слушателя – когда произошло то или иное событие? – обычно приурочивает его к другому, более заметному, дату которого возможно выяснить из летописей или других источников. Не являлись исключением из этого правила и собеседники Епифания. Именно это обстоятельство является ключевым для нас в определении точных хронологических привязок к тем или иным эпизодам жизни Сергия.

Завершает текст Епифания Премудрого небольшая главка «О худости портъ Сергиевыхъ и о некоемъ поселянине». Из нее становится известным, что Сергий, хотя к этому времени уже стал игуменом, не изменил своих прежних привычек. Иллюстрируя его смирение и трудолюбие, Епифаний рассказывает о некоем земледельце, который «живый на селе своем, орый плугом своим и от своего труда питаася», пришел в Троицкую обитель посмотреть на знаменитого игумена, молва о котором шла по всем окрестным землям. В это время Сергий был занят: «на лыскаре тружающуся», – уточняет Епифаний, – т.е. трудился лопатой на огороде. Поскольку грядки располагались за монастырской оградой, братья посоветовали земледельцу подождать, пока Сергий закончит свою работу. Но желание крестьянина было настолько велико, что тот не захотел ждать и решился посмотреть на преподобного сквозь щелку в ограде: «он же от многа желания не дождавъ, но приникъ скважнею». В итоге он смог увидеть игумена, но в каком виде – «в худостне портище, зело раздране и многошвене, и в поте лица тружающася». Крестьянин принял все это за насмешку: «Аз пророка видети приидох, вы же ми сироту указасте». Монахи уверяли, что земледелец видел Сергия, но тот упорно не верил им. Как раз в это время в монастырь приехал некий князь «съ многою гръдостию и славою», в окружении многочисленной свиты: «и плъку велику были округъ его, боляром же и слугам, и отрокомь его». Шедшие перед князем слуги по тогдашнему обычаю очищали дорогу своему господину и поселянина «далече отринуша». Оттуда он мог наблюдать занимательную картину: князь, увидев «сироту», еще издали поклонился ему до земли, а после взаимных приветствий они начали беседу. «Седоста два токмо (т.е. князь и Сергий. – Авт.), а всем предстоящим», – рассказывает агиограф. Только тогда земледелец убедился в своей ошибке, а после отъезда князя стал кланяться игумену, умоляя простить и благословить14.

Епифаний Премудрый обрывает свое повествование буквально на полуслове – из текста «Жития» нельзя выяснить ни имени князя, ни цели его визита. В литературе пытались выяснить – кем был данный посетитель Троицкой обители? Высказывалось мнение, что им мог быть князь Владимир Андреевич Серпуховской, в удел которого входил Радонеж15. Но согласиться с этим нельзя. Писавший после Епифания Пахомий Логофет также не указывает имени князя16. Это выглядит довольно странно, поскольку во всех других случаях Пахомий, говоря о визитах князей в Троицкий монастырь, всегда оговаривает их имена («приде же некогда князь Владимиръ», «приде князь великии в монастырь къ преподобному Сергиу»), а также цели визитов («и молит святого, да идет с ним въ отечьство его, въ град Серпохов, благословить место, иде же хощет устроити монастырь», «прииде…къ Сергию, благодать въздавая ему о добром съвещании»)17. Приведенные примеры свидетельствуют о том, что имена великого князя Дмитрия Донского и его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского были хорошо известны агиографу, а, следовательно, речь должна идти о ком-то из других русских князей.

И хотя этот рассказ лишен каких-либо хронологических примет, у нас все же имеется возможность установить дату этого эпизода и имя князя, приехавшего к Троице. Тщательно и скрупулезно анализируя весь текст Епифания Премудрого, мы приходим к выводу, что он излагает жизнь преподобного в строгой хронологической последовательности. Поэтому определить точное время княжеского визита в Троицкий монастырь оказывается вполне возможным, если выяснить дату предшествующего эпизода биографии Сергия. Перед главой «О худости портъ Сергиевыхъ и о некоемъ поселянине» Епифаний Премудрый помещает рассказ о временной нехватке продовольствия в Троицком монастыре. Суть его заключается в том, что однажды троицким монахам пришлось голодать три дня. На четвертый Сергий не выдержал и чтобы хоть как-то прокормиться, пришел к жившему в обители старцу Даниилу (очевидно, имущему монаху). Известно было, что тот обратился к сельскому плотнику с просьбой пристроить ему к келье сени. Однако мастер не пришел и за дело взялся сам игумен. Исполнив заданную работу, Сергий получил за свой труд «решето хлебовъ гнилых, скрилев (сухарей. – Авт.)». Небольшая, но весьма выразительная картинка поглощения Сергием заплесневелых сухарей, которые он запивал простой водой, наглядно свидетельствует об остроте голода, постигшего обитель. Недовольство братии отсутствием провизии было настолько велико, что некоторые из монахов собирались уже покинуть монастырь. Только увещевания Сергия, а главное – привезенное «брашно» (съестные припасы) предотвратили их уход18.

Что же послужило причиной нехватки продовольствия в Троицком монастыре? Для этого нам необходимо охарактеризовать политическую обстановку того времени в Северо-Восточной Руси. Известно, что она резко обострилась в 1360 г., когда после смерти своего отца Ивана Красного малолетний московский князь Дмитрий не получил ханского ярлыка на великое княжение Владимирское. Новым великим князем стал Дмитрий Константинович Суздальский. 22 июня 1360 г. он торжественно был посажен на владимирский стол19. Однако его суздальский князь занимал в течение всего двух лет. В 1362 г. свои права на великое княжение предъявил московский князь. Он (точнее, его окружение, поскольку самому Дмитрию было тогда всего 12 лет) позвал своего противника на суд хана. Киличеи обоих соперников отправились в Орду и хан Мурат признал великокняжеское достоинство «по отчине и дедине» за московским князем. Но Дмитрий Константинович не хотел уступать: он двинулся из Владимира и захватил Переславль-Залесский. Тогда московские бояре, взяли с собою трех юных московских княжичей (Дмитрия, его брата Ивана и двоюродного брата последних Владимира) и двинулись против суздальского князя. Однако войны не последовало: Дмитрий Константинович, реально взвесив свои силы, предпочел бежать сначала во Владимир, а затем в Суздаль. Московский князь вошел во Владимир и сел на великокняжеском столе своего отца и деда20. Тем самым становится понятным, что перерыв в снабжении обители был вызван тем, что она на короткий срок оказалась в зоне возможных военных действий, а рассказанный Епифанием эпизод следует отнести к зиме 1362/63 гг., когда разворачивались описываемые события. Соответственно помещенный далее в «Житии» Сергия сюжет о визите некоего князя в Троицкий монастырь не мог быть ранее этого времени.

Но на этом противостояние Москвы и Суздаля не закончилось. Весной или летом 1363 г. Дмитрий Константинович с помощью татар вновь сел во Владимире, но продержался там лишь несколько дней. Москвичи «прогна его пакы съ великаго княжениа» и осадили в отчинном Суздале. Дмитрий Константинович был вынужден просить мира21.

Эти перемены самым непосредственным образом отразились и на Ростове. Несмотря на свой формально независимый статус, ростовские князья XIV в. фактически находились на положении вассалов более сильных сородичей. У ростовского князя Василия Константиновича, жившего в первой четверти XIV в., было два сына: Константин и Федор. По свидетельству родословцев, после смерти отца между братьями произошел раздел города: Федору досталась Сретенская половина, а Константину – Борисоглебская. Старший из братьев Федор умер в 1331 г.22, и его часть Ростова перешла к его сыну Андрею Федоровичу.

Что касается Константина, то он в это время, по сути дела, являлся «слугой» московских великих князей. Этому способствовало то, что в 1328 г. он женился на дочери Ивана Калиты. Судя по летописным известиям, Константин принимал активное участие во многих крупных операциях московских князей: в 1339 г. он участвовал в организованном Иваном Калитой по велению хана Узбека походе к Смоленску, в следующем году вместе с Семеном Гордым дошел до Торжка в походе против новгородцев. В 1348 г. Семен Гордый вновь посылает его на Новгород с московской ратью, которую возглавил удельный звенигородский князь Иван Красный. О реальном значении личности Константина Васильевича в этот период свидетельствует тот факт, что когда в 1349 г. волынский князь Любарт Гедеминович задумал жениться на дочери Константина Васильевича Ростовского, он испрашивал на то разрешения не у ее отца, а у великого князя Семена Гордого23.

Но в 1360 г. ситуация в Северо-Восточной Руси резко изменилась. Почувствовав перемену конъюнктуры, Константин Васильевич резко меняет свою политическую ориентацию и всецело переходит на сторону суздальского князя. Судя по всему, решающими для него стали корыстные интересы: новый великий князь содействовал тому, чтобы в руках у Константина Васильевича оказался весь Ростов. Рогожский летописец поместил об этом лишь краткое известие («князя Костянтина весь Ростов»)24, и мы не знаем подробностей этого дела – было ли это осуществлено военным захватом, или же по ханскому ярлыку. Как бы то ни было, но этим шагом князь Константин вступил в конфронтацию с другим совладельцем Ростова – своим племянником Андреем Федоровичем.

Когда Москва окончательно взяла верх над суздальским князем, настала очередь и его ростовского союзника. Рогожский летописец после рассказа об изгнании из Владимира князя Дмитрия Константиновича добавляет: «тако же надъ ростовьскымъ княземъ»25. В.А. Кучкин указывал, что «хотя эта фраза очень лаконична, она позволяет строить некоторые догадки относительно каких-то акций правительства Дмитрия Московского против Константина Васильевича». В частности, он уточняет, что более определенные сведения на этот счет сохранились в ростовском летописании. Под тем же 1363 г. там сообщалось, что «князь Андрей Федоровичь приеха изъ Переяславля въ Ростовъ, а съ ним князь Иванъ Ржевский съ силою»26. Поскольку Ржевские, как установил А.В. Экземплярский, служили московским князьям, шедшая с князем Иваном Ржевским сила была московской ратью, данной Андрею в помощь против его дяди27. По мнению В.А. Кучкина, появление в Ростове Андрея Федоровича с московской ратью привело к политическим переменам в княжестве. Под 1364 г. в ростовском летописании сообщалось, что «того же лета поеха князь Костянтинъ Василиевичь на Устюгъ»28. Отсюда историк делает вывод, что «после успеха в 1363 г. опиравшегося на Москву князя Андрея Федоровича Ростовского в споре с Константином Васильевичем последний потерял ростовский стол и вынужден был отправиться на княжение в Устюг»29.

Однако вряд ли можно согласиться со столь категоричным выводом исследователя. Летописное известие о смерти князя Константина Васильевича в следующем 1365 г.: «Того же лета въ Ростове бысть моръ на люди силенъ, а князь Костянтинъ Ростовскыи съ княгынею и с детми преставися и владыка Петръ»30 доказывает, что умер он не в далеком Устюге, а в своем стольном Ростове и следовательно не терял ростовского стола.

Для нас в описании всех этих перипетий внутриполитической жизни Ростова важно то, что князь Константин Васильевич Ростовский и поддерживавший его ростовский владыка Игнатий, оказавшись в 1363 г. в ситуации противостояния с победившей Москвой, волей-неволей должны были искать пути примирения с московским правительством.

Для этого необходим был посредник. При его выборе самой оптимальной кандидатурой оказывалась фигура Сергия Радонежского, уроженца Ростовской земли и одновременно игумена Троицкого монастыря в пределах Московского княжества. Очевидно именно поэтому с просьбой о посредничестве князь Константин Васильевич и оказался в обители преподобного, а чуть позже Сергий появился в Ростове. И хотя формальным поводом этой поездки стало желание троицкого настоятеля «помолитися чюдотворцем», нет сомнения, что он вел переговоры о примирении Москвы с ростовским князем. Их результатом стал компромисс, в результате которого князю Константину Васильевичу удалось сохранить свои ростовские владения. Во время этого визита на свою родину Сергий принял участие в закладке Ростовского Борисоглебского монастыря. Новая обитель стала символом примирения Москвы и ростовского князя.

Таким образом анализ «Жития» Сергия Радонежского подтверждает сообщение «Повести о Борисоглебском монастыре, коликих лет и како бысть ему начало» о возникновении этой обители в 1363 г., уточняет обстоятельства его основания.

Для нас важнее другое – поездка Сергия на свою родину стала первой, но далеко не последней из его поездок, призванных мирить враждовавших между собой русских князей. На повестку дня остро вставала проблема освобождения страны от иноземного ига. Но решить ее можно было только сплотив все русские земли. В эти годы постоянных княжеских усобиц троицкий игумен прилагал все усилия, чтобы Русь стала единой. Эти старания преподобного не пропали даром – менее чем через два десятилетия вооруженные рати практически всех русских княжеств вышли плечом к плечу на Куликово поле, чтобы дать отпор ненавистному врагу. И в том, что это наконец произошло, была и частица заслуг Сергия Радонежского.

  1. Беляев С.А. Преподобный Сергий и наше время // Журнал Московской патриархии. 1996. № 7. С. 43.
  2. Повесть о Борисоглебском монастыре (около Ростова) XVI в. Сообщение Х. Лопарева. СПб., 1892 (Памятники древней письменности. Вып. LXXXVI). С. 5 – 6; Издано также: Повесть о преподобных отцах Феодоре и Павле, первоначальницех и строителях обители Борисоглебской, что на реке Устье и о начале Борисоглебской ярмарки 2-го мая. Ярославль, 1875 (2-е изд.: Ярославль, 1884).
  3. Повесть о Борисоглебском монастыре. С. 6 – 8.
  4. О Борисоглебском монастыре: Ростовский второклассный Борисоглебский монастырь и его основатели преподобные старцы Феодор и Павел. Ярославль, 1907; Титов А.А. Вкладные и кормовые книги Ростовского Борисоглебского монастыря в XV, XVI, XVII и XVIII столетиях. Ярославль, 1881; Амфилохий, архимандрит. Краткая жизнь Ростовского Борисогебского монастыря, что на Устье реке, чтеца Алексея Стефановича. М., 1863; Лествицын В. Сапега в Ростовском Борисоглебском монастыре. Ярославль, 1884; Кривоносов В.Т., Макаров Б.А. Архитектурный ансамбль Борисоглебского монастыря. М., 1987; Мельник Л.Ю. К истории Борисоглебского музея // СРМ. Вып. I. Ростов, 1991. С. 120 – 131; Мельник А.Г. О звоннице Борисоглебского монастыря // СРМ. Вып. VII. Ярославль, 1995. С. 215 – 226; Мельник Л.Ю. История колоколов Борисоглебского монастыря // Там же. С. 227 – 239; Лапшина С.А. О колоколах Борисоглебского музея // Там же. С. 239 – 246; Матюхин В. Монастырский сад // Любитель природы. Ежегодный экологический сборник. Рыбинск, 1998.С. 318 – 323; Мельник А.Г. Интерьер Предтеченской церкви Ростовского Борисоглебского монастыря // Монастыри в жизни России. Калуга – Боровск, 1997. С. 145 – 149.
  5. ПСРЛ. Т. XXV. М.; Л., 1949. С. 194.
  6. Там же. Т. XI. СПб., 1897. С. 4.
  7. Под этим годом летописец записал: «преставися Иванъ, епископъ Ростовъскыи, что былъ преже архимандритъ у святого Спаса на Москве. Того же лета поставленъ бысть Игнатеи епископомъ Ростову» (ПСРЛ. Т. XVIII. СПб., 1913. С. 99).
  8. ПСРЛ. Т. XXV. С. 195, 226.
  9. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 79.
  10. Кучкин В.А. Сергий Радонежский // Вопросы истории. 1992. № 10. С. 88 – 89.
  11. Клосс Б.М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 59 – 60.
  12. ПСРЛ. Т. XII. СПб., 1901. С. 257.
  13. Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1988. С. 281.
  14. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 337 – 341.
  15. Кучкин В.А. Сергий Радонежский. С. 80.
  16. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 360.
  17. Там же. С. 367, 369, 404, 410.
  18. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 333 – 335.
  19. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 69, Т. XVIII. С. 100.
  20. Там же. Т. X. С. 233 – 234.
  21. Там же. Т. XV. Вып. 1. Стб. 74.
  22. Там же. Т. I. М., 1962. Стб. 531.
  23. Там же. Т. X. С. 211, 212, 215, 220, 221.
  24. Там же. Т. XV. Вып. 1. Стб. 69.
  25. Там же (под 6871 г.).
  26. Там же. Т. V. СПб., 1851. С. 229, Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. Пг., 1915. С. 290.
  27. Экземплярский А.В. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период. Т. II. СПб., 1890. С. 50.
  28. ПСРЛ. Т. V. С. 230, Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. С. 291, Т. I. Стб. 533.
  29. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X – XIV вв. М., 1984. С. 270, 279.
  30. ПСРЛ. Т. XV. Вып. 1. Стб. 79.

В 1993–1995 гг. у автора этого сообщения находились в работе царские врата XVI в. (с переделками XVII в.)1, поступившие из АОМИИ в связи с подготовкой выставки «Резные иконостасы и деревянная скульптура Русского Севера». Врата, вывезенные в 1982 г. из с. Яренск Ленского р-на Архангельской обл., относятся к достаточно распространенному в XVI в. типу2: навершие-коруна подковообразной формы; плоскости филенок покрыты сквозной резьбой на тонких пластинках, закрепленных на цветном фоне, для создания которого под резьбой проложен тонкий слой слюды и листы крашеной бумаги; филенки отделяются друг от друга полуваликами, также покрытыми резьбой; стык створок прикрыт резным валом-нащельником. Живописные композиции четырех евангелистов и Благовещения заключены в выступающие киотцы, увенчанные выгнутой кровлей с пятью луковичными главками. На валиках ромбовидные перехваты, в данном случае – с живописными поясными изображениями праотцев и пророков (Илии, Софонии, Захарии, Моисея, Давида, Даниила, Соломона, Ионы, Исайи, Иакова и др. – часть изображений плохо сохранилась и не атрибутирована)3.

В ходе реставрации врата были размонтированы и из них было извлечено 18 листочков бумаги разной длины, но примерно одинаковой ширины (7,5–8,5 см), и несколько мелких обрывков. Только у одного из листов на незакрашенной обратной стороне не оказалось текста.

Бульшая часть найденных текстов представляет собой фрагменты деловых документов, составленных в Сольвычегодском уезде в местных земских органах власти4. Среди них – платежная отпись в приеме четвертных и иных сборов, поручная запись 1619 г. (оба документа – с упоминанием Соли Вычегодской, т.е. самого города); выписка из приходной книги, сохранившая название села Вондокурского; сильно пострадавший текст 1620 г., возможно, являющийся записью выбора к какой-то земской должности. Еще несколько документов имеют единое происхождение: это составленные в Алексинском стане отписи (расписки) и список с одной из них в том, что некая Марина Ларионова жена полностью рассчиталась с миром по долгам прежних лет и впредь алексинским крестьянам до нее «дела нет никак никоторыми делы». Одна из отписей этого комплекса датирована 1638 г. Особняком среди перечисленных бумаг по своему содержанию стоит разорванный по вертикали столбец – отписка о «расследовании», проведенном в августе 1642 г. старцами и вкладчиками после того, как в монастырском «чюлане» был обнаружен некто Федька Зыков (вероятно, родственник кого-то из насельников монастыря), лежащий там с ножевой раной «ниже пупа». Название монастыря полностью не сохранилось, но, учитывая его возможное местоположение (исходя из сопутствующего комплекса текстов), достаточно легко восстанавливается по первым слогам: это Николо-Прилуцкий монастырь, находившийся на берегу Северной Двины в Ярокурском стане Устюжского уезда5.

Однако наибольший интерес среди бумаг, находившихся в царских вратах, представляют пять листочков, которые сложились в грамотку – письмо резчика Федора родителям, относящееся, судя по дате в тексте, к 181 (1673/74) г.6 (рис. 1). Написанное ровным, легким почерком грамотного человека, для которого написание письма – не в труд (хотя и с некоторыми помарками, выдающими спешку автора), оно сравнительно несильно пострадало: утрачены несколько строк в середине письма и его конец, на л. 3 и 5 – небольшие подпалины справа. Вот эта грамотка:

/л.1/ Государыне моей матушке родителницы | предобрыя голубицы пустынныя вдовства | смиренного заклепалныя голубицы пита | телницы моея возлюбленныя ластовицы | благообразныя молитвою сво[ею] яко | древо посреди винограда Богом насажде[нна]го | прозябшия честными своими дланми мене воздоившия | и всякую тяготу мене ради претерпевшия /л.2/ чая покоя животу своему. Государыне моей ма | тушке, Феодосие Ильишне, сынишко твой Федка | благословения прошу и много челомъ бью. | Умилостивися, государы* моя матушка, Феодосия | Ильишна, сошлите мои переводы для ради | Христа Бога. А буди не захочет жена моя | отдати переводов, и вы не учините ж** так, | что не взять да не отослать. А яз ведаю ея, | что она не захочет отдать, и об том тебе государю | своему батюшку Георгию Лазаревичу /л.3/ да и государыне моей матушке Феодосие | Ильишне пишу, что милостивы будите, не от | рините своея сироты от своего*** бла | гословения, подержите ея у себе | а ко мне лише бы переводы дошли. И так | азъ на ч[т]о ся у Господ[а] милости прошати [ско] | ро и домой буду. А писал яз к вам б[у] | ду на весну нынешняго рпа [...]**** | /л.4/ …ском монастыре делал киот, и они велми гораздно по | дивилися тому*****. А переводъ сам вымышлял, | мне кажется и некорысно, а они велми дивятся, | да велят мне достигать своих переводов оть | твоего благословения: попекися де ты тем, | чтобы де тебе отслал отець твой переводы, | а то де ты о том не пекися, како места дости | гать, то де не твоя печаль – наша, лише де дошли бы пе | реводы, а место де готово. А так де нам выгово /л.5/ рить слово за тя, спрошают де переводов, а у тя де н[ет] | чем похвалиться. А того не помысли, что манять де | у него переводов даром, они не мастеровые лю | ди, духовные. А станешь отъсылать, и ты вели от | дать митрополичю мастеру певчему Луке | Амбросимовичю или в Ростове въ Богоя[вленском] | монастыре архимариту Герасиму. Милости[вый] | мой батюшко Георгий Лазаревичь, буди…7

*так в тексте
** ж смазано
*** с написано поверх ошибочного в
**** далее часть текста утрачена
***** зачеркнуто 2 или 3 буквы

Это короткое письмецо донесло до нас не только живую речь современника митрополита Ионы Сысоевича, но и яркие детали семейных отношений и профессиональной деятельности мастера.

Что касается стиля, то в тексте отчетливо выделяются два пласта. Сначала это вычурное «плетение словес» в обращении автора к матери, выдающем его знакомство с книжной культурой, но в то же время преисполненном искреннего чувства любви, благодарности и почтения к матушке. За торжественным зачином следует вполне обычное этикетное приветствие8 (опять обращенное только к матери) и основная часть письма, написанная простым, повседневным языком. Высокопарное обращение-зачин письма, возможно, является прямым заимствованием из какого-то литературного произведения. В этом случае становится объяснимым несоответствие между именованием Феодосии Ильинишны (Ильишны) вдовой («голубицы пустынныя вдовства смиренного») и пребыванием в добром здравии отца автора – Георгия Лазаревича (чуть ниже автор обращается с просьбой к обоим родителям).

Что же послужило поводом для этого письма? Его автор, Федор Георгиевич находится в отъезде, в надежде получить некое место работы. Он – опытный мастер, у которого уже есть запас образцов-эскизов резных работ – «переводов»9. Возможно, что эти эскизы и работы по ним создавались под руководством отца мастера («от твоего благословения»), а это означает, что и Георгий Лазаревич мог быть резчиком, обучившим своему мастерству сына: потомственность занятий была типична для средневекового ремесла. Теперь же заказчики требуют предъявления образцов – это главное условие получения работы. Почему-то Федор оставил свои эскизы дома, у жены, и опасается, что та, по строптивости характера или какой-то другой причине, не захочет их отдать. Он умоляет родителей забрать «переводы» во что бы то ни стало, даже если им придется содержать его жену, пока он не вернется домой. Федор уже хорошо зарекомендовал себя там, где он сейчас находится: он сделал для «…ского» монастыря киот, создав эскиз на месте («перевод сам вымышлял»). Мастер требователен к себе, он не считает эту свою работу безукоризненной («мне кажется, и не корысно10»), но не может простодушно не похвастаться восхищением заказчиков – «они велми гораздно подивилися тому». Возможно, что они высоко оценили не только достоинства выполненной работы, но и творческую самостоятельность мастера. Известно, что резчики, как и иконописцы, использовали в работе лицевые подлинники: так, в 1667 г. резчики, переведенные из Воскресенского монастыря в Коломенское, взяли с собой «две книги мастерские к резному делу в лицах»11. Вероятно, оригинальные эскизы резьбы могли стать объектом посягательств недобросовестных конкурентов, и Федор успокаивает отца: «Того не помысли, что манят… переводов даром: они не мастеровые люди – духовные».

Кто же эти «духовные», готовые ходатайствовать за мастера-резчика? Скорее всего, это их имена и названы в письме: «митрополичий мастер» певчий Лука Амбросимович и архимандрит Ростовского Богоявленского монастыря Герасим12. Посыльный должен передать им эскизы, чтобы они могли «выговорить слово» за Федора, но перед кем? Кто является главным заказчиком и «спрошает… переводов»? Дата в письме и упоминание Ростова дают возможность предположить, что речь идет либо о самом митрополите Ионе Сысоевиче, либо о ком-то из его непосредственных помощников в организации созидательной деятельности в Ростове и Ростовской епархии. Скорее всего, что именно в Ростов прибыл в поисках работы Федор, и здесь он и выполнил упоминаемый киот – может быть, для Богоявленского монастыря. Однако, искомое место находилось, кажется, не в самом Ростове. Об этом говорит как то, что из двух возможных ходатаев, по-видимому, только архимандрит Герасим пребывал в тот момент в Ростове (его местонахождение уточнено в письме), так и то, что после присылки образцов и получения места Федор Георгиевич собирается скоро быть домой. Не там ли, в родном городе резчика, находился и митрополичий мастер Лука, который, вероятно, мог переслать образцы в Ростов по своим каналам? Если эти предположения верны, то речь идет о каком-то из городов обширной Ростовской епархии, откуда родом Федор Георгиевич и где в 70-е годы XVII в. работают мастера митрополита Ионы. Однако определить, что это за город, пока не представляется возможным.

Находка письма позволяет предполагать причастность одного из мастеров этой семьи к реставрации царских врат: либо Георгий Лазаревич, получив письмо от сына, использовал его при поновлении, либо это сделал сам Федор, почему-то не сумев отправить письмо родителям, но сохранив дорогую бумагу.

Фрагменты документов, найденные под резьбой вместе с письмом, отчасти проливают свет на историю этих царских врат, но не на биографию автора письма. Столбцы, утратившие за десятилетия свою ценность, были позаимствованы мастером (или мастерами) из волостного архива в Сольвычегодском уезде, там, где царские врата поновлялись после присылки из какого-то другого места. Напомним, что они были обнаружены в селе Яренск Ленского р-на, а сень от них – в с. Юрьев Наволок Красноборского р-на. Эти врата, созданные во второй трети XVI в.13, попали на Север из центральных районов России. Трудно сказать, когда были разделены части памятника; возможно, что высокая, массивная сень сразу не вписалась в иконостас той церкви, в которую она была прислана вместе с вратами. Что же касается самих врат, то, исходя из географической привязки обнаруженных при их реставрации документов, очевидно, что первоначально они предназначались не для той церкви, в которой были найдены. Можно попытаться примерно определить один из первых пунктов в их путешествии по северным храмам.

Необходимость поновления после того, как врата попали на Север, вероятно, была вызвана тем, что они пострадали во время перевозки, хотя возможно, что они достаточно обветшали уже на старом месте, и поэтому пришлось менять истлевшую бумагу, утратившую блеск слюду, поломанные резные пластины и т.д. Мастер, который, может быть, сопровождал ценную посылку, а, может быть, был вызван для работы из ближайшей округи, приводит их в порядок на месте, непосредственно в помещении церкви, где врата должны быть установлены, или, что скорее, в трапезной этой церкви. Трапезные северных церквей обычно были местом мирских сходов и хранения земских архивов. Попавшиеся под руку старые бумаги мастер разрывает на полоски, прокрашивает синей и красной краской и закладывает внутрь врат, под слюду. На лоскутках бумаги сохранились названия Алексинского стана Сольвычегодского уезда и Николо-Прилуцкого монастыря, расположенного в пограничном с Алексинским станом и чересполосном с ним Ярокурском стане Устюжского уезда. Сколь велика была эта чересполосица, видно по существованию в Алексинском стане погоста Ярокурье, в котором из двух церквей одна стояла на устюжской земле, а другая – на усольской14. Не могли ли наши врата оказаться в одной из церквей этого «приграничного» района по реке Удиме, где в земском архиве как раз и упоминались бы местности обоих станов? Вполне мог бы претендовать на помощь из митрополии в виде царских врат и соседствующий с Ярокурьем небольшой Николо-Прилуцкий монастырь, полностью разоренный литовцами в Смутное время и восстанавливавшийся на протяжении XVII в.15

Итак, обнаруженное при реставрации письмо донесло до нас доселе неизвестные имена мастеров, участвовавших в осуществлении замыслов митрополита Ионы Сысоевича по украшению храмов Ростовской митрополии. Это митрополичий мастер Лука Амбросимович, автор письма, провинциальный резчик Федор Георгиевич, и, возможно, его отец Георгий Лазаревич. Обнаружились любопытные подробности их профессиональной деятельности, касающиеся роли образцов-«переводов», порядка получения работы у ростовского митрополита и т.п. Автор этого доклада был бы рад, если бы его материал оказался полезен для дальнейшего исследования незаурядного произведения русского искусства и, если ставить проблему шире, истории русского художественного ремесла XVI–XVII вв.

Автор признателен Ирине Павловне Кулаковой, Татьяне Михайловне Кольцовой, Наталье Георгиевне Самойлович, словом и делом помогавшим при подготовке доклада.

  1. Архангельский областной музей изобразительных искусств, 122-ДРС. Створки: 168х47,8х7; 167,5х43,5х7,5. Дерево, слюда, левкас, темпера. Резьба по дереву, темперная живопись, золочение. Сень от этих царских врат была вывезена в 1981 г. из с. Юрьев-Наволок Красноборского р-на Архангельской обл. (АОМИИ, 123-ДРС, 125-ДРС).
  2. См.: Соболев Н.Н. Русская народная резьба по дереву. М.–Л., 1934. С. 192–200; Левина Т.В. К вопросу о методике определения времени создания резных царских врат иконостаса первой половины – середины XVI в. // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1990. М., 1992. С. 371–388; Сизоненко Т.Д. О ветхозаветной символике царских врат // Иконостас. Происхождение – Развитие – Символика. М., 2000. С. 503.
  3. Резные иконостасы и деревянная скульптура Русского Севера: Каталог выставки. М.–Архангельск, 1995. Каталог. № 43. С. 142.
  4. В каталоге выставки ошибочно указано, что это документы XVII-XVIII вв. из Сольвычегодской приказной избы, т.е. относящиеся к воеводскому управлению.
  5. См. Богословский М.М. Земское самоуправление на Русском Севере в XVII в. Т. 1. М., 1909. С. 72. Заметим кстати, что фамилия «Зыков» неоднократно встречается в писцовых и переписных книгах Великого Устюга второй половины XVII в. (См.: Устюг Великий. Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1883).
  6. Дополнением к датировке является водяной знак на листках 4 и 2 – «голова шута». Аналогичные филиграни датируются 70-80-ми гг. XVII в. (Водяные знаки рукописей России XVII в. / Сост. Т.В. Дианова, Л.М. Костюхина. М., 1980. №№ 454, 455, 455-а, 457, 458, 459 и др.).
  7. При публикации выносные буквы вводятся в строку, надстрочные знаки не воспроизводятся. Сокращенное написание слов (гсдрь, мнстрь и т.п.) раскрывается. Чтение утраченных букв по смыслу воспроизводится курсивом в квадратных скобках. Конец строки отмечается знаком |. Подлинник письма в настоящее время хранится в АОМИИ, врем. хран. № 07105.
  8. Подобные этикетные приветствия см., напр.: Памятники деловой письменности XVII века. Владимирский край, М., 1984. С. 287 и др., а также: Московская деловая и бытовая письменность XVII в. М., 1968; Грамотки XVII – начала XVIII в. М., 1969. На фоне общей традиции еще более очевидно, насколько необычно вступление к публикуемому письму.
  9. Этот термин менее привычен, чем практически равнозначный ему «подлинник» («лицевой подлинник»), однако и он был в свое время достаточно широко распространен (см., напр., Ровинский Д. Русские народные картинки. СПб., 1881. Кн. V. С. 14; Переводы с древних икон, собранные иконописцем В.П. Гурьяновым. М., 1902 и др.).
  10. В данном случае речь идет не о выгоде, а о качестве выполненной работы. В.И. Даль приводит следующие значения слова «корыстный» (по отношению к вещи): хороший, лучший, годный, красивый (Толковый словарь живого великорусского языка. Т. II. И–О. М., 1955. С. 171).
  11. Мнева Н.Е., Померанцев Н.Н., Постникова-Лосева М.М. Резьба и скульптура XVII в. // История русского искусства. Т. IV. М., 1959. С. 310; см. также Мальцев Н.В. Искусство декоративной резьбы и деревянной скульптуры Русского Севера // Резные иконостасы и деревянная скульптура Русского Севера: Каталог выставки. С. 17.
  12. Найденное письмо позволяет дополнить данные П. Строева, у которого Герасим указан как архимандрит Богоявленского монастыря в 1680–1688 гг. На 1673 г. в списке архимандритов монастыря приходится пробел: упоминание Антония в ноябре 1688 г., Нифонта – в июле, ноябре 1677 г., далее – Герасим (см. [Строев П.] Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской Церкви. СПб., 1877. Стб. 340). В литературе имя архимандрита Герасима постоянно связывается с постройкой церкви Иоанна Богослова на реке Ишне (1687). См., напр. Крылов А.П. Историко-статистический обзор Ростовско-Ярославской епархии. Ярославль, 1861. С. 202; Титов А.А. Ростовский уезд Ярославской губернии. Историко-археологическое и статистическое описание. М., 1885. С. 461-462; Федотова Т.П. Вокруг Ростова Великого. М., 1987. С. 27; и др.
  13. Т.В. Левина относит этот памятник к той же типологической группе царских врат, которая рассмотрена ею в указанной выше статье. Следует отметить, что она не включает в эту группу царские врата 1562 г. из церкви Иоанна Богослова на Ишне, имеющие, по мнению исследователя, иное художественное решение (см. Левина Т.В. Указ. соч. С. 388).
  14. «Погост в Ярокурье, церковь Рождества Христова…, а стоит тот храм на устюжской земле. Строенье, образы и ризы, и книги, и все церковное строенье писано в устюжских писцовых книгах. Да на том же погосте под колоколницею церковь Илья Пророк стоит на усольской земле» (Богословский М.М. Указ. соч. Т. 1. С. 23).
  15. См. Полный православный богословский энциклопедический словарь. Т. II. СПб., изд. П. Сойкина, б.г. Стб. 1652.

На протяжении нескольких лет в Переславском музее-заповеднике ведется работа по каталогизации собрания фонда «Ткани». Подготовлен ряд каталогов – «Бисер и стеклярус в собрании Переславского музея-заповедника», «Крестьянский костюм XIX – начала XX вв. в собрании Переславского музея-заповедника», «Платки шали и шарфы…». В 2001 г., в процессе сверки, из собрания была выделена небольшая группа антиминсов – гравюр на ткани, представляющая исторический и художественный интерес для исследователей, т.к. дополняет уже введенные в научный оборот коллекции, и, в том числе, близкого Переславлю Ростовского музея-заповедника. Целью данной работы является общее ознакомление исследователей с переславскими памятниками, выяснение имен граверов и художников, работавших над изготовлением досок, с которых печатались переславские антиминсы. Многие исследователи обращались к теме гравированных антиминсов. Одной из первых и наиболее значимых работ стал «Словарь русских граверов XVI – XIX вв.» Д. А. Ровинского. Над темой также работали такие исследователи, как Л. А. Ошуркевич, М. А. Алексеева, Г.Н.Николаева и др. Атрибуция наших антиминсов проводилась на основании каталога коллекции гравированных антиминсов в собрании Государственного музея истории религии1.

В Переславском музее хранится 23 антиминсные гравюры, отпечатанные с досок 1690 – 1866 гг. и подписанные в первой половине XVIII – начале XX вв. Все антиминсы поступили в музей в начале 1920-х гг., в1967 и 1969 гг. из храмов г. Переславля и Переславского уезда.

В 2001 г. в процессе сверки фонда были выявлены антиминсные гравюры, не поставленные на учет, после обработки все они поступили в основной фонд. В их числе был представляющий для нас особый интерес шелковый антиминс, отпечатанный с доски 1690 г. и подписанный в декабре 1756 г. Преосвященным Амвросием, епископом Переславским и Дмитровским, Архимандритом Воскресенским Ново-Иерусалимским, впоследствии архиепископом Московским. Состояние сохранности антиминса не позволяло прочесть тексты полностью. Однако, в процессе работы, было обнаружено описание нашего антиминса в Переславских губернских ведомостях за 1895 г.: «…священнодействован преосвященным Амвросием, епископом Переславским и Дмитровским 1756 г. апреля в 11 день. Вчинися сей антиминс во храм честнаго и славного Пророка Предтечи и Крестителя Иоанна, рождества его, что в пределе Переславского Введенскаго девичьего монастыря.»2. Таким образом дата, вызвавшая сомнение, была подтверждена. На антиминсе изображена сцена «Положение во гроб».

Антиминсы аналогичной иконографии имеются в ряде музеев, в том числе, в Переславском музее-заповеднике, Музее истории религии, в Русском музее3 и т.д. Отпечатаны они во второй половине 1690-х гг. в Москве с оловянной доски, выполненной неизвестным гравером. Это копия с антиминсной гравюры И. Щирского4, выполненная им в первой половине 1690-х гг. для Архиепископа Черниговского Феодосия Углицкого5.

Интересен и другой антиминс6, он аналогичен предыдущему, но отпечатан на холсте. Этот антиминс, как видно из имеющегося на нем текста, находился в полковой церкви Ахтырского полка. Подписан 26 ноября 1741 г. Архиепископом Белгородским и Обоянским Петром. Поступил в музей из церкви Петра Митрополита, построенной в 1584 г.7 и числившейся на государевом старом дворе или в теремах. До 1781 г. в церкви Петра Митрополита хранилась государева казна (порох и боеприпасы для переславского гарнизона)8. Можно предположить, что в то время в Переславле квартировал Ахтырский гусарский полк, и данный антиминс попал в церковь Петра Митрополита не случайно, т.к. именно в ней и могла размещаться его полковая церковь.

Следующая группа антиминсов9 отпечатана на шелке с медной доски, выполненной по рисунку художника С. Второва, гравером В.А. Иконниковым в Московской синодальной типографии в 1767 г. Это вариант антиминсной гравюры первой половины 1760-х гг. неизвестного мастера гравировальной фабрики М. М. Артемьева10. В нашей коллекции имеются антиминсы двух состояний11. Первое и второе состояние отличаются рисунком древесины креста и крыльев ангелов, в первом случае это длинные «елочки» древесины и «пестрые» крылья у ангелов. К антиминсам первого состояния относятся три переславских антиминса12. К антиминсам второго состояния можно отнести два антиминса13, у них рисунок горизонтальной древесины креста – продольный, а ствол креста – фигурная «елочка». Все эти антиминсы были подписаны епископами Переславскими и Дмитровскими с 1769г по 1784г.14

Два переславских антиминса отпечатаны с медных досок, выполненных по рисунку 1813 г. художника Т. Ф. Федорова. Одну из них гравировал в 1819 г. в московской синодальной типографии мастер С. Д. Дмитриев. Это повторение антиминсной гравюры (доски I) Н. Плахова 1814 г., выполненной по рисунку Т. Ф. Федорова15. Аналогии имеются в Государственном музее истории религии16. На доске Дмитриева отпечатан шелковый антиминс ПМЗ№ 9551, подписанный в 1826 г. Парфением епископом Владимирским и Суздальским. Второй антиминс отпечатан на шелке с медной доски, выполненной гравером А. Г. Афанасьевым в 1838 г., так же по рисунку 1813 г. художника Т. Ф. Федорова17. Аналогичные антиминсы хранятся в Государственном музее истории религии18. Антиминс подписан в 1844 г. Павлом, архиепископом Черниговским и Нежинским и кавалером19.

Последняя группа антиминсов отпечатана на шелке с доски, гравированной в 1866 г. в Санкт-Петербурге гравером Л. А. Серяковым, по рисунку художника Ф. Г. Солнцева20.

Антиминсы этой группы, подписанные Архиепископами Владимирскими и Суздальскими, охватывают период с 1864 по 190321 год. Два антиминса подписаны архиепископами Ярославскими и Ростовскими, так как села Вексицы и Нагорное в 1903 г относились к Ярославской22 епархии. Затем Переславль входит в состав Владимирской епархии и антиминсы с 1904 по 1914 подписываются архиепископами Владимирскими и Суздальскими23.

Таким образом, все антиминсы, хранящиеся в Переславль-Залесском музее-заповеднике, отпечатаны с досок, гравированных московскими и санкт-петербургскими граверами не ранее 1690-го года. Отпечатаны они для храмов, расположенных на территории входившей в разные годы в состав Переславской, затем Владимирской и Ярославской епархий. Особенный интерес для Переславля представляют антиминс, подписанный Переславским и Дмировским епископом – Амвросием Зертис-Каменским24 и антиминс из церкви Петра Митрополита, подписанный в полковую церковь Ахтырского гусарского полка. История этого антиминса требует дальнейшего изучения.

  1. Николаева С.Г. Коллекция гравированных антиминсов в собрании Государственного музея истории религии.СПб., 2003.
  2. Историко-Статистическое описание церквей и приходов Владимирской епархии. Владимир: Типо-Литография В.Паркова. 1895. С. 37.
  3. Переславском музее-заповеднике – ПМЗ №1718, Музее истории религии А-6404/1-IV, в Русском музее Др./Гр. Б-50, Др./Гр. Б-49, Др./Гр. Б-52.
  4. Алексеева М. А. Малоизвестные произведения русского искусства XVII – первой половины XVIII в. – гравированные антиминсы. Л., 1982. С. 436, 437.
  5. Николаева С. Г. Коллекция гравированных антиминсов в собрании Государственного музея истории религии.СПб.2003. С. 148, 156.
  6. ПМЗ №1718.
  7. Сукина Л.Б. Еще раз о дате строительства церкви Петра Митрополита в Переславле Залесском: опыт историко-культурной интерпретации причин «обновления» храма // ИКРЗ. 1999. Ростов, 2000. С. 170.
  8. Смирнов М.И. Переславль-Залесский. Его прошлое и настоящее. М., 1911. С. 66.
  9. ПМЗ № 2174, ПМЗ № 18348, ПМЗ № 9550, ПМЗ № 18350, ПМЗ № 18349.
  10. Николаева С.Г. Коллекция гравированных антиминсов в собрании Государственного музея истории религии. СПб., 2003. С. 149, 160.
  11. См. там же С. 60, 62.
  12. ПМЗ № 2174, ПМЗ № 9550, ПМЗ № 18349.
  13. ПМЗ № 18350 и ПМЗ № 18348.
  14. В 1744 году из обширной Московской епархии выделилась Переславская и Дмитровская епархия, упраздненная в 1788 г. См. М.И. Смирнов Переславль-Залесский. Исторический очерк 1934 г. Переславль-Залесский, 1995. С. 359.
  15. Николаева С. Г. Коллекция гравированных антиминсов в собрании Государственного музея истории религии. СПб., 2003. С. 92;149, 167.
  16. №А 6406/28-IV, №А 6399/2-IV, №А 6406/10-IV.
  17. Николаева С. Г. Коллекция гравированных антиминсов в собрании Государственного музея истории религии. СПб., 2003. С. 90; 149; 168.
  18. № А 6395/3-IV, № А 6406/29-IV, № А 6413/8-IV.
  19. Прибавление слова «кавалер» говорит о том, что этот священнослужитель имеет и светские награды.
  20. Николаева С.Г. Коллекция гравированных антиминсов в собрании Государственного музея истории религии. СПб. 2003. С. 118; 150; 176.
  21. Антиминс ПЗМ № 9743 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Антонием в 1864 г. (однако вторая дата переводится как 1899 г., вероятнее всего именно эта дата верна) в Никольскую церковь с. Андрианово. Второй раз этот антиминс был подписан в 1941 г. Димитрием Архиепископом Ярославским и Ростовским. Внизу, в правом углу стоит печать московской патриархии «Димитяй Градусов». Антиминс ПМЗ№18355 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Феогностом в 1880 г. в Сретенскую церковь г. Переславля. Антиминс ПМЗ№18352 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Феогностом в 1887 г. в церковь Св. Великомученицы Варвары г. Переславль. Антиминс ПМЗ № 1835 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Феогностом в 1887 г. в Сретенскую церковь г. Переславля. Антиминс ПМЗ № 1974/2 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Феогностом в 1889 г. в Федоровский собор Федоровского м-ря. Антиминс ПМЗ№1974/3 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Сергием в 1895 г. в кн.Владимирскую церковь г. Переславля. Антиминс ПМЗ № 1974/4 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Сергием в 1903 г. в ц. Серафима Саровского (Федоровский м-рь, г. Переславль-Залесский).
  22. Антиминс ПМЗ № 9752 подписан Архиепископом Ярославским и Ростовским Ионофаном в 1903 г. в Николаевскую церковь с. Нагорного, и в торой раз – в 1958 г. в Сергиевский придел ц. Николая Чудотворца с. Андрианово. Антиминс ПЗМ 9751 подписан Архиепископом Ярославским и Ростовским. Сергием в 1904 г. в Троицкую церковь с. Вексицы. Второй раз антиминс подписан в 1958 г. в Казанский придел ц. Николы Чудотворца с. Андрианово.
  23. Антиминс ПМЗ № 1974/1 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Сергием в 1904 г. в Сергиевскую церковь «при тюремном замке», г. Переславле. Антиминс ПМЗ № 1974/5 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Николаем в 1914 г. в церковь Св. апостола Евангелиста Иоанна Богослова г. Переславля. Антиминс ПМЗ № 1974/6 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Николаем в 1914 г. в Рождественскую церковь г. Переславля. Антиминс ПМЗ № 1974/2 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Николаем в 1910 г. в Сергиевскую церковь (Данилов м-рь, г. Переславль-Залесский). Антиминс ПЗМ № 9552 подписан Архиепископом Владимирским и Суздальским Николаем в1910 г. в ц. Покровскую в с. Б. Брембола.
  24. Переславский Горицкий монастырь, как один из крупнейших феодалов нашей территории стал центром вновь образованной в 1744 году Переславской и Дмитровской епархии. Гордость монастыря Успенский собор, был украшен великолепным резным иконостасом, выполненным в стиле барокко. См. М.И. Смирнов Переславль-Залесский, Исторический очерк 1934 г. Переславль-Залесский 1995. С. 359.

О том, что в Ростове когда-то существовало кружевоплетение сейчас известно только очень узкому кругу специалистов. В то же время, в основополагающих трудах по истории русского кружева, принадлежащих перу С.А. Давыдовой1, Ростов выделен, как один из самых старых центров его производства. В последней четверти XIX в. исследовательница побывала в городе. Увиденные образцы вызвали самые восхищённые оценки. Давыдова не только называла узоры ростовского кружева «в высшей степени грациозными», но и считала, что «ничего прелестнее и более изящного по рисунку и исполнению ей не приходилось видеть ни в одной из обследованных губерний»2.

К сожалению, уже тогда искусство это находилось почти в полном упадке. Исследовательнице удалось разыскать всего 7 кружевниц, и те были преклонного возраста. Вероятно, с их смертью кружевоплетение в Ростове перестало существовать.

Обращение к историографии этого вопроса выявило со всей яркостью степень его неизученности. Публикаций крайне мало, сведения, содержащиеся в них неполны, иногда противоречивы, иногда голословны. Выводы, сделанные авторами, в основном, базируются на ограниченном числе примеров из своих собраний, а потому не вполне основательны. Никогда ещё не проводилось сравнения с материалами других собраний, с аналогичными образцами других кружевных центров, с зарубежными аналогами. Практически неизвестна коллекция Ростовского музея. Всё сказанное указывает на открытость этой темы, как в вопросах истории появления, становления, бытования, так и в выявлении орнаментальных особенностей местного кружевоплетения3.

К сожалению, почти все известные подлинно ростовские кружева изготовлены в течение XIX столетия. Однако одно, датируемое концом XVIII в., и несколько других начала XIX в. позволят заглянуть в XVIII век. Ростовским кружевам конца XVIII – нач. XIX вв., истокам их орнаментики и характерным особенностям посвящено настоящее исследование. При этом следует сразу оговориться, что рассматриваться будут только кружева-прошвы. Вопрос о национальных и местных традициях украшения зубчатой формы требует, на наш взгляд, отдельного изучения.

Сохранившихся образцов этого периода крайне мало. В основном – это фотографии. В книге Давыдовой «Русское кружево и русские кружевницы» были опубликованы изображения ростовских образцов конца XVIII – первой четверти XIX вв. Все они на тот момент находились в частных руках. Кроме указания на материал, из которого они изготовлены и имени владельца о них ничего неизвестно.

Образцы из Ростовского собрания не атрибутированы. Но среди них есть несколько, которые мы можем отнести к началу XIX в. Это 4 конца полотенец, привезённых в 1924 г. этнографической экспедицией из села Угодичи Ростовского уезда. Со слов сдатчицы, они были выплетены ещё её прабабушкой.

Наиболее ранний из всех перечисленных образцов, датируемый концом XVIII в., – конец простыни. Он известен лишь по изображению в книге Давыдовой (рис. 1). На момент публикации он находился в собственности заведующей практической школой кружевниц в Петербурге Е.Е. Новосильцевой. Судьба его неизвестна. Как указано в издании, кружева здесь льняные, сцепные.

Конец скомпонован из узкой шёлковой ленты-тесьмы, широкой кружевной прошивки, проставки из ткани и зубчатого кружевного края. Наиболее эффектна кружевная прошивка. Основным мотивом её орнамента является ритмично развивающийся по горизонтали побег, состоящий из парных спиралевидных завитков, расположенных встречно. От основного стебля по обе стороны ответвляются небольшие круглые цветы и характерные петлевидные листья. Побег выведен полотнянкой на фоне тюлевой решётки.

С целью проанализировать данное кружево мы пошли по пути поиска аналогов среди опубликованных образцов в зарубежных и отечественных изданиях. Нужно отметить, что работа с иностранными изданиями очень затруднительна. Все имеющиеся в нашей стране монографии по истории западноевропейского кружевоплетения относятся к дореволюционному фонду. Они объёмны и написаны на иностранных языках. Ни одна из них до сих пор не переведена. Более того, все они рассредоточены по разным городам и библиотекам. Доступны только в читальных залах, что не способствует основательному освоению их содержания. Тем не менее, они были выявлены и просмотрены, с целью обнаружить аналоги. И такие аналоги нашлись. Наиболее близким из зарубежных образцов рассматриваемому, на наш взгляд, оказалось кружево из Венского издания 1901 г. Автор его Мориц Дрегер4. Это кружево датировано XVII-XVIII столетиями (рис. 2). Местом его изготовления, по мнению автора, является либо Северная Италия, либо Нидерланды. В связи с этим вспоминается распространённое в отечественных публикациях предание о том, что Пётр I в 1725 г. вывез из монастырей провинции Брабант Нидерландов кружевниц, которых разместил в Новодевичьем монастыре Москвы, где они обучили кружевоплетению 250 девочек-сирот. Мастерская эта существовала до 1812 г., а затем уже не восстанавливалась5. Очевидно, иностранные кружевницы привезли с собой сколки. Вероятно, какое-то время кружева просто копировались. Но со временем на их основе стали создаваться свои образцы, адаптированные к национальным и местным эстетическим традициям. Выявление этих традиций, сравнение с ними даст, на наш взгляд, представление о принципах, на основе которых проходил этот процесс.

Обратимся к ним. Характерным для орнаментальной организации русского средневекового декора нам представляется принцип отсутствия глубины фона в узоре. В иностранных образцах этого времени глубина пространства, так или иначе, присутствует. Это объясняется давним освоением в западноевропейском изобразительном искусстве прямой перспективы. При сравнении заметно, что при внешней схожести отдельных мотивов, в западном образце ритмический рисунок композиции сложнее и подчинён законам прямой перспективы. Хотя пространство в нём в значительной степени всё же уплощено, тем не менее, ветви побега пересекаются, накладываются одна на другую. Фигурки животных и птиц отдельными частями тела оказываются или перед ветками, или, напротив, за ними. Формы листьев подчинены перспективным сокращениям. Таким образом, создаётся некая глубина. Да и сама основная ветвь свободно развивается по горизонтали.

Развитие русского прикладного искусства допетровского времени шло другим путём. Среди декоративных приёмов наиболее близкого вида искусства – вышивки, шире всего использовались силуэт, контур, рельеф, контраст узора по отношению к фону, чёткий рапорт, идущие от копирования на протяжении веков мотивов восточных и западноевропейских тканей. При вышивании орнамент оказывался на поверхности ткани, вторгался в реальное пространство. Он обладал собственной массой. Однако аналогичные приёмы использовались и в других видах прикладного искусства. При создании декора, состоявшего из нескольких орнаментов, в компановке составляющих элементов также уже были веками наработанные приёмы. Очень важен был контраст фактур. Так, например, рядом со сквозным узором, или рельефом, должна была соседствовать гладь, а переход от одной поверхности к другой должен был осуществляться постепенно.

Для наглядности сравним принципы организации декора потира середины XV в. работы Ивана Фомина (Москва) из Сергиево-Посадского музея (рис. 3) и ростовского конца простыни. Между ними много общего. Ритмический рисунок орнамента скани на потире близок кружевной прошве. Ажур мелких листьев-завитков также перекликается как с тюлевой решёткой фона кружева, так и с ритмикой мелких листочков, облепивших побег в кружеве. Ажур полосы на потире расположен между двух проставок. Постепенный переход к мраморной глади осуществляется с помощью плотных утяжелённых зубцов-кринов. Аналогичный приём мы видим и в рассматриваемом конце простыни. Мотив рапорта из пары встречных завитков пришёл на Русь из Византии и получил широкое распространение. В средневековом искусстве его можно встретить и в скани, и в резьбе, и среди басменных узоров, и в вышивке. Этот мотив оказался очень живучим, пройдя через века, позднее, в конце XVIII – начале XIX вв. этот же лишь слегка изменённый побег использовался волжскими мастерами в корабельной и домовой резьбе.

Отметим, что из отечественного наследия ростовские мастерицы выбрали именно эти образцы, именно эти приёмы, хотя возможны были и другие. Это, на наш взгляд, заставляет задуматься об особенностях местных традиций.

Например, среди опубликованных образцов русского кружева этого же периода мы обнаружили близкую по характеру узора прошву подзора из города Торжок Тверской губернии. Она хранится в Русском музее6. Тверское кружево из цветного шёлка с введением металлической нити. Здесь адаптация шла, на наш взгляд, другим путём. Из отечественного наследия тверской прошве ближе всего полихромные стенные росписи теремов и храмов XVII в. (рис. 4)

Ещё один близкий рассматриваемому кружеву отечественный пример мы имеем в альбоме образцов Давыдовой. Это кружево было выплетено во времена Екатерины II купчихой Золотовой – бывшей крестьянкой нижегородского имения графа Шереметева.

При внешнем сходстве главное отличие его узора в практической нечитаемости основного мотива на фоне плотной решётки и не сомасштабности его ширине прошвы сравнительно с ростовским. Кроме того, в ростовском варианте решётка тюлевая, а в аналоге косая. Нужно отметить, что имение Шереметевых было и близ Ростова. Есть сведения, что простыни с кружевом там бытовали уже в 20-е годы XVIII в. Сходство орнаментов заставляет обратить на этот факт особо пристальное внимание. Возможно, ответ кроется в неопубликованной части архивов Шереметевых. При сравнении становится очевидным, что, вероятнее всего, Золотова пользовалась сколком, изготовленным уже по какому-то отечественному образцу, может быть даже, ростовскому7 (рис. 5). Ему он близок, но от зарубежного – весьма далёк. Ростовский образец, на наш взгляд, отразился позднее и в вышивке по сетке на прошве простыни середины XIX в., место изготовления которой неизвестно (рис. 6). Нужно отметить, что вышивки подобного типа в конце XVIII в. бытовали в Ярославской губернии, их образцы хранятся в ГИМе.

Итак, ростовский образец с иностранным аналогом роднит – изящество контуров узора, решётка, выбор мотивов, близкое соотношение орнамента с фоном. Отличает рапорт орнамента, плоскостность, принципы обрамления. В то же время, на наш взгляд, без ростовского кружева связь нижегородской прошвы с иностранным образцом была бы не очевидна. Можно предположить, что ростовские мастерицы или видели иностранные образцы или учились непосредственно у иностранных плетейщиц. Сколки же для данного кружева делал уже профессиональный русский мастер.

Другой, не менее интересный образец, как и предшествующий, известный только по изображению – это конец полотенца, принадлежавший в XIX в., Великой Княжне Александре Иосифовне – жене Великого Князя Константина Николаевича. Он датирован 1820-1830 гг. О кружеве известно только то, что оно сцепное и выплетено изо льна. Судьба его, как и предыдущего образца, неизвестна. Обращает на себя внимание решётка фона, состоящая из крестов. В истории русского кружевоплетения такая решётка получила название «Ростовской» или решётки «Ростовский крест»8. Название дано за основной элемент, из которого она состоит – ажурный крест. До создания по инициативе Давыдовой в конце XIX в. школ кружевниц, где обучали плетению такой решётки, она имела узко местное распространение и являлась отличительным признаком ростовского сцепного кружева. Насколько оригинальным был этот элемент? Форма креста, использованная в этой решётке, известна очень давно. На Русь, вероятно, она пришла из Византии вместе с разнообразными культовыми предметами. Такой крест можно видеть на заставке из Евангелия X-XI вв. византийского происхождения9. В средневековой Руси он встречается в graffitti10. Многократно, как отдельный элемент, позднее использован в украшении русских рукописных книг11. Из крестов такой или подобной формы складывались целые решётки. Они также многократно были использованы в книжных заставках русских рукописных книг XII-XV вв.12 Трудно проследить историю бытования креста такой формы на Западе, но в гипюрах Фландрии XVII – XVIII вв. он был уже в употреблении13. Решётка из крестов в Европе также была известна. Примером может служить образец кружева из Испании того же периода (рис. 7)14. Здесь узор расположен на фоне решётки из крестов, только сравнительно более плотных.

Аналогичные кресты были использованы в решётке кружевной прошивки простыни первой половины XIX в. из Ярославской губернии, хранящейся в ГИМе (рис. 8)15.

Очевидно, что и композиция испанского кружева, и мотивы его также значительно перекликаются с ростовским образцом. Но, на наш взгляд, ростовский вариант не копия, а скорее русская версия западного аналога. В своё время, драгоценные восточные ткани, из которых пришли подобные мотивы, широко использовались как в Европе, так и на Руси. На русской почве они много копировались в вышивке16. В ней они часто выводились высоким швом золотными и серебряными нитями по настилу или белью с сажением жемчугом (рис. 9)17. Вышивка рельефно выступала и чётко читалась на ярком однотонном фоне. Контрастный узор сам по себе уже воспринимался ажуром. В таком виде он легко мог быть воспроизведён в кружеве. Рельефность ростовского образца заметна даже на фотографии, в отличие от испанского аналога. На испанском кружеве полотнянка, которой выведен узор, плоская, разной ширины и рисунка. В ростовском варианте она более всего напоминает саженье мелким жемчугом по бели. Здесь по центру проходит скань, делающая орнамент подчёркнуто контурным и рельефным. Вероятно, встретившись с подобными западными образцами, мастерицы вновь обратились к отечественному наследию и выполнили свой вариант в национальных традициях (рис. 10). К этому образцу тяготеет целая группа памятников более поздних по времени. Один из них – это подзор, хранящийся в Ростовском музее. Он относится к последней трети XIX в., а два других середины и второй половины XIX в. находятся в ГРМ (рис. 11). Эта группа нуждается в отдельном рассмотрении. Отдельного анализа требует и вопрос об укоренении фона из крестов только в данной местности. Необходимо выявить причины, объясняющие этот факт.

Интересную группу из четырёх концов полотенец, два из которых парные, представляют кружева, привезённые в музей экспедицией 1924 г. Согласно записям, они были выплетены прабабушкой сдатчицы и, следовательно, по времени изготовления также могут относиться к началу XIX в. Однако точных сведений мы не имеем. Сами же образцы очень разные: среди них есть как сцепные, так и парного плетения. Узоры как растительные, так и геометрические, из материалов используется не только лён, но и разноцветная шерсть. Мастерство исполнения также разное. Сцепные кружева выполнены более умело. Перемежевание же в концах полотенец кружевных элементов с тканью, аналогичной материалу собственно полотенца более характерно для 30-х – 50-х годов XIX в. Это можно объяснить тем, что образцы могли быть выплетены в разные периоды жизни мастерицы. Эти – в более поздний. Тем не менее, указанные узоры – единственный пример крестьянского кружевоплетения, так или иначе, примыкающего к рассматриваемому периоду.

Этот комплекс кружев производит странное впечатление: образцы, входящие в него, одновременно демонстрируют и наивность, и искушённость композиций, умение плести кружева в различных техниках, и неумение свободно работать со сколком. Символика мотивов как христианская, так и языческая.

К наиболее ранним из них мы относим кружева конца полотенца Т-707 (рис. 12). При этом прошва – образец парного плетения, а край – сцепной. В целом исполнение плетения грубовато. Наблюдается искажение мотивов орнамента, неровность линий узора. Сетка фона прошвы имеет разную разреженность ячеек. На наш взгляд, это свидетельствует о том, что мастерица ещё только овладевала приёмами плетения.

Рассмотрим прошву отдельно. Она плотная и выплетена из довольно толстых для кружева нитей. Мотивы орнамента здесь растительно-геометрические. Бросается в глаза, что перед нами явно лишь часть орнамента, центр которого смещён вправо. Продолжив узор зеркально, используя возможности компьютера, мы получаем изящную, оригинальную композицию, близкую по характеру подзору из города Галич (Костромской губернии)18, но с преобладанием геометрических мотивовСписок сокращений. В XVIII в. с косой решёткой, как в фоне рассматриваемой прошвы, выплетались знаменитые своей особой прочностью, льняные кружева «Валансьен». Их плели во французской провинции с тем же названием. Однако прежде эта территория относилась к Нидерландам19. Кружева этого типа были очень распространены и очень напоминают рассматриваемые, но они совсем не имели рельефа. В нашем же случае орнамент выведен сканью, которая заметно выделяется на поверхности. Такую выпуклую обводку имели в те времена кружева блонды, выплетавшиеся, напротив, из шёлка (рис. 13)20. Однако те имели исключительно растительный орнамент и тюлевую решётку фона (т.е. с шестиугольными ячейками). Насколько этот приём оригинален? Обводку сканью имели и отдельные аналогичные галицко-костромские кружева, и некоторые тверские образцы этого периода21. Следовательно, фактурность кружева подобного типа – это, скорее, всё-таки проявление национальных традиций, нежели особенность ростовских узоров.

Орнамент прошвы включает растительные элементы. Аналоги им мы также находим в галицко-костромских кружевах, а мотивы ломано-волнистой линии можно встретить и в рязанских, и в галицких22. Нужно отметить, что этот декоративный элемент мы встречаем уже в русской вышивке XVI-XVII вв.23 (рис. 14). В рязанских кружевах мы также встречаем мотив птичьего хвоста с глазком-дырочкой на каждом пёрышке. Однако мотив пёрышка-капельки в сочетании с сетчатым фоном мы видим ещё раз на двух более поздних по времени создания кружевах местной работы (рис. 15). Оба они находятся в Русском музее. Всем этим орнаментам свойственна изысканная простота рисунка и вариация одной темы, указывающие, возможно, на один источник разработки. Вместе с тем, явные параллели с галицкими и рязанскими образцами – это не только демонстрация вкусов эпохи, но и указание на возможные связи. Известно, что Галич, как и Ростов, был богатым купеческим городом. Интересы торговли, наверняка, приводили ростовских купцов в Галич, а тех в Ростов, или они знакомились на ярмарке в Нижнем Новгороде. Возможно, что местные купцы из поездок в качестве подарков привозили для своих жён сколки. Документально известно, что в купеческих домах Ростова кружева плели. Материалы же для плетения могли брать излюбленные в данной местности, поскольку для костромских кружев этого времени более характерны шелка различных цветов.

Парным концам из этого комплекса автором была посвящена отдельная работа. Доклад прозвучал на Болотцевских чтениях в Ярославле 5 марта 2005 г. Автор рассматривает символику этих мотивов как христианскую. На прошве крин в сердцевидном мотиве, как символ креста-древа жизни. Мотив в зубце – как крест-якорь (рис. 16). То, что фон из крестов относится к христианской символике – вне всякого сомнения. Возможно, это концы к полотенцам для убранства икон. Украшение полотенцами образов в России имеет широкое повсеместное распространение.

В то же время архивы Успенского собора Ростова свидетельствуют, что в начале XIX в. к почитаемой чудотворной иконе Владимирской Божьей Матери, находящейся в храме, делались подношения холстом и полотенцами, как украшенными, так и неукрашенными, что видно из цены на них. Эти подношения поступали в продажу, так как их было очень много, и это была существенная статья доходов собора. Особенно в лихолетье войны 1812 г. Так, в одном только ноябре месяце 1813 г. было продано холста и полотенец более чем на 740 руб. (Для сравнения – один аршин холста стоил от 24 до 60 коп. – Е.Б.). При этом, за полотенца было выручено более 300 руб. Покупателями, чаще всего, значатся местные ростовские купцы. Возможно, что ряд полотенец этого времени, поступивших в музей из купеческих домов, относится к ним. Возможно, этими подношениями в ноябре 1813 г. благодарили Божью Матерь за победу в Лейпцигской битве октября 1813 г. Сражение это получило в истории название «Битвы народов». Наполеон потерял тогда 65 тыс. воинов.

Если эти концы с христианской символикой, то мотивы орнамента прошвы четвертого конца полотенца (Т-219) явно языческие. Не все из них поддаются прочтению, но элемент справа от центра может рассматриваться как символ священного огня, покровителя домашнего очага. Для сравнения можно привести резьбу печного коника из книги Рыбакова «Язычество древних славян» (рис. 17).

Символ слева менее распознаваемый. Возможно, этот мотив фаллический, обозначающий плодородие. Вероятно, перед нами конец свадебного полотенца.

Несмотря на то, что фон прошивки достаточно плотный, основной узор хорошо читается благодаря скани, проходящей по середине полотнянки. Тот факт, что крестьянка создаёт композицию и, очевидно, сколок к кружеву, свидетельствует не только о свободном владении техникой, но и о широком распространении кружева в крестьянском быту. Настолько широком, что появилось желание заменить им традиционную вышивку. Введение же скани в полотнянку свидетельствует об укоренившихся традициях в местном кружевоплетении.

Вместе с тем, само бытование кружевоплетения в крестьянской среде Угодич заставляет обратить на это село более пристальное внимание.

Нами уже выделялся из собрания музея комплект серебряных кружев, располагающихся на фелони XVII в. Она происходит из указанного села. Ряд особенностей кружев даёт возможность предположить их изготовление в местной мастерской княгини Марии Луговской. Существование этой мастерской исследователи относят к 1660-м гг.

Естественно, что временной разрыв более чем в столетие и отсутствие памятников за прошедший период не позволяют нам что-либо утверждать, но и о плетении кружев в других ближайших от Ростова сёлах пока ничего неизвестно. Возможно, что Угодичи – это один из древних центров русского кружевоплетения. Хотя, конечно, имеющегося материала недостаточно, чтобы подтвердить это предположение.

Подведём некоторые итоги. Рассмотренные нами два первых образца с одной стороны, имеют явные признаки сходства с западноевропейскими аналогами, а с другой не являются буквальным их повторением. Скорее это переработанные и адаптированные варианты. Изящество узоров говорит о разработке их профессиональным художником, знакомым с отечественными традициями. Как могли попасть в Ростов эти сколки? Здесь можно выдвинуть несколько предположений. В городе могли жить плетеи, обученные в Новодевичьем монастыре Москвы. В Ростов могли переселиться монахини из указанного монастыря после разорения его войском Наполеона. В городе этого периода было много беженцев из Москвы. Однако необходимо учесть, что в Рождественском монастыре Ростова кружева плели уже в 1804-1805 гг.

Что касается крестьянских образцов, то они, на наш взгляд, свидетельствуют не только о широком распространении кружев в крестьянском быту, но и подтверждают давность бытования плетения в здешних местах, поскольку в крестьянскую среду оно могло попасть только из помещичьих светлиц.

Анализ образцов подтвердил также наличие характерной рельефности ростовских кружев и в этом близость их национальным традициям.

  1. Давыдова С.А. Кружевной промысел в Тверской и Ярославской губерниях // Труды по исследованию кустарной промышленности в России. Вып. 10. СПб., 1883. С. 2721-2745; Давыдова С.А. Русское кружево и русские кружевницы. Исследование историческое, техническое и статистическое. СПб., 1892. С. 125-126.
  2. Давыдова С.А. Ук. соч.
  3. Брюханова Е.В. К истории кружевоплетения в Ростове // ИКРЗ 2004. Ростов, 2005. С. 317-333.
  4. Dreger Moriz. Entwick Lungs – Geschichte der Sitze mit bsnderer – Kucksicht fuf die Spitzen – Sammlung der K.K. Osterieihischen Museums fur Kunst U Industrie in Wien V. Miniseriumg fur Cultus und Unterricht Tafelband – 84 Tafeln. Wien, A. Schroll u. Co 1901. VII. С. 60.
  5. Левинсон-Нечаева М.Н. «Золото-серебряное кружево XVII в. // Труды Государственного Исторического музея, вып. XIII. М., 1941. С. 187; Фалеева В.А. Русское плетёное кружево. Л. 1983. С. 38.
  6. Фалеева В.А. Русское плетёное кружево. Л. 1983. С. 94-95; Илл. 70; Russian Bobbin Lace. 117 illustrations, 103 in colour. Leningrad. 1986. (Илл. 22-23)
  7. С.А.Давыдова считала это кружево созданным под влиянием венецианских кружев XVII – XVIII вв., где мотив спирали был распространён. Однако для венецианских кружев не характерен был фон-сетка. Это, на наш взгляд, говорит о более позднем создании образца. Давыдова С.А. Русское кружево... С. 11.
  8. «Курс женских рукоделий» с 1107 рисунками в тексте. Издание редакции журнала «Вестник Моды» издание третье, исправленное и дополненное. СПб. 1902 (Репринтное издание. Курс женских рукоделий. Макраме, филе, шитьё по бархату, шитьё золотом, вышитое кружево, вязанье в тамбур, фриволите, шитьё гладью, вязанье на спицах, штопка и починка белья. М., 1992.) С. Ефимова Л.В., Белогорская Р.М. Русская вышивка и кружево. М., 1982. С. 158.
  9. История русского орнамента X-XVI веков по древним рукописям. М.,1997. Табл. 3.
  10. Шляпкин И.А. Древнерусские кресты. Изыскание проф. И.А. Шляпкина. I. Кресты Новгородские до XV века, неподвижные и нецерковной службы с 24 таблицами рисунков. СПб., 1906. Табл. II, № 27.
  11. История русского орнамента X-XVI веков по древним рукописям. М.,1997. Табл. 3.
  12. Образцы письма и украшений из псалтыри с возследованием по рукописи XV века, хранящейся в библиотеке Троицкой Сергиевой Лавры под № 308 (481). СПб., б.г.и. С. 196, илл. 200.
  13. Verhaegen P. La dentelle Belge. Bruxelles, of –fice de Publieite. 1912.
  14. Lewis May. Florence. Hispanic Lace and Lace making. New – York. 1939.
  15. С. Ефимова Л.В., Белогорская Р.М. Русская вышивка и кружево. М., 1982. Илл. 154.
  16. Там же. Илл. 17.
  17. Многочисленные примеры приведены в кн. Мамушина Т. (авт.-сост.) Шитьё древней Руси в собрании Загорского музея. Научный редактор и автор введения доктор исторических наук Т. Николаева. М. 1983.
  18. С. Ефимова Л.В., Белогорская Р.М. Ук. соч. Илл. 146
  19. Бирюкова Н.Ю. Западноевропейское кружево XVI-XIX веков. Л. 1959. С. 8, 12.
  20. Фалеева В.А. Ук. соч. С. 190. Илл. 175.
  21. Там же. Л. 1983. С. 94-95; Илл. 41;76.
  22. Там же. Илл. 41,102, 103, 104; Ефимова Л.В., Белогорская Р.М. Ук. Соч. Илл. 139.
  23. Манушина Т. (авт.-сост.) Шитьё древней ... Илл. 89, 71, 73.

Известно, что таможенные уставные грамоты конца XV – середины XVII в. отражали местную практику и специфику взимания различных сборов с участников торговли. Грамоты регламентировали виды и размеры пошлин за операции по купле-продаже товаров, таможенное обслуживание (взвешивание, помер, объем), проживание торговцев на гостином дворе, транзитный проезд и т.д.

Таможенное обложение являлось и частью «средневековых перегородок», которое досталось Русскому централизованному государству в наследство от эпохи феодальной раздробленности и тормозило экономическое развитие страны.

Поэтому в середине XVII в. по инициативе купечества местные таможенные уставные грамоты были отменены и вместо них вводилась единая общероссийская грамота. Она упраздняла большинство мелких пошлин и оставляла лишь пятипроцентный сбор с цены товара (рублевая пошлина) и отдельные сборы с торговцев на гостиных дворах1.

Ценность местных уставных таможенных грамот заключается в том, что по ним можно судить об организации таможенной службы и развитии внутренней торговли. Эти источники имеют свою историографию2 и их изучение продолжается.

В нашем распоряжении находится подлинник таможенной уставной грамоты Ростова Великого 1627 г. Источник был обнаружен в фонде Ростовской приказной избы РГАДА3.

Текст грамоты написан скорописью красивым почерком на пяти больших листах, расклеенных из свитка и сложенных в гармошку в папку. Длина листов от 31 до 39 см., а ширина всех – 30,5 см. Источник после реставрации находится в хорошем состоянии, на полях и на обороте листов нет скреп и помет подъячих. Грамота состоит из трех частей: 1) Преамбулы, в которой сообщается история ее появления, 2) Перечня обязанностей сборщиков пошлин и правил торговли, 3) Перечня разновидностей и размеров пошлин и трех приписок-наказов.

В преамбуле грамоты сообщается, что ростовским таможенным откупщиком в 1626/27 г. был ростовец, посадский человек Арефа Нефедьев. Про него в писцовой книге г. Ростова 1624 г. Федора Дурова и подъячего Ильи Петрова сказано следующее: «В Введенской десятне двор Арефки Нефедьева сына Манукова…, пашет лук и чеснок, торгует солью в развес, в тягле с 2-х денег, прожитком худ» и что он владел лавкою за головой оброк в 10 алт.4 Отмечалось, что в это время в Ростове «летучих людей» не было, а «середние люди» облагались податью в 9 ден. с тягла. Поэтому «худым достатком» торговец Ареф Нефедьев мог выступать в качестве откупщика, тем более, что откупщики всегда «сколачивали» для это цели (откупа) артель пайщиков (4-6 человек), и старшим пайщиком был Арефа Нефедьев. Укажем также, что в это время сбор таможенных пошлин в Ростове мог составлять около 200 руб. в год. За это время известна лишь сумма кабацких сборов, которая была более 350 руб. в год, а таможенные сборы обычно были в 1,5 – 2 раза меньше кабацких5.

Откупщик Арефа Нефедьев в 1627 г. бил челом великому государю о том, что по старой ростовской таможенной грамоте, которая ему была выдана из приказа Большого прихода за приписью дьяка Матвея Сомова «со многих товаров на всяких людех почему пошлины имати… не написано». Кроме того, откупщик жаловался, что ростовцы – торговые люди – «привозят соль в рогожах и кладут в лавках и ту соль продают врознь мелочью и на государеве контарне не подымут и государевы пошлины ему не платят… и от тех де торговых людей насильства та подъемная пошлина теряется, а ему в том чинится недобор». Чтобы избежать такой ситуации, откупщик просил государя дать ему новую грамоту,такую же, как в г. Переяславле-Залесском, и в эту грамоту добавить некоторые статьи из старой ростовской таможенной грамоты. Рыночная ситуация в соседних городах была почти одинаковой – они стояли на оживленной транзитной магистрали Москва-Ярославль-Вологда и располагались при больших озерах. По этой челобитной руководство приказа Большого прихода велело подъячим «сыскать» уставную грамоту г. Переяславля-Залесского и «справить» с ростовской грамотой. Но она была «не сыскана», потому что в московский пожар 1626 г. все дела и уставные грамоты приказа сгорели. Тогда из приказа Большого прихода воеводе Переяславль-Залесского князю Ивану Львову было дано распоряжение сделать список «слово в слово» с переяславской таможенной грамоты и прислать его в Москву. Ростовскому же откупщику Арефе Нефедьеву велено было прислать в приказ старую ростовскую грамоту для «справки» ее со списком переяславской грамоты.

После этой процедуры справки новую ростовскую таможенную грамоту прислали в Ростов таможенному откупщику Арефе Нефедьеву «и впредь для верных целовальников» чтобы у них с торговыми людьми «в государевых пошлинах спору и государевым пошлинам недобору не было». Таким образом, мы имеем сразу как бы две таможенные грамоты: Переяславль-Залесскую и Ростовскую. Отметим, что обе эти грамоты не были известны исследователям.

Текст Ростовской грамоты, очевидно, на 100% идентичен тексту Переяславской с небольшими вставками из старой Ростовской грамоты, где речь шла о «водяном месте», потому что город Ростов стоял на судоходной реке Которосли.

После преамбулы идет перечень обязанностей таможенников и правил торговли в Ростове. 1) Собирать с торговых людей всякие пошлины; 2) «Беречь им накрепко чтобы торговые люди товары свои привозили к таможне и являли и в книги /таможенные/ писали; 3) следить, чтобы ростовцы – торговые люди к себе на подворье товаров не привозили; 4) Ростовцам приезжих торговых людей «ни с какими товары ночью и в день к себе на подворье не пускать и самим с ними тайно не торговать…»; 5) «Ростовцам торговать всякими своими явленными товары в рядех и лавках»; 6) Приезжим торговым людям торговать на Гостине дворе в амбарех». 7) В случае обнаружения у ростовца – посадского человека или у слобожанина на подворье товара торгового человека, этот товар «взять в государеве пене», т.е. конфисковать, а принявшему товар и положившему товар «от государя быть в опале». 8) Таможенникам у торговых всяких людей привозные товары «ценить прямо вправду и цену писать в книгу подлинно». 9) Пошлины у торговых людей с их продажных товаров иметь по уставной грамоте.

Анализ основной части текста ростовской таможенной грамоты 1627 г., где содержится перечень видам и размеров пошлин, позволил нам сделать следующие наблюдения.

К этому времени уже почти со всех обращаемых на ростовском рынке товаров таможенники взимали с торговцев основную пошлину – тамгу (она же рублевая) с цены товара в зависимости от географического статуса торговца, т.е. был ли он приезжим (инородец, иноземец) или житель г. Ростова или уезда, и оттого, был ли это привозной или отвозной товар. Как дополнение к тамге почти всегда, за редким исключением, присутствовала замытная пошлина, которая также бралась с цены товара.

В таблице показана величина основной пошлины – тамги и дополнительной к ней замытной, взимаемых в Ростове в 1627 г. с привозных и отвозных товаров с участников торговли.

ОткудаТамгаЗамытная
 привознаяотвознаяпривознаяотвозная
 ден.%ден.%ден.%ден.%
Ростовцы1,50,7510,510,50,50,25
Иногородние424210,510,5
Иноземцы73,5--10,5--

Как видно, ростовцы, по сравнению с иногородними и иноземными торговцами, имели некоторое льготное положение. Если иногородец за привозной и отвозной товар платил темгу с 1 р. его стоимости по 4 ден. (2%), то ростовец платил за привозной товар лишь 1,5 ден. (0,75%), а за отвозной товар 1 ден. (0,5%) с 1 р. его стоимости. Дополнительная замытная пошлина за привозной товар была для всех одинаковой – по 1 ден. с 1 р. цены товара, а для отвозного товара у ростовца она была лишь 0,5 ден. (0,25%).

Иноземец за привозной товар платил тамгу по 6 ден. (3,5%) с 1 р. его цены – самую большую основную пошлину, почти в 5 раз превышающую аналогичную пошлину для ростовцев. Сведений о размере пошлины с иноземцев за отвозной товар, как и за дополнительную пошлину замытную в грамоте не приводится.

С продажи лошадей тамга бралась со всех торговцев по 2 ден. (1%) с 1 р. цены лошади без замытной пошлины.

Тамга и померная пошлина при продаже овса и ржи, а также солода, гречки, гороха, толокна и семени конопляного (с воза по 10 ден. и с каждой четверти по 0,5 ден.) бралась с продавца, а с покупателя взималась лишь померная пошлина в том же размере. При продаже пшеницы тамга с продавца не бралась, а только померная пошлина, а с покупателя пошлин не взимали совсем. Это, очевидно, делалось для поощрения торговли пшеницей на местном рынке. Эта же основная пошлина – тамга, но под названием узолковой при отвозе товара в таре – бочке, кадях, рогозинах, пошевах, лукнах, корчагах – бралась только с ростовцев по 1 ден. с 1 р. стоимости товара с дополнительной замытной пошлиной по 0,5 ден. с 1 р. цены товара.

Померная пошлина бралась со всех сыпучих товаров одинаково – с воза по 10 ден. и с каждой четверти по 0,5 ден.

Замытная проезжая пошлина (при явке товара в проезд) бралась с ростовцев так же, как дополнительная мытная пошлина – по 0,5 ден. с воза при уплате мытной возовой пошлины по 1 ден. с воза груза. Отсюда видно, что эта пошлина – замытная, выступала в двух ипостасях: как дополнительная к тамге с цены товара и как дополнительная к возовой мытной пошлине.

Кроме основной пошлины, тамги, с ее дополнением замытной ценовой, в Ростове с участников торговли брали также мелкие дополнительные пошлины, которых можно насчитать более 40 разновидностей. Эти дополнительные пошлины подразделялись на несколько блоков в зависимости от их предметного и сервисного назначения.

I. Мытные пошлины: 1) отвоз, 2) привоз, 3) проезд (она же мимоезжая) 4) замытная грузовая, 5) головщина, 6) скотопрогонная (с 1626 г.)

II. Пошлина при купле-продаже лошадей: 1) пятенная (за клеймение), 2) поводная, 3) писчая.

III. Пошлины при продаже рогатого скота: 1) роговая, 2) привязная.

IV. Пошлины при продаже весчих товаров: 1) весчая, 2) подымная.

V. Померные пошлины: 1) померная возовая, 2) померная четвертная.

VI. Пошлины на гостином дворе: 1) амбарная, 2) свальная, 3) поворотная, или сносная по терминологии старой уставной ростовской грамоты. Она подразделялась на меховые (пушные) по сорту пушнины на суконные, по сорту иностранных сукон, на бумажные и на восковые.

VII. Пошлины поплавшные: 1) с дров, 2) с угля, 3) с разного строительного материала (доски, слеги, бревна, драницы, сколы и т.д.), 4) с хоромин, 5) с колес и обручей.

VIII. Пошлины с штучных товаров: 1) узолковая (с круга воска), 2) уторная с товаров (утор по древнерусски – дно).

IX. Пошлины с разных товаров: 1) хмелевая, 2) с сырых кож, 3) с масла коровья, 4) со съестных товаров (свиньи, птица, зайцы, яйца, сыр).

X. Пошлины натуральные: 1) праздничные с мясников-лавочников на Рождество Христово по косяку мяса с торговца. Разрешалось вместо мяса вносить деньгами – за косяк по 1 ден. 2) десятинная с лучины.

XI. Другие пошлины: 1) порядная (при покупке товара в лавку).

XII. Штрафные пошлины: 1) заповедь (штраф) за продажу и покупку весчих товаров без веса по 1 р. с продавца и покупателя, 2) заповедь за неявку и непомер жита с продавца 2 р., 3) заповедь за использование покупателем «непятинной государевой меры» – 2 р.

Величина дополнительных мелких пошлин колебалась от 0,5 ден. до 4 ден. Некоторые пошлины брали и с продавца, и с покупателя, например, с весчих товаров взималось за взвешивание по 1 ден. с 1 р. цены товара «сверх тамги и мыта» (с воска, меда, свинца, олова, меди, икры, соли и т.д.). Некоторые пошлины брались только с покупателя, например, при покупке лошади – пятенная и поводная по 1 ден., а писчая по 2 ден. Поворотную пошлину при покупке иноземных сукон с покупателя взимали в зависимости от качества и происхождения товара. С постава (единица измерения) сукна ипского и лунского «доброва» по 3 ден., а с постава сукна новонского или трекунского – по 1 ден. Поворотную меховую пошлину с белок покупатель также платил по такому же принципу. Так, с тысячи белок шуванских или устюжских по 4 ден., а с тысячи белок кляземских – по 2 ден.

Дополнительные пошлины со «съестных» товаров взимались с продавца с определенного количества, например, с тысячи утят или тетеревов и за 30 сыров с ростовца по 1 ден., а с иногороднего торговца по 2 ден.

При продаже строительного лесного материала дополнительные пошлины брались с продавца или с воза (доски, обручи, драницы, скалы, береста) по 0,5 ден. или с определенного количеств материала (с 10 бревен больших, с 10 следей, с 20 тесниц, с 10 желобов больших, с 10 колес деревянных и т.д. по 0,5 ден. и по 1 ден.). Такое разнообразие видов и размеров дополнительных сборов затрудняло работу таможенного персонала и приводило к конфликтным ситуациям при взимании пошлин между торговцами и таможенниками.

После перечня видов и размеров пошлин в грамоте в первой приписке – наказе говорилось об изменении размера некоторых пошлин и о введении новой скотопрогонной пошлины. С конца декабря 1626 г. в Ростове, как и в Переяславле-Залесском, предписывалось «збирать» проезжую пошлину с любого человека по 3 ден. с воза. Тем самым льгота для ростовцев при проезде мимо своего города была упразднена (до этого они платили за проезд 1 ден. с воза). За прогон мимо города одного быка или коровы, лошади или 10 овец все торговцы должны были платить по 1 ден., а за прогон борова (свиньи) или большого козла – по 0,5 ден. В этом случае проявлялся процесс унификации проезжих пошлин, а также процесс появления новых таможенных пошлин.

Во второй приписке – наказе откупщику преписывалось брать перечисленные в грамоте пошлины с торговцев всех сословных категорий и в том числе с тарханщиков. Здесь имелось в виду взимание пошлин с тех тарханщиков, у которых прежние льготные жалованные грамоты на беспошлинную торговлю не были подтверждены царем Михаилом Романовым.

В последней приписке повторялось запрещение таможенному откупщику с торговцев «лишнюю имать мимо сей уставной грамоты». В противном случае откупщику грозило быть «от великого государя в опале и в казне».

Также отметим, что в новой ростовской уставной грамоте 1627 г. не были учтены пожелания откупщика. Подъячие приказа Большого прихода не расписали «имянно» товары, с которых надо было «имать дополнительную сносную» (поворотную) пошлину с покупателя – с рыбы (осетра и белуги) по 1 ден., с косяка мыла по 1 ден. и с продавца при явке на продажу кваса, сусла и с воза сена также по 1 ден. С этих товаров грамота предписывала брать пошлины как и с «иных товаров», с которых пошлины брались по 1 ден. Сбор пошлин с неназванных в грамоте товаров зависел от усилий и настойчивости таможенников.

Таким образом, в новой ростовской грамоте 1627 г. по сути дела была учтена одна специфическая ростовская пошлина – головщина, взимаемая с ярыжных (работников), приплывших в Ростов с торговцев на суднах по р. Которосли – с одного человека по 1 ден. (она была минимальной по сравнению с другими городами, где величина головщины доходила до 1 алт. (6 ден.) с человека).

Изучение ростовской таможенной грамоты также проливает свет и на организацию таможенной службы в г. Переяславле-Залесском, с грамоты которой она была списана.

  1. ААЭ. Т. IV. СПб., 1836. № 64/П. С. 98-102.
  2. Николаева А.Т. Отражение в уставных таможенных грамотах Московского государства XVI-XVII вв. процесса образования всероссийского рынка // Исторические записки. Т. 31. М., 1950. С. 245-266; Тихонов Ю.А. Таможенная политика Русского государства с середины XVI в. до 60-х гг. XVII в. // Исторические записки. Т. 53. М., 1955. С. 258-290; Булгаков М.Б. Уставные таможенные грамоты как источник по организации таможенной службы Московского государства конца XV – первой половины XVII в. // Историческое краеведение (по материалам конференции в Пензе). Пенза, 1993. С. 141-148; Его же. Угличская уставная таможенная грамота // Исследования по истониковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1991. С. 36-44; Раздорский А.К. Можайская уставная грамота 1613 г. // Кодекс-info, 2000. № 9. С. 135-139.
  3. РГАДА. Ф. 856. Ростовская приказная изба. № 1. л. 1-5. В дальнейшем цитаты даются без указания на листы источника.
  4. Там же. Ф. 1209. Поместный приказ. Кн. 380. Л. 53-53 об., 159.
  5. Там же. Ф. 396. Столбцы Оружейной палаты. № 182. Л. 3.

В экспозиции Ростовского музея в 2005 г. выставлена Толгская икона Пресвятой Богородицы в раме1, где изображена история обретения святого образа и чудеса.

Икона в раме поступила в музей в 1926 г. из Одигитриевской церкви Ростова. Последнее каменное здание Одигитриевской церкви было построено в 1775 г. на месте древнего деревянного храма во имя бессеребреников Космы и Дамиана. Одигитриевская церковь имела два придела: правый был освящен во имя мучеников Космы и Дамиана, левый – во имя равноапостольных царя Константина и царицы Елены. Толгский образ находился в Одигитриевской церкви на столпе придела равноапостольных Константина и Елены. Венец, цата и поля иконы были медные. Вся риза, убрус сплошь низаны речным «китайским» жемчугом. Лопасти убруса были из тафты брусничного цвета, а наконечники лопастей низаны жемчугом2.

Икона и рама составляют единый живописный ансамбль, в котором главное место занимает Толгская икона. Она может бытовать самостоятельно. Рама же при всей ее самостоятельности сюжетов, должна иметь в центре сам образ, о котором в клеймах идет рассказ. Так как живописный ансамбль состоит из двух частей, то наше исследование мы так же вынуждены разделить на две части. Цель же сообщения одна: рассмотреть время создания иконы и рамы, программу и стилистические особенности рамы.

На нижнем поле Толгской иконы белилами выполнена надпись в две строки: «Списанъ сий с(вя)ты(и) образ с подлиного чудотворнаго об(р)аза пр(есвя)той Б(огоро)д(и)цы нарицаемаго Толгская оявлении и праздновании том целебоноснаго образа августа 8 д(е)нь Аявися в лета 1314 г(о)дъ». То есть перед нами список с чудотворного образа Толгского Введенского монастыря.

Размеры иконы-списка из Ростовского музея близки размерам чудотворной Толгской иконы Пресвятой Богородицы, которая до 1920-х гг. находилась во Введенском храме Толгского монастыря3. Размеры ярославской чудотворной иконы: 61х48 см; ростовской иконы-списка: 63х48 см.

На первый взгляд кажется, что перед нами один из списков, созданных в первой половине XVIII в. ярославским иконописцем Иваном Андреевым.

На сегодняшний день известны три иконы-списка Толгской Богоматери, подписанные иконописцем Иваном Андреевым4. Иван Андреев (уп. 1694 – 1745)5 относится к значительным иконописцам Ярославля первой половины XVIII в. Родом он из Костромы, где и начал свою деятельность как иконописец. С 1713 г. он жил в Ярославле, служил дьяконом, священником в церкви великомученика Дмитрия Солунского.

В 1707 г. Иван Андреев поновлял ярославскую святыню – Толгскую икону. Опыт поновления святыни у него был: в 1694 г. он поновлял чудотворный образ Богоматери Федоровской в Костроме, через 51 лет, в 1745 г. он будет руководить следующим поновлением Федоровской иконы. На сегодняшний день известно, что он написал четыре иконы-списка с Толгской чудотворной: в 1715 г. для ярославской церкви Варвары-великомученицы, в 1721 г. для ярославского Успенского собора, в 1734 г. для неустановленного храма (происхождение неизвестно, икона находится в частном собрании Москвы), в 1744 г. для московского Высоко-Петровского монастыря6.

Списки с Толгской иконы Ивана Андреева не дают полного представления об особенностях творческой манеры иконописца. Известные его три иконы, тоже подписные, которые демонстрируют, прежде всего, высокий профессионализм иконописца7. Для работ Ивана Андреева характерны особый консерватизм, проявляющийся во внимательном следовании иконописи Костромы второй половины – конца XVII в. Особенности новой иконописи первой половины XVIII ве.не затронули его творчество.

Известные на сегодня три Толгские иконы Ивана Андреева все подписаны его именем. Иконы-списки, созданные в 1715, 1744 и 1740-е гг. говорят нам о том, что на протяжении всей жизни он писал многочисленные списки с Толгской иконы. Одинаковый рисунок на всех трех иконах, свидетельствует об использовании одной кальки при их создании. Очевидно, кальку с чудотворной иконы он снял в 1707 г. при поновлении Толгского образа.

В рисунке из списка в список икон Ивана Андреева повторяются такие особенности как «треугольник» между бровями у Богоматери и Младенца, особенности написания ушной раковины, рисунок подглазниц (крутая линия) и верхнего века. В ростовской иконе эти детали решены по-другому, хотя треугольник между бровями в ростовской иконе похоже был и его рисунок изменен при реставрации. Рисунок музейной иконы имеет некоторые отличия в деталях от икон Ивана Андреева: кайма мафория на голове Марии (справа), рисунок головы Младенца, рисунок складок мафория более короткое расстояние от правой руки Богоматери до изгиба, рисунок уха, рисунок головы Младенца. Личное во всех трех иконах Ивана Андреева написано по-разному. Буквы монограмм Христа, Богоматери в иконах Ивана Андреева более вытянуты, чем в музейной иконе (монограммы тоже из кальки). Разность орнамента на рукаве Марии и нижней кайме мафория.

Проанализировав графику почерка надписи, расположенной в нижней части иконы, приходишь к выводу, что на иконах Ивана Андреева один почерк, на музейной – другой. Все сегодня известные произведения Ивана Андреева подписаны. На музейной иконе подписи нет. Но это не значит, что он мог написать икону и не поставить свое имя по каким-либо причинам.

Все выше названные отличия икон Ивана Андреева и музейной иконы вызывают сомнения, что в Ростовском музее хранится список Ивана Андреева. Конечно, есть и много, что роднит музейную икону с иконами известного ярославского иконописца. Это, прежде всего, сам чудотворный образ, с которого были написаны все списки, передающие особенности иконы. Во всех списках отразилось и время создания их: первая половина XVIII в., то есть – после поновления чудотворной иконы Иваном Андреевым в 1707 г.

В музейной иконе личное сохранилось на лике Младенца, ножках его, руках Богоматери. Эти фрагменты свидетельствуют о хорошем профессиональном мастерстве иконописца. Вполне возможно, что музейный список был написан с какого-нибудь списка Ивана Андреева.

При работе над темой исследования Толгской иконы из собрания Ростовского музея была обнаружена еще одна икона Толгской Богоматери, которая находится в ростовской церкви Толгской Богоматери и так же создана в первой половине XVIII в. На храмовой иконе, расположенной слева от Царских врат в ростовской церкви Толгской иконы Пресвятой Богородицы, на нижнем поле белилами в два рядя надпись: «Списанъ сей с(вя)ти образ с подлиннаго с чюдотворнаго образа Пр(есвя)тыя Б(огороди)цы нарицаемаго Толкская о явлении и праздновании того целебноноснаго образа августа в 8 де(нь) явися той с(вя)ты чюдотворный образ Трифону архиепископу Ростовскому и Ярославскому в лето 1314 г(о)ду». В этой иконе больше общего с иконами Ивана Андреева. Надпись на иконе по содержанию близка к музейной иконе, но почерк другой. На иконе нет подписи иконописца.

Первая половина XVIII в. – время широкого почитания чудотворной иконы из ярославского Введенского Толгского монастыря. Многие храмы, монастыри хотели бы иметь список с Толгской иконы. В Ростове и его окрестностях редкий храм не имел Толгского образа. В собрании Ростовского музея хранится восемь икон Толгской Богоматери, датируемых XVIII в.8 Толгские иконы в собрании музея происходят из Успенского собора, Богоявленского Авраамиева монастыря, из Одигитриевской церкви – две иконы. Две жемчужные ризы с Толгских икон происходят из ростовского Троице-Варницкого монастыря. Размеры этих риз разные, что говорит о наличии в Варницой обители двух Толгских икон. Был Толгский образ и в Спасо-Яковлевском Димитриевом монастыре9. Очевидно, списки писал не только Иван Андреев, но и менее известные иконописцы. К таким спискам неизвестного иконописца относится икона из собрания Ростовского музея. Этот список был создан в первой половине XVIII в., после поновления иконы Иваном Андреевым. Иконописец, написавший ростовскую икону, знал и списки Ивана Андреева.

С XVII в. Толгская икона Пресвятой Богородицы, чудотворный образ ярославского Введенского монастыря, нередко изображается с историей явления иконы и чудесами10. В. В. Горшкова, зав. отделом древнерусского искусства Ярославского художественного музея, выявила восемь икон со сказанием, хранящихся в музеях Ярославля11. Из восьми икон только в трех «Сказание» изображено на одной доске с Толгской иконой, а пять икон имеют рамы, где и повествуется рассказ о явлении иконы и чудесах от ее образа. К таким иконам, где «Сказание» изображено в раме, относится и образ из ростовской Одигитриевской церкви.

Клейма Толгской иконы из собрания Ростовского музея условно можно разделить на три группы. К первой группе изображений относятся святые, написанные в раме слева и справа от Толгского образа Пресвятой Богородицы. Ко второй группе относится четыре клейма верхнего ряда рамы, с сюжетами, рассказывающими о явлении Толгской иконы и основании обители на месте явления. К третьей группе – четыре нижних клейма с чудесами. В таком четком сюжетном делении есть своя программа, очевидно, определенная заказчиком. Здесь явно выделено изображение истории явления ростовскому архиепископу Трифону иконы Пресвятой Богородицы и основание на этом месте монастыря, чудеса от иконы и молитвенное предстояние Толгской иконе небесных покровителей заказчика и членов его семьи.

Святые, расположенные в раме слева и справа от иконы, изображены в рост и в повороте к чудотворному Толгскому образу. Вверху – архангел Михаил (слева) и архангел Гавриил (справа). Ниже – святой Модест, патриарх Иерусалимский (633 – 634), на противоположной стороне – священномученик епископ Власий Севастийский (ок. 316). Фигуры святых вытянутых пропорций вписаны в узкое пространство боковых полей рамы так, что им как бы не хватает места, поэтому изображение каждого «урезано» по сторонам. Святые написаны более крупными по сравнению с изображенными персонажами в клеймах рамы. Яркие красные одеяния всех четырех святых еще более выделяют их. Молитвенное предстояние архангелов Михаила и Гавриила святителей Модеста и Власия образу Толгской Богоматери очень важно в общей программе иконы. Священномученник Модест и святитель Власий – покровители домашнего скота, имели дар от Бога исцелять и охранять его.

Не исключено, что изображение архангелов Михаила и Гавриила в обращении к образу Богородицы – следование древней ростовской традиции, восходящей еще к XIII в. Именно в ростовских Богородичных иконах встречается иконографическая особенность – изображение в верхних углах иконы полуфигур архангелов12. Изображение архангелов есть и на византийских иконах Богоматери, их образы были и на главной святыне Константинополя – иконе «Богоматери Одигитрии». Л. А. Щенникова высказывает предположение, что изображение архангелов в Богородичных иконах в основном характерно для ростовских икон, поэтому не исключено, что появились впервые они в Ростове13. Иконография Толгской иконы Богоматери не имеет изображения архангелов, но заказчик, зная, что на чтимых ростовских иконах Владимирской, чудотворной Одигитрии из этого же Одигитриевского храма14 изображены архангелы, мог высказать пожелание видеть их образы в раме к Толгской иконе. Примечательно, что в раме архангелы изображены на уровне верхних углов иконы, поземом, на котором стоят архангелы, покрыт «облачным» орнаментом, наподобие фона, на котором изображены архангелы чудотворной Одигитриевской иконы.

Литературной основой клейм верхнего и нижнего ряда рамы ростовской иконы послужило «Сказание о чудотворном образе Богоматери Толгской». «Сказания», как литературный источник исследованы А.А. Туриловым15, которым было выявлено несколько редакций «Сказаний», самый ранний из них датируется серединой XVI в. Распространенная редакция истории Толгской иконы с чудесами сложилась в конце XVII в и в дальнейшем практически не изменялась. В клеймах ростовской иконы изображены сюжеты, взятые из распространенной редакции. Выбор этих сюжетов, очевидно, был определен заказчиком иконы.

Тексты, написанные на полях иконы около каждого сюжета, – свободный пересказ «Сказания».

В первом клейме изображен сюжет, рассказывающий о явлении иконы Пресвятой Богородицы. Согласно «Сказанию», епископ Прохор (в схиме Трифон, 1311 – 1327), возвращаясь из Белозерского края, остановился в нескольких верстах от Ярославля на ночь. Владыка и сопровождающие его расположились в шатрах, на правом берегу Волги. Во время полуночной молитвы, епископ увидел яркий свет в виде столпа от земли до неба за Волгой, на месте, где в нее впадает речка Толга. Святитель взял архиерейский посох, вышел из шатра и увидел перекинутый через реку мост, которого накануне не было. Перейдя по чудесному мосту через реку, приблизившись к столпу, он увидел стоящий на воздухе образ Пресвятой Богородицы. Долго слезно молился епископ перед иконой, а затем по мосту возвратился обратно. Надпись: «Во время в полунощи моляся пастырь. По сем [утрачено] ли из шатра оглядая и узреши добрый тои архиереи прежде помянуты: обонъ […]лъ реки Волги на месте Толги стояше столп огненны […] земли до небеси». В клейме мы видим шатер со спящими монахами и слугами, и шатер архиерея, из которого он взирает на огненный столп с иконою Пресвятой Богородицы. А на первом плане, на реке – мост, по которому идет епископ Прохор. В центре композиции – коленопреклоненный владыка молится перед иконою, стоящей в огненном столпе.

Второе клеймо рамы ростовской иконы продолжает рассказ о явлении иконы Пресвятой Богородицы. По глубокому смирению владыка решил утаить чудо. Но утром, собираясь в дорогу, его слуги не могли найти архиерейский посох. Святитель вспомнил, что посох забыл на том берегу и вынужден был рассказать своему клиру о ночном видении. Перебравшись на лодках через реку, все увидели икону в лесу между деревьями и рядом архиерейский посох. Надпись: «Утру бышю восхоте тои архиерей идти до града Ярославля того же времени жезл тои забы восташи. По сем от воздуха сшед тои Пресвятые Богородицы сему подаяя […] архиереи той дар во радо […] душею и веселяся чувстве постави тои Пресвятой Богородицы ор[…] на месте честнее иже есть в дубраве». Композиция клейма схожа с предыдущей. Архиерейский шатер распахнут, владыка сидит в окружении монахов и слуг. Согласно «Сказанию» архиерей и сопровождающие его на лодках перебрались на другой берег, чудесного моста не было. Но в клейме на первом плане композиции изображен, идущий по мосту епископ, – здесь представлено ночное возвращение владыки по мосту к месту ночлега, событие, не имеющее отношение к происходящему во втором клейме. И его следует рассматривать в ряду событий, происшедших ночью. В первом клейме владыка идет от шатра к огненному столпу, во втором – он идет к шатру. В центре композиции второго клейма изображен владыка с иконой в руках.

Третье клеймо и четвертое клеймо рассказывают об основании обители на месте явления чудотворной иконы Божией Матери.

Третье клеймо. На месте обретения иконы Пресвятой Богородицы была основана обитель и построена церковь. Надпись: «[…]тиже всем того Честнаго образа нача ту собрание монахо и обитель соградиша и церковь устроиша». Большую часть композиции занимает храм, в киоте которого размещена явленная икона Божией Матери, слева и справа – стоящие в молитвенном обращении монахи. На первом плане – река и две лодки с гребцами. В одной из лодок сидит архиерей в белом клобуке и два монаха, впереди – гребец. Опять-таки, это изображение больше подходит к событиям второго клейма, когда на лодках переплыли к чудесно явившееся иконе. Можно отнести это изображение и к событиям, происходящим в третьем клейме и домыслить, что к месту основания обители приплывали на лодке владыка и сопровождающие его.

Четвертое клеймо. Церковь была освящена в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы. Надпись: «Егда архипастырь святую церковь нача освящати преславны архиепископ града Ростова и с ним множество архимандритов, игуменов: иных […] от первеша святые […]». На фоне храма изображен многолюдный крестный ход с явленной иконой, возглавляемый архиереем. По одежде изображенных видим, что в крестном ходу участвуют монахи, священники, дьяконы, князья, княгини и другие мирские люди. На стене храма – икона Введения во храм Пресвятой Богородицы и пустая ниша для Толгской иконы Божией Матери.

Чудеса от Толгской иконы представлены в четырех клеймах нижнего ряда.

Пятое клеймо. Во время пожара в Введенской обители в начале XV в. ангелы вынесли из горящего храма Толгскую икону и оставили ее близ монастыря. Надпись: «Чюдо от иконы Пресвятыя Богородицы како посреди огня взята бысть ангелами отнесена на некое место близ монастыря и де же обретеся преславно». Слева большую часть композиции клейма занимает изображение монастыря с центральным храмом с престолом и чашей на нем. Снизу обитель охвачена огнем. Справа изображено дерево, на нем икона Пресвятой Богородицы, в сиянии и поддерживаемая двумя ангелами.

Шестое клеймо. Воскрешение отрока некого вельможи Никиты. Надпись: «Чюдо Пресвятыя Богородицы о некоем властелине именем [утрачено] его же сына воскреси негда начаша пети Владычице: прими молитву […] твоих иабие оживе мертвый отрок и возгласи возгласъ». В центре композиции на фоне храма изображена икона Толгской Богоматери пред престолом. На полу перед нею в гробу лежит отрок в белых одеждах. Слева пред иконой – иеромонах и иеродиакон, справа – боярин, на коленях – его супруга, позади – их слуга. Перед ними стоит воскресший отрок.

Седьмое клеймо. Исцеление царя Иоанна Васильевича, когда у него заболели ноги во время богомолья в Кирилло-Белозерский монастырь. Надпись: «Чудо Пресвятыя Богородицы о царе Иоанне Васильевиче всея России самодержцу случися ему шествовати в обитель преподобному Кириллу Белозерскому чудотворцу: Тогда ему болну сущи ногами и тако обы [...] моление сотворишу и получи: здравие и вспять возвратися». «Сказание» сообщает, что это чудо произошло в 1553 г. В центре композиции изображена икона Толгской Богоматери в киоте, перед престолом. Слева – царь и бояре, справа игумен монастыря с братией.

Восьмое клеймо. Московский купец Леонтий, ослепший на правый глаз, получил исцеление у Толгского образа. «Чудо Пресвятыя Богородицы о неком человеке Леонтии како десным оком невиде пал на землю пред образом Божиы Матере прося прощения о согрешении […] и дарова здравие деснеому его оку Родом града Москвы был купец». Принцип построения композиции клейма аналогичный двум предыдущим. Слева – иеромонах с двумя иеродиаконами, справа – Леонтий стоящий и в земном поклоне.

Из большого количества чудес, описанных в «Сказании», заказчиком выбраны четыре: чудо с самой чудотворной иконой, когда во время пожара ее спасли ангелы, воскресение отрока и два исцеления: царя и купца.

Рама выполнена позднее самой Толгской иконы. По стилистическим особенностям письма, создание рамы можно отнести в концу XVIII – началу XIX вв. В это время в центральной России иконопись начала ориентироваться на живописную икону в академическом духе. Клейма рамы ростовской иконы выполнены в традиционной иконописной манере, в которой работали мастера Палеха. В художественном строе клейм рамы выражены особенности тех иконописцев Палеха, произведения которых были ориентированы на иконы строгановских мастеров XVII в. с их миниатюрным письмом16.

Лики написаны тонко по светло-оливковому санкирю с мягким высветлением и легкой, но отчетливой подрумянкой. По гребню носа прочерчена тонкая белильная линия. Тонкой белильной линией выделены ноздри носа, веки. Контрастность черного зрачка и белка придают остроту взгляда изображенных, несмотря на миниатюрные размеры ликов. Миловидность ликов соответствовала стилю строгановских мастеров рубежа XVI – XVII вв.

Утонченно-удлиненные фигуры изображенных, движения их, выразительные жесты, позы наполняют сюжеты особой эмоциональностью, тем самым передавая состояние потрясения от чуда явления иконы, исцеления от болезни. Здесь в клеймах иконописец продемонстрировал мастерство миниатюриста, характерное в конце XVIII в. для некоторых мастеров с их увлеченностью миниатюрным письмом строгановской живописи раннего XVII в.

Во всех восьми клеймах изображен сам чудотворный Толгский образ. В художественном отношении он решен совершенно по-другому, чем образ в ростовской иконе. В иконе в клейме Пресвятая Богородица с Младенцем написаны на золотом фоне с красной опушью, тогда как ростовская икона имеет широкие темно-зеленые поля, как и сама чудотворная икона после поновления Ивана Андреева в 1707 г. В древности Толгская икона не имела зеленого поля, фон, поля ее были золотые, что соответствует изображению ее в клеймах на ростовской раме. Очевидно, иконописец писал икону в клеймах с более древней иконы с деяниями Толгского образа.

Одеяния Богоматери и Младенца в иконах клейм рамы интенсивно прописаны золотом, в иконе средника лишь кайма да звезды на мафории Марии украшены золотом. Возможно, отличие колористического решения икон в клеймах от чудотворной иконы объясняется тем, что иконописец рамы не видел сам образ без оклада. Он передал иконографические особенности Толгского образа. Толгская икона в клеймах изображена вставленной в киоты (3, 4, 7, 8), причем по навершиям киоты отличаются. В четвертом клейме, икону в киоте несут во время крестного хода, над крестным ходом, слева от иконы Введения во храм изображена пустая ниша, предназначенная для чудотворного образа. В последних трех клеймах чудотворная икона украшена красной пеленой и имеет богатую занавесь.

В пяти первых клеймах изображен пейзаж, иконописцы Палеха часто в своих работах писали природу. Особенно «по-палехски» написаны два первые пейзажа с шатрами, где спят сопровождающие владыку (первое клеймо), предстоят ему (второе клеймо). В этих двух клеймах архиерей изображен три раза. В первом клейме он выглядывает из шатра, идет на другой берег Волги по мосту, чудесно явившемуся, коленопреклоненный молится иконе Пресвятой Богородицы. Во втором клейме владыка Трифон изображен сидящим в шатре, идущим через мост, и держащим икону Богоматери. В ростовской раме пейзаж холмистый, редкие невысокие деревья (первое клеймо), изображена роща, где явилась икона (второе клеймо), иконное дерево, написанное в традиции палешан, на котором ангелы поддерживают Толгский образ (пятое клеймо). В первых двух клеймах изображен мост, сложенный из бревен, в третьем клейме – живописные две лодки с гребцами. Везде в пейзажах написаны яркие редкие цветы.

Торжественность придает колорит рамы иконы, где преобладают разные оттенки красного цвета. Цветовая интенсивность колорита с явным преобладанием красного и в то же время общая высветленность – особенности характерные для конца XVIII в., а в провинции встречаются еще и в XIX столетии. Характерны тщательность, тонкость и богатство орнамента, покрывающего одежды изображенных, архиерейский шатер. Темно-зеленого цвета поля иконы в сочетании с красным разных оттенков, золотом дают очень красивое цветовое сочетание. Общий колорит иконы и рамы благороден и торжественен, что соответствует идеи прославления чудотворного широко почитаемого Толгского образа.

Миниатюрное письмо, тщательно выписанные детали, выразительные жесты – все говорит о хорошем профессиональном уровне иконописца, написавшем раму со сказанием об обретении и чудесах Толгской иконы Пресвятой Богородицы к ростовской иконе.

Стилистические особенности рамы, атрибутирующие ее как произведение палехских мастеров конца XVIII – начала XIX в. поддержены и архивными данными. Опись Одигитриевского храма 1794 г. называет только Толгский образ и описывает украшение его. В описи 1833 г. икона названа «Толгская Божия Матерь с чудесами»17, что позволяет ограничить появление рамы периодом после 1794 г. до 1833 г.

Таким образом, Толгская икона Пресвятой Богородицы с лицевым сказанием о явлении и чудесах была создана в первой половине XVIII в. и является списком с чудотворного образа ярославского Введенского Толгского монастыря. Этот список выполнен был неизвестным иконописцем в те же годы, что и списки иконописца Ивана Андреева. Икона-список была написана для древнего ростовского деревянного храма во имя святых Космы и Дамиана, из которого в 1775 г. перенесена в новое каменное помещение церкви, переосвященного в честь иконы Богоматери «Одигитрии». Толгская икона, украшенная жемчужным окладом, находилась в приделе во имя царя Константина и царицы Елены на столпе. Опись 1833 г. называет икону «Толгская с чудесами», что свидетельствует о создании рамы к Толгской иконе в конце XVIII – начале XIX вв., что подтверждается и стилистическими особенностями. Рама иконы создана иконописцами Палеха, с их приверженностью к миниатюрному письму, идущему от строгановских икон XVII в.

  1. Инв. № И- 855; размеры иконы: 63 х 48 см; рамы: 108 х 72 х 2,8 см; дерево, темпера. Реставрирована в ВХНРЦ им. И.Э. Грабаря в 2004 году, реставратор О.Д. Тищенко.
  2. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 361. Л. 9 об.
  3. О Толгской иконе Пресвятой Богородицы см.: Ярославский художественный музей. Каталог собрания икон. Том. I. Ярославль, 2002. С. 42-43.
  4. Костромская икона. М., 2004. Кат. 208, 209, 210. Илл., 324, 325, 326.
  5. Словарь русских иконописцев XI – XVII веков. Редактор-составитель И. А. Кочетков. М., 2003. С. 51-52; Комашко Н.И., Корнюкова Л. А., Андреев Иван // ПЭ. Т. II. М., 2001. С. 345; Костромская икона. М., 2004. С. 40. Кат. 208, 209, 210. Илл., 324, 325, 326; Иконы из частных собраний. Русская иконопись XIV – начала XX века. Каталог выставки. М., 2004. С. 240. Илл. На с. 188.
  6. Комашко Н.И., Корнюкова Л. А., Андреев Иван // ПЭ. Т. II. М., 2001. С. 345.
  7. Икона «Благовещение». 1711 г. 144 х 102 см. Находится в церкви Воскресения на Дебре в Костроме. Икона «Спас на престоле». 1715 г. 105,7 х 65,2 см. Из церкви с. Козмодемьянское близ Ярославля. Икона находится в частном собрании А.И. Полийчука, г. Москва. Икона «Иоанн Предтеча в житии» 1744 г. Собрание ГИМа.
  8. Иконы не реставрированы, поэтому датировка предварительная.
  9. Вахрина В.И. Спасо-Иаковлевский Димитриев монастырь. Издание второе, исправленное и дополненное. М., 2002. С. 124.
  10. Горшкова В. В. Иконы Толгской Богоматери со «сказанием» в музейных коллекциях Ярославля // СРМ. Выпуск V. Ростов, 1993. С. 92 – 101.
  11. См.: указ. выше соч.
  12. Щенникова Л.А. Почитание икон Богоматери «Владимирской» в Ростове Великом и Ярославле в XVI столетии //Искусство христианского мира. Сборник статей. Выпуск 9. Москва 2005. С. 184 – 196.
  13. Указ. выше соч. С. 187.
  14. Вахрина В.И. Чудотворная икона Божией Матери из Одигитриевской церкви Ростова Великого //Искусство хритианского мира. Сборник статей. Выпуск 7. М., 2003. С. 277 – 285.
  15. Турилов А.А. Малоизвестные письменные источники XIV – начала XVIII в. (Сказания о ярославских иконах) // АЕ за 1974. М., 1975. С. 168 – 174.
  16. Красилин М. Русская икона XVIII – начала XX веков // История иконописи VI – XX века. М., 2002. С. 217 – 220.
  17. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 393. Л. 11 об.

Общеизвестно, что возвышение и расцвет Яковлевского монастыря начались в 50-х годах XVIII столетия и были связаны с обретением мощей и канонизацией ростовского митрополита Димитрия. Это положение настолько очевидно, что, кажется, и не нуждается в доказательствах – достаточно сопоставить условия существования обители до и после этих событий. Между тем, некоторое фактическое подкрепление, на наш взгляд, не помешает.

Целью настоящего исследования стало изучение вкладов, поступивших в Яковлевский монастырь в середине 1750-х годов. Указанный временной отрезок выбран не случайно, а обусловлен источником – монастырской описью, составленной в марте 1757 г., в которой учтены все вклады, поступившие в монастырь с 1754 по февраль 1757 гг.1

Данный период представляет собой время настоятельства игумена Киприана. В Яковлевскую обитель его определили из казначеев архиерейского дома, а спустя три года – перевели в Ярославский Толг-ский монастырь2. Как известно, новый настоятель был обязан принять монастырь вместе со всем имуществом – церковным, ризничным и казенным, для чего каждый раз составлялась особая опись. Интересующая нас опись была сделана, когда Яковлевский монастырь в марте 1757 г. принимал сменивший игумена Киприана игумен Илларион, поэтому в ней в качестве «прибылого» имущества оказались отмечены все предметы, поступившие в обитель во время настоятельства его предшественника.

Игумен Илларион возглавил Яковлевский монастырь 12 марта 1757 г., накануне провозглашения канонизации святителя Димитрия: официальное признание его мощей «совершенно святыми» было совершено в первый день Пасхи, 1 апреля того же 1757 г. Новому яковлевскому настоятелю, который был хорошо образован, начитан и просвещен, ростовский митрополит Арсений Мацеевич поручил ответственное дело освидетельствования истинности исцелений, совершающихся при гробе святителя Димитрия, и ведение записей об этих событиях3. Показательно, что «ради новоявленнаго чудотворца» ростовский владыка повелел игумену Иллариону, равно как и всем его преемникам, «иметь место первое пред всеми игуменами Ростовской епархии»4. Однако вскоре, уже в следующем – 1758 году, 14 мая, он получил новое назначение и, будучи произведен в архимандриты, встал во главе Ярославского Спасо-Преображенского монастыря5.

Уникальность рассматриваемой нами описи 1757 г. заключается в том, что она представляет собой своеобразный симбиоз описи и вкладной книги. Дело в том, что при записи предметов, пожертвованных в обитель, в большинстве случаев в данном документе отмечались дата вклада и имя вкладчика. В целом, в описи выявлено около 220 упоминаний о вкладах. Не следует забывать, что именно в это время Яковлевский монастырь впервые становится объектом особого внимания и заботы, когда на него буквально обрушивается поток вкладов. Посредством пожертвований многочисленные почитатели нового ростовского чудотворца выражали свое преклонение перед святителем Димитрием и демонстрировали свою благожелательность к монастырю. В свою очередь, монастырские власти могли распорядиться о сохранении памяти о вкладчиках, фиксируя в описи их имена. Отметим, что ни в предыдущее, ни в последующее время известные нам описи Яковлевского монастыря не содержат столь обстоятельной и подробной информации о пожертвованиях, полученных обителью.

Напомним последовательность событий, происходивших в те годы. 21 сентября 1752 г., во время ремонта пола, в Зачатиевском соборе произошло обретение мощей святителя Димитрия. Митрополит Арсений Мацеевич в тот же день произвел их личное освидетельствование и незамедлительно донес об этом в Синод6. Благодаря чудесным исцелениям, которые вскоре начинают происходить у обретенных мощей, известие о явлении в Ростове нового чудотворца получило широкое распространение. Представители всех сословий – и столичная знать, и окрестные крестьяне, спешили к святителю Димитрию, неся посильное вспомоществование монастырю, ставшему хранителем новой святыни7. И хотя официальное признание мощей ростовского чудотворца «совершенно святыми» произошло лишь в апреле 1757 г., всенародное почитание святителя Димитрия уже принесло Яковлевской обители первые, но достаточно ощутимые плоды.

Как уже говорилось, опись содержит порядка 220 свидетельств о вкладах, в том числе 190 упоминаний о вещественных пожертвованиях и 30 сообщений о каких-либо покупках, произведенных на пожертвованные деньги.

Итак, что же представляли собой монастырские вклады середины 1750-х годов. В подавляющем большинстве это были предметы церковного обихода и вещи, служившие для украшения храма. Отметим, что в то время в монастыре имелась единственная церковь во имя Зачатия Богоматери с приделом святителя Иакова Ростовского.

В самом общем виде церковные вклады можно классифицировать следующим образом: священные облачения, священные сосуды, картины и оклады для икон, лампады и подсвечники, одежды священнослужителей. Рассмотрим каждую из категорий более подробно.

Священные облачения – прежде всего, это одежды на престол и жертвенник, покровы на гробницы ростовских святителей, а также воздухи, покровцы и пйлены. Одежда для престола и жертвенника Зачатиевского храма была вкладной. Облачение для престола пожертвовал ростовский посадский человек Василий Строганов. Показательно, что одним из самых распространенных видов вклада являлись покровы, покровцы и пелены на гроб святителя Димитрия. За три года, в общей сложности, к гробу чудотворца были приложены две пелены, два покровца и 25 покровов. Одну из таких пелен преподнес граф Петр Борисович Шереметев – отец Николая Петровича Шереметева, который впоследствии станет одним из самых щедрых ктиторов Яковлевского монастыря. Наряду с покровами, в монастырь поступило немало воздухов – пять комплектов по два воздуха и 22 набора из трех.

Священные сосуды, жертвуемые в монастырь, все без исключения были серебряными. Три комплекта священных сосудов были подарены графиней Прасковьей Юрьевной Салтыковой и графиней Софьей Никитичной Головиной, а также неким безымянным московским купцом. Дарились и полные наборы, и разрозненные предметы. Напрестольный благословляющий крест в серебряном окладе был вложен послушницей Московского Вознесенского монастыря Ириной Васильевой. Из числа вкладного серебра также можно назвать сосуды для вина и елея, ковчег, поднос и кадило.

Монастырю преподносились картины, написанные на холсте, и серебряные оклады для икон. Здесь хотелось бы отметить образ Главы Иоанна Предтечи, подаренный экономом архиерейского дома игуменом Иоакимом и три портрета святителя Димитрия, один из которых был преподнесен московским губернатором князем Иваном Михайловичем Голицыным. Отметим, что в рассматриваемый период монастырь не получал в дар икон, но самостоятельно закупал или заказывал их на вкладные деньги.

В обитель дарилось немало лампад и подсвечников. Наиболее показательные примеры – это серебряная позолоченная лампада к образу Ватопедской Богоматери, вложенная княгиней Натальей Ивановной Хованской и серебряный подсвечник, подаренный княгиней Настасьей Александровной Нарышкиной.

Облачения священнослужителей – ризы, подризники, стихари, епитрахили, орари, пояса и поручи, поступали в монастырь в изобилии. Одних только риз было подарено около двадцати. Хочется отметить разнообразие материалов, из которых шились одежды – к примеру, ризы были бархатные, камчатые, шелковые, штофные, гранитуровые, грезетовые, голевые, люстриновые; стихари – бархатные, штофные и голевые; подризники – атласные, пояса – шелковые.

Монастырь получил немало книг, большинство из которых имело церковное назначение. Так, барон Николай Григорьевич Строганов и сенатор князь Иван Васильевич Адоевский преподнесли каждый по набору из 12 книг месячных миней.

К особой разновидности вкладов следует отнести материалы: краски, ткани, листовые золото и серебро. Многочисленные и разнообразные ткани: штоф, атлас, тафта, кружево – предназначались для изготовления облачений, одежд, покровов и прочего, а краски и золото – использовались для написания икон.

Наряду с вышеназванными вкладами, каждый из которых в той или иной мере имел церковное назначение, имелись и пожертвования, носившие, скорее, хозяйственный характер, но их было немного. К этой категории относятся скатерти и салфетки, использовавшиеся при трапезе, а также два мерина – каурый и серый, один из которых был подарен ростовской помещицей Агрипиной Владыкиной, а второй – передан из архиерейских конюшен.

Из вкладных денег также, преимущественно, приобретались предметы церковного обихода. В качестве наиболее яркого примера приведу покупку в 1755 г. деисусного чина для Иаковлевского придела, и год спустя – заказ четырех больших местных икон для иконостаса главного храма.

Следует отметить одно немаловажное обстоятельство: будучи изобильно одарен церковными предметами, монастырь получил возможность собственные средства использовать для хозяйственных нужд и даже самостоятельно развернуть небольшое строительство. По данным описи, «из монастырских денег» была приобретена мебель: дубовый шкаф, 3 стола и 37 стульев; закупалось множество столовой и кухонной посуды: хрустальной, стеклянной, медной, оловянной и деревянной. Наконец, была построена каменная братская келья и куплено деревянное пятивесельное судно.

Обратимся к характеристике вкладчиков, столь щедро одарявших обитель. Список их имен приведен в приложении. Опись зафиксировала имена 70 человек, немалая часть которых являлась представителями столичной знати. В период с 1754 по начало 1757 гг. вклады в Яковлевский монастырь сделали представители 20 княжеских родов и 6 графских фамилий. К разряду привилегированных сословий также следует отнести семьи барона и статского советника.

Следующей большой группой выступает купечество, преимущественно, московское – представители 16 родов. Четверо вкладчиц были охарактеризованы как помещицы.

Из числа лиц, состоящих на военной службе в чинах от поручика до флигель-адьютанта, насчитывалось четыре человека, кроме того, упомянуты три вдовы или жены военных.

Остальные категории граждан исчислялись единицами: два канцелярских служителя, содержатель мануфактуры, дворцовый портной, дворовый человек и крестьянин.

Представителей духовенства среди вкладчиков было немного, всего трое: архиерейский эконом Иоаким, ярославский священник Александр Осипов и московская послушница Ирина Васильева.

Мужчин и женщин среди вкладчиков было примерно равное число – представителей сильного пола – 36, и слабого – 34.

Некоторые благотворители, не ограничившись разовыми пожертвованиями, делали многократные вклады. К примеру, помещица Софья Михайловна Плохово в разное время преподнесла обители черные бархатные ризы с атласным подризником, бархатный стихарь, три воздуха, пелену и покров на гроб святителя Димитрия; баронесса Мария Артемьевна Строганова пожертвовала 8 серебряных подсвечников, штофные и шелковые ризы, стихарь и три воздуха; госпожа Думашева вложила шелковые ризы с атласным подризником и штофный стихарь.

Наконец, особо хотелось бы назвать вкладчиков, носивших одно имя со святителем Димитрием, тезоименитых ему: это князья Дмитрий Михайлович и Дмитрий Иванович Долгорукие, князь Дмитрий Юрьевич Трубецкой, московский купец Дмитрий Семенов и дворовый человек Дмитрий Завьялов.

В заключение еще раз следует подчеркнуть, что все вклады, о которых было сказано выше, поступили в Яковлевский монастырь еще до официальной канонизации святителя Димитрия. Причисление ростовского владыки к лику святых в апреле 1757 г. многократно усилило поток вещественных и денежных пожертвований в обитель. С этого времени вкладчиками монастыря становятся представители царствующего дома. Так, императрица Елизавета Петровна жертвует святителю Димитрию серебряную раку. Император Петр III передает монастырю три тысячи пудов железа для покрытия собора. Императрица Екатерина Алексеевна преподносит драгоценные облачения – покровы на гробницы святителей и одежды на престолы и жертвенники соборного храма и придела.

В целом же, вклады, которые во второй половине XVIII столетия почитатели святителя Димитрия делали в Яковлевский монастырь, были столь щедры и многочисленны, что позволили в течение трех-четырех десятилетий возвести новый монастырский ансамбль, благоустроить и украсить обитель, преобразить и прославить ее.

  1. ГМЗРК. Ф. 289. Оп. 13. Д. 8.
  2. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1062. Л. 3 об.
  3. «А в монастыре де Яковлевском, где мощи Святейшаго Димитрия имеются, игумен от Его Преосвященства (митрополита Арсения Мацеевича – А.В.) поставлен, нарочно по нынешнему времени для записывания чудес бываемых, достойной и ученой, свидетельствованной от Преосвященнаго Киевскаго, и на нем де Его Преосвященство совершенно утверждается». (РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 234. Л. 43-43 об.)
  4. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 234. Л. 21.
  5. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1062. Л. 3 об.
  6. Голубинский Е.Е. История канонизации святых в Русской церкви. М., 1903. С. 475-480.
  7. [Селецкий Д.С.] Описание Ростовскаго ставропигиальнаго первокласснаго Спасо-Яковлевскаго Димитриева монастыря и приписнаго к нему Спасскаго, что на Песках. СПб., 1849. С. 57, 38.
Приложение

Список лиц, сделавших вклады в Яковлевский монастырь в период с 1754 г. по февраль 1757 г.

Адоевская Авдотья Ивановна, княгиня
Адоевский Иван Васильевич, князь, сенатор
Александр Осипов, священник Николо-Надеинской церкви г. Ярославля
Балашов Михаил, ярославский купец
Брюсова Наталья Федоровна, графиня
Бугринов Иван Иванов, поручик
Вандышников Петр, московский купец
Владыкина Агрипина Евстигнеевна, ростовская помещица
Волжский Матфей Дмитриевич, князь
Волконская Анна Семеновна, вдова действительного статского советника Ивана Михайловича Волконского
Гавриил Иванов, канцелярист
Голицын Сергей Алексеевич, князь, московский губернатор
Головина Александра Васильевна, майорша
Головина Параскева Федоровна, графиня
Головина Софья Никитична, графиня
Гурьева Мария Ивановна, капитанша
Гусятников Иван, московский купец
Дерябин Иван Федорович, дворцовый портной мастер
Дмитрий Семенов, московский купец
Долгоруков Дмитрий Иванович, князь
Долгоруков Дмитрий Михайлович, князь
Долгорукова Мария Аврамовна, княгиня
Думашева, госпожа
Ершова Анна Федоровна
Журавлев, московский купец
Журавлева Мария Ивановна, московская купеческая жена
Завьялов Дмитрий, дворовый человек Марии Строгановой
Замятина Праскева Матвеевна, московская купеческая вдова
Земский Даниил Яковлевич, содержатель московский мануфактуры
Иоаким, игумен, эконом Ростовского архиерейского дома
Ирина Васильева, послушница московского Вознесенского монастыря
Истомин Гавриила Иванович, крестьянин села Угодич Ростовского уезда
Калашников Андрей Петрович, московский купец
Козьма Иванов, ярославский купец
Колычева Екатерина Михайловна, княгиня
Корф Екатерина Карловна, штатс-дама
Крашенинников Андрей Петрович, московский купец
Крискова Екатерина Ивановна, жена капитана
Львова Прасковья Федоровна, княгиня
Марков, московский купец
Нарышкина Настасья Александровна, генеральша
Нечаев Петр Варфоломеевич, флигель-адъютант
Оболенская Анна Михайловна, княгиня
Одоевский Иван Михайлович, князь
Петр Егоров, московский купец
Плохово София Михайловна, помещица
Румянцев Петр Григорьевич, майор
Салтыкова Параскева Юрьевна, графиня
Сергей Михайлов, московский купец
Собакина, помещица
Сойманова Пелагея Андреевна, генеральша
Строганов Василий, ростовский посадский человек
Строганов Николай Григорьевич, барон
Строганова Марья Артемьевна, баронесса
Трубецкая Варвара Ивановна, княгиня
Трубецкой Дмитрий Юрьевич, князь
Федор Яковлев, серпуховской купец
Хвостов Михаил Алексеев, статский советник
Хвостова Елена Степановна, жена статского советника
Хованская Анна Васильевна, княгиня
Хованская Наталья Ивановна, княгиня
Чадаева Екатерина Юрьевна, княгиня
Чебушева Пелагея Афанасьевна, полковница
Чирьева Федосья Андреевна, купецкая жена
Шаховская, княгиня
Шереметев Петр Борисович, граф
Шереметев Сергей Васильевич, князь
Шипова Александра Яковлевна, помещица
Яков Ильин, секретарь Ростовской духовной консистории († 1756 г.)

История появления на большой лаврской колокольне часов с курантами детально не исследована, в литературе о них приведены самые общие сведения. В изданиях, посвященных архитектурным сооружениям Троице-Сергиевой лавры, при изложении истории строительства колокольни, относительно часов отмечено следующее. Первоначально, в 1763 г., по распоряжению императрицы Екатерины II была предпринята попытка заказать часы в Англии, но из-за слишком высокой цены, запрошенной мастерами, она не увенчалась успехом. В конечном итоге, немного позднее, в 1784 г., часы с курантами были изготовлены в России тульским мастером Иваном Кобылиным Большим и исправно служили вплоть до начала XX столетия1.

Благодаря выявлению новых архивных материалов появилась возможность более подробно рассмотреть обстоятельства, сопровождавшие устроение в Троицкой лавре колокольных часов с боем.

В середине XVIII в., в период с 1741 по 1770 гг., в лавре строилась новая колокольня, в основании четвертого яруса которой, согласно проекту, предусматривалась установка часов с курантами.

20 мая 1763 г. в лавру прибыла Екатерина II. Когда архимандрит Лаврентий показывал государыне колокольню, зашла речь о часах. Императрица повелела выписать часы из Англии, заказав их у лучших мастеров, но с тем условием, чтобы их стоимость не превысила четырех с половиной тысяч рублей. Посредником между лаврой и Англией был выбран переводчик Иностранной коллегии Лука Татищев, которому поручалось найти за рубежом «знающих часовых искусных мастеров» и заключить с ними договор (см. Приложение)2.

Итак, история устроения лаврских часов началась с решения императрицы, высказанного ею при посещении Троицы в мае 1763 г. К этому следует добавить, что тот знаменательный приезд государыни в лавру был произведен попутно, главной целью ее тогдашнего путешествия был Ростов, куда Екатерина II направлялась для участия в торжествах переложения мощей святителя Димитрия в новую серебряную раку. В числе духовных лиц, составлявших свиту императрицы в ростовской паломнической поездке, находился и лаврский архимандрит Лаврентий3.

С начала лета 1763 г. между архимандритом Лаврентием и Лукой Татищевым завязалась длительная переписка. В июне того же года был детально обследован ярус колокольни, куда предполагалось установить часы. Состоящий при строении колокольни помощник архитектора Ухтомского Александр Азиатский вместе с лаврским часовщиком произвели осмотр места, сняли размеры, составили план и предоставили настоятелю детальный отчет, который незамедлительно был отправлен Татищеву. Однако, несмотря на все старания, заказать часы в Англии не удалось. Слишком высокую цену запросили иностранные мастера, оценивая свою работу от 5 до 15 тысяч руб. в зависимости от сложности модели, да и сама перевозка часового механизма в Россию потребовала бы немалых расходов4.

В следующий раз вопрос о необходимости устроения лаврских курантов встал на рубеже 70-х – 80-х годов XVIII столетия, когда Троице-Сергиеву лавру возглавлял московский архиепископ Платон Левшин5. Колокольня к этому времени была давно готова, место для часов на ней оставлено и, по словам архиепископа Платона, «как для нужды монастыря, так и для большей красоты колокольни те часы необходимо потребны»6.

Архиепископ Платон считался тонким ценителем колокольных звонов. Владыка особенно выделял колокола Ростовской соборной звонницы, поражаясь не только их весу и благозвучию, но также слаженности и гармоничности старинных ростовских звонов. Путешествуя в 1792 г. по древним городам центральной России и прибыв в Ростов, он слушал эти колокола и в своих путевых заметках оставил следующие впечатления: «звон удивительный и нигде примеру не имеющий, ибо устроен по инструментальной музыке, и пресладостно вызваниваются три порядочные концерты ..., и все колокола к тону прибраны способные, и звонари, звоня, со вниманием друг на друга и на ударение колоколов смотрят»7. Пристрастие митрополита Платона к ростовской звонарской традиции доказывает и тот факт, что в созданном им Спасо-Вифанском монастыре он намеревался устроить колокольный звон по образцу ростовского8.

В устроении колокольных часов для Троице-Сергиевой лавры роль архиепископа Платона была во многом определяющей, если не решающей. Наиболее дорогостоящие контракты, имеющие отношение к изготовлению часов заключались с мастерами от имени владыки. Пристальное внимание московского архиерея к устройству курантов демонстрируют также его обширные резолюции на документах о часах. Архиепископ Платон был прекрасно осведомлен и о сроках, и о качестве исполнения работ, лично отдавал распоряжения о расчетах с подрядчиками.

Мастер, согласный изготовить для лавры колокольные часы «наилучшим образом» и за значительно меньшую сумму, нежели англичане, нашелся в Туле. В феврале 1780 г. архиепископ Платон обратился в Государственную коллегию экономии с просьбой о выделении лавре денег, изначально определенных для этой цели императрицей Екатериной II, с тем, чтобы иметь возможность заключить с мастером контракт9.

Изготовление часов было поручено Ивану Ивановичу Кобылину Большому, замочному мастеру Оружейной слободы г. Тулы. С ним в декабре 1781 г. лаврские власти заключили контракт. Кобылин обязался сделать колокольные часы с боем на английский манер, которые имели бы недельный завод. Четыре циферблата были обращены на четыре стороны света. Каждый из них имел по одной стрелке, вместо цифр использовались буквенные обозначения – литеры. Чугунный стан для часового механизма и барабанов, отлитый по особой модели, имел следующие размеры: длина 3 аршина, высота 2 аршина, ширина 1 аршин. На этом стане в три яруса размещались барабаны или так называемые «колеса», отвечающие за звон, который исполнялся на восьми колоколах. Часы рассчитывались на «четвертной ход», то есть куранты должны были звучать каждые 15 минут. Поскольку циферблаты часов не имели минутной стрелки, своеобразным звуковым ориентиром служила колокольная мелодия, специально подобранная для каждой четверти часа. Особо в контракте оговаривалось высокое качество материала, механизм часов должен быть изготовлен из лучшего сибирского железа. Кроме того, мастер обязывался часы «работою производить самою лучшею»10.

Свой труд тульский мастер оценил в две с половиной тысячи рублей. Выплату предусматривалось осуществлять по частям. Первую половину суммы – авансом, при заключении контракта, вторую половину – после установки часов на колокольне лавры и их окончательной отладки. Стоимость восьми колоколов в контракт не входила, они покупались «казенным коштом», зато перевоз часов из Тулы в лавру производился за счет мастера. В том случае, если часы «против договора непорядочно будут зделаны», заказчики оставляли за собой право отказаться от них, взыскав с мастера все выплаченные ему деньги. Изготовить часы Иван Кобылин брался за полтора года, обязуясь в мае 1783 г. привезти их в лавру11, однако первоначально установленный срок не был выдержан, и в действительности новые часы были установлены на лаврской колокольне только в 1784 г.

Наряду с часами, Иван Кобылин принимал на себя изготовление железных кругов для четырех циферблатов, однако их окончательное оформление – изготовление резных букв, звезд и стрелок поручалось другому мастеру, Ивану Прохорову, дворовому человеку князя Михаила Ивановича Долгорукова. Договор с ним был заключен в октябре 1783 г., по контракту он за полтора месяца обязывался изготовить из латунной меди литеры и стрелки по предоставленным ему деревянным моделям. Отведенного времени, как это обычно бывает, не хватило, буквы оказались слишком громоздкими, но архиепископ Платон приказал расплатиться с мастером сполна. Владыка отдал следующее распоряжение: «Хотя слова оказались и тяжеловесны, и потому против обязательства не сходны, да при том на срок не сделаны, однако, по снисхождению к нему, и чтоб за нас Бога молил, выдать все по перевесу деньги, а именно 244 руб. 75 коп., ежели сей перевес по разсмотрению эконома оказался верен, из коих денег ныне выдать ему 200 руб., а остальные по приезде ево из Лавры, куда надлежит ему отправиться для прикрепления тех слов к кругам»12.

В феврале 1784 г. священноначалие лавры поручило московскому купцу Семену Алексееву вызолотить латунные накладки для циферблатов: 44 литеры, 47 звезд, а также 4 стрелки, за что, по исполнении им данного заказа, ему было заплачено около 500 руб. И в этом случае архиепископ Платон проявил снисхождение: «Хотя б и следовало, по крайней мере, за присмотр 25 руб. удержать, потому что все те штуки не совершенно исправно вызолочены, да и время сверх контракта – двумя целыми месяцами, однако, надеясь на ево исправление впредь в других работах, выдать ему сии деньги все сполна»13.

Колокола для курантов, числом восемь, были отобраны по весу: самый тяжелый весил 5 пудов 3 фунта, самый маленький – 27 фунтов. Их совокупный вес составил 17 пудов 13 фунтов, а общая стоимость, из расчета цены по 11 руб. за пуд, равнялась 190  руб. 30 коп.14

Итак, в 1784 г. большую колокольню Троице-Сергиевой лавры украсили новые колокольные часы. По свидетельству В.И. Балдина, они безупречно служили на протяжении 120 лет и только в 1905 г. были заменены новыми. Причем эта замена была вызвана не тем, что старые тульские часы стали плохо ходить, а просто желанием устроить новые15.

В завершении рассказа о лаврских колокольных часах нам хотелось бы еще раз подчеркнуть два обстоятельства. Начальный этап истории их появления связан с решением императрицы Екатерины II, высказавшей его в мае 1763 г., когда государыня через лавру направлялась на богомолье в Ростов. Окончательное устройство курантов пришлось на время управления лаврой московского архиепископа Платона, проявлявшего большой интерес к колокольному делу и высоко ценившего старинные звоны больших ростовских колоколов.

  1. Троице-Сергиева лавра. Художественные памятники / Ред. Н.Н. Воронин и В.В. Косточкин. М., 1967. С. 65; Балдин В.И., Манушина Т.Н. Троице-Сергиева лавра. Архитектурный ансамбль и художественные коллекции древнерусского искусства XVI-XVII вв. М., 1996. С. 220.
  2. РГАДА. Ф. 1204. Оп. 1. Д. 23930. Л. 2-2 об.
  3. [Селецкий Д.С.] Описание Ростовскаго ставропигиальнаго первокласснаго Спасо-Яковлевскаго Димитриева монастыря и приписнаго к нему Спасскаго, что на Песках. СПб., 1849. С. 58-59.
  4. РГАДА. Ф. 1204. Оп. 1. Д. 23930. Л. 10, 15, 57.
  5. Митрополит Платон (Левшин) (1837-1811), без малого сорок лет возглавлял Московскую кафедру (1775-1811), одновременно являясь священно-архимандритом Троице-Сергиевой лавры. В сан митрополита был возведен в 1787 г.
  6. РГАДА. Ф. 1204. Оп. 1. Д. 23930. Л. 84 об.
  7. ГАЯО. Рукоп. 567. Л. 110.
  8. Пыляев М.И. Старое житье. СПб., 1897. С. 294.
  9. РГАДА. Ф. 1204. Оп. 1. Д. 23930. Л. 84-84 об.
  10. Там же. Л. 34-34 об.
  11. Там же. Л. 31 об., 34 об.
  12. Там же. Л. 42-43 об.
  13. Там же. Л. 48.
  14. Там же. Л. 44.
  15. Балдин В.И., Манушина Т.Н. Троице-Сергиева лавра. С. 220.
Приложение

1763 г., 10 июня. Указ архимандрита Лаврентия, настоятеля Троице-Сергиевой лавры, Учрежденному собору лавры о повелении императрицы Екатерины II заказать часы с курантами для строющейся лаврской колокольни в Англии (копия).

Указ Ея Императорскаго Величества Самодержицы Всероссийския из Конторы Святейшаго Правительствующаго Синода члена Свято-Троицкия Сергиевы лавры архимандрита Лаврентия оныя лавры Учрежденному собору.

Мая 20-го дня сего 1763-го году Всепресветлейшая и державнейшая Великая государыня императрица Екатерина самодержица Всероссийская во время высочайшаго своею особою в Свято-Троицкой Сергиевой лавре присудствия всемилостивейше повелеть соизволила на строющуюся во оной лавре каменную колокольню выписать из Англии боевые с курантами часы в четыре тысячи двести или в четыре тысячи пятьсот рублев, с платежом оных денег из лаврской казны. А понеже Иностранной коллегии переводчик Лука Татищев объявлял, что он с курантами часы из Англии чрез знающих часовых искусных мастеров в лавру выписать может, того ради, во исполнение вышепомянутого Ея Императорскаго Величества всевысочайшаго повеления, определено Учрежденному собору со оным переводчиком Лукою Татищевым пристойным образом возыметь письменное сношение, и буде он в выписании оных часов обяжется, то с пристойными кондициями и учинить с ним договор, || а буде от того зачем-либо отзовется, то чрез других, кого отыскать возможно, о выписании оных часов приложить Учрежденному собору. И в которых апартаментах тем часам быть должно, учинить осмотр и меру и представить с принадлежащим до того разсмотрением в контору немедленно.

И о том исполнении из конторы во Учрежденный собор послать Ея Императорскаго Величества указ, о чем сей и послан, и Учрежденному собору учинить о том по сему Ея Императорскаго Величества указу.

Июня 10 дня 1763 году.

[Подлинный указ] за рукою отца архимандрита Лаврентия.

РГАДА. Ф. 12-4. Оп. 1. Д. 23930. Л. 2-2 об.

Летом 2005 г. счастливый случай привел меня в г. Ростов к дому моего деда Коперина Владимира Александровича. В настоящее время этот дом, расположенный на Окружной улице, 56, относится к музею «Ростовский кремль» и в нем проводится капитальный ремонт, с целью дальнейшего использования в качестве музейных помещений. В этом доме, принадлежавшем в XIX в. семье Копериных, в начале ХХ в. родились мой прапрадед Иван Коперин, прадед Александр Иванович, дед – Владимир Александрович, отец – Владислав Владимирович и его сестры.

Судя по размерам дома (усадьбы) Копериных на Окружной улице, построенного в стиле позднего классицизма (2 этажа, низ каменный, а верх деревянный, по фасаду 7 окон, сбоку 5 окон, при доме каменный флигель-склад, обширный двор с хозяйственными строениями и конюшней), в середине XIX в. дело семьи Копериных – изготовление и торговля обувью – процветало. Известно, что семья имела лавку в торговых рядах, и занималась разъездной, базарной торговлей.

О ростовских купцах Копериных известно, что у Ивана Коперина (был убит грабителями), родители которого, по слухам, бежали из западных областей России от Наполеона, было три сына: Николай (умер бездетным), Александр (мой прадед – московская ветвь рода Копериных-Щаповых) и младший – Федор, имевший 7 человек детей (Иван, Василий, Николай, Михаил, Дмитрий, Вера и Любовь). В «Ростовском вестнике» от 30.03.2004 г. «Ростовская старина», Выпуск Ростовского отделения ВООПИиК и музея заповедника «Ростовский кремль» №114, опубликованы очень интересные воспоминания внука Федора Ивановича Коперина – Дмитрия Дмитриевича Коперина (сына Дмитрия Федоровича), и ныне живущего в Ростове. В Москве живет многочисленное потомство Ивана Федоровича (ум. в 1916г.), женатого на Шадриной Екатерине Григорьевне (из Поречье-Рыбное), и имевшего двух сыновей: Георгия и Федора (сын и внуки Георгия, бывшего первым секретарем Вологодского обкома партии – Юрий Георгиевич, Георгий Юрьевич, Иван Вадимович Коперины а также сын и дочь Федора, бывшего ректором Архангельского лесотехнического института – Иван и Екатерина).

Александр Иванович Коперин (ум. в 1911 г.) был женат на Анне Ивановне Щаповой. В книге Щапова Н.М. «Я верил в тебя Россия…» семья Копериных упоминается в качестве ближайшей родни Щаповых. Отец автора книги – Щапов Михаил Иванович был родным братом Анны Ивановны Щаповой (в книге приведены фотопортреты Александра и Анны Копериных). Это родство сыграло важную роль в судьбе всех детей Александра и Анны Копериных , так как Михаил Иванович Щапов долгие годы (до смерти в 1892 г.) был управляющим Щаповской мануфактурой в Москве, основанной его двоюродным дядей – Василием Ивановичем Щаповым в 1826 г., и помогал семье сестры, дети которой постепенно перебрались в Москву.

У Александра и Анны Копериных было три сына: Иван, Владимир, Петр и дочь Мария.

Мария вышла замуж за Дмитрия Андреевича Иванова, открывшего первую книжную лавку в Ростове, а их сын – Дмитрий Дмитриевич Иванов стал известным историком (заведовал отделом редких книг и рукописей Государственной библиотеки им. Ленина в Москве).

Старший сын – Иван служил кассиром у Щаповых, а в дальнейшем – у Прохоровых управляющим мануфактурой в г. Ногинске, был женат на богатой женщине, имевшей в Москве доходные дома. У Ивана (ум. В 1920 г от тифа) была дочь Александра и сын Михаил (работал в ЦАГИ им. Жуковского, Моск. обл.).

Младший сын – Петр не был женат и не имел детей. Он также служил в Москве у братьев Прохоровых, имевших самую крупную ситценабивную фабрику в России, был специалистом по хлопку. Петр жил богато, в Прохоровском доме с прислугой, для приема деловых партнеров хозяев. По семейным преданиям, он ездил по делам в Турцию и Египет. Петр Александрович после революции работал в той же должности на Прохоровской мануфактуре (ныне Трехгорной), жил после уплотнения в своем бывшем кабинете и умер в Москве в 1942 г. от голода.

Средний сын – Владимир, мой дедушка – «тишайший Володичка» (родился в 1870 – ум. в 1946 г., похоронен на Даниловском кладбище). Владимир был любимцем в семье и должен был продолжить семейное дело. Он был очень добрым, лишенным купеческой хватки человеком. По-видимому, как и братья, он получил только начальное образование, т.е. в гимназии не учился. В 1899 г. Владимир женился на Варваре Дмитриевне Устиновой, родители, которой: отец – Дмитрий Петрович Устинов и мать – Любовь Яковлевна (урожденная Пелевина) вышли из крестьян.

Для представления пути восхождения представителей семьи Копериных от крестьян до научных сотрудников Российской академии наук, мой рассказ должен начаться со сведений о моих прадедах по линии бабушки – Варвары Дмитриевны.

Мать бабушки – Любовь Яковлевна Пелевина происходила из многодетной крестьянской семьи, крепостных графа Панина с. Поречье-Рыбное. Ее отец, разбогатевший на поставках фуража для русских войск во время Крымской войны, сумел выкупиться из крепостных еще до отмены крепостного права. Благодаря этому, его старшая дочь – Евфалия Яковлевна была выдана замуж за сына ростовского купца Иванова Андрея (имел кондитерский магазин), а младшая – Любовь Яковлевна за купца Устинова Дмитрия Петровича из г. Петровска. И уже их дочь, моя бабушка – Варвара Дмитриевна Устинова, находившаяся в родстве с ростовскими купцами Ивановыми, была выдана за сына ростовского купца Коперина – Владимира Александровича.

Хотя основной темой моего сообщения является история московской ветви семьи Копериных, для представления о тесных связях ростовских купеческих семей, интересна и история рода Устиновых, также выходцев из крестьян, разбогатевших, благодаря трудолюбию и инициативности, на производстве цикория. В XIX в. в г. Петровске, расположенном на пути от Москвы к Ростову, было лишь одно предприятие – маленькая фабрика Устинова, деревянные строения (сараи) которой располагались вблизи 2-х этажного каменного дома Устиновых, окруженного большим парком. В настоящее время в этом красивом доме, в центре города, расположены разные городские службы, в том числе ГАИ. После смерти в 1898 г. прадеда Устинова Д.П., имевшего от брака с Любовью Яковлевной (ум. в 1919 г.) 3-х дочерей и одного сына, управлять делами фабрики, ввиду малолетства сына Дмитрия, был призван из Ростова племянник его жены Любови Яковлевны (сын ее сестры – Евфалии Яковлевны Ивановой) – Сергей Андреевич Иванов. Как я уже сообщала, брат Сергея Андреевича Иванова – Дмитрий Андреевич (книготорговец) был женат на Марии Александровне Копериной. Все дочери Устинова Д.П. учились в гимназии в г. Ярославле (в Дворянском сиротском институте), получили солидное приданое и вышли замуж. Старшая дочь – Анастасия имела двух дочерей, не оставивших потомства. Варвара вышла замуж за Коперина В.А., а младшая дочь Любовь (была хорошей пианисткой) вышла за известного в Ярославской области, доктора – Строкина Валерьяна Александровича, дом которого, на окраине города Петровска, сохранился во владении его внуков до настоящего времени (Ансеровых, Ивановых-Смоленских, Строкиных, Вырубовых). В 1917 г. дом Устиновых был национализирован, семья Дмитрия переселена в комнаты мезонина. В 1920 г. во время гражданской войны Дмитрий Дмитриевич, мобилизованный в Красную армию, погиб, и 7 его несовершеннолетних детей (Мария, Ольга, Анатолий, Зоя, Вера, Любовь и Сергей) были разобраны родственниками. Жизнь разбросала их по разным городам России. В Ростове живет внук Дмитрия Дмитриевича – Устинов Геннадий Сергеевич.

Бабушка – Варвара Дмитриевна (1879 – 1962), выйдя замуж за Коперина Владимира Александровича, переехала к мужу в г. Ростов. Их свадебное путешествие на знаменитую Нижегородскую ярмарку включало также посещение родственников в Москве. В книге Щапова Н.М. есть фотография молодых Копериных в саду дачи Щаповых в Перловке, 26 июля 1899 г.

В семье Копериных в ростовском доме родились три дочери: Нина (1900 г.), Анна (1901 г.), Люба (1903 г.). Бабушка, получившая гимназическое образование и обладавшая сильным, целеустремленным характером, попав в патриархальную, купеческую семью, не хотела жить в Ростове и уговорила мужа вступить в «банковское Товарищество кассиров», внеся в него свое приданное. В 1905 г. Владимир Александрович , получив место кассира в банке, переехал вместе с семьей в г. Харьков, где в этот же год родилась дочь Варвара. Денежный взнос в «Товарищество кассиров», помимо гарантии честной работы кассира, приносил доход семье по дивидендам в процентах от размера вклада. По-видимому, размер вклада был не очень большой и семья, в которой было 4 детей, жившая на съемной квартире с взятой на прокат мебелью, жила весьма стесненно, хотя, как было принято в то время, держала няньку и кухарку. В 1908 г. семья переехала в Москву, где дедушка Володя получил место кассира в банке. Бабушка, искавшая способы иметь собственный заработок, сняла большую квартиру в переулке около Крымского моста и сдавала в ней комнаты «внаем». Кроме того, она закончила курсы массажа, и имела пациентов. Две старшие дочери Копериных начали учиться в гимназии. К этому времени братья дедушки – Иван и Петр – богачи, имели в Москве большие дома. Иван, имевший выездных лошадей и абонировавший собственную ложу в Большом театре, иногда брал в театр старшую дочь Владимира – Нину, вместе со своей дочерью Александрой, которая была чуть старше Нины. Помимо этого, всех детей водили в Большой театр на оперу «Снегурочка» и балет «Спящая красавица», в Третьяковскую галерею. Воспитывали детей строго, с ранних лет приучая к самостоятельности и ответственности старших за младших. На лето семья всегда выезжала на дачу, снимали дом в деревне под Ростовом или в Петровске.

Мой отец – Владислав Владимирович – родился в июле 1912 г., когда семья жила на даче под Ростовом и местом его рождения значится г. Ростов. Сохранились записки сестры отца – Анны о том, как его «няньчили» старшие сестры, которым было: Нине 12 лет, а Анне 11 лет. Нанятая нянька часами пила на кухне чай, пока мальчишка не засыпал, убаюканный сестрами.

В 1914 г. началась война, жить в Москве стало дорого, и семья переехала в г. Рыбинск. Снимали маленький дом на Ивановской улице. Отец – Владимир Александрович работал на бирже, а мать – Варвара Дмитриевна обслуживала богатых клиенток в имениях и дачах под Рыбинском (делала массаж). В Рыбинске девочки продолжили учебу в гимназии. Обучение было платным – 100 рублей в год, а зарплата отца была 80 рублей в месяц, поэтому в гимназии учились только две сестры. Две других занимались дома и, в дальнейшем, закончили образование экстерном и на учительских курсах. На Ивановской улице города был настоящий театр, построенный на счет купцов-любителей. Девочки ходили на все утренние спектакли. Ставили обычно пьесы Островского и другие популярные спектакли для юношества.

В 1918 г. в Рыбинске установилась Советская власть, одним из первых декретов которой был декрет о бесплатном среднем и высшем образовании, который позволил всем детям Копериных получить высшее образование. В условиях разрухи Гражданской войны уровень образования сильно снизился и дети, желавшие продолжить серьезную учебу, объединились в «кружки самообразования». В них занимались три сестры Копериных, кроме Нины, закончившей гимназию в 1917 г. Нина в 1920 г. поступила в МГУ, одновременно работая воспитателем в детском доме для беспризорников, до этого она 2 года проработала учительницей в деревне за 70 км от Рыбинска (по общей мобилизации ликбеза, Анна и Люба также отработали несколько лет учительницами в деревне). Анна в 1921 г. поступила учиться на биофак в Ленинграде (из 5 человек, принятых на биофак, трое были из Рыбинска), откуда, после ареста Алексея Алексеевича Ухтомского, ее учителя, вынуждена была уехать в Москву (перевелась на 3 курс МГУ). Также, как и Нина, она работала (домашним учителем – 4 часа в день и в школе для «деффективных» детей) и училась. Нина, работая в детском доме при Трехгорной мануфактуре, получила комнату вместе с подругой. В этой комнате, вместе с Ниной, стала жить ее младшая сестра Любовь, также поступившая в 1923 г. в МГУ. А Анна три года снимала «угол», за который отдавала практически все заработанные деньги (из 30 рублей, что ей платили за обучение мальчика, 10 она отдавала Нине и Любе, так, чтобы на каждую приходилось по 20 рублей). Анна Владимировна, умершая в возрасте 94-х лет, оставила воспоминания о годах учебы в МГУ; о том, как учеба и работа Нины в МГУ лаборантом, привела их в компанию преподавателей МГУ; о том, как Нина стала «невестой», а затем в 1926 г. женой молодого и талантливого преподавателя химии – Несмеянова А.Н., ставшего впоследствии академиком и Президентом АН СССР, а сама Анна в 1927 г. стала женой другого члена этой компании – Казанского Бориса Александровича, также ставшего академиком и директором Института органической химии АН СССР. Дед Бориса Александровича был протоиреем храма Христа Спасителя в Москве, а отец профессором.

В 1925 г. Владимир и Варвара Коперины переехали из Рыбинска в подмосковное Конобеево, где дедушка Володя получил место кассира и квартиру на прядильной фабрике. Вплоть до начала войны в 1941 г. он работал в Подмосковье кассиром. Дочери с мужьями по воскресеньям собирались в доме родителей, это была дружная семья. По возвращении из эвакуации, родители (Владимир Алексанрович и Варвара Дмитриевна), до самой смерти жили в семье старшей дочери Нины Владимировны Несмеяновой.

Все дети Владимира Александровича и Варвары Дмитриевны Копериных получили высшее образование. Дочери стали кандидатами наук. Нина и Анна – химики, работали в МГУ, Любовь – биолог, работала в Тимирязевской академии, Варвара, прошедшая трудный путь учебы, т.к. попала под декрет о запрете обучения в высшей школе для детей служащих, стала геологом, первооткрывателем запасов угля и нефти в Печорском бассейне. Младший сын – Владислав (мой отец) в 13 лет поступил в техникум, закончив его, работал мастером на подмосковной текстильной фабрике а в 1936 г. закончил вечерний институт дорожного транспорта. В дальнейшем он стал главным технологом Минмонтажспецстроя, строил Орско-Халиловский комбинат, руководил монтажными работами на строительстве многих химических и пищевых заводов. Под конец жизни он стал директором НИИ, написал несколько книг и учебников, стал заслуженным строителем СССР.

У Нины Владимировны Несмеяновой (1900- 1986) в 1930 г. родилась дочь Ольга, ставшая также как родители химиком, кандидатом наук. Ольга вышла замуж за Трубецкого Владимира Владимировича, востоковеда, кандидата наук, внука первого выборного ректора МГУ, философа, князя Сергея Николаевича Трубецкого. У Ольги есть дочь Нина (филолог), внучка Катя и правнук. В 1932 г. в семье Несмеяновых родился сын Николай, тоже ставший химиком, доктором наук, профессором, автором фундаментального учебника по органической химии, написанном совместно с отцом. Николай рано умер, в возрасте 50 лет, оставив сына Александра (экономист, работает в банке, детей нет).

У Анны Владимировны Казанской (1901-1995) два сына – Владимир, физико-химик, академик РАН, его дочь Анна и внук психологи; сын – Александр – геофизик, член-корр. РАЕН, детей у него нет.

У Любови Владимировны Копериной (1903-1996) один сын – Александр Коперин, инженер, имеет дочь Елену (специалист по рекламе, имеет сына Георгия) и сын Павел Коперин (автоинженер, имеет сына Дмитрия Коперина).

У Варвары Владимировны Матвеевой (1905-1990) дочь Елена и сын Сергей – математики, Сергей, доктор наук, преподает в Петербургском университете, имеет дочь Машу (математик) и внучку Светлану (аспирантка ЛГУ).

У Владислава Владимировича Коперина (1912-1977) две дочери – Елена – химик, кандидат наук, имеет дочь Елену (дизайнер) и двух внуков – Леонида и Антона, Наталья –инженер, детей нет.

Как всем известно, основатель Троице-Сергиева монастыря был родом из Ростова, из местного боярского рода. Еще одна историческая нить, связывающая эти два исторических места – кладбище XVI в. ростовских князей в Троице-Сергиевом монастыре. Несколько родов ростовских князей поддерживали с Троице-Сергиевым монастырем связи, делали заметные вклады (им отведены листы 171-181 Вкладной книги ТСМ 1674 г.)1. Место погребения ростовцев указано в списке погребенных 1880 г., содержание которого восходит к рукописным спискам погребенных XVII в. Это место между Троицким собором и Духовской церковью (третий ряд от Никоновской церкви). Всего из 15-ти известных нам ростовских династий ростовских князей отмечено2: Бахтеяровы-Ростовские (Иван 1580 (№ 247), Петр, 1618 (№ 248), Феодосий инок 1550 (№ 246), Катырева-Ростовская (Анисия) – 1614 (№ 254), Приимковы-Ростовские: Александр – 1631 (№ 251), Алексей – 1631 (№ 252), Ксения – 1597 (№ 250), Параскева – 1582 (№ 154), Феогния – 1573 (№ 249), Хохолкова-Ростовская Варсонофия – 1594 (№ 253). В приложении монаха Леонида к работе Горского сообщается, что у царицыных хором похоронены Бахтеяровы-Ростовские и Приимковы-Ростовские, но «надписей на цках мало»3. За алтарем Духовской церкви – княгиня Ростовская, Мария (1566) (№ 117). С западной стороны Духовской церкви упомянуты погребения: супруги князя Петра Ивановича Буйносова-Ростовского Марии Семеновны – 1619 (№ 205)4.

В 1957 г. Т.В. Николаевой к востоку от южной апсиды Духовской церкви найдено надгробие Ираиды Приимковой-Ростовской (урожденной Сукиной)5. Она была похоронена рядом с отцом – Борисом Сукиным – представителем дворянского рода, выслужившегося при Иване Грозном. В 1963 г. Николаевой в 3,5 м от центральной апсиды Троицкого собора было зафиксировано надгробие княгини Анны Глинской 1596 г., дочери князя Ивана Федоровича Ростовского Гвоздева6 (её отец был в опричнине, заподозрен в отравлении царской невесты Евдокии Сабуровой и казнен в 1571 г.).

В 2002 г. в процессе земляных работ в ТСЛ был вскрыт ряд средневековых белокаменных надгробий между западным крыльцом Трапезной палаты и южной папертью Никоновской церкви. У самой северной лестницы западного крыльца Трапезной были обнаружены плиты, среди которых оказались и четыре, принадлежащие представителям ростовских княжеских родов (может быть, их было больше, но на некоторых соседних плитах надписи не сохранились) (рис. 1).

1. Надгробие княгини Ростовской, жены Федора Дмитриевича. Середина XVI в. (рис. 2).

Найдено на глубине 0,3 м от дневной поверхности, в 1,5 м к западу от лестницы западного крыльца Трапезной палаты. Надгробие расколото на 7 фрагментов.

Лицевая поверхность плиты украшена резным жгутовым орнаментом, на трех боковых гранях, с боков и с изголовья) – резной орнамент: полоса плотно сомкнутых «двойных», арочек, над ней – полоса рельефного жгута (спаренные косые линии). Боковая грань изножья гладкая.

Надпись вязью в 5 строк резана вглубь7:
1. в лhто з... июня в з (7) д(е)нь пре
2. ста[вися] раба б(о)жия fеwдорова княгин(я)
3. [д]митрhевича ростовскаг
4. ...
5. ....

В тексте имеется 5 лигатур: ию, иг, ан, ми, тр. Выносных букв 6: е, н, ж, и, г.

Не исключено, что это надгробие княгини Марии Ростовской 1566 г., упомянутой в Списке погребенных под № 1178.

2. Надгробие князя (Ивана) Андреевича Ростовского. Первая половина XVI в. (рис. 3).

Найдено на глубине 0,25-0,3 м от современной дневной поверхности, примыкало вплотную к западному крыльцу Трапезной палаты. Сохранилась верхняя половина плиты.

Лицевая поверхность украшена резным геометрическим орнаментом: рамка вдоль края из двух рядов мелких треугольников, обращенных вершинами внутрь, полукруглого клейма вверху, заполненного в центре 17-тью веерообразно расположенными треугольниками-«лучами», полукруглых тяг. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из двух рядов треугольников покрупнее, расположенных вершинами внутрь, так что пространство между рядами образует зигзаг. Боковые грани гладкие.

В верхней части надпись отсутствует. Нижней части сохранилась одна строка надписи, начинавшейся над нижним клеймом, под боковыми тягами, резаная вглубь:
зането место....

на правой боковой поверхности – остатки надписи-граффито (высота букв – 5-6 см): ...[ив]ана андрhеви[ча] ростовского.

Есть основания идентифицировать его с Иваном-Яном Андреевичем, родоначальником Яновых-Ростовских и Темкиных-Ростовских9.

3. Надгробие княгини Ростовской (жены Никиты Ростовского, инокини Евникеи). 1547 (рис. 4).

Найдено на глубине 0,4-0,45см от современной дневной поверхности, примыкало вплотную к западному крыльцу Трапезной палаты. Примыкало вплотную с севера к надгробию князя Василия Голубого начала xvi века. Сохранилась верхняя половина плиты. Плита расколото на 2 части.

Лицевая поверхность украшена резным геометрическим орнаментом: рамка вдоль края из двух рядов мелких треугольников, обращенных вершинами внутрь, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из ряда крупных прямоугольных треугольников, расположенных «косынкой». Боковые грани гладкие.

Надпись вязью в 5 строк, резана вглубь:
1. лет(а) зне (7045) млре м(е)с(я)ца июль
2. г(3) преставис> кн>
3. жь никитнна
4. кн#гин> ростов[с]
5. каго iнока евнике>

В тексте встречено 10 лигатур: лет, лр, мц, пр, ст, ав, ня, ит, няр, кя. Выносных букв 2: с,л,

Во Вкладной книге 1674 г., в росписи рода Ростовских-Лобановых, есть запись: «57 (1549) го ж году князь Никита же Александрович, во иноцех Нил, дал вкладу по сестре своей княгине иноке Евникее вотчину свою в Дмитровском уезде сельцо Алексеевское со всеми угодьи, а цена той вотчине по ево князь Никитине купчей 150 рублев, а данная и купчая писаны в вотчинной книге в Дмитрове»10 В родословии Ростовских князей упоминается также Никита Семенович Лобанов-Ростовский, живший в середине XVI в.11

4. Надгробие князя Василия Голубого. Начало XVI в. (рис. 5).

Найдено на глубине 0,4-0,6 м от современной дневной поверхности, примыкало вплотную к западному крыльцу Трапезной палаты. Примыкало вплотную с юга к надгробию княгини Ростовской (инокини Евникеи) 1547 г. (№ 22). Сохранилась верхняя половина плиты.

Лицевая поверхность украшена резным геометрическим орнаментом: рамка вдоль края из двух рядов мелких треугольников, обращенных вершинами внутрь, полукруглое клеймо, обведенное дугой из двух рядов мелких треугольников, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из ряда мелких треугольников. Боковые грани гладкие.

Надпись резана вглубь в одну неровную строку под верхним клеймом:
кн(#)зь василеi голuбоi

Лигатур и выносных букв нет.

Малоизвестные князья Голубые происходят от князя Федора Алексеевича Касаткина-Ростовского (1500 г.) (род Касаткиных-Ростовских от Василия Александровича Касатки-Ростовского (1520)12. Василий Голубой во Вкладной книге 1673 года и в Списке погребенных 1880 г. не упомянут.

В 2005 г. Подмосковной экспедицией института археологии РАН при участии экспедиции Сергиево-Посадского музея-заповедника в процессе земляных работ внутри Трапезной конца XVII века под полом подклета северного гульбища были обнаружены остатки кладбища XVI-XVII вв., в том числе и белокаменные надгробия13 (рис. 1). Среди них:

5. Надгробие князя Андрея Ивановича Ростовского. Середина XVI в. (рис. 6).

Надгробие найдено в 1 м к югу от северной стены гульбища Трапезной палаты, на глубине 0,66 м от современного бетонного пола. Плита расколота на 3 части.

Лицевая поверхность плиты украшена резным треугольчатым орнаментом: обрамление вдоль края из двух рядов мелких треугольников, полукруглое верхнее клеймо, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников, соединяют боковые края обрамления с круглым нижним клеймом, заполненным в центре 20-тью веерообразно расположенными треугольниками-«лучами», обведенными двойным кольцом мелких треугольников. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из двух рядов крупных треугольников, расположенных вершинами внутрь, так что пространство между рядами образует зигзаг. Нижняя сторона имеет также дополнительное внутреннее обрамление – два ряда мелких треугольников, обращенных вершинами внутрь. Боковые грани гладкие.

В нижней части плиты, под полукруглыми тягами, разделенная нижним клеймом и нижней вертикальной тягой вырезана вглубь вязью надпись в три строки:
1. зането (тяги) мhстона
2. кн»з»# (тяги) андрh»
3. ивановича (тяги) ростовскаго

В тексте три лигатуры: мh, ан, ви и три выносых буквы: в и го.

Среди вкладчиков, во Вкладной книге Троице-Сергиева монастыря 1673 г. упомянуты князя Ростовских, оба Андрея Ивановича:

Лобанов-Ростовский (инок Ондреан), давший вклады в 1558 г. и стольник Ростовский-Бахтеяров, давший вклад в 1598 г. и проходящий по боярским спискам 1598 и списку русского войска посланного против самозванца в 1604 г.14

Поскольку тип треугольчатого орнамента (двойная рамка из рядов мелких и крупных треугольников) типичен для орнаментов надгробий середины XVI в., то, вероятнее всего, место было зарезервировано князем Андреем Ивановичем Ростовским (инок Ондреан), сыну Ивана Александровича Ростовского, по прозвищу Лобан (основателю Лобановых-Ростовских)15. О нем во Вкладной книге есть запись: «65 (1557)-го году майя в 17 день дал вкладу князь Ондрей Иванович Ростовской по матери своей княгине иноке Анисье денег 50 рублев.

66 (1558)-го году февраля в 7 день князь Ондрей же Иванович, во иноцех Ондреан, дал вкладу денег 50 рублей»16.

6. Надгробие Федоровны (жены князя Ивана). Первая половина – середина XVI в. (рис. 7).

Найдено на глубине 0,45 м под бетонным полом, у северной стены гульбища Трапезной палаты. Лицевая поверхность плиты украшена резным треугольчатым орнаментом: обрамление вдоль края из двух рядов треугольников, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников, соединяют боковые края обрамления с круглым нижним клеймом – центр клейма (стерт), окаймленный кольцом из двух рядов мелких треугольников. Нижний край плиты имеет дополнительное внутреннее обрамление – два ряда крупных треугольников, обращенных вершинами внутрь, так что пространство между рядами образует зигзаг. Боковые грани гладкие. По обе стороны нижнего клейма и вертикальной тяги сохранилось окончание надписи, резаной вязью вглубь, причем по обе стороны тяги размещено по одной строке, написанной вертикально (сверху вниз):
1. ....кн»з иванова жены
2. ...еноки...»…. fедоровн[а]

Можно предположить, что плита принадлежит сестре одного из вкладчиков в монастырь, о котором есть запись во Вкладной книге Троице-Сергиева монастыря 1673 г., в главе князей Бахтеяровых-Ростовских:

«7059 (1550)-го году декабря в 13 день дал вкладу князь Иван княж Федоров сын Бахтеяров Ростовской по отце своем иноке Федоте денег 17 рублев».

59 (1551)-го же году февраля в 1 день князь Иван же Федорович Бахтеяров дал вкладу по отце же своем иноке Феодосье денег 23 рубли.

95 (1587)-го году июня в 11 день дал вкладу князь Иван Федорович Бахтеяров Ростовской денег 50 рублев, и за тот вклад князь Иван положен в дому живоначальныя Троицы»17.

8. Надгробие княгини Еуфимьи (жены Василия Ивановича). Первая половина XVI в. (рис. 8).

Найдено в 0,7м от северной стены Трапезной палаты, в 0,6м к югу от надгробия № 7 на глубине 0,55-0,6 м от уровня современного бетонного пола. Левый верхний угол, и край изножья утрачены. Плита расколота на 3 части.

Лицевая поверхность плиты украшена резным треугольчатым орнаментом: обрамление вдоль края из двух рядов треугольников, полукруглое клеймо вверху, полукруглые тяги из двух рядов мелких треугольников, соединяющие боковые края обрамления с круглым нижним клеймом, заполненным в центре 12-тью веерообразно расположенными треугольниками-«лучами», обведенными двойным кольцом мелких треугольников. Верхняя часть плиты (до полукруглых тяг) имеет дополнительную внутреннюю рамку из ряда мелких треугольников, расположенных вершинами наружу. Боковые грани надгробия гладкие.

В верхней части плиты, над полукруглыми тягами часть двух строки надписи вязью резаной вглубь:
1. .......[з] мnз (7047)(1539)
2. .......(апре)л л(30) д(е)нь.......
3. [преставис] (тяги) бло (го)вh ...

По обе стороны вертикальной тяги сохранилось продолжение надписи, резаной вязью вглубь, причем по обе стороны тяги размещено по одной строке, написанной вертикально (сверху вниз):
1. рна» кнгин еuf[имi»]
2. кн#з» василi» bив[ановича]

В тексте 7 лигатур: нь, а», нг, ин, ил, i», ив. Выносых букв нет.

Вероятно, плита принадлежит жене Василия Ивановича Лобанова-Ростовского (сына Ивана Александровича Ростовского, по прозвищу Лобан, давшего начало ветви Лобановых-Ростовских)18.

Таким образом, исследования последних лет дали новые материалы и определили, место некрополя рода Ростовских князей: Лобановых, Голубых, Приимковых, Гвоздевых, – территория к востоку от Никоновской церкви, которое в конце XVII в. было частично застроено зданием Трапезной.

  1. Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря 1673 года. М., 1987. С. 55-57.
  2. Известны Ростовские князья: Щепины, Приимковы, Лобановы, Бахтеяровы, Хохолковы, Катыревы, Буйносовы, Гвоздевы, Касаткины, Голубые, Яновы, Темкины, Бритые, Бычковы.
  3. Горский А.В. Историческое описание Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. М., 1890. Часть. 2. С. 84-85.
  4. Список погребенных в Троице Сергиевой Лавре от основания оной до 1880 года. М., 1880, С. 16, 22, 26-27.
  5. Николаева Т.В. К изучению некрополя Троице-Сергиевой Лавры // Сообщения Загорского музея-заповедника. Вып. 3. Загорск, 1960. С. 181-190.
  6. Николаева Т.В. Новые надписи на каменных плитах XV-XVII вв. из Троице-Сергиевой Лавры // Нумизматика и эпиграфика. М., 1966. Т. VI. С. 242.
  7. Сохраняется орфография надписей. Титла не воспроизводятся, буквы, пропущенные в сокращенных словах, или опущенные при выносе букв восстанавливаются и даются в круглых скобках. Утраченные слова, восстановленные автором, даются в квадратных скобках.
  8. Список погребенных …. С. 16.
  9. П.Долгорукий. Российская родословная книга. СПб., 1854. Часть 1, С. 207.
  10. Вкладная книга…, С. 55.
  11. П.Долгорукий. Указ.соч., С. 213.
  12. Веселовский С.Б. Ономастикон. М., 1974. С. 83; П. Долгорукий. Указ. соч. С. 208; А.Л. Станиславский. Труды по истории государева двора в России XVI-XVII веков. М., 2004. С. 248, 354.
  13. Выражаю искреннюю благодарность руководителю экспедиции А.В. Энговатовой за предоставленную возможность опубликовать материалы раскопок.
  14. Вкладная книга…, С. 55-57; А.Л. Станиславский. Указ. соч., С. 4, 129, 206, 213, 419.
  15. П. Долгоруков. Указ. соч., С. 212.
  16. Вкладная книга…, С. 55.
  17. Вкладная книга…, С. 56.
  18. П. Долгоруков. Указ.соч., С. 208.

Облик современного исторического центра г. Ростова трудно представить без здания общественного Гостиного двора, построенного для ярмарки в 1841 г. На сегодняшний день не существует общей картины, раскрывающей все перипетии его строительства, некоторые факты его истории – не точны. Так, до сих пор распространено мнение, что Гостиный двор в Ростове был построен в 1830 г. Например, в «Ярославском календаре памятных дат на 2005 год» указано, что в нынешнем, 2005 году, исполнилось «175 лет со времени постройки Гостиного двора в Ростове (около 1830)»1. Хотя доподлинно известно, что этот торговый комплекс для Ростовской ярмарки был сооружён в 1841 г. Впервые точную датировку данного события дал А.Г. Мельник в работе «Гостиный двор в Ростове Великом», опубликованной в 1999 г. в сборнике «Архивы: история и современность»2. Кроме того, этот факт подтверждают и многочисленные документы. Например, опись недвижимых имуществ г. Ростова Ярославской губернии 1873 г., в которой буквально говорится следующее: «В кремле города, близ собора, квартал 55 занимает каменный Гостиный двор. Пространство – 1120 квадратных саженей, в том числе под мощеною площадью внутри двора 287 квадратных саженей. Заключает в себе 105 лавок. Построен в 1841 году. Постройка обошлась в 40 тысяч рублей серебром»3.

Проблема строительства Гостиного двора занимала ростовцев более пятидесяти лет, впервые предметно о необходимости его сооружения в городе стали говорить с 1794 г. 28 декабря 1794 г. ростовское общество обращается к губернатору с просьбой разрешить строительство каменного Гостиного двора в Ростове, ссылаясь при этом на статью 20 Городового положения, согласно которой по Высочайшей воле разрешалось иметь в городе для хранения или продажи товаров Гостиный двор, и на Высочайше конфирмованный план городу, где место для Гостиного двора «не назначено, но изъяснено, если востребуется надобность сверх расположения в том плане назначенного что поправить», это право предоставлено губернатору4. Для строительства этого торгового комплекса даже было выбрано «пристойное» место: площадь возле рва к Ярославской стороне5. В пользу его сооружения в письме горожан был назван ряд аргументов. Во-первых, «немалая торговля» на ярмарке. Действительно, к этому времени торговля на Ростовской ярмарке значительно возросла, ярмарка приобрела всероссийское значение и стала градообразующим предприятием. Если в 1784 г. привоз товаров на ярмарку составил 1 млн. 69 тысяч рублей, то к середине 90-х гг. XVIII в. товарооборот ярмарки удвоился и составил 2 млн. 326 тысяч рублей6. Рост ярмарочной торговли, безусловно, вызвал нехватку «удобных» торговых мест, что заставляло приезжающих купцов торговать на площадях прямо с саней. «Неудобство в торговле» заключалось и в том, что общественные балаганы и шалаши, ежегодно строящиеся и разбираемые, стоили городской казне немалых денег. Только в мае 1796 г. городскому голове Андрею Межевскому удалось добиться от губернатора разрешения не разбирать деревянный общественный Гостиный двор7. Третий аргумент – «неумеренная плата», которую частники, пользуясь своим монопольным положением, назначали за свои лавки, отчего «чувствуется в торговле немалое помешательство»8. Кроме того, ростовское общество волновали лавки частников, построенные на внутренних дворах вместо амбаров, сараев незаконно, в «противность Высочайше конфирмованному плану», потому должны быть «выломаны»9. Таким образом, при первых же попытках построить добротный каменный общественный Гостиный двор в Ростове, возник конфликт между ростовским обществом (большинство купцов и мещан) и небольшой группой ростовских купцов (частники, вотчинники), которые владели каменными лавками в кремле города, а точнее частным Гостиным двором. Последние, благодаря усилению Ростовской ярмарки, получали «под рассчёт торговли знатную сумму»10, что, естественно, не могло не волновать городское общество. Для сравнения: по данным полиции в 1821 г. городской доход от общественных балаганов составлял 32 тысячи рублей, ярмарочный доход частников, сдающих каменные лавки, превышал 85 тысяч рублей11. Наконец, близость каменных и деревянных строений грозила «немалой пожарной опасностью»12. Постройка планировалась за счёт ссудного капитала, распоряжаться которым должен был выборный комитет из наиболее достойных граждан13. Но строительство Гостиных дворов в России до 1799 г. было запрещено из-за пожара Гостиного двора в Казани 1797 г., в результате которого он был разрушен14. Наконец, императорским указом от 10 августа 1799 г. их сооружение разрешалось «по соображению удобности мест, нужды и желания торгующих», особое внимание обратив на то, чтобы ГД были построены в соответствии с конфирмованными планами городов и были удалены от «удобновозгараемых» заводов, магазинов и других подобных строений15. С 1799 по 1839 гг. было предложено, по нашим подсчётам, ещё девять проектов строительства Гостиного двора в Ростове, двум из них посвящена данная работа.

Речь пойдет о проектах 20-х годов XIX в. В частности, о проекте ярославского губернатора Александра Михайловича Безобразова. В феврале 1822 г. он обратился в Министерство Внутренних дел с представлением, где «изложил необходимость существования для оборотов торговли на Ростовской ярмарке Гостиного двора, который не обращаясь в тягость казне, доставил бы вместе с тем все нужные удобства для торговли и купечества, и принёс бы значительные выгоды г. Ростову, а также и губернскому городу Ярославлю отделением для него некоторой части ярмарочных доходов по тому преимуществу, каковыми должны пользоваться губернские города противу уездных»16. По его предложению предполагалось построить ярмарочный Гостиный двор из 800 лавок, из них 300 – 400 лавок за счёт доходов г. Ростова, 50 – 100 лавок за счёт доходов г. Ярославля, остальные лавки, около 300, за счёт торгующего на ярмарке купечества. В то время Ростов мог ежегодно выделять из своих ярмарочных доходов на это строительство 50 – 60 тысяч рублей ( в 1820 и 1821 гг. городские ярмарочные доходы составляли 80 – 90 тысяч рублей, на нужды города тратилось приблизительно 30 тысяч рублей в год)17. Планировалось, что Ярославль будет ежегодно выделять на сооружение своей квоты лавок от 20 до 30 тысяч рублей – в 1822 г. доход губернского города простирался до 140 тысяч рублей18. Проектом губернатора А.М. Безобразова было предоставлено право строить лавки в Ростовском Гостином дворе всем торгующим на Ростовской ярмарке купцам, и местным, и иногородним, но на определенных условиях. Так, каждый купец мог отстроить не более пяти лавок «во избежание стеснения прочим желающим»19. Единовременный взнос за лавку должен был составить от 500 до 1000 рублей в зависимости от выгоды ее местоположения; размер этого взноса должен был определять специальный комитет для строительства Гостиного двора20. Однако, пользоваться этими лавками купцы могли только в течении 5 – 10 лет, опять же по усмотрению строительного комитета, а по истечении данного срока передать в собственность города безвозмездно21. Таким образом, Гостиный двор для Ростовской ярмарки, по мнению губернатора Безобразова, можно было построить «несомненно без всякого отягощения казны» в 3 – 4 года за счет следующих источников: 1) из доходов самой ярмарки; 2) из доходов г. Ярославля; 3) из капиталов купцов, которые пожелают выстроить лавки в новом Гостином дворе; 4) из акцизов, которые они будут выплачивать за эти лавки; 5) из доходов от лавок, которые немедленно, «по мере устроения», будут отдаваться в содержание. Располагаться Гостиный двор должен был за пределами кремля, на площади у городского вала, напротив 5, 6, 7 кварталов города, то есть на площади у городской крепости между современными улицами Коммунаров (в прошлом Угличской) и Пушкинской (в прошлом Малой Никольской), «так как место сие столько по обширности своей весьма способно для ярмарочного помещения, столько по сухости почвы земли не может вредить складкою товаров и весьма удобно для произведения построек»22. О значении сооружения ярмарочного общественного Гостиного двора в представлении губернатора Безобразова сказано следующее: «торгующие будут иметь удобство к торгоборству, города Ростов и Ярославль будут получать значительные доходы, а вместе с тем и всякая монополия в отдаче лавок уничтожится, открывая всю возможность каждому торговцу иметь лавочное место»23.

Для «приличного наблюдения» за постройкою Гостиного двора губернатор предлагал учредить в Ростове при городской думе особый строительный комитет под председательством здешнего полицмейстера, избрав членами комитета городского голову, губернского архитектора, двух депутатов из «наилучших граждан города» и одного от Ярославля (избирался только на летнее время). Обязанности комитета предполагались следующие: «неуступительная и выгодная» заготовка материалов для постройки торгового комплекса, в том числе открытие специальных кирпичных «заводов»; найм рабочей силы; наблюдение за качеством работ; планирование торговых линий, рядов и лавочного пространства в зависимости от характера торговли и качества товаров; распределение по договорам мест для строительства лавок городам Ростову, Ярославлю и купцам, торгующим на ярмарке; комитет должен был определять суммы взносов с частных лиц и отвечать за своевременный их сбор, равно, как и за сбор всех доходов на Ростовской ярмарке, иными словами, комитет должен был формировать строительный капитал и следить за его расходованием. Все действия этого органа непременно должны были утверждаться губернатором. Все члены комитета должны были осуществлять свою деятельность на общественных началах, жалование – 2000 рублей в год – положено было только «производителю по архитектурной части». По окончании строительства комитет прекращал свою работу, лавки Гостиного двора передавались в собственность и управление городским думам Ростова и Ярославля24. По смете 1822 г. сооружение Ростовского Гостиного двора должно было обойтись в 1 млн. 537 тысяч 110 рублей25.

Рассмотрев данное представление ярославского губернатора, а также план и фасад предполагаемого Гостиного двора, 24 марта 1823 г. император подписал Указ о строительстве в Ростове ярмарочного Гостиного двора на условиях, предложенных А.М. Безобразовым, но с рядом изменений и уточнений. Так, для привлечения купцов и мещан, желающих построить лавки за свой счет, император приказал отдавать их не во временное, а в вечное пользование с уплатой акциза, от которого купцы освобождались в первые шесть лет со дня окончания строительства. Строительный комитет по Указу должен возглавлять губернатор, в члены комитета, кроме городского головы, должны были входить два представителя, избираемые от купечества, и два, назначаемые губернатором. Комитет в своих действиях должен руководствоваться правилами, составленными губернатором и утвержденными Министром Внутренних дел. На губернатора была возложена вся ответственность за строительство Гостиного двора, за расходование строительного капитала, о чем он должен был регулярно отчитываться перед вышестоящими органами. По окончании постройки все тот же губернатор обязан был составить подробные правила для устройства ярмарки, то есть о размещении товаров, о размерах и способах сбора платы за лавки и другие помещения, об условиях ярмарочной торговли26.

22 сентября 1823 г. в Ростове начал работу комитет по строительству Гостиного двора в составе городского головы Николая Кекина, купцов Андрея Морокуева, Федора Мясникова, Дмитрия Симонова, Афанасия Гогина, губернского архитектора Панькова, секретаря Петра Павлова27, и только через год предпринял реальные шаги к началу строительных работ – приступил к закупке бутового камня. К 28 марта 1825 г. было приобретено 82,5 куб. саженей камня на 5224 рубля 13 копеек28, после чего заготовки материалов прекратились – в начале из-за весенней распутицы, а затем по причине конфликта между членом комитета Андреем Морокуевым и губернатором. Первый отказался в мае 1825 г. продолжать покупку бутового камня, пока комитет не получит положенные по Указу императора правила и четкое распределение обязанностей между членами комитета: по протоколам комитета видно, что реальным делом в комитете занимался только А. Морокуев. Купец возобновил заготовку бута в марте 1826 г. после выговора, сделанного ему губернатором «за уклонение его от исполнения возложенной на него обязанности с подтверждением, чтобы он как в настоящем случае, так и на будущее поручения начальства исполнял со всею точностью и беспрекословно»29. В феврале 1827 г. губернатор А.М. Безобразов, лично обозрев местоположение будущего Гостиного двора, посчитал необходимым прекратить покупку бутового камня, «найдя его в достаточном количестве»30. В дальнейшем комитет больше не предпринимал никаких усилий к продолжению строительных работ. В ряде документов содержится информация о том, что император приостановил в 1825 г. строительство Гостиного двора в Ростове «по встретившимся недоумениям»31. О чем идет речь, мы можем только догадываться. Уместно предположить, что это было вызвано жалобами купцов, владельцами частного Гостиного двора, которых не устраивало появление общественного Гостиного двора вообще, или, по крайней мере, его сооружение за пределами кремля. Любопытно, что в 1824 г. по приказу министра Внутренних дел уездному судье было поручено тайно собрать данные о Ростовской ярмарке, так как «оные необходимы для соображений по некоторому делу вследствие Высочайшего повеления производящемуся»32. Кроме того, налицо бюрократические проволочки и, по сути, бездействие особого строительного комитета.

Вступивший на должность губернатора М.Н. Бравин, изучив вопрос о Ростовском Гостином дворе, направил 20 сентября 1828 г. представление императору, который приказал создать особый комитет по этому поводу. В его состав входили Ярославский губернатор, чиновник Министерства внутренних дел Поликарпов и профессор архитектуры Мельников. Комитет должен был решить одну проблему: «удобно ли и нужно ли, судя по торговле на сей ярмарке, строить Гостиный двор»33. 5 марта 1829 г. комитет начал свою работу с обозрения Ростовской ярмарки: какие товары продаются, где, по какой цене, какие дополнительные помещения нужны для ярмарки. По этому поводу комитет совещался с местными и иногородними купцами. Было осмотрено место для Гостиного двора с точки зрения близости к центру ярмарки и качества грунта, собрана информация о доходах ярмарки, города, о городских расходах. Изучено местоположение ярмарки: сколько каменных лавок в городе, кому принадлежат, какими товарами в них торгуют, какова их арендная плата; где устроены общественные балаганы, по какой цене, какой товар в них продается; какие площади и места отдаются съемщикам, по какой цене, под какие товары, удобно ли расположены эти торговые площади. Особое внимание комитет должен был уделить Мытному двору, выяснить, «какой доход приносит, какого рода товары в оном имеются и, в особенности, имеет ли он достаточное устройство»34. 6 марта 1829 г., пользуясь присутствием на ярмарке губернатора, вотчинники, ростовские купцы Алексей Хлебников, Андрей Мальгин, Петр Хлебников, Алексей Говядинов, Александр Щеников, Александр Мальгин, Иван Мокеев, Федор и Иван Техановские, Иван Щапов, Михаил Мальгин, Иван Малышев, Никита Иванов, Петр Кононов, мещане Евграф Серебреников и Яков Емельянов, обратились к нему с прошением, «не лишать их выгод удаленною постройкою Гостиного двора», и предложили построить Гостиный двор на месте, одобренным генералом-инженером Бетанкуром, в кремле города, между церквями Спаса-на-Торгу и Бориса и Глеба, «а к тому если потребность будет, то и еще в оном же месте имеется большое пространство из-под бывшего Архиерейского сада»35. В этом случае вотчинники утверждали, «не отнимутся у нас по крайней мере совершенно все пользы наши и мы в возможности будем не только поддерживать здания свои, но утвердясь в неотъемлемости и прочности польз наших деятельно стараться будем улучшить их, и не будучи приведены в разорительное положение доставим собою исправных и полезных городу граждан»36. 7 марта 1829 г. состоялось собрание иногородних купцов. Выслушав объявление комитета о строительстве Гостиного двора, оно постановило: по тесноте, неудобствам и опасности нанимаемых ими лавок во время ярмарки, «нужным находим устроение Гостиного двора, но сами на свой капитал по разным невозможностям строить лавки не желаем»37. 8 марта 1829 г. городской голова Титов и избранные депутаты от купечества Михаил Морокуев, Федор Мясников, Федор Кекин, Петр Хлебников, Дмитрий Хлебников, Семен Шмагин представили комитету от имени ростовского общества следующее решение. «Построение Гостиного двора находим полезным, но предложение бывшего начальника губернии Безобразова выстроить 800 лавок по смете в 1,5 млн. рублей считаем для общей пользы неудобным и для общества отяготительным, а полагаем выстроить Гостиный двор из 400 лавок на счет городских доходов Ростова»38. Собрав мнения части мещан и купцов, ростовское общество предложило 4 удобных места для постройки Гостиного двора. Большинство голосов было отдано месту, предложенному Безобразовым, на площади, окружающей кремль города, напротив 5,6,7 кварталов. Другая часть купцов и мещан предложила построить Гостиный двор из 400 лавок стоимостью в 500 тысяч рублей, по Ярославской стороне, напротив 11 и 12 кварталов. 10 купцов поддержали это предложение, но голосовали за расположение на городской площади напротив 1 и 2 кварталов. Наконец, 12 купцов поддержали проект о строительстве Гостиного двора в кремле города между Спасской и Борисоглебской церквями39.

Приняв во внимание все вышеуказанные обстоятельства, комитет «счел необходимым» построить в Ростове ярмарочный Гостиный двор из двух корпусов в 400 лавок за счет городских доходов в 500 тысяч рублей. «Приступить к постройке первого корпуса незамедлительно и постараться соорудить весь корпус к будущей зиме, чтобы в ярмарку 1830 г. уже поместить сколько возможно торговли в новых лавках»40. Закончить строительство Гостиного двора планировалось в 1831 г. Что касается места сооружения, комитет предложил место близкое к главной улице города, Московскому тракту, – площадь у городской крепости напротив 2 и 3 кварталов. Но поскольку большая часть ростовских купцов пожелала построить Гостиный двор на той же площади, но напротив 5, 6, 7 кварталов, последнее слово оставалось за императором. Поскольку состояние Мытного двора комитет нашел плачевным («мытный двор находится без всякого устройства»), а также, учитывая, что сюда ввозится значительное количество товара и нередко во время ярмарки бывает «дурная и дождливая погода», комитет признал необходимым устроить в Ростове на будущие доходы Гостиного двора каменный Мытный двор, кроме того, магазин мод и галантерейных вещей, под которыми поместить винные погреба41.

Увы, проекты остались проектами. Особым Указом от 15 октября 1829 г. император остановил строительство в Ростове Гостиного двора, признав необходимость сооружения только Мытного двора и повелев учредить для этого строительный комитет. Решение было аргументировано. Во-первых, было указано на падение оборотов на Ростовской ярмарке, с 35 млн. рублей в 1821 г. до 7 – 6 млн. руб. в 1825 г. Во-вторых, дороговизна строительства Гостиного двора, который по смете 1829 г. обошелся бы городу в 1 млн. рублей, тогда как капитал города (формировался из доходов города и «обращался в Ярославском Приказе общественного призрения для приращения процента»42) составлял всего 384 тыс. рублей. Были учтены интересы частников. Наконец, ветхость Мытного двора, где многие товары лежали на открытом воздухе, подвергаясь порче43. Комитет по сооружению Гостиного двора был распущен, документы, заготовленные материалы (106,25 куб. саженей бутового камня44), имеющийся строительный капитал (2006 рублей 37 копеек45) переданы новому строительному комитету.

Таким образом, анализ представленных проектов строительства ярмарочного общественного Гостиного двора в г. Ростове, позволяет ещё раз уточнить дату его сооружения, а также утверждать, что генерал А. Бетанкур предлагал место для его строительства рядом с архиерейским домом, между Спасской и Борисоглебской церквями. Судя по документам, проект постройки Гостиного двора на месте бывшего архиерейского дома принадлежит ростовским купцам. Так, в обращении ростовского общества к губернатору М.Н. Голицыну в августе 1810 г. говорится: «Общество представило и второй способ строительства Гостиного двора: в самом Кремле города состоит обширный каменный бывший архиерейский дом с принадлежностями к нему, поступивший в казенное ведомство, часть которого по древности, а другая по неусовершенствованию его постройкою пришли в совершенное разрушение, отчего он не только не приносит казне каких-либо доходов, но делая всему городу безобразие угрожает ещё и от разрушения его опасностию, потому следует превратить архиерейский дом по обширности его и знатной удобности местоположения в Гостиный двор»46. Описанные события позволяют также определить причины затяжного строительства в Ростове этого сооружения. Во-первых, не лучшая перспектива развития Ростовской ярмарки: её стремительный взлет на рубеже XVIII – XIX вв. и начавшееся с 1821 г. стремительное сокращение её торговых оборотов. Во-вторых, позиция частников, которые всячески препятствовали появлению в городе каменного общественного Гостиного двора. Безусловно, отсутствие реальных и достаточных источников финансирования строительства данных лавок. Нельзя не сказать о российском бюрократизме, и, наконец, о плачевном состоянии ростовского Мытного двора. Все это привело к тому, что очередной грандиозный проект по сооружению общественного ярмарочного Гостиного двора завершился в 1836 г. появлением в Ростове каменного Мытного двора47.

  1. Ярославский календарь памятных дат на 2005 год. Ярославль, 2004.
  2. Мельник А.Г. Гостиный двор в Ростове Великом // Архивы: история и современность. Ярославль, 1999. Л. 15.
  3. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 86. Л. 8 об.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 285. Л. 3.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 285. Л. 10.
  6. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 16 об.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 312. Л. 27.
  8. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 416. Л. 10.
  9. Там же. Л. 10.
  10. Там же. Л. 10.
  11. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 134. Ч. 3. Л. 214, 217 об.
  12. Там же. Л. 10.
  13. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 285. Л. 285.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 416. Л. 5.
  15. Там же. Л. 5.
  16. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1101. Л. 27.
  17. Там же. Л. 27.
  18. Там же. Л. 27.
  19. Там же. Л. 27.
  20. Там же. Л. 27.
  21. Там же. Л. 27.
  22. Там же. Л. 27.
  23. Там же. Л. 27.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1101. Л. 27 об.
  25. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2470. Л. 15.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1101. Л. 28 об.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1094. Л. 3.
  28. Там же. Л. 8 – 8 об.
  29. Там же. Л. 23.
  30. Там же. Л. 30.
  31. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2354. Л. 29 об.
  32. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 1789. Л. 1 – 3.
  33. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2470. Л. 19.
  34. Там же. Л. 16 – 17 об.
  35. Там же. Л. 63 – 64.
  36. Там же. Л. 64.
  37. ГАЯО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 2470. Л. 72 об.
  38. Там же. Л. 78.
  39. Там же. Л. 78 об.
  40. Там же. Л. 144 – 144 об.
  41. Там же. Л. 145 – 150.
  42. РФ ГАЯО. Ф.1. Оп. 1. Д. 1520. Л. 4 об. – 5.
  43. Там же. Л. 7 – 7 об.
  44. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1102. Л. 57 об.
  45. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1094. Л. 33.
  46. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 779. Л. 7 об.
  47. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 86. Л. 9.

1380 г. является рубежом юридической самостоятельности Белозерского княжества. В результате пресечения линии великих белозерских князей в лице Федора Романовича и его сына Ивана Белозерское княжество стало выморочным и перешло в руки великого владимирского и московского князя Дмитрия Ивановича. В 1389 г. по своей духовной он передал Белоозеро в удел своему третьему сыну Андрею Можайскому. С этого времени начинается почти столетняя история Белозерского удела в составе Московско-Владимирского великого княжения.

Однако, кроме погибших на Куликовом поле старших белозерских князей, в конце XIV в. оставались и представители другой ветви этого рода, потомки Федора Михайловича – старшего сына белозерского князя Михаила Глебовича. Двоюродный брат Федора Романовича Василий Федорович носил прозвание Согорский. Именно с ним и его потомками связано в дальнейшем образование корпорации белозерских князей.

В XV – начале XVI в. действовало четыре поколения белозерских князей, всего более семидесяти человек. Старшее поколение, в лице Юрия, Афанасия, Семена и Ивана Васильевичей могло появиться на исторической сцене уже в конце XIV в., а их внуки и правнуки встречаются в источниках на рубеже XV-XVI вв. Практически о каждом из них в источниках имеются прямые или косвенные данные, позволяющее на наш взгляд, с определенной долей вероятности восстановить в целом историю белозерского княжеского рода в этот период, выяснить его фамильный состав, определить совокупность землевладельческих и служебных характеристик членов рода.

Вначале предпримем краткий экскурс в родословную белозерских князей первой половины XV в., сравнивая данные родословных росписей с показаниями других источников. Юрий, старший сын Василия Федоровича Согорского стал родоначальником фамилий Белосельских, Андомских и Вадбольских. Давыд, старший сын Юрия в родословных значится бездетным, неизвестны его потомки и по другим источникам. От второго сына Юрия князя Романа произошла ветвь князей Белосельских. Хотя в поздних родословных с фамилией Белосельский впервые называется только внук Романа Гаврила Федорович, мы полагаем, что Гавриил не был основателем этой фамилии. В Бархатной книге была записана лишь ветвь Белосельских, происходившая от Гавриила, поэтому в генеалогических трудах утвердилась ошибочная точка зрения о том, что именно он стал основателем рода Белосельских и первым носил эту фамилию. Однако, в писцовой книге Шелонской пятины 1498 г. упоминается князь Иван Федорович Белосельский1, которого можно считать братом князя Гаврила Федоровича Белосельского, владевшего в это же время поместьем в Копорском у. Водской пятины2. Следовательно, и отец Гаврила и Ивана уже носил фамилию Белосельский. Кроме детей и внуков Гаврила и Ивана среди новгородских помещиков в XVI в. встречается еще не менее десятка князей Белосельских3. Они образуют отдельную ветвь рода и происходят от князей Василия и Владимира Ивановичей, живших в первой половине XVI в. Отчество Ивановичи позволяет отождествить их отца с князем Иваном Ивановичем, внуком Романа Юрьевича, хотя в родословных о его потомстве ничего не говорится. Общим предком этих двух ветвей является князь Роман Юрьевич, а поскольку его отец Юрий Васильевич в Ростовском летописном своде XV в. и Типографской летописи назван Белосельским (см. главу 1), то, скорее всего именно он был первым владельцем пошехонской волости Белое село и дал фамилию Белосельский своим потомкам.

Третий сын Юрия Васильевича князь Андрей был отцом князей Михаила Андожского, Ивана Вадбольского и Семена Андожского. От двух старших братьев пошли роды князей Андомских и Вадбольских соответственно, а Семен значится в родословных бездетным. Именование в родословных Андожскими Михаила и Семена Андреевичей позволяет предположить, что первым фамилию Андожский носил их отец князь Андрей Юрьевич. Подтверждение этого мы находим в Ростовском соборном синодике, где Андрей Юрьевич записан с фамилией Андожский4.

Второй сын Василия Согорского Афанасий по родословным стал основателем фамилии Шелешпальских. У него значится только один сын Иван, у которого, в свою очередь, было четыре сына – Юрий, Дмитрий, Челядня и Финята. Два старших брата положили начало двум особым ветвям князей Шелешпальских, существовавших еще в XVIII в.: Юрий – собственно Шелешпальских, а Дмитрий – Угольских, во второй половине XVI в. возобновивших именование Шелешпальские.

Родословная Кемских, Согорских и Ухтомских за XV в., вероятно, вполне достоверна, поскольку другие источники не дают новых сведений, которые могут дополнить информацию родословных книг. Единственным исключением является отсутствие в родословной князя Филиппа Федоровича Карголомского, который вместе с матерью Анастасией и братом Иваном назван в качестве вкладчика в Кирилло-Белозерский монастырь5.

Таким образом, родословные росписи белозерских князей за XV в., за некоторыми исключениями, в целом соответствует картине, рисуемой нам другими источниками. На основе родословной и актового материала имеется возможность выяснить, по какому принципу образовывались новые фамилии белозерских князей.

В XV в. по разным источникам можно проследить существование у белозерских князей 8 фамилий: Андожские, Белосельские, Вадбольские, Карголомские, Кемские, Согорские, Ухтомские, Шелешпальские. К концу XV в. к названным фамилиям прибавляются Дябринские, Угольские, а в XVI в. – Чесноковы (из Вадбольских), Калитины (из Шелешпальских), Фуниковы и Нащокины (из Кемских), Угримовы, Пенкины, Волковы, Холуевы (из Ухтомских).

В историографии утвердилось мнение о происхождении фамилий белозерских князей от названий белозерских волостей. Тем не менее, несмотря на длительную историографическую традицию в настоящее время не существует целостной концепции раскрывающей принципы, по которым происходило образование всех фамилий белозерских князей. До сих пор не предпринималось попыток объяснить происхождение фамилий Угольских и Дябринских. Кроме того, в историографии утвердилось искаженное, не соответствующее бытовавшему в то время, написание некоторых фамилий белозерских князей, что в некоторой степени затрудняло для наших предшественников анализ и подчас приводило к неверным выводам (яркий пример в этом плане – этимология фамилии Сугорский, как произошедшей от никогда не существовавшего в действительности топонима Сугорье).

Как уже отмечалось, в XV в. по разным источникам можно проследить существование у белозерских князей фамилий Андожских, Белосельских, Вадбольских, Дябринских, Карголомских, Кемских, Согорских, Угольских, Ухтомских, Шелешпальских. Причем написание некоторых фамилий в XV в. отличалось от принятого в XVII в., а затем усвоенного в позднейших генеалогических трудах и бытующего вплоть до настоящего времени. Например, фамилия Шелешпальских в XVIII в. превратилась в Шелешпанских, а Согорских в XVII в. – в Сугорских. Неустойчивой было написание фамилии Андомских. Именно в таком виде она зафиксирована во множестве актов XVI в., однако в XV в. бытовало написание Андожский, зафиксированное в акте первой трети XV в., духовной белозерского князя Михаила Андреевича (1486 г.) и Ростовском соборном синодике6. В XVII-XVIII вв., уже после пресечения рода, в родословных утвердилось написание в форме Андогский.

В тексте настоящей работы мы будем придерживаться написания фамилий в форме зафиксированной источниками XVI в. то есть Согорский, Шелешпальский7. Исключение составляет фамилия Андомский, при употреблении которой мы будем строго следовать источникам, сохраняя для XV в. написание Андожский, а для XVI в. – Андомский.

В историографии общая тенденция по вопросу о происхождении фамилий белозерских князей прослеживается довольно четко: еще генеалогами XIX в. образование фамилий напрямую связывалось с княжеским землевладением в ранний период. На наш взгляд, именно это направление в объяснении принципов образования интересующих нас фамилий наиболее продуктивно. Опираясь на изыскания предшественников, попробуем дать собственную реконструкцию землевладения белозерских князей в XV в. Действительно, все фамилии, существовавшие в это время, за единственным исключением (Шелешпальские), могут быть связаны с белозерскими волостями известными в XV-XVI вв. О землевладении в XV в. – первом десятилетии XVI в. имеются сведения по родам Андожских (только вне родового гнезда), Белосельских, Карголомских, Кемских, Согорских, Ухтомских и Шелешпальских.

Родовые владения Карголомских располагались в волости Карголома, на территории которой находился город Белоозеро. Известны вклады Карголомских в Кирилло-Белозерский монастырь деревнями, расположенными в этой волости («в своей отчине в Карголоме»8, в нескольких документах в Карголоме упоминаются межи князей Карголомских с соседними землевладельцами9.

Князья Кемские владели территорией под названием Кема, расположенной в бассейне реки Кемы, впадающей с северо-запада в Белое озеро. Дети князя Давыда Семеновича после его смерти поделились «вотчиною отца своего, княжью Давыдовою, Кемою»10. Судя по сохранившимся актам владениями Давыдовичей исчерпывалось все феодальное землевладение в Кеме. Детальную реконструкцию землевладения Кемских во второй половине XV-XVI вв. позволяет осуществить большой комплекс актов (более 60 номеров), сохранившийся большей частью в составе архива Кирилло-Белозерского монастыря.

В нижнем и среднем течении пошехонской реки Ухтомы, левого притока Согожи, в XVII в. располагалась Ухтомская волость, но в XVI в. и, вероятно, ранее эта местность обозначалась даже самими Ухтомскими довольно размыто: «в Пошехонье на Ухтоме»11. Владения Ухтомских в этой местности (от впадения Ухтомы в Согожу до впадения в Ухтому речки Шелекши) восстанавливаются по актам конца XV-XVI вв. (более 40 номеров). Судя по ним, Ухтомские «в Пошехонье на Ухтоме», как и Кемские в Кеме первоначально обладали всеми землями на этой территории.

Особой Шелешпальской волости в XVII в. не существовало, но территория где располагались родовые вотчины Шелешпальских в XVI в. называлась «Шелешпали». Находились эти земли по верхнему течению р. Ухтомы, выше владений Ухтомских, при впадении в Ухтому речки Шелекши, по которой, вероятно, местность и получила свое название. В актах географические ориентиры этой местности звучат как «людчик шелешпалький», «шелешпальские межи», «в Шелешпалех»12. О землевладении здесь нетитулованных феодалов до конца XVI в. сведения отсутствуют. Скорее всего, Шелешпальские, как другие их родичи, владели в этом районе всеми землями. Это также относится и к младшей ветви Шелешпальских – князьям Угольским, владевшим волостью Углеца Константинова13. Не столь однозначно обстоит дело землевладением князей Дябринских. Их вотчины находились в Дябрине (в XVII в. Дябринская волость), но уже в первой половине XVI в. они не являются здесь монопольными землевладельцами. Кроме них, вотчины в Дябрине имеют князья Кемские и Согорские, но их владения характеризуются в актах как прикупы14. Вотчины нетитулованных феодалов в Дябрине также отсутствовали до конца XVI в.

В XVII в. в Пошехонском уезде по реке Соге, левому притоку Согожи располагалась Согорская волость. Однако ранее, в актах XVI в. эта местность называлась не Согорской волостью, а просто «Согорза»15. Здесь в XV и XVI в. располагались обширные родовые вотчины обоих ветвей князей Согорских. На рубеже XV и XVI вв. Согорские начинают межевать свои владения с вотчинами Ухтомских и Шелешпальских, находящимися севернее.

Родовым гнездом Андомских можно считать Андомскую волость, расположенную при слиянии рек Андога и Суда. Прямое указание на владение Андомскими вотчинами в этой волости имеется в книге езовых и оброчных волостей Белозерского уезда 1585 г. где говорится о вотчинах князей Ивана Васильевича Меньшого и его племянника Андрея Ивановича Андомских16.

О землевладении Белосельских в XV в., до испомещения их в Новгородской земле, прямые сведения отсутствуют. В завещании Ивана III прямо указывается, что в составе пошехонских владений его матери великой княгини Марии Ярославны находилась и волость Белое Село17. Следовательно, не позднее 1485 г. (а возможно и 1473 г.) Белосельские вотчин в этой волости не имели. Учитывая, что в 1480-х гг. Белосельские находятся на службе у Ивана Салтыка Травина можно предположить, что Белосельские владели Белым Селом еще в первой половине XV в., а затем, в 1450-80-е гг. потеряли вотчины и опустились по социальной лестнице до субвассалов нетитулованного боярина. Скорее всего, потеря вотчин произошла в результате опалы. Причиной опалы могло быть участие Белосельских в феодальной войне на стороне проигравших, или же просто опала на отдельных членов двора Ивана Андреевича Можайского после его бегства в Литву.

Локализация вотчин Андомских, Карголомских, Кемских, Согорских, Дябринских, Угольских, Ухтомских и Шелешпальских в местностях с соответствующими названиями свидетельствуют о том, что фамилии были усвоены ими как следствие обладания соответствующими территориями. На владельческое происхождение фамилий, указывает и формант –ский, обязательно присутствующий в каждой из них.

Поскольку вотчины являлись наследственными владениями, можно выяснить, какими землями обладал каждый из четырех сыновей Василия Согорского, и, следовательно, сам Василий. В руках Юрия Васильевича находились Белое село, Андома и Вадбал. Афанасий Васильевич владел Шелешпалью, Углецой и Дябрином, Семен Васильевич – Согорзой и Кемой, а Иван Васильевич – Карголомой и Ухтомой. Подчеркнем, что владения каждого из Васильевичей состояли из двух частей, одна находилась на севере, собственно в Белозерье: Андома, Вадбал, Карголома и Кема, а другая – на юге княжества, в Пошехонье: Белое село, Дябрино, Согорза, Ухтома, Углеца, Шелешпаль. Причем южный блок волостей образовывал единый территориальный комплекс.

Как видим, образование фамилий у белозерских князей на протяжении всего XV в. проходило строго по владельческому принципу – от названия княжеских владений, сначала уделов, затем вотчин. Формирование фамилий с владельческим формантом –ский прекратилось с исчерпанием возможности дробления уделов до размера волостей. Последними фамилиями, образованными по такому принципу были Угольские и Дябринские, которые появились в конце XV в. Территории соответствующих волостей находились в наибольшем удалении от основной водной артерии края – Шексны и, вероятно, их хозяйственное освоение происходило несколько позднее, чем освоение земель по Ухтоме и Соге.

Реконструировав состав земельных владений детей Василия Согорского, мы можем предположительно восстановить границы его удела. Он состоял из позднейших Андомской, Белосельской, Вадбольской, Дябринской, Карголомской, Кемской, Согорской, Углецы Константиновой и Ухтомской волостей.

В фундаментальной монографии В.А. Кучкина приведена карта Белозерского княжества в XIV в.18 На ней показаны границы удела князя Василия Романовича Сегорского (правильно Василия Федоровича Согорского). На момент публикации карта, без сомнения, была огромным шагом вперед в изучении истории Белозерского княжества, но, к сожалению, по нашим наблюдениям, она содержит ряд неточностей. В состав владений Василия Согорского В.А. Кучкиным были включены все земли, расположенные на берегах озера Белое, включая земли на западном, северном и восточном берегах озера. По нашему мнению, в Согорский удел входили только земли перечисленных выше волостей, а из них в районе Белого озера находились только Карголомская и Кемская волости. Следовательно, волости, расположенные на западном берегу Белого озера, по рекам Ковжа, Шола и Илекса, в состав удела князя Василия Согорского не входили, а принадлежали старшему белозерскому князю Федору Романовичу, а затем его преемникам – удельным белозерским князьям московского дома Андрею Дмитриевичу и Михаилу Андреевичу. Земли на северном и восточном берегах Белого озера (волости Киснема, Киуй, Вашки, Мунга) по крайне мере уже в конце XIV в. принадлежали светским нетитулованным землевладельцам, составлявшим верхний слой вассалов белозерских князей19. К этому же комплексу вотчин нетитулованных феодалов относились и земли по реке Ухтоме, впадающей с востока в Белое озеро. Одноименность этой реки с пошехонской Ухтомой, на которой располагались вотчины Ухтомских и ее близость к волости Карголома неоднократно толкали историков на ошибочное включение земель в этом районе в состав владений карголомско-ухтомского князя Ивана Васильевича. Не избежал этой ошибки и В.А. Кучкин20. Однако земли в районе белозерской Ухтомы находились во владении нетитулованных землевладельцев и под общей юрисдикцией московских удельных князей Андрея Дмитриевича и Михаила Андреевича. Следовательно, они, как и земли на западном берегу Белого озера, не входили в удел Василия Федоровича Согорского. Таким образом, удел князей Кемских территориально не соединялся с другими уделами белозерских князей. Изолированным был и Карголомский удел, который не граничил непосредственно с владениями князей Андомских и Вадбольских.

Кроме того, в удел Василия Согорского В.А. Кучкиным включена территория позднейшей волости Андопал, расположенной в верховьях реки Андоги, севернее волости Вадбал. На наш взгляд, включение этой волости в состав владений младших белозерских князей нет никаких оснований. В источниках отсутствуют какие-либо сведения о вотчинах белозерских князей в этой волости, а в XVI в. она находилась в разряде черных.

На карте В.А. Кучкина в состав удела князя Василия Согорского также включена обширная территория на левом берегу Шексны. В нее вошли земли не только по рекам Согоже и пошехонской Ухтоме, но и территории, расположенные севернее, вплоть до волости Угла, находившейся в бассейне одноименного левого притока Шексны. Волость Углу в состав владений Василия Согорского В.А. Кучкин включил на основании упоминания о владении здесь пустошами Михаила Андожского, хотя и отметил то, что вся территория по Угле принадлежала князьям московского дома21. Полагаем, что ученый ошибочно относил упоминаемые пустоши к старинным родовым владениям Андожских, тем более, что волость Угла действительно находилась под юрисдикцией белозерских князей Андрея Дмитриевича и Михаила Андреевича, а некоторое время великой княгини Марии Ярославны.

Земли между Согожей и Углой позднее входили в состав Южской и Водожской волостей Вологодского уезда. В этих волостях не зафиксировано землевладения белозерских князей ни в XV ни в XVI вв. По-видимому, территории этих волостей, как и территория Углы, никогда не входили в состав удела Василия Согорского или его детей. Вместе с тем, в состав владений Василия Согорского В.А. Кучкиным не была включена волость Углеца Константинова, располагавшаяся в верховьях р. Ухтомы и по правому берегу р. Соть. Она была вотчиной младшей ветви Шелешпальских и получила вторую часть своего названия (Константинова) от имени князя Константина Дмитриевича, унаследовавшего эту волость по духовной своего отца Дмитрия Судицы в 1470 г.22 В родословных Константин назван Угольским, с этой фамилией писались его дети и внуки.

В число территорий, подчиненных старшему белозерскому князю Федору Романовичу, входили не только волости, перечисленные в духовной Дмитрия Донского (опричнина княгини Феодосьи): Вольское, Шаготь, Милолюбский ез, Суда, Колашна, Городок и Волочек, но и земли, принадлежавшие нетитулованным вотчинникам (Монастыревым, Хромым, Лихаревым, Всеволожским, Ильиным, Горбовым и др.). Они включали северо-восточное и центральное Белозерье. Под юрисдикцией старшей ветви белозерских князей, а затем удельных князей московского дома, вероятно, так же находились такие волости как Луковесь, Арбужевесь, Череповесь, Угла.

Таким образом, имеется возможность очертить более достоверную границу владений Василия Согорского. По нашим наблюдениям, площадь удела Василия Согорского оказывается примерно в два раза меньше, чем на карте В.А. Кучкина. Сам Согорский удел был разделен на три части, расположенных на периферии Белозерского княжества. Все главные транспортные артерии, включая водные пути (Шексну, Ковжу, Суду), волоки (волок на Ковже и Волочек Славенский) и торговые центры (г. Белоозеро, торг на Угле) были в руках старшего белозерского князя. Явная диспропорция в наделении земельными владениями белозерских князей младшей линии, разбросанность и более слабое развитие экономики, вероятно должны были сдерживать их сепаратистские устремления. Экономическая и политическая слабость младшей ветви белозерских князей позволила московским князьям, вероятно, без особых усилий включить Белозерское княжество в состав своих владений в конце XIV в.

Вполне естественно, что после этого белозерские князья младшей линии переходят на службу князьям Московского дома. В конце XIV-начале XV в. действовали дети Василия Федоровича, которые зафиксированы в источниках уже в качестве подчиненных, вероятно служилых, князей Василия I и его брата Андрея Дмитриевича. В 1398 г. при нападении новгородцев на Белоозеро упоминаются не названные по имени «белозерские князи», оборонявшие город вместе с воеводами великого князя. Скорее всего, это были дети князя Василия Федоровича Согорского.

  1. НПК. Т. IV. С. 160-161; СПб., 1905. Т. V. С. 70.
  2. НПК. СПб. 1868. Т. III. С. 495, 505, 517-520.
  3. Самоквасов Д.Я. Архивный материал: новооткрытые документы поместно-вотчинных учреждений Московского государства XV-XVII столетий. М., 1905. С. 11-13, 15, 26, 49-50, 54-55.
  4. Конев С.В. Синодикология. Ч. II: Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Вып. VI. Екатеринбург; Нью-Йорк, 1995. С. 102.
  5. АСЭИ. Т. II. № 225. С. 146-147.
  6. «Что купил Александр у князя Михаила у Андожского» (АСЭИ. Т. II. №55. С. 37), «пожаловал Александра Андожского» (ДДГ. № 80. С. 304, 307, 310), «князю Андрею Юрьевичю Андожскому» (Конев С.В. Синодикология. Ч. II: Ростовский соборный синодик. С. 102). В «Сказании о Мамаевом побоище» среди участвовавших в Куликовской битве белозерских князей названы «Андомскые князи» (Памятники Куликовского цикла. СПб., 1998. С. 149), что может являться еще одним свидетельством в пользу датировки этого памятника XVI в.
  7. На начальном этапе исследования автор данной работы, как и многие его предшественники, находился под влиянием историографической традиции. В частности Василий Согорский первоначально считался мной сыном белозерского князя Романа Михайловича, а не его брата Федора Михайловича (благодарю А.В. Кузьмина указавшего на ошибочность этого мнения), а фамилию Шелешпальский, следуя позднейшим публикациям, писал Шелешпанский (см.: Грязнов А.Л. Князья Шелешпанские в XV – XVII веках // Белозерье. Краеведческий альманах. Вологда, 1998. Вып. 2. С. 93-117).
  8. АСЭИ. Т. II. № 114. С. 71, № 210. С. 136, № 225. С. 146-147.
  9. АСЭИ. Т. II. № 87. С. 53 (1435-1447 гг.), № 209. С. 136 (1471-1475 гг.), АЮ. № 414. С. 442 (кон. XV в.) – датировка наша.
  10. АСЭИ. Т. II. № 227а. С. 148. И.А. Голубцов датировал этот акт временем ок. 1474-1486 гг.
  11. АЮ № 241. С. 263, № 242. С. 264.
  12. АЮ. №152. С. 171, № 263. С. 275, 276.
  13. АЮ. № 106. С. 139.
  14. АЮ. № 264. С. 277.
  15. АЮ. № 264. С. 277, № 392. С. 418.
  16. Писцовая книга езовых дворцовых волостей и государевых оброчных угодий Белозерского уезда 1585 года. М.:Л., 1984. С. 178. Уже в середине XVI в. значительная часть Андомской волости попала в руки князей Кривоборских, точнее Ивана Александровича Кривоборского, который завещал свою вотчину пятерым сыновьям. Часть вотчины Ивановичи передали в Троице-Сергиев монастырь (Троицкие Танищи), а часть – в Кирилло-Белозерский (Кирилловские Танищи). Кроме того, дочь одного из братьев получила в приданое село Андугу в Белозерском уезде (Акты суздальского Спасо-Евфимьева монастыря 1506-1608 гг. М., 1998. №228. С. 431).
  17. ДДГ. № 89. С. 356.
  18. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X – XIV вв. М., 1984. С. 313.
  19. Грязнов А.Л. Светские акты конца XIV – начала XV в. из архива Кирилло-Белозерского монастыря // в печати.
  20. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси. С. 313, 314.
  21. Кучкин В.А. Указ. соч. С. 311.
  22. Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII века. М., 1997. Т. I. №301. С. 294.

В последнее время история финно-угорского племени мери привлекает все больше внимания специалистов различных областей: археологов, лингвистов, и, к сожалению, пока в меньшей степени, этнологов1. К сегодняшнему дню накоплена огромная источниковая база, сделаны важные теоретические обобщения. Но в конечном итоге представители каждой из отраслей знания столкнулись с общими трудностями2 – имеющимися в распоряжении лишь одной из наук методами и источниками невозможно выйти на новый уровень осмысления поставленной проблемы. Стало очевидным, что решение многих вопросов дославянского периода Верхнего Поволжья, как и выход на новые аспекты изучения мерянского этноса, будет возможен лишь при синтезном подходе, рожденном во взаимодействии усилий нескольких наук.

Цель данного доклада – показать перспективность междисциплинарного исследования (археология – топонимика) истории ростовской мери. Говоря о «ростовской мере», мы подразумевает ближайшую к Ростову Великому округу, в первую очередь, одну из летописных территорий расселения этого народа – бассейн озера Неро. Данное понятие не является произвольно географическим – исследованиями доказана не только значительная концентрация рассматриваемого этноса вокруг Ростова, но и существенная специфика данной области в сравнении с иными местами массового проживания мери – как в материальной культуре, так и по лингвистическим данным.

Необходимо отметить, что попытки привлечения данных смежных наук при решении рассматриваемой проблемы имели место. Так, А.Е. Леонтьев использовал топонимы с формантом -бал / -бол для подтверждения летописного известия «Повести Временных лет» о расселении мери3. В свою очередь, финская исследовательница-лингвист А. Альквист отметила перспективность археологического датирования ойконимов4.

Но, как отмечает С.З. Чернов, «секрет комплексного источниковедения заключен… в сопоставлении первичных источников (письменных, археологических, топонимических и др.), взаимной корректировке их достоверности, полноты репрезентативности, установления даты и происхождения и в составлении на этой основе, скажем, совмещенной карты расселения, землевладения», которая «превращается в новый (выделено нами – А.Д., А.К.) вид источника, более полный, чем составляющие ее письменные, археологические, топонимические данные… Эффект комплексного исследования достигается лишь тогда, когда комплексность начинает применяться уже на уровне источниковедения»5.

В нашем случае таким реальным выходом из сопоставления источников может быть совмещенная карта археологических памятников VII-X вв. и топонимов финно- угорского происхождения.

При этом стоит отметить, что данные археологии и лингвистики на данный момент в ряде позиций существенно расходятся, что существенно сужает возможности комплексного исследования и снижает достоверность выводов. Археологические материалы показывают в качестве верхней хронологической границы существования мерянской этнической структуры ХI-XII вв., в то время как исследователи мерянского языка утверждают, что он звучал на просторах, в частности, Ярославского края значительно дольше (возможно, до XV в. – на это указывает неплохо сохранившаяся микротопонимика, что говорит о длительном взаимодействии двух языковых культур)6. Кардинальные расхождения имеются в вопросе контактов мери с предшествующим населением. Археолог А.Е. Леонтьев считает, что меря появилась на берегах озера Неро лишь в VII в. На основе его рассуждений и материалов, опубликованных в монографии, можно предположить значительное (если не полное) прерывание топонимической традиции с приходом мери, так как дьяковское население в сравнении с мерей было крайне немногочисленным, да и расселялось оно небольшими разрозненными группами на значительном пространстве7. В то же время лингвисты при этимологизации топонимического материала продолжают аппелировать к таким языкам, как прибалто-финские и саамский, констатируя многослойность финно-угорской топонимики, возникновение которой можно объяснить либо длительным существованием здесь мери, язык которой за это время подвергся серьезной эволюции, либо (что вероятнее всего) восприятием мерянским населением топонимов, созданных предшествующими народами. Не выработано общей точки зрения и в вопросе о границах расселения мери, в первую очередь в северном направлении. Археологами практически не исследовано ярославское Заволжье, установить этническую принадлежность его населения на рубеже 1-2 тыс. н.э. пока не представляется возможным, в то время как топонимика говорит о длительных и интенсивных финно-угорско-славянских контактах на этой территории и о распространенности топонимов «мерянского» типа вплоть до современной Архангельской области8. Данные расхождения в трактовках археологических и топонимических источников могут быть хотя бы частично устранены выработкой компромиссного подхода в результате совместного обсуждения спорных вопросов представителями различных научных областей, занимающихся ранней этнической историей Верхневолжья.

В своей работе мы не ставили задачи разрешить эти дискуссионные проблемы. Проанализировав данные смежных отраслей знания, имеющихся по определенной территории, мы постарались показать возможные пути сближения выводов двух научных направлений.

Теперь охарактеризуем те компоненты, которые и предстоит подвергнуть синтезному исследованию.

1) Археологические источники:

А.Е. Леонтьев в своей фундаментальной монографии к числу мерянских отнес 20 памятников в округе Ростова: одно городище (уничтожено в 1930 г.) и 19 селищ. К сожалению, пока не найдены погребальные памятники мери. За более чем 20-летний срок изысканий структура расселения мери была выявлена достаточно полно и, как считает сам исследователь, «возможное открытие новых памятников едва ли изменит общую картину»9. Но, вместе с тем, этническая характеристика ряда памятников второй половины I тыс. н.э – начала II тыс. н.э осталась невыясненной. Практически полностью неидентифицированы памятники IV-VI вв. н.э., то есть те, которые предшествовали мерянской эпохе. Не все ясно и с этническими контактами мери и пришлого славянского населения.

2) Ойконимы:

Финно-угорская топонимика Верхнего Поволжья заинтересовала исследователей еще во второй половине XIX в., когда на нее обратил внимание Д. Европеус. Позднее эти вопросы поднимались в работах финских исследователей П. Равила и Я. Калима10. Отечественные топонимисты обращались к данным мерянской топонимики значительно реже, учитывая, в первую очередь, трудности в интерпретации названий, требующей глубоких знаний в области финно-угорской лингвистики. Из советских ученых, профессионально разбиравших следы мери на географической карте, можно назвать ленинградского ученого А.И. Попова11.

Лишь в последнее десятилетие ситуация изменилась. С середины 1990-х гг. кафедрой финно-угорского языкознания Хельсинского университета осуществляется проект исследования финно-угорского языкового субстрата именно на территории летописной мери. Возглавляет проект сотрудник этой кафедры А. Альквист, подготовившая и опубликовавшая по данному вопросу ряд статей и докладов и существенно продвинувшая изучение данной проблематики12. Вместе с тем А. Альквист справедливо замечает, что на данный момент финно-угорский топонимический материал Мерянской земли собран очень фрагментарно, и необходимо планомерное пополнение его как архивными, так и полевыми исследованиями.

Еще одна проблема, которая до сих пор не решена в лингвистике и которая существенно затрудняет взаимоувязывание данных топонимики и археологии – выделение собственно мерянских топонимов из тех названий, которые были созданы предшествовавшими мере родственными финно-угорскими народами (то есть, относительно мерянского и славянского языков являющиеся субсубстратом). Развернувшаяся в 1996-1997 гг. на страницах журнала «Вопросы языкознания» дискуссия не принесла пока позитивных результатов в данном вопросе, и остается констатировать, что безусловных аргументов, позволяющих назвать топоним собственно мерянским, пока не выработано13.

Первое, что бросается в глаза при изучении Ростовской округи в топонимическом отношении – необычайная концентрация ойконимического субстрата. Причем, это явление четко укладывается в рамки карты расселения мери по археологическим данным. А.Е. Леонтьев отмечает, что «других районов с такой плотностью [мерянского] населения в Северо-Восточной Руси неизвестно»14. По концентрации ойконимов на –бал / –бол с ростовской округой может сравниться лишь территория вокруг Плещеева озера (тоже летописная территория мери) и группы озер в Ярославском Заволжье (район Красного Профинтерна).

Таким образом, можно предположить, что, сопоставляя данные археологии и топонимики, нужно принимать во внимание именно ойконимический материал, как наиболее чутко реагирующий на смену этнической картины региона. В сравнении с ним гидронимы, безусловно, проигрывают в данном случае по информативности, субстрат в которых ровным слоем покрывает всю территорию как Ярославского края, так и в целом Верхнего Поволжья. Будучи менее связанными непосредственно с населением, реки значительно реже подвергались переименованиям, вследствие чего возможно предположить для многих из них намного более древнее, домерянское происхождение.

Поэтому в первую очередь нами было предпринято выявление и исследование названий с формантом на –бол/-бал, который большинством исследователей признается как безусловно ойконимическим, при этом его значение, скорее всего, определяется как «определенный тип населенного пункта». При этом нами особенно учитывалось расположение выявленных ойконимов этого типа относительно известных археологических памятников второй половины I тыс. н.э. – начала II тыс. н.э.

1. Деболовское: Топоним впервые выявлен в форме Дебала (1497 г.). В документах XVI–XIХ вв. фиксируется в формах Дебола, Деболы15. Современная форма топонима появляется лишь с XIX в. Мерянское селище Деболовское 2 расположено всего в 300 м. к югу от села, правда на другом берегу (возможное объяснение этого см. ниже). Убедительной этимологии названия не находится. Можно отметить лишь то, что село расположено на реке Сара, нижняя часть течения которой до XIX в. фиксировалась как Гда. В связи с последним обстоятельством возможна реконструкция ойконима как *Гдабол(а), т.е. селение на реке Где (в устной речи для удобства произношения возможно выпадение одного из сдвоенных согласных в начале слова, особенно если смысл этого слова непонятен). В то же, возможно, необходимо рассматривать данный ойконим в комплексе с выявленными в окрестностях Ростова топонимами Деболы (район р. Кобылка) и Тобола около д. Чучеры.

2. Дебола: Пустошь, зафиксированная писцовой книгой 1629-1631 гг: «…к селу Ставотину пустоши… Дебола… те пустоши за рекою Кобыльею…»16 Вряд ли можно говорить о происхождении этого топонима от подростовского Деболы, так как расстояние между этими объектами примерно 48 км. Эта местность Гаврилов–Ямского района плохо исследована археологически. Вероятное местоположение памятника – правый берег среднего течения реки Кобылки (по аналогии с предыдущим примером возможно предположить ее первоначальное наименование *Гда). Необходимо отметить, что в 2,5 км. от реки находится село Унимерь, имеющее явно финно-угорское название. Кроме того левым притоком Кобылки является река Вербилка, на правом берегу которой до недавнего времени существовала деревня Вербилово (*Воробола?) (Ср. с № 6)

3. Тобола: Обозначено на межевой карте 1860 г. как урочище около деревни Чучеры17. А.А. Титов в описании Ростовского уезда 1885 г. упоминает «поля с тоболами… урочище это близ р. Вексы, в 1 версте от озера Неро»18. В 1909 г. топоним отмечен в форме Таболы19. Поздняя фиксация топонима в документах не позволяет однозначно связывать его с финно-угорским языками. К тому же, А.А. Титов упоминает ростовское диалектное слово «тоболка» – какой-то вид пищи20. В тоже время А.С. Уваров, ссылаясь на сотрудника своей экспедиции К.Н. Тихонравова, пишет, что «тоболки» – одно из народных названий курганов21. Если же допустить колебание звука о в ы в основе названия (в Угличском районе имеется ручей Тыболка, приток р. Сабля), возможно объяснение названия из пермских языков, где ты – «озеро» (нужно учитывать, что оз. Неро в древности было больше в размерах и, вполне вероятно, подходило к селищу). Местонахождение ойконима на карте совпадает с местоположением селища Вексицы 2, которое А.Е. Леонтьев определяет как охотничье стойбище.

4. Пужбол: Первое упоминание относится к 1224 г. («в Пужбале»)22, но, скорее всего, это вставка летописца XVI в. Перепись 1629-1631 гг. дает современную форму Пужбол23. В то же время в XIX в. употреблялся и вариант Пужбола. Селище Пужбол 1 находится в 0,75 км к северо-западу от села на ручье Подрощенке. Ойконим однозначно признается исследователями финно-угорским и с большей долей вероятности мерянским. Основа ойконима этимологизируется как производное от общефинно-угорского слова пу – «дерево» (ср. puzu (вепс.) – «корзина»; в то же время нужно учитывать пужан (морд.) – «увядать»; пуж (коми) – «иней»).

5. Шурскол: Впервые упомянуто в переписных книгах 1629-1631 гг. как Шурскала24. Позднее зафиксированы формы Шурскал, Шурскало25. Селище Шурскол 3 расположено в 1 км к юго-западу от села за рекой Мазихой. Некоторые исследователи ставят данное название в один ряд с ойконимами на –бол, хотя, учитывая выявленные формы, возможен вариант с вычленением форманта –ла и даже наличие в конце названия финно-угорского слова кол/кал («рыба»). Основу ойконима можно объяснить из марийского языка (от шураш – «мазать»), что дает интересную топонимическую пару с названием реки Мазиха.

6. Вороболово: Во всех документах упоминается одинаково как д. Воробо(а,ы)лово на реке Вороболовке26, эта деревня существует и сейчас Очевидно, что субстратное название деревни *Воробола возникло от гидронима *Воря, достаточно распространенного на финно-угорских территориях. Позднее название реки изменилось под влиянием ойконима. Мерянского селища на территории деревни пока не известно. Однако такое селище открыто в селе Угодичи, расположенном недалеко от этой же реки. Угодичи – топоним славянского происхождения (исследователи считают его патронимом). В связи с этим можно предположить его первоначальное название *Воробол, которое после вытеснения его славянским ойконимом было перенесено на соседний населенный пункт на этой же реке.

7. Соболка: Упоминается как пожня в писцовых книгах 1629-1631 гг. вместе с пожней Вонога как владение Ростовского митрополичьего двора. Речка Вонога впадает в Неро с юга, проходя через современную деревню Липовку. Топоним Соболка, дополненный славянским формантом –ка, объясняется через общее для прибалто-финских и волжско-финских языков слово со (шо, соо, суо) со значением «болото»). Т.е., *Собола – «поселение на болоте», что вполне соответствует географическим характеристикам местности. Соответствующее ойкониму селище, видимо, надо искать на озерной террасе, где-то в низовьях Воноги (ср. Соболы – село, существовавшее в бассейне реки Жабни в Угличском уезде).

8. Собалка: однодворная деревня около села Поникарово (сейчас в Борисоглебском районе), упоминаемая в переписи и межевании села в 1529 г.28 Топоним точно локализовать не удалось. Мерянское селище, соответствующее ойкониму, вероятно, находится близ раннего славянского селища Согило 2. Обращает на себя внимание соседство таких топонимов, как Собалка, Солоть, Согила, находящихся в районе р. Шула.

9. Искобела: Пустошь, упоминаемая в документах начиная с 1629-1631 гг. в разных формах: Скабелы, Скобелы, Искобелы29. Вероятно, последний вариант топонима является наиболее близким к первичному, содержа в основе гидронимический термин икса («заводь, залив» из марийского языка, «ответвление, приток» из саамского). Правда, возможно и объяснение ойконима из прибалто-финских языков: от вепсского isktas – «пробиваться наружу» или финского iskea – «бить, ударять»). Все версии можно подтвердить географической характеристикой местности: с юго-запада, востока и севера пустошь ограничена ручьем Рюмелским и Рюмелским потоком. Точное местоположение пустоши не определено. На межевом плане кон. XVIII в. показаны смежные владения деревень, среди них – сохранившихся до настоящего времени Таковая, Новоселка, Тарандаева. То есть, пустошь находилась где-то в среднем течении реки Рюмина (Рюмела).

10. Иноболка: Река, дважды упоминаемая в описи владений архиерейского дома 1763 г.30 Зафиксированная на ней ныне существующая деревня Ратышино, расположенная в 32 в. к северо-западу от Ростова, позволяет точно соотнести объект с современной речкой Малой Имбушкой (приток Имбушки, впадающей в Могзу). Гидроним Иноболка явно вторичен по отношению к существовавшему здесь населенному пункту *Инобола, в нем выделяется основа ин- и формант -бол. Этимология основы возможна из мордовского языка, где ине – «великий, большой» (ср.: иневядь – «море», дословно «большая вода»).

В ростовской округе встречается еще несколько топонимов с этой основой. В районе с. Козохово (к югу от озера Неро) до середины XX в. существовала деревня Инеры. Но самый любопытный топоним – пустошь Ингородок на реке Ингородке31, к сожалению пока не зафиксированный археологически. По данным начала XX в. эта пустошь находилась где-то в Сулостской волости, то есть на правобережье р. Устье в районе Новоселки, Козлова, Никола-Перевоза или на правобережье Которосли между реками Векса и Черная.

Таким образом, мы рассмотрели 10 географических названий Ростовской округи с ойконимическим формантом –бол/-бал, причем 6 из них было выявлено впервые. Возможно, таковыми являются еще 2 топонима: пятикилометровый левый приток р. Кобылки – Вербилка (См. № 2) и такой же длины левый приток р. Ухтома – Избелка (17 км. на юго-восток от Ростова, 5 км. от мерянских селищ Благовещенская Гора и Новоселка. Четко этимологизируется из финно-угорского изе («маленький»)). Наиболее надежным способом проверки данного предположения является проведение археологической разведки по этим рекам. В то же время, мы сомневаемся в финно-угорском происхождении основы названия Шабольцево, отмеченного на карте А.Е. Леонтьевым. Широкое распространение подобных названий (кроме указанного выше названия, нами в пределах ростовских земель выявлены названия Шебалинская на р. Саре, Шиболево около с. Павловское, Шибалова около д. Осипово), устойчиво сопровождаемых славянским антротопонимическим формантом, отсутствие точной этимологии из финно-угорских языков позволяет предположить славянское происхождение топонимов (скорее всего, от прозвища шабальный – «шальной, вздорный, тунеядный»; зафиксировано архангельское диалектное слово шебалшить – болтать, молоть, пустословить и др.)32.

Кроме того, необходимо отметить еще несколько названий населенных пунктов в окрестностях озера Неро, которые также с большой долей уверенности можно считать финно-угорскими по происхождению и не заимствованными из гидронимов. Правда, поселений мери в населенных пунктах с такими названиями пока не выявлено.

Во, первых, это топонимы, оканчивающиеся на –ла. Лингвисты единодушно считают эти форманты прибалто-финскими и именно ойконимическими.

Согило: Деревня находится в 12 км. к западу от Ростова. Топоним в основе своей производный от одного из болотных терминов финно-угров (ср., например, вепсские sokaz – «болотистый», sohein – «осока»; менее вероятна связь с марийским шоган – «лук».

Рохмала: Расположена в 16 км. на восток от озера Неро на берегу р. Лахость. Однозначного аппелятива не найти, но основа сближается с марийским рок – «почва, земля», эстонским rohi – «трава».

Львы: Первоначальная форма Лев. Не беря в расчет народные этимологии, отметим, что происхождение названия села от христианского имени Лев маловероятно (отсутствует антротопонимический формант). Здесь реконструируется топонимическая с соседней калька д. Песочная (ср. эст. liiv – «песок»).

Из других любопытных топонимов, происхождение которых, скорее всего, финно-угорское и, вероятно, не вторичное в отношении гидронима, следует отметить названия деревень Чучеры (Ср. чучу (мар.) – «дядя»), Шугорь (Ср. шугар (мар.) – могила), Кустерь (видимо, название связано с гидронимом Кучебеж, внятной этимологии не находится, но очевидно, что формант в ойкониме неславянский), Сулость (такая же ситуация, так как по данным XVIII в. село зафиксировано на реке Сулога33, что позволяет выделить в ойкониме основу Сул- и формант –ость (скорее всего, также неславянский); основа из марийского шулаш – «таять», ср. с распространенными славянскими названиями рек Талица). Следует отметить, что считать данные ойконимы если и производными от названия реки, то, скорее всего, в дославянское время позволяет тот факт, что славянские ойконимы, образованные от гидронимов, имели узнаваемый формант (ср. Вексицы, Шулец, др.)

Особенно обращает на себя внимание ряд топонимов, заканчивающихся на –мерь (-мер, -мар) (река Локсимерь (варианты Локсомерь, Локшмер), ее приток Шумарка, село Унимерь (ср. р. Уница). А.К. Матвеев посчитал их этнотопонимами, проводя аналогии с марийскими названиями на –мар34. Правда, А. Альквист выразила свои сомнения по этому поводу, считая, что формант таких названий происходит от –ер,-ерь («озеро»)35, хотя это зачастую противоречит географическим данным. Поэтому, склоняясь в данном случае к гипотезе А.К. Матвеева, мы нанесли эти топонимы на карту, при этом учитывая, что возникновение этнотопонимов, как правило, происходит на переферийных территориях проживания народа. Так как в данном случае мы имеем дело с историческим центром мери, то, вероятно, такие названия возникли в позднейший период существования мери, когда она островками сохраняла свою этническую идентичность среди славянского населения.

При обращении к совмещенной карте мы видим, что топонимические данные не противоречат археологическим. Ойконимы так же, как и мерянские селища, концентрируются в основном на ближайшей к озеру территории. Но нельзя не отметить то, что ойконимы Пужбол, Шурскол, Дебола находятся на некотором расстоянии от известных селищ, к тому же за реками. Скорее всего, необходимо изучение культурного слоя самих сел, где возможно обнаружение соответствующих топонимам мерянских селищ.

В целом, нужно признать, что топонимика Ростовской округи, как и всего Ярославского края, требует дальнейшего исследования, которое может принести в будущем интересные результаты.

Но уже на данном этапе исследования можно сделать некоторые выводы. Первый вывод – сугубо лингвистический, но имеющий важное историческое значение: рассмотренный топонимический материал ясно показывает, что язык Ростовской мери был не только лексически, но и фонетически наиболее близок марийскому языку с некоторым приближением к прибалто-финским языкам. Во-вторых, уже на рассмотренных примерах видно, что интегрирование данных археологии и топонимики имеет большие перспективы. Мерянские ойконимы / археологические памятники могут стать ориентирами для археологов и топонимистов соответственно (особенно это актуально для изучения заселенности окраин Ростовской округи). Обнаружение на месте локализации топонима селища может продатировать время возникновения ойконима и, наоборот обнаружение ойконима в источниках и соотнесение его с селищем позволит определить этническую принадлежность памятника. Выявление новых финно-угорских названий (равно как и их отсутствие на определенной территории) дает новые факты по этническим контактам мери и славян. Например, открытое А.Е. Леонтьевым мерянское селище Вексицы 2 во время славянского заселения пустеет, но его название Тобола сохраняется, что свидетельствует о тесных контактах жителей этого поселка (или соседних) со славянами. В перспективе важно установить, сохранились ли финно-угорские названия других запустевших мерянских селищ, например, у с. Новотроицкого, с. Татищева погоста.

Реконструкция столь отдаленной от нас эпохи, каковой является мерянский период истории Ростовского края, безусловно – очень трудная задача. И, как и всюду при изучении древнейшей истории, исследователи сталкиваются с узостью источниковой базы, не позволяющей со всей полнотой раскрыть многие аспекты рассматриваемой проблемы, установить логику исторического процесса. В этих условиях особенно значимыми становятся междисциплинарные контакты, позволяющие ввести в оборот новые методы работы с новыми источниками или же новые источники. Проведение комплексных археолого-топонимических исследований может значительно расширить перспективы изучения до- и раннеславянской истории Ростовской земли.

  1. Археологи: Вишневский В.И. Дьяковская культура в Верхнем Поволжье (VIII-VII вв. до н.э. – VII-VIII вв. н.э.). Автореф… канд.ист.наук. М., 1991.; Леонтьев А.Е. Археология мери (к предыстории Северо-Восточной Руси). М., 1996; Рябинин Е.А. Финно-угорские племена в составе Древней Руси. Спб., 1997; Седов В.В. Славяне. Древне-Русская народность. М., 2005, др. Лингвисты: Ткаченко О.Б. Мерянский язык. Киев, 1985; Альквист А. Мерянская проблема на фоне многослойности топонимии // Вопросы языкознания. 1997. № 6. С.22-36; Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера и мерянская проблема // Вопросы языкознания. 1996. № 1. С.3-23, др. Этнологи: Киселев А.В. «Паны» в устной традиции русского населения Ярославского Поволжья XIX-XXв.: историко-этнографические основы и параллели // ИКРЗ. 2003. Ростов, 2004. С.326-340.
  2. Альквист А. Указ. соч. С. 22; Исланова И.В. Проблема изучения древностей I тыс. н.э. (Валдай – Верхнее Поволжье – Волго-Окское междуречье) // Тверской археологический сборник. Вып.4. Тверь., 2001. С.5-10.
  3. Леонтьев А.Е. Указ. соч. С.25.
  4. Альквист А. Указ. соч. С. 26.
  5. Чернов С.З. Комплексное исследование русского средневекового ландшафта (экология культурной среды) // История и культура древнерусского города. М., 1989. С.170.
  6. См.: Ткаченко О.Б. Указ. соч. См. напр., в Ростовской округе пожни Пухра и Мулом в районе с. Вексицы. ГАЯО. Ф.455. Оп.2р. Д.459.
  7. Леонтьев А.Е. Археология мери. С.34, 42.
  8. См., напр.: Матвеев А.К. Субстратная топонимия…
  9. Леонтьев А.Е. Археология мери. С.41.
  10. Европеус Д. Об угорском народе, обитавшем в средней и северной России, в Финляндии и в северной части Скандинавии до прибытия туда нынешних их жителей. СПб., 1874; Ravila P. Das MerjaProblem im Lichte der Ortsnamenforschung // FUF. Bd. XXIV. № 1-3. Anzeiger. Helsinki, 1937; Kalima J. Karjalaiset ja merjalaiset // Uusi Suomi. 1942. T. 19 (VII).
  11. Попов А.И. Топонимика древних мерянских и муромских областей // Географическая среда и географические названия. Л., 1974.
  12. См. напр.: Ahlqvist A. Наблюдения над финно-угорским субстратом в топонимии Ярославского края на материале гидронимических формантов –(V)га и -(V)нга, -(V)ньга, -(V)нда // Studia Slavica Finlandensa. Tomus IX. Helsinki, 1992.
  13. Альквист А. Мерянская проблема на фоне многослойности топонимии // Вопросы языкознания. 1997. № 6. С.22-36; Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера и мерянская проблема // Вопросы языкознания. 1996. № 1. С.3-23; Шилов А.Л. Ареальные связи топонимии Заволочья и географические термины Заволочской Чуди // Вопросы языкознания, 1997. № 6. С.3-21.
  14. Леонтьев А.Е.. Поселения мери и славян на оз. Неро. С.29.
  15. Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси. Конец XIV – начало XVI вв. М., 1957. Т.1. С.523; Писцовые книги Московского государства XVI в. СПб., 1877. С.14, 15, 16; Черкасова М.С. Монастырские крестьяне Ростовского уезда в начале XVII в. (по оброчной книге Троицкого монастыря 1617 г.) // Сообщения Ростовского музея. 1994. Вып.6. С.42, 43, 45, 46; Титов А.А. Ростовский уезд Ярославской губернии. Историко-археологическое и статистическое описание. М., 1885. С.349.
  16. Ярославские епархиальные ведомости (далее – ЯЕВ). 1896. № 21. С.319.
  17. ГАЯО. Ф.455. Оп.2Р. Д.3364. Л.2.
  18. Титов А.А. Ростовский уезд… С.110.
  19. Указатель к межевой карте Ростовского уезда. Ярославль, 1909.
  20. Титов А.А. Ростовский уезд…
  21. Уваров А.С. Меряне и их быт по курганным раскопкам. М., 1872. С.44.
  22. Полное собрание русских летописей. Т.15. М., 2000. С.337.
  23. ЯЕВ. 1896. С.197.
  24. Там же. С.106.
  25. Уваров А.С. Указ. соч. С.31, 175, 183.
  26. Напр.: ГАЯО. Ф. 100. Оп.19, Д.1920. Л.1.
  27. ЯЕВ. 1896. С.87.
  28. Черкасова М.С. Крестьянское хозяйство на монастырских землях Ростовского и Ярославского уездов в первой половине XVI в. // История и культура Ростовской земли. 1995. Ростов, 1996. С.18.
  29. ЯЕВ. 1880. С.19; Виденеева А.Е. Ростовский архиерейский дом и система епархиального управления в России XVIII. М., 2004. С.245; ГАЯО. Ф.455. Оп.2Р. Д. 14
  30. Виденеева А.Е. Указ. соч. С. 232.
  31. Указатель к межевой карте Ростовского уезда. Ярославль, 1909. С. 16.
  32. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т.IV. СПб., 1996. С.617.
  33. ГАЯО. Ф.455. Оп.2Р. Д.5157.
  34. Матвеев А.К. Субстратная топонимия Русского Севера и мерянская проблема. С.17
  35. Альквист А. Мерянская проблема на фоне многослойности топонимии. С.30.

Коллекция мелкой фарфоровой пластики конца XVIII – нач. XX вв. в собрании ГМЗ «Ростовский кремль» заслуживает особого внимания. Среди предметов этой коллекции можно проследить несколько направлений: мифологические и аллегорические сюжеты, анималистика, народные типы и персонажи литературных произведений.

Коллекция предметов мелкой пластики начала складываться с первых лет основания музея. Активное пополнение прослеживается в 20-е годы ХХ в. из Государственного музейного фонда, национализированных усадеб, купеческих домов и антикварных магазинов.

Мелкую фарфоровую пластику в Европе впервые начали изготавливать на Мейссенской фарфоровой мануфактуре, которая задавала моду на различные этапы развития в этом виде декоративно-прикладного искусства.

Благодаря тому, что Иоганн Бёттгер предложил добавлять в фарфоровую массу больше каолина, что отличало ее от китайского фарфора, немецкий фарфор обладал превосходными пластическими свойствами. Все это способствовало успешному развитию этого вида декоративно-прикладного искусства. В бёттгеровский период с 1710 по 1719 г. На мануфактуре выпускали незначительное количество скульптуры, в основном это были копии с китайского фарфора и мелкой европейской пластики из бронзы, слоновой кости и других материалов, а также серия персонажей итальянской комедии, выполненной из красной каменной массы. Скульптурные композиции из фарфора, так называемые сюрту – де – табли, использовались для украшения банкетных столов в Германии XVIII в., и выполнялись до появления фарфора из сахара и воска.

Широкое производство фарфоровой скульптуры на Мейссенской фарфоровой мануфактуре начинается в 1730-е годы. Вначале это были крупногабаритные фарфоровые скульптуры, созданные Иоганном Готлибом Кирхнером из Мейссена. По истечении некоторого времени развитие фарфоровой пластики пошло по другому пути: создаются фигуры и группы небольшого размера, позволяющие полнее выявить превосходные пластические и декоративные качества фарфора.

Иоганн Иоахим Кендлер, как никто другой, сумел понять и использовать эти качества в своих работах. Праздничную нарядность исполненных им фигур, отвечавшую требованиям стиля барокко-рококо, сами сюжеты его произведений трудно представить себе в другом материале.

Вместе с И.И. Кендлером в Мейссене работали и другие талантливые скульпторы, каждый из которых внес свой вклад в формирование мейссенской пластики, среди них в первую очередь следует назвать Иоганна Фридриха Эберлейна, Петера Рейнике и Фридриха Элиаса Мейера1.

Тематика созданных в Мейссене фарфоровых фигур необычайно разнообразна. Здесь придворные дамы и кавалеры, ремесленники, уличные торговцы, крестьяне, солдаты, представители различных иностранных государств, мифологические персонажи, актеры итальянской комедии, сложные аллегорические композиции и пасторали.

В коллекции фарфора нашего музея находится скульптура «Добрая мать», созданная в 1770-1780-е гг. по модели Мишеля – Виктора Асье 1774 г. (рис. 1) На овальном постаменте изображена женщина, сидящая в кресле с маленьким ребенком на руках и двумя детьми около нее. Маленький ребенок и старший мальчик заняты игрой в карты. Подобные скульптуры мы можем видеть, например, в собрании Останкинского дворца-музея и в собрании Эрмитажа.(рис. 2) Все три скульптуры отличаются друг от друга незначительными деталями, так, например, в скульптуре из Эрмитажа отсутствуют карты, женщины на скульптурах из Эрмитажа и Останкинского дворца-музея изображены в высоких головных уборах, а на скульптуре из ГМЗ «Ростовский кремль» женщина изображена с высокой прической с перьями. Все три скульптуры имеют также и различное цветовое решение. Это, видимо, зависело от работы боссиера, мастера, который занимался компоновкой скульптуры из отдельно отлитых деталей, а также и от живописцев, которые по-разному расписывали одинаковые модели2.

Кроме того, в собрании нашего музея представлены мейссенские скульптуры на мифологические темы. Это скульптура «Юпитер» XVIII в. (рис. 3), где Юпитер в лиловом плаще с пучком молний в поднятой правой руке сидит на орле с молниями в левой лапе на стилизованных облаках. В движениях персонажей прослеживается экспрессия и напряженность. Скульптура выполнена по гравюре «Юпитер» XVI в. с незначительными переработками модельмейстера при переводе плоского изображения в объемное изображение3.

У основания стояна подсвечника помещены скульптуры детей, один изображает Бахуса, бога виноделия, в виноградном венке и с кубком красного вина в правой руке, а другой – аллегорию осени в лиловом плаще, накинутом на голову, и с ягодами винограда в миске на коленях(рис.4). Модель И. Кендлера4.

Скульптура «Америка» XVIII в. (?) (рис. 5) изображает женщину, символизирующую американский континент, в традиционном одеянии индейцев из пестрых перьев экзотических птиц, с рогом изобилия в левой руке, символе изобилия, с попугаем в правой руке и верхом на каймане, по виду схожим с крокодилом, которые отражают фауну нового континента5.

Скульптуры охотников и охотничьих сцен пользовались в Германии особой популярностью. Охота была любимым занятием королей, увлекался охотой и Август III, покровительствовавший развитию фарфора в своей стране. Мейссенские модельеры успешно разрабатывали охотничьи сцены а также и скульптуры отдельных охотников. Скульптура «Семья охотника» («Аллегория охоты» (?)) XIX в. (?) (рис. 6) изображает мужчину, играющего на флейте, женщину с убитой птицей в левой руке, между ними путти с ружьем в руках и зайцем у его ног6. Отдельные или парные скульптуры охотников с ружьями, собаками и добычей выпускались на многих фарфоровых фабриках. В нашем собрании есть подобные скульптуры охотников и скульптура «Собака с дичью в зубах», но атрибуция затруднена из-за отсутствия марки на этих изделиях, но можно судить, что они выполнены по немецким моделям. Возможно, они были изготовлены на русских заводах в первой половине XIX в., когда некоторые фарфоровые предприятия копировали старые немецкие образцы7.

На тюрингской фабрике Клостер Файльсдорф выпускались различные аллегорические серии. Скульптура «Вода» из серии «Четыре стихии» по модели Венцеля Нёя 1763-1765 представлена в виде полуобнаженного ребенка с сосудом на правом боку, из которого льется вода, левой рукой он прижимает к груди рыбу; с правого бедра спадает пурпурный на желтой подкладке плащ, прикрывающий часть сосуда (рис. 7)8.

Парные скульптуры-флаконы с пробкой «Мальчик, опирающийся на корзину» и «Девушка у корзины» были изготовлены в середине 30-х годов XIX в. по моделям Жакоба Пети на наиболее значительной из небольших французских фарфоровых фабрик – фабрике в Фонтенбло, выпускавшей очень эффектные и яркие изделия, В этих скульптурных сосудах кроме декоративных функций просматривается и чисто утилитарное назначение. Нелепо выглядят на головах композиционно-завершенных ярких скульптур пробки с рельефными цветами9.

Особым стилем отличается датская мелкая пластика 80-х годов XIX в. – начала XX в., три образца которой входят в собрание Ростовского музея: «Собака» по модели Эрика Нильсена и «Рыбка Вуалехвост» Датской королевской фарфоровой мануфактуры и «Два цыпленка» фабрики Бинг – Грёндаль в Копенгагене. Новый декоративный стиль ввел архитектор А. Крог (1856-1931), занявший в 1885 г. пост художественного руководителя Королевской фарфоровой мануфактурой. Датская мелкая пластика отличалась стремлением к округлой нерасчлененной форме и сглаживанию выступающих деталей. Украшением служила сложная многоэтапная техника раскраски подглазурными красками пастельных оттенков, получившая название «Копенгагенский метод»10.

Фарфоровые заводы России следовали европейской моде в производстве столовой посуды, различных предметов интерьера, и, соответственно, скульптуры, которая была неотъемлемой частью украшения каждого богатого дома и ставшая впоследствии предметом коллекционирования.

В собрании нашего музея находится всего три скульптуры этого завода. Самой ранней является скульптура «Цветочница» по модели Августа Карловича Шписа, который получил образование в Берлинской Академии художеств, в 1846 г. по особому приглашению прибыл в Россию для украшения некоторых залов Зимнего дворца и Эрмитажа, а в 1849 г. был определен скульптором на Императорский фарфоровый завод, где разрабатывал модели «в жанре старого Сакса». На круглом постаменте изображена сидящая женщина в пышном длинном платье с поднятой вверх правой рукой и придерживающая корзину левой (рис. 8)11.

Интересной имитацией мраморной скульптуры является изваяние из бисквита юноши и девушки в традиционных русских костюмах по модели Александра Бозылева (третья четверть XIX в.). Кроме того, нужно отметить, что на постаменте скульптуры имеется тисненая надпись: «А. Бозылевъ»(рис. 9)12.

Многие художники сотрудничали с фарфоровыми предприятиями. По модели К.А. Сомова 1905 г. в 1913 г. была выполнена скульптура «Дама, снимающая маску» (рис. 10). Первые модели расписывал сам художник. Это не просто репродукция персонажа из серии «кринолиновых групп» XVIII в., художник передал особое отношение к той эпохе, свою влюбленность в это время, а вместе с тем подчеркнуто ироническое его осмысление. Константину Сомову удалось показать все кокетство поведения слегка наклонившейся вперед женщины с поднятыми к голове руками с черной маской, с перьями в высокой прическе, в пышном цветном платье и черном домино на красной подкладке, в котором обязательно нужно было приходить на балы в XVIII в.13

На первом частном русском фарфоровом заводе Гарднера, на заводе Попова и на мелких гжельских предприятиях было широко налажено производство мелкой фарфоровой пластики. В основном это были народные типы, анималистика, мифологические и аллегорические сюжеты, скопированные с немецких образцов, масленки-скульптуры и пр. В коллекции нашего музея продукция этих заводов представлена широко. Рассмотрим некоторые из этих скульптур.

На заводе Гарднера изготовлению мелкой пластики уделялось большое внимание, т.к. она пользовалась большим спросом в крупных городах и на ярмарках. Фарфоровые куклы были дороги, ими одаривали в праздники и украшали интерьеры. Среди скульптур в нашем музее можно видеть крестьян и крестьянок, пряху, косца, дам и кавалеров, скрипача, детей, играющих с козлом. «Женщина, ищущая блох» (1840-1850-е гг.) относится к разряду забавных безделушек под народным названием «Нюшки» от французского «nu» – обнаженная, и в таких скульптурах присутствует мотив подсматривания. Под оттянутой на груди ночной рубахой видно обнаженное женское тело с анатомически точными прорисовками14.

Как и западноевропейская мелкая пластика, так и русская во многом брала за образцы печатную графику из изданий выпускаемых в первой половине XIX в. с рисунками Дж.А. Аткинсона, А.О. Орловского, Е.Н. Карнеева и др. По таким гравюрам выполнена скульптура «Мезенский самоед» из серии «Народы России» (1880-1890-е гг. ).

Серия фигур «Народы России», выпускавшаяся на заводе Гарднера начиная с 1870-х гг., включает около пятидесяти фигур15.

Интересны скульптуры 1840-1890-х гг., отражающие жизнь простого народа, как, например, «Сбитенщик» (рис. 11), «Жена ведет пьяного мужа домой», «Слепой нищий» (рис. 11), «Игра в репку» (рис. 11). Эти фигуры выполнены из тонированного бисквита16. Скульптура «Слепой нищий» изображает старика в армяке и лаптях, собирающего подаяние. В протянутой левой руке он держит старую шляпу, в которую собирает подаяние, а правой опирается на трость, через плечо висит котомка. Такие типажи выполнялись по рисункам художников И.С. Щедровского и В.Ф. Тима к «Салопнице» Ф.В. Булгарина, «Сценам из русского народного быта» и «Картинкам русских нравов», иллюстрированным изданиям, появившимся в 1840-е годы. С этого времени и до конца XIX века такие скульптуры на фарфоровых заводах России. В Государственной Третьяковской галерее хранится глиняная скульптура «Нищий» (1886-1887), схожая по исполнению с вариантом из ГМЗ «Ростовский кремль», созданная украинским скульптором Леонидом Владимировичем Позеном (1849-1926)17.

Завод Попова в с. Горбуново Московской губернии, основанный Карлом Мелли, уделял большое внимание производству фарфоровой и бисквитной скульптуры на самые разнообразные темы, что было характерно для многих русских керамических производств. Разнообразие скульптурных композиций достигалось за счет использования моделей других заводов. Приоритетом для копирования служила Мейссенская фарфоровая мануфактура18.

Бисквитная скульптура «Венера с Бахусом» («Вакханка с Бахусом»), 2-я пол. ХIХ в., выполнена по модели И.И. Кендлера (и П. Рейнике) ок. 1754-1755 гг. Мейссенской фарфоровой мануфактуры и является частью составной группы «Вакханалия» (рис. 12). На постаменте неправильной формы изображена сидящая на камне в пурпурной накидке полуобнаженная женщина, справа от нее – на лежащей козе сидит полуобнаженный путто, наливающий в бокал красное вино. Слева от женщины корзина с фруктами. В варианте завода Попова путто повернут лицом к зрителю, а в варианте Мейссенской фарфоровой мануфактуры – спиной (рис. 13). Скульптура с этим сюжетом на этих двух заводах названа по-разному19.

Некоторые анималистические модели Мейссенской фарфоровой мануфактуры послужили эталоном и для скульптур завода Попова. Скульптурная группа «Львица со львёнком» (в инвентарных книгах ГМЗ «Ростовский кремль» указаны названия «Собака со щенком», «Фарфоровое изображение собак») середины XIX века выполнена по модели И.И. Кендлера ок. 1751 г. Мейссенской фарфоровой мануфактуры (рис. 14), как и скульптура сидящего льва с поднятой передней лапой и раскрытой пастью на постаменте с лепными цветами из собрания Государственного Эрмитажа (рис. 15). Львы и некоторые породы собак изображались с купированными ушами. Этим, видимо, и объясняются различия в названиях20.

Тема крестьянства была широко представлена на фарфоровых заводах России. Скульптура – письменный прибор «Крестьянский дом» 2-й пол. XIX в. представлена в двух вариантах: завода Попова и завода Гарднера. Бревенчатый дом с соломенной крышей, небольшими четырехчастными окнами. Перед домом стоит крестьянин в белой косоворотке и портах, с большой палкой в левой руке. Справа от него – большой чан и колесо от телеги, слева – лежащая собака. Слева у дома – пень. Из двери выходит женщина в крестьянском сарафане. Такие приборы несли в себе не только утилитарную роль, но и выполняли декоративные функции в интерьере. Подобную скульптуру в виде «избушек» выпускали во второй половине XVIII в. для украшения праздничных столов в дворцовых интерьерах. Фарфор был связан с архитектурой и удачно вписывался в нарядные, изысканные интерьеры и в «маскарадный быт Елизаветинского времени! Праздничные сервировки стола обычно завершались настольными фарфоровыми украшениями – «сюрту де таблями». Это могли быть изображения античных руин, галереи с путятами» или просто фарфоровые муляжи фруктов и овощей. Столы любили оформлять в виде сада, расставляя «сюрту де табли» на зеркалах: многократно отраженные в интерьерах парадных обеденных залов, они превращали их в сады Эдема»21.

Гжельские предприятия не отставали от моды в производстве мелкой пластики, ориентированной, в основном на воспроизведение сюжетов с лубочных листов начала XIX в. и на копирование изделий крупных фарфоровых предприятий России и зарубежных заводов.

В собрании нашего музея находится ряд интересных экспонатов этих предприятий, заслуживающих особого рассмотрения.

Скульптура «Женщина у надгробного памятника» первой половины XIX века (рис. 16) представляет на прямоугольном постаменте фигуру коленопреклоненной женщины около надгробного памятника, напротив нее сидящая собачка, в данном случае символизирующая печаль. Эта композиция была перенесена в трехмерное измерение с рельефа «Шарлота на могиле Вертера», выполненного на заводе Дж. Веджвуда по роману И.В. Гёте «Страдания юного Вертера», любимого произведения Наполеона Бонапарта22.

Скульптура «Женщина с петухом» частного русского завода Московской губернии сер. ХIХ в. (рис. 17) изображает модно одетую барыню с крупной птицей желтого цвета с красным гребнем. Предполагают, что основой послужила аллегория Величия, которая изображалась в виде женщины с венком в руках и павлином у ног. Облик женщины приобрел черты современно одетой «барыни», а вместо невиданного павлина рядом с ней помещена птица. В различных вариантах такие скульптурки выпускались на заводах братьев Новых, Гулиных и др.23

Скульптура «Водоноска» была изготовлена в 1810-1820 гг. на заводе братьев Новых в деревне Кузяево Московской губернии по модели С.С. Пименова к Гурьевскому сервизу Императорского фарфорового завода. На овальном постаменте – фигура грациозно идущей русской красавицы с коромыслом на плечах, в синем сарафане, белой рубахе и золотом кокошнике. Такие скульптуры встречаются во многих музеях, с различными марками и без марок24.

На заводе братьев Новых в середине XIX в., когда было сильно развито увлечение восточным искусством, выпускали скульптурные кружки в виде турок и турчанок. Фигура турка-курильщика, несомненно, представляет интерес. Турок в колоритном восточном костюме представлен сидящим на массивной кубической тумбе, с огромной трубкой и кисетом. «Для «вящего удивления» публики гжельские турки-курильщики действительно могли пускать дым, так как внутри они были полыми, имели сквозные отверстия в трубках и во рту, то есть были курильницами»25.

В собрании ГМЗ «Ростовский кремль» есть ряд скульптур, на которых отсутствует клеймо завода – производителя. Это обстоятельство затрудняет атрибуцию. Так, например, на скульптуре «Продавщица рыбы» отсутствует марка завода, но по публикации в Большой иллюстрированной энциклопедии древностей можно определить, что она является составной частью серии «Парижские крикуны» по модели 1765-1770 гг.

М.В. Асье Мейсенской королевской фарфоровой мануфактуры. На круглом постаменте фигура женщины в зеленой юбке, синей блузе и с желтой повязкой на голове. На шее – сиреневый платок. Фартук сиреневого цвета. Женщина в загнутом фартуке держит три крупные рыбы серого цвета26.

Всего лишь две скульптуры Товарищества М.С. Кузнецова находятся в настоящее время в коллекции Ростовского музея. Это скульптура-спичечница «Крестьянка, сбивающая масло» (рис. 18) и «Пудель», выполненные в 80-90-е гг. XIX в.

На прямоугольном постаменте со срезанными углами изображение сидящей на скамье женщины с горшком на коленях, в котором она сбивает масло. Справа и слева от нее – крупные керамические сосуды. На крестьянке синий сарафан и белая блуза, на голове сине-фиолетовый платок. Лицевая часть постамента проработана вертикальными желобками, для зажигания спичек. Такие скульптуры в различных вариантах выпускались на заводах Гарднера и Попова, а затем и Товарищества М.С. Кузнецова по старым формам27.

Коллекция мелкой фарфоровой пластики в собрании ГМЗ «Ростовский кремль» позволяет просмотреть различные этапы развития этого вида декоративно-прикладного искусства, представленной русскими и западноевропейскими фарфоровыми предприятиями. Здесь можно обнаружить связь пластического искусства с графическими образцами, что было характерно для различных эпох, а также влияние античного и западноевропейского искусства скульптуры на русское искусство.

  1. Meissener Porzellan. Weisses Gold mit den blauen Schwertern. DDR. Meissen. 1883. S. 5-19, 44-45.
  2. Инв. № РЯМЗ КП-25740, К-1998, Фарфор в русской усадьбе XVIII в. Из собрания Останкинского дворца – музея. Каталог выставки. М., 1990. Авт.-сост. А.Ф.Червяков. К.Бутлер. Мейсенская фарфоровая пластика XVIII века в собрании Эрмитажа. Каталог. Л. 1977. Кат. № 286.
  3. Инв. № РЯМЗ КП-25741, К-1999.
  4. Инв. № РЯМЗ КП-25738, К-1996.
  5. Инв. № РЯМЗ КП-25737, К-1995.
  6. Инв. № РЯМЗ КП-17211, К-1108.
  7. Инв. № РЯМЗ КП-7927, К-345; КП-7960, К-361; КП-16258, К-945; КП-23930, К-1889; КП-21876, К-1685;
  8. Инв. № РЯМЗ КП-16427, К-954;
  9. Инв. № РЯМЗ КП-16814/1-2, К-1028/1-2 ; КП-16813/1-2, К-1029/1-2. Р.Хэггар. Энциклопедия европейской керамики и фарфора. М. 2002. С.539. В.Борок, Т.Дулькина. Марки европейского фарфора 1710-1950. М. 1998. С.243, 248.
  10. Инв. № РЯМЗ КП-16451, К-983; КП-16792, К-989; КП-16453, К-981.
  11. Инв. № РЯМЗ КП-19373, К-1412, Н.Б. Вольф. Императорский фарфоровый завод 1774-1904. СПб. 1906. С.403, 207. С.180: аналогичная скульптура приведена на рис.278 – «Продавщица цветов», б/м. В-6 в. (26,5 см.).
  12. Инв. № РЯМЗ КП-16803, К-1037.
  13. Инв. № РЯМЗ КП-20502, К-1609. Скульптура и рисунки скульпторов конца XIX – нач. ХХ в. ГТГ. Каталог. М.1977. С.566. Т.И. Дулькина, Н.А. Ашарина. «Русская керамика и стекло XVIII – XIX веков. Собрание ГИМа.» М.1978. Русское прикладное искусство. XII – начало ХХ века. Государственный Исторический музей, Москва. Альбом (на французском языке). Л. 1987. С.95. Илл.156. (Les arts appliques russes XIIe-debut du XXe siecle. Musee historique. Moscou. Leningrad.1987. Realisation et introduction de Nina Acharina.). К.Н. Пруслина. Русская керамика (конец XIX – начало ХХ в.). М.1975 г. С.41.
  14. Инв. № РЯМЗ КП-8167, К-434. Гарднер XVIII -XIX. Фарфоровая пластика. Из частной коллекции и музейных собраний Москвы. (Научное сопровождение коллекции и вступление: О. Соснина.) М. 2002. С. 63. Илл.16. С. 309.
  15. Инв. № РЯМЗ КП-16900, К-1070.
  16. Инв. № РЯМЗ КП-21930, К-1660; КП-21932, К-1658; КП-21929, К-1661; КП-21931, К-1659.
  17. Гарднер XVIII -XIX. Фарфоровая пластика. Из частной коллекции и музейных собраний Москвы. (Научное сопровождение коллекции и вступление: О. Соснина.) М. 2002. С. 160, 165. Государственная Третьяковская галерея. Путеводитель. Русское искусство второй половины XIX века. Авт. путеводителя Т.М. Коваленская. Л. 1980. С. 229, 230.
  18. Т.А. Мозжухина. Фарфор завода Попова. Западноевропейские традиции и национальное своеобразие. // Русский фарфор. 250 лет истории. Каталог. Сост. Л. Андреева. М. 1995. С.32.
  19. Большая иллюстрированная энциклопедия древностей. Прага. 1982. С. 228: «Венера», разноцветная фарфоровая фигура. Мануфактура Попова. Москва, ок. 1850 г. К. Бутлер. Мейсенская фарфоровая пластика XVIII в. в собрании Эрмитажа. Каталог. Л. 1977. № 207 – «Вакханка и путто, сидящий на козле» (часть составной группы «Вакханалия»). Модель И.И. Кендлера (и П. Рейнике?), ок. 1754-1755 гг.
  20. К.Бутлер. Там же. №365 – Сидящий лев с поднятой передней лапой и раскрытой пастью. Подножие с лепными цветами и листьями. Модель И.И. Кендлера, ок. 1751 г. Форма № 1515. Существует также парная фигура сидящей львицы со львёнком. (Rukkert. Nr. 1058, Taf. 262; высота 12,7; форма № 1564.)
  21. Инв.№ РЯМЗ КП- 18043, К-1193. Инв.№ РЯМЗ КП- 18044, К-1194. Гарднер XVIII -XIX. Фарфоровая пластика. Из частной коллекции и музейных собраний Москвы. (Научное сопровождение коллекции и вступление: О. Соснина.) М. 2002. С. 254, 255. Илл. 16, 17, 317. Г.Габриэль. Императорский фарфоровый завод. Эпоха высочайшего заказа. Журнал «Наше наследие». № 45. 1998. С. 18
  22. Инв. № РЯМЗ КП- 23833 К-1819. Т.А. Мозжухина. Гжельский фарфоровый лубок. Сборник ГМИИ, вып. ХХХ «Мир народной картинки». М. 1999. С. 253.
  23. Инв.№ РЯМЗ КП- 23831 К-1817. Т.А. Мозжухина. Там же. С. 253.)
  24. ГРМ-з-д Гарднера , с маркой – «G», исполнена по модели скульптора Императорского фарфорового завода С.С. Пименова. // Государственный Русский музей. Фарфор в России XVIII – XIX веков. Завод Гарднера. // Альманах. Вып. 34. Автор статьи и составитель каталога Е.Иванова. СПб. 2003. Кат. 228, илл. 106. С. 97, 267.
  25. Инв. № РЯМЗ КП- 7635, К-302. Т.А. Мозжухина. Указ соч. С. 254.
  26. Инв. № РЯМЗ КП-8168, К-435. Большая иллюстрированная энциклопедия древностей». Прага, «Артия», 1982. С. 282-(илл.) Фигурка из серии «Парижские крикуны», по модели М.-В. Асье. Мейсен. 1765-1770. Реджинальд Хэггар. Энциклопедия европейской керамики и фарфора. М. 2002. С. 259.: «Крики Парижа» – Серия прекрасно моделированных фигур, изображающих типажи парижской улицы, разработанная в 1745 г. И.И. Кендлером на Мейсенской мануфактуре. В 1755 г. был выпущен более полный комплект, созданный Кендлером и П.Райнике. Первый набор был основан на гравюрах графа де Кейлю по рисункам Эдме Бушардона, выпущенных в 1737-42 гг. Фигуры Кендлера-Райнике основаны на цветных рисунках К.-Ш. Ийе, братом художника, в 1753 г.
  27. Инв. № РЯМЗ КП- 21936, К-1650, Инв. № РЯМЗ КП-47520, К-2323. Гарднер XVIII -XIX. Фарфоровая пластика. Из частной коллекции и музейных собраний Москвы. (Научное сопровождение коллекции и вступление: О. Соснина.) М. 2002. С. 146.

Единственной работой, где отражается история Борисоглебского музея, является статья Л.Ю. Мельник1. В ней дано достаточно полное представление об истории музея в Борисоглебских слободах с момента его возникновения в 1924 г., по 1954 г., когда краеведческий музей был закрыт. Целью данной работы является освещение событий, связанных с Борисоглебским музеем с 1954 по 1970 гг. и с той ролью в этих событиях, которую сыграла М.Н. Карасева. Источниковедческой базой стали документы по истории Борисоглебского краеведческого музея, Борисоглебского поселкового совета, отчет о работе краеведческого кружка при Борисоглебской районной библиотеке, воспоминания очевидцев и участников событий.

Мария Николаевна Карасева (Соснина) родилась в 1902 г. в Неверковской волости Угличского уезда. В 30-е гг ХХ в. семья Карасевых (муж, два сына, она сама) приезжает в Борисоглебские слободы. Супруг Марии Николаевны занимал ответственный пост в руководстве Борисоглебского района. Времена были неспокойные, и вскоре он добровольно уходит из жизни. 4 марта 1938 г., по рекомендации райкома ВКП(б), Марию Николаевну принимают на должность научного работника в Борисоглебский краеведческий музей2.

23 июня 1941 г., в связи с уходом на фронт В.Г. Листвина, М.Н. Карасева назначается исполняющей обязанности директора музея3. Она проводила на войну сыновей и, кроме основной работы, активно занялась общественной деятельностью, которая была весьма разнообразна: руководство сбором теплых вещей для фронта, руководство женсоветом, подготовка радиопередач на районном радио. Война забрала у Марии Николаевны обоих сыновей, и делом всей ее жизни стал музей. В его стенах она и жила, и работала. Основной заслугой Марии Николаевны является сохранение памятников монастыря от значительной порчи и гибели, обеспечение косметических ремонтов и реставраций4. В первую очередь поддерживались в надлежащем порядке кровли зданий, проводились ремонты печей, полов, окон, укреплялись фундаменты и подвалы5. Благоустраивалась территория внутри монастыря и в непосредственной близости от него6.

В 1954 г., когда музей в Борисоглебских слободах закрывают, М.Н. Карасева переходит на работу в библиотеку, но и там она продолжает краеведческую деятельность: по монастырю проводятся экскурсии, где туристам рассказывают об истории и архитектуре Борисоглебского монастыря7. Большую часть групп принимает сама Мария Николаевна. В 1961 г. официально начинает работу краеведческий кружок при районной библиотеке. Его первое занятие состоялось в июне8. М.Н. Карасева, в то время уже находившаяся на пенсии, возглавила работу кружка. Состав участников был весьма разнообразен: сотрудники библиотеки, учителя, представители райкома КПСС, пенсионеры, и др. Вероятно, количество членов кружка было достаточно велико, т.к. только в Совет народного музея входило от 17 до 20 человек9. Основной задачей созданного краеведческого кружка был сбор информации о прошлом Борисоглебского края, причем, сферы интересов кружковцев были весьма разнообразны: от заселения Акуловского городища до истории здравоохранения в Борисоглебском районе. Для каждого краеведа была определена тема, по которой он работал: М.А. Варламова и А.Н. Баженова – природа района, И.С. Тяпин – промышленность, А.М. Федоров, А.Ф. Никифорова и Т.А. Иванова – Акуловское городище, Ю.В. Корсак – история здравоохранения, А.С. Корнилова и А.Ф. Королева – история улиц поселка10. На каждом собрании кружка, проводимом в районной библиотеке, Мария Николаевна Карасева рассказывала об истории Борисоглебского монастыря, а библиотекари – о книгах, где есть упоминание о нашем крае, сообщения делали и сами краеведы. Участники кружка вспоминают, что для того, чтобы сделать сообщение по какой-либо теме на очередном занятии, приходилось « перекопать ворох древних книг, беседовать со старожилами-очевидцами событий»11. Т.к. дореволюционные издания, по мнению краеведов того времени, требовали критического подхода, а советских печатных изданий об истории Борисоглебского края не было, то кружковцы ставили себе целью создание этой самой истории. К сожалению, сообщения, сделанные на занятиях кружка, запись воспоминаний старожилов Борисоглебского района (если таковая велась) не сохранились, и в распоряжении Борисоглебского филиала ГМЗ «Ростовский кремль» имеется лишь небольшой «Отчет о работе Борисоглебского народного музея», датированный 1969 г.12 и «Документы о работе общественного Совета Борисоглебского народного музея» периода 1963-1964 гг.

Неоднократно члены краеведческого кружка выезжали в Борисоглебский район для сбора исторического материала: поиска интересных экспонатов, бесед со старожилами. Нередко вместе с борисоглебскими краеведами в этих поездках принимали участие представители других музеев. В результате, за 2 года работы краеведческого кружка, была проделана большая работа: сбор исторических материалов и экспонатов для музея, приобщение населения к истории родного края. Для этого использовались различные формы: на семинарах, собраниях члены кружка выступали с лекциями и беседами об историческом прошлом Борисоглебского края, устраивали экскурсии по монастырю, публиковали в местной прессе статьи к предстоящему 600-летнему юбилею Борисоглебского монастыря и поселка13.

Именно кружковцы обратились к работникам музеев, которые посещали Борисоглебский монастырь, с просьбой об оказании возможной помощи будущему народному музею. Сами члены кружка собрали более 300 экспонатов, среди которых следует отметить несколько рукописных книг XVII в. По дореволюционным изданиям (более 100 книг) была составлена картотека «История поселка Борисоглебский», где содержалась аннотация, указывалось местонахождение книги или рукописи.

В 1963 г. поселок отмечал 600 лет со дня основания. К юбилею поселка и «Борисоглебской крепости», как в официальных документах именовался Борисоглебский монастырь, основательно готовились. Совет народного музея вышел с инициативой проведения юбилейной сессии поселкового Совета. В августе на заседании поселкового Совета было принято решение о рассмотрении на сессии следующих вопросов:
1) «Ростовский край в далеком прошлом». Докладчик В.Н. Иванов, 1-й директор Борисоглебского государственного музея, позже хранитель Московского музея Оружейной палаты в Кремле.
2) «Ростовский зодчий XVI века строитель Борисоглебской крепости Григорий Борисов». Докладчик В.С. Баниге.
3) «О работе Борисоглебского историко-архитектурного и краеведческого народного музея». Докладчик М.Н.Карасева, председатель Совета народного музея.
4) Просить исполком Ростовского районного Совета Депутатов трудящихся (поселок входил в состав Ростовского района в 1963-1964 гг., все праздничные мероприятия согласовывались с Ростовским Советом депутатов) утвердить настоящее решение поссовета, утвердить комиссию по проведению сессии и выделить для этого мероприятия денежные средства14.

Проведение торжественных мероприятий было назначено на 13 октября 1963 г. К этой дате на всех предприятиях были прочитаны лекции об истории поселка и его главной достопримечательности – Борисоглебском монастыре15. Поселок был украшен кумачовыми лозунгами, на Ростовский мясокомбинат была отправлена заявка на изготовление к празднику тонны колбасных изделий16.

В пригласительном билете записан следующий порядок проведения праздника:
Начало в 10 часов утра в Доме культуры.
1. Открытие сессии – 15 мин., депутат, председатель поссовета Хоромская А.К.
2. Ростовский край в далеком прошлом – 40 мин. Доклад преподавателя истории Щербаковой В.А.
3. Ростовский зодчий 16 в., строитель Борисоглебской крепости Григорий Борисов – 40 мин. Доклад старшего архитектора Ярославской специальной научно-реставрационной мастерской Баниге В.С.
4. О работе Борисоглебского историко-архитектурного и краеведческого народного музея – 30 мин. Доклад председателя совета народного музея Карасевой М.Н.
5. Поселок Борисоглебский сегодня и завтра – 25 мин., председатель комиссии по благоустройству Пугин М.Н.
6. Выступления депутатов и гостей.
7. Закрытие юбилейной сессии – 15 ч.

Открытие и показ народного историко-архитектурного и краеведческого музея, знакомство с поселком с 15 до 17 ч.
Массовое гуляние на стадионе с 12 ч.
Работает кинотеатр, сеансы в 16, 18, 20, 22 ч.
Вечер молодежи в Доме культуры с 20 ч.17

На праздник были приглашены руководители области, Ростовского района видные архитекторы, искусствоведы, художники, представители музеев Москвы, Ярославля и других городов России, члены краеведческого кружка, учителя, пенсионеры и школьники Борисоглеба.

После выступлений и поздравлений Борисоглебскому народному музею были вручены многочисленные подарки, главное место среди которых занимали книги. Очевидцы событий вспоминают, что это было событие областного масштаба. После окончания заседания состоялось открытие экспозиции в народном музее.

Огромной заслугой М.Н. Карасевой и других краеведов является организация народного музея в п. Борисоглебский и создание исторической выставки, без которой популяризация его истории была неполной. Краеведы-общественники, заручившись разрешением отдела культуры Борисоглебского райисполкома, собирают экспонаты для создания исторической экспозиции. Благодаря личным связям и знакомству Марии Николаевны со многими известными художниками, музейщиками, архитекторами, реставраторами, искусствоведами со всей страны, народный музей, кроме собственных экспонатов, пополнился новыми поступлениями. Ярославский и Ростовский музеи, музеи Москвы, Загорска, предприятия поселка оказали посильную помощь первой Борисоглебской организации на общественных началах, народному музею. Так, музей архитектуры Академии строительства и архитектуры СССР передал Борисоглебскому музею 17 фотографий архитектурных памятников работы Григория Борисова и макеты трапезной палаты и угловой башни Калязинского монастыря, авторство которых принадлежит тому же Григорию Борисову. Из оборудования архитектурный музей подарил 9 щитов на подставках, 50 рамок, холсты18. Государственная Третьяковская галерея прислала фотографию «Знамени Сапеги». Загорский музей – изразцы, «Троицкий чеснок» XVII в. В количестве 10 штук, гравюру «Сергий Радонежский» XVII в. Останкинский музей – готовый стенд «Крепостное право в вотчинах Шереметьева», занавески на окна19.

Экспозиция занимала 4 зала и включала в себя следующие разделы: советский период, историческое прошлое края и архитектура кремля, строитель кремля – наш земляк Григорий Борисов, древнерусская архитектура в произведениях художников. Всего на выставке экспонировалось 694 предмета, из них «вещевых» – 473: изразцы, керамика Акуловского городища, древние книги, скульптуры, предметы крестьянского быта, макеты архитектурных памятников; а также 221 фотография и картина20. Были представлены картины художников Московского отделения Союза художников СССР Коробова, Бернштейна, Фомичева и других авторов21. Не остались в стороне и ярославцы – 13 акварелей с видами Борисоглебского монастыря подарил музею художник М.П. Волков. Скульптор А.А. Лысенко передала в дар 10 скульптур: «Воин XVII в.», «Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Андрей Рублев» и др.

Следует отметить, что после проведения юбилейных торжеств активная работа М.Н. Карасевой в народном музее продолжалась. 13 ноября, спустя один месяц после юбилейной сессии, председателем Борисоглебского поселкового совета А.К. Хоромской, представителем Комиссии по охране памятников культуры при Московском отделении Союза советских художников Н.С. Фомичевым и председателем Совета Борисоглебского народного историко-архитектурного и краеведческого музея М.Н. Карасевой, составлен дефектный акт-памятка о реставрационных работах, которые необходимо провести на каждом из памятников Борисоглебского монастыря22. А еще через месяц, 13 декабря 1963 года министру культуры СССР Е.А.Фурцевой было направлено обращение общественности о признании Борисоглебского монастыря-крепости и окрестностей Борисоглеба заповедником23. Копии обращения направлялись в Министерство культуры РСФСР и в областное управление культуры. Результатом этого обращения стало включение ансамбля Борисоглебского монастыря в список объектов Ярославской области, по которым Министерством культуры РСФСР даны рекомендации о проведении работ в 1964 году. Кроме того, из помещений монастыря были выведены бензохранилище отдела культуры и трактора Борисоглебской средней школы.

Продолжал работать в последующие годы и краеведческий актив Борисоглеба. Совет народного музея работал по заранее подготовленному плану, который включал проведение лекций, бесед, семинары экскурсоводов, организацию дежурств в музее24. Основными дежурными являлись пенсионеры. Следует отметить, что музей постоянно получал помощь от жителей поселка и организаций в своей непосредственной работе: районный комитет КПСС помог провести дополнительное освещение, изготовить необходимые музею стенды, райком ВЛКСМ и школа выделяли дежурных по кремлю, школьники вели краеведческую работу, создавали выставку «Рисуют дети»25.

План работы народного музея на 1964 год включал расписание дежурств по музею, обновление существующей экспозиции, проведение учета и инвентаризации музейного фонда и хозяйственного инвентаря. Все члены Совета народного музея должны были овладеть техникой проведения экскурсий, пополнить фонды музея не менее 5 экспонатами, организовать выходы в селения Борисоглебского района для сбора краеведческих материалов26. Планировались субботники по укреплению фундамента юго-восточной башни, уборке и озеленению территории.

,pДолгое время дежурившие в кремле общественники не имели даже помещения. Только с 1965 года у народного музея появляется канцелярия, которая разместилась в подклете Благовещенской церкви27.

Существование в поселке Борисоглебский народного музея, бессменным руководителем которого была М.Н. Карасева, позволило тысячам туристов узнать историю Борисоглебского монастыря. Борисоглебцы могли познакомиться с экспонатами других музеев, устраивавших в народном музее временные выставки. Так, в июле 1964 г. Государственный Исторический музей привез художественные изделия русских мастеров, выполненные из дерева28. В прессе, как местной, так и центральной, публиковались статьи о Борисоглебском народном музее.

В 1968 г. площадь помещений музея составляла 500 кв.м., фонды хранились в соборе Бориса и Глеба, комната дежурного по музею размещалась в подклете Благовещенской церкви. За годы существования народного музея его посетило более 200 тыс. человек. Только в 1968 году их был 25689, из них одиночных посетителей – 20320, 5369 – в составе организованных групп. Экскурсоводы-общественники провели 253 экскурсии29.

Мария Николаевна Карасева, несмотря на преклонный возраст, по-прежнему жила интересами музея, продолжала собирательскую работу, встречала посетителей, рассказывала им об истории Борисоглеба, всячески пропагандировала исторические сведения. Являясь сама активным членом Всероссийского Общества охраны памятников истории и культуры (ВООПИиК), привлекала к работе по сохранению исторического наследия и других, в ВООПИиК борисоглебцы вступали целыми трудовыми коллективами.

Рассматривая документы по истории народного музея, встречаешь в каждом из них фамилию М.Н. Карасевой. Архитектурным памятникам Борисоглебского монастыря, можно сказать, повезло, что на протяжении десятилетий эта энергичная женщина фактически возглавляла Борисоглебский музей, даже когда официально его не существовало, положив немало сил для сохранения и популяризации памятников древнерусской архитектуры поселка Борисоглебский.

В 1970 году Борисоглебский народный музей вновь становится филиалом Ростовского музея, начинается другой период его истории. В том же году из жизни уходит Мария Николаевна.

  1. Мельник Л.Ю. К истории Борисоглебского музея // СРМ 1991 г. Ростов, 1992. С. 120-131.
  2. Архив Борисоглебского муниципального округа (АБМО), книга приказов по Борисоглебскому краеведческому музею с 1938 по 1947 гг. Л. 1.
  3. Там же, Л. 12.
  4. Мельник Л.Ю. К истории Борисоглебского музея... С. 127.
  5. АБМО. Ф. 64. Оп. 11. Д. 26. Лл. 54-56, 57, 60, 74, 98, 102, 108, 146.
  6. Там же. Л. 62, 67,72, 112.
  7. Десятников В. «Так начиналось», «Советская культура» от 13 февраля 1964 г.
  8. Отчет о работе краеведческого кружка при Борисоглебской районной библиотеке. Л. 1.
  9. АБМО. Ф. 192. Оп. 2. Д. 26. Л. 13.
  10. Отчет о работе краеведческого кружка при Борисоглебской районной библиотеке. Л. 1.
  11. Отчет о работе краеведческого кружка при Борисоглебской районной библиотеке. Л. 1-2.
  12. Записано со слов Ивановой Т.А.
  13. Материалы по истории деятельности краеведческого кружка при районной библиотеке. Л. 34-38.
  14. Отчет о работе краеведческого кружка при Борисоглебской районной библиотеке. Л. 2.
  15. АБМО. Ф.192. Оп. 2. Д. 5. Л. 41 об.
  16. Там же Л. 30.
  17. АБМО. Ф.192. Оп. 2. Д. 18. Л. 17.
  18. Там же Л. 34-34 об.
  19. Борисоглебский историко-архитектурный и краеведческий народный музей Л. 34.
  20. Там же.
  21. Борисоглебский историко-архитектурный и краеведческий народный музей Л. 35.
  22. Там же.
  23. АБМО. Ф. 192. Оп. 2. Д. 18. Л. 38-40.
  24. АБМО. Ф. 192. Оп. 2. Д. 18. Л. 41-43.
  25. АБМО. Ф. 192. Оп. 2. Д. 18. Л. 61-63.
  26. Борисоглебский историко-архитектурный и краеведческий народный музей Л. 34.
  27. АБМО. Ф. 192. Оп. 2. Д. 18. Л. 62.
  28. АБМО. Ф. 192. Оп. 2. Д. 18. Л. 65.
  29. АБМО. Ф. 192. Оп. 2. Д. 18. Л. 64.
  30. Борисоглебский историко-архитектурный и краеведческий народный музей Л. 36.

По близкому многолетнему знакомству со своим родным краем и по своей местной практической (земской и коммерческой) и также ученой (преимущественно археологической) деятельности он должен быть признан одним из лучших во всех отношениях знатоков Ростовского уезда.
В.П. Безобразов

По справедливому замечанию сотрудника «Исторического Вестника» В.Е. Рудакова, А.А. Титов, «соединяя в себе коммерсанта, общественного деятеля и исследователя старины всюду являлся довольно крупной величиной»1. Различные аспекты жизни и деятельности нашего выдающегося земляка уже стали объектом изучения. Но, к сожалению, научное наследие А.А. Титова, которое создало ему репутацию «колосса губернской историографии», мало привлекает исследователей-историографов. Единственным исключением является обзорная статья В.В. Зякина2 и очерк в библиографическо-биографической работе Я.Е. Смирнова3. Важной заслугой автора последней из названных работ является создание довольно полного аннотированного указателя публикаций А.А. Титова, в котором были учтены также и рецензии на них. Некоторые интересные замечания о связи работ А.А. Титова и А.Я. Артынова были сделаны И.В. Сагнаком4. Но, несмотря на отсутствие источниковедческих исследований по работам Андрея Александровича, многие современные историки и искусствоведы часто обращаются к ним, зачастую без проверки фактов. Иногда, ссылаясь на А.А. Титова, получается, что на самом деле исследователь ссылается на один из его источников: книгу А.С. Уварова, Н.Ф. Никольского и т.п.

Настоящая статья, надеемся, частично восполнит историографический пробел.

Основным источником нашей работы является книга А.А. Титова «Ростовский уезд…» – одна из самых значительных монографий краеведа5. Существуют различные точки зрения о значении этой книги:

1 Апологетическая: «эта объемная книга – уникальное средоточие собранных с энциклопедической скрупулезностью и размахом разнообразнейших сведений… только об одном уезде» (Т.К. Горячев, Я.Е. Смирнов)6.

2 Гиперкритическая (видимо, следствие поверхностного знакомства с изданием): «эта объемная книга» – следствие соединения главным образом данных статистики, которые к тому же были уже опубликованы и, «легенд», позаимствованных из произведений А.Я. Артынова. Но как обычно бывает – истина посередине.

Нам же представляется, что основная заслуга А.А. Титова состоит в публикации уникальной устной информации, собранной им во время поездок по Ростовскому уезду, письменной (?), полученной от сельских священников и учителей, а также личных наблюдений. Благодаря стараниям краеведа, мы узнаем о четырех колоколах XVI – XVII вв. с надписями (не сохранились!), преданиях о «панах», о топонимических легендах (не Артыновских!) и т.д. Кроме того, в книге А.А. Титова довольно много упоминаний о курганах Ростовского уезда, которые и стали источником нашего исследования. На основе этой информации можно раскрыть следующие аспекты:

1. А.А. Титов как исследователь курганных древностей. Эта тема в историографии отдельно еще не ставилась, хотя некоторые моменты раскрыты в кандидатской диссертации Е.В. Спиридоновой7

2. Курганы в контексте культуры населения Ростовского уезда – России. Некоторые данные А.А. Титова уже использовались в этом направлении8. Необходимо отметить, что в «Ростовском уезде…» отражено восприятие археологических памятников основными слоями русского общества: крестьянами (наиболее яркие свидетельства на с. 167, 176, 201, 216, 218, 271, 275, 336, 353 -359,473), помещиками (с.111, 201), священником (с.114-115), интеллигенцией (с.43, 270, 336, 370)

3. Сведения о курганах Ростовского уезда и современная археологическая карта. Некоторые данные уже использовались9. При составлении «Археологической карты Ярославской области» К.И. Комаров попытался отождествить информацию А.А. Титова с известными сейчас курганными могильниками10. Нам представляется, что все эти аспекты заслуживают самостоятельного рассмотрения, в настоящей статье мы дадим лишь общую характеристику сведений о курганах.

Информация о курганах Ростовского уезда в книге А.А. Титова занимает от нескольких слов до нескольких предложений, поэтому сначала перед нами встал вопрос о ее систематизации. Разумнее всего занести ее в таблицу (см.). Данная таблица очень хорошо показывает плюсы и минусы сбора сведений, произведенного А.А. Титовым:

Среди серьезных недостатков с точки зрения современного исследователя необходимо отметить следующее:

1. Очень редко указывается точное местоположение относительно населенных пунктов, рек (в 10 случаях из 50!).В большинстве случаев расстояние обозначается предлогами «близ», «при», «около». Однако в XIX в. близость расстояния была своеобразной. В этом отношении наиболее показателен следующий отрывок: «между деревней Новоселкой и селом Кондаковым невдалеке от села Давыдова» (между населенными пунктами 2,2, 4,2 и 2,4 км. соответственно!). Вообще это характерно для большинства краеведов XIX в. и, видимо, для того времени указание точного расстояния было не актуально, так как крестьяне близлежащей деревни всегда могли показать нужное урочище или курганы.

2. К сожалению, не всегда (в 26 пунктах из 50) названы урочища, в которых располагались курганы, что лишает нас последней возможности найти это место на межевой карте.

3. А.А. Титов зафиксировал лишь единицы из тех преданий о курганах, которые реально существовали. (8 из 50).

4. Практически полностью отсутствуют сведения о количестве курганов в группе (указано лишь в 5 пунктах из 44).

Среди положительных моментов можно отметить следующие:

1. А.А. Титов практически полностью учитывает (правда, не всегда делает ссылки) предшествующую историографию – работы И.И. Хранилова, В.И. Лествицина, А.С. Уварова, А.И. Кельсиева. Кроме того, он отмечает факты «исследования» курганов крестьянами, священником с. Филимоново, что тоже важно.

2. Андрей Александрович не ограничился компиляцией информации из работ предшественников. Он собрал сведения о 26 неизвестных ранее курганах и курганных группах (по крайней мере, 5 из них к тому времени были распаханы).

3. Несмотря на то, что в нескольких случаях А.А. Титов явно ошибся, относя некоторые объекты к курганам (см. в табл. № 38), информация, собранная им, заслуживает доверия. Отчасти на достоверность сведений указывают названия урочищ такие как «паны», «могильцы» и предания о кладбищах (зафиксированы в 17 случаях). Кроме того, в большинстве случаев информация поступала от знающих людей – крестьян.

А.А. Титовым была собрана и опубликована огромная по объему информация примерно о пятидесяти курганах и курганных группах. Таким образом, поставленная им в начале исследования цель «собрать как можно более сведений…дабы описание это могло быть, по возможности, справочной книгой…»11, была достигнута. Работа Андрея Александровича действительно напоминает справочную книгу: в ее конце есть указатель, один из разделов которого назван «курганы». Несмотря на многие недостатки собранной информации, мы все же имеем ориентиры для поиска курганных могильников и связанных с ними древнерусских селищ.

  1. Цит. по: Смирнов Я.Е. Андрей Александрович Титов (1844 – 1911).М., 2001. С. 13.
  2. Зякин В.В. О значении научных и литературных трудов А.А. Титова // А.А. Титов: Памятка краеведу. Ярославль,1990. С. 11-13.
  3. Смирнов Я.Е. Указ. соч. С. 57-71.
  4. Сагнак И.В. Два предания о происхождении митрополита Ростовского Ионы (Сысоевича) // ИКРЗ 2001. Ростов, 2002. С. 107, 115.
  5. Титов А.А. Ростовский уезд Ярославской губернии, Историко-археологическое и статистическое описание с рисунками и картой уезда. М., 1885. 631 с.
  6. Цит. по: Смирнов Я.Е. Указ. соч. С. 59.
  7. Спиридонова Е.В. Древняя история Ярославского края в трудах краеведов XIX – нач. XX вв. дисс. канд. ист. наук. Ярославль, 2003.
  8. Спиридонова Е.В. Восприятие археологических памятников русской провинции XIX в. (на примере Ярославской губернии) // Историческая память и социальная стратификация. Социокультурный аспект. Материалы XVII Международной конференции. Ч. 1. Спб., 2005 С. 242-246.
  9. Леонтьев А.Е. Археология мери: к предыстории Северо-Восточной Руси. М.,1996. С. 69, 274. Рис.129.
  10. Археологическая карта России. Ярославская область / Сост. К.И. Комаров (в печати).
  11. Титов А.А. Ростовский уезд…С. III.
ПРИЛОЖЕНИЕ

Систематизация информации о курганах из работ А.А. Титова

номер курганной группы (кургана)название близлежащего населенного пунктаназвание водного объекта (данные наши – А.К.)на современной археологической карте (есть +, нет -)страница в книге А.А. Титова «Ростовский уезд…»*географическая привязкараспаханные курганы (да +, нет-)кладбище или курганы?количество кургановисследовали / упомянулиназвание урочища, курганов / легенда
1 Воржская волость
1с. Климатино 1ручей, приток р. Сара-111в помещичьем саду- ---
2с. Климатино 2ручей-111около с.-  -Пановы могилы в Копориной горе
3д. Короваево 1--112при д.- --Рябинные полосы
4д. Короваево 2--112в лесу- --Лес Неведрево
5с. Филимоновор. Крапивница-114, 115близ самой церкви+- Нераспаханных и нераскопанных осталось 2 -3священник церкви с.-
2 Щадневская волость
6д. Иванчищева д. Чуриловор. Кичма 167, 176близ дд.- 1крестьяне искали кладПанская гора
7д. Чуриловор. Батьяга-176--?-А.И.Кельсиев упоминаетПаны-поляки сожгли церковь
8с. Щаднево--177недалеко от с.- 1-Кузьминский лес
3 Ильинская волость
9с. Ильинское-Хованское3 родника-184, 185, 201недалеко от с., влево от большой дороги+ было не малоН.Ф.Никольский упоминаетурочище Горбищево
10с. Назорное--205 + ---
11д. Ширяева- 201-- Перепортил пропасть кургановКрестьянин Иван Коновалов искал клады-
4 Перовская волость
12д. Воиновы горки--207близ д.- ---
13д. Гусарниковор. Печегда-212Неподалеку от д.- --Панския могилы
14с. Демьянское--212, 213около- --Панския могилы
15д. Коленово 1плато р. Сара?214у самого леса- Несколько-урочище Ахмылово
16д. Коленово 2 -214, 215, *12, **81в 0,25 в. от старой дороги на пашне- 1 (высота 53 см.)раскопал А.А.Титов в мае 1887Могильцы
17д. Коленово 3-+214, 215, *12, **81среди леса- -3 кургана раскопал А.А.Титов в мае 1887Городец (Городцы)
18д. Коленово 4-+-214, 215, *12, **8среди леса- Масса нетронутых курганов1 из курганов раскопал А.А.Титов в 1881Воровской перелесок, Парыгино, Горелова, Борушка, Курганы, Панки, Жарки ближния, Жарки дальния
19с. Любилки--216, *111 стоит почти против с. Любилок, на правой стор. дороги- 4-Любилковския городища: три из них Осоевские, одно Любилковское
20с. Осоевооз. Осоевское-2180.5 в. на запад от с.-?--Будиловская горка (уроч. с. Костерино)
5 Щенниковская волость
21д. Завалиха-- около д.+ было не мало--
22д. Стонятинор. Шира-229около д.+ было много--
23д. Куменевор. Нерль-232-+ было много--
6 Карашская волость
24д. Итларь 1--269около д.+?следы могил, выпахиваются кости-Предание о большом селе
25д. Итларь 2--271близ д.- Могильныя насыпикрестьянин разрыл одну, нашел кости-
26д. Любильцевор. Нерль+270при д.- было несколько кургановкакое то лицо в 50-е гг.-
27д. Кильгино-
28д. Старова+
29д. Покровоз. Покровское+270при д.- -какое то лицо в 50-е гг.-
30д. Баскач--271близ д.-?- «было татарское кладбище»
31с. Карашр. Пошма+40, 273близ с.- -гр. Уваровтатарское кладбище, рядом урочище Виселицина гора
32с. Вепрьр. Рюмжа+40-44близ с.- -гр. Уваров-
7 Нажеровская волость
33с. Капцевор. Капцева-3006близ с.- 1-Подгорное место
8 Зверинцевская волость
34с. Левр. Мазиха-3360,5 в. на запад+ -раскопки в 50-е гг.Паны, татарское кладбище
35с. Шурсколр. Мазиха-42, 341близ с.- -гр. Уваров разрыл 101 курган в 1853г.Пановы могилки на Красной горке
36д. Кустерь 1р. Кучебыш-43, 345посреди улицы д.- -гр. Уваров раскапывал, г. Кельсиев раскопал 1 сохранившийся в 1880 (? – А.К.)-
37д. Кустерь 2р. Кучебыш+345при д.- довольно многочисленная группагр. Уваров раскапывал-
38ошибка А.А. Титовар. Сара-356 - 7 холмиковА.А. ТитовГородец
9 Дубровская волость
39д. Дертники-+370около д.- большая группа насыпей и кургановг. Кельсиев в 1878 г.-
40с.Талицыр. Талица+3780,5 в. от с.- 5 (высота 1.4 м.)г. Кельсиев в 1878 г., но были исследованы до негоМогильцы в местности Крестец
10 Новоселко-пеньковская волость
41с.Филимоновор. Сара?403верстах в 3 от с. Красрнораменья- --Гора Св. Марии
11 Шулецкая волость
42с. Пужбол--450-- -большей частью разрыты и исследованы (более 300) г. Савельевым нет ссылки на В.И.Лествицина-
43с. Деболыр. Сара-450под с.- --
44д. Подыбье--43, 455-+ 15 немало распаханосмотрели гр. Уваров и г. Савельев-
45с. Шугорь (Малая) 1р. Шугорка-31, 457поблизости- Несколькосмотрены гр. УваровымПаны
46д. Шугорь 2 457- Могилки
47с. Шулец 1р. Шула-4610,25 в. на восток- 1 значителный курган-Каменная гора
48с. Шулец 2р. Шула-4611,5 в. на восток- 1 значительный курган-Хатиневка, старообрядческое кладбище
49с. Богословр. Ишня и Гороховка-43, 461близ с.- 6осмотрены гр. УваровымПаны
50с. Сабуровор. Устье- близ с.- 1-Панова гора
* Знак «*» перед числом обозначает страницу в книге: А.А. Титов от Ростова Ярославского до Переяславля-Залесского М.,1884. 116 с.; а знак «**» – в статье: А.А. Титов Раскопки курганов в Ростовском уезде в мае 1887 года // Труды седьмого Археологического съезда в Ярославле / под ред. гр. Уваровой. М., 1892. т. 3. Приложение I. Протоколы съезда. С. 80-81.

В составе копийной книги Павлова Обнорского монастыря 80-х годов XVII в., хранящейся в библиотеке Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль»1, дошли тексты ряда грамот XVI – XVII вв., которые дают представление о землевладении, деятельности и родственных связях светских лиц, являвшихся соседями и вкладчиками указанного монастыря. В 1970 г. автором настоящей работы была опубликована одна2, а в 1996 г. – еще 15 грамот3 из числа документов этой книги. Весь состав копийной книги был подробно, по главам, описан в статье С.М. Каштанова и Л.В. Столяровой, изданной в 2002 г.4

На конференции «История и культура Ростовской земли 2003» автор данной работы прочел доклад «О пошехонских князьях в XVI в.»5, где показал локализацию владений князей Шелешпанских, Сугорских, Кемских, Дябринских и Угольских в разных районах Пошехонья. К сожалению, с оформлением текста доклада автор сильно задержался, вследствие чего доклад не мог быть опубликован в соответствующем сборнике материалов конференции 2003 г. Этот досадный промах мы попытаемся исправить изложением своих наблюдений в настоящей статье. В приложении к ней публикуются 10 новых документов XVI в. из копийной книги Павлова Обнорского монастыря, которые имеют отношение к поставленной теме.

Начнем с рассмотрения сведений, касающихся вкладов князей Шелешпанских. В жалованной грамоте Ивана IV Павлову монастырю от 11 февраля 1546 г. упоминается, что при Василии III, т.е. в промежутке между 1505 и 1533 гг., «князь Семенъ Шелешпалскои» «имъ дал по душе» земли «в Белозерскомъ уезде в Шелешпалех»6. Под Семеном Шелешпальским подразумевается, видимо, кн. Семен Андреевич Шелешпанский, младший (третий) сын кн. Андрея Юрьевича Шило. Он принадлежал к XX колену от Рюрика7; умер бездетным8. Его бездетностью, видимо, и определялась передача родовых вотчин в монастырь.

Вклад кн. С.А. Шелешпанского состоял из девяти деревень (Токарево, Высокое, Инжевар, Подорваное, Грибунино, Конанцово, Вараково, Власово, Боранцово) и трех починков (Матвеев на Хресцах, Любилов и Красное). Д. Инжевар приобрела позднее статус села. В дозорных, писцовых и переписных книгах 1619 – 1646 гг. с. Инжевар всегда указывается во главе того комплекса земель, основой которого послужил вклад кн. С.А. Шелешпанского. В XVII в. эти владения числились уже не «в Белозерскомъ уезде в Шелешпалех», а в Ухтомской волости Пошехонского уезда. Согласно писцовым описаниям первой половины XVII в., с. Инжевар, дд. Токарево, Грибунино, Конанцово, Подорванова, Вараково были расположены на р. Ухтоме9. Такое же указание имеется в отношении церковной деревни Высокой10. В одном случае д. Конанцово показана не на р. Ухтоме, а «на суходоле»11. Д. Боранцово в описаниях XVII в. не упоминается. Зато в них постоянно говорится о д. Борисово (Борисково) на р. Ухтоме12. Починок Матвеев на Хресцах превратился сначала в пустошь Хресцы13, а затем в деревню Кресцы (Грящи)14. Д. Власово в 1619/20 г. была пустошью15, но к 1631 г. возродилась как деревня16. Местоположение Хресцов и Власова в писцовых материалах не уточняется. Между тем починок Любилов, ставший деревней Любимово (Любилово), всегда фигурирует как находящийся «на ручью»17. Название «Красное» в перечне деревень и пустошей рассматриваемого комплекса в описаниях XVII в. не встречается.

Основная часть селений, полученных Павловым монастырем от кн. С.А. Шелешпанского, сохранила прежние названия в XIX – XX вв. В «Списке населенных мест» Ярославской губернии упоминаются казенные деревни Грибунино, Вараково, Высоково, Токарево, Подорваново при р. Ухтоме в 47 – 50 в. к северо-востоку от г. Пошехони (соврем. Пошехонье)18. Казенная деревня Любилово показана в «Списке» на р. Людинке, в 50 в. к северо-востоку от г. Пошехони19, хотя в писцовых описаниях XVII в. одноименная деревня помещалась «на ручью»20. Это расхождение в информации источников XVII и XIX вв. не мешает, однако, думать, что речь в них идет об одном и том же месте.

В СНМ Яр. мы находим также «Инжеверово (Инжарово)» – погост «при колодце», в 40 в. к северо-востоку от г. Пошехони21. Наличие в нем православной церкви свидетельствует о том, что в прошлом это было село. Земли с. Инжевар граничили в XVI – XVII в. с землями с. Кукобой, расположенного на р. Ухтоме, в 3-х км к северо-востоку от Токарева. Межа шла «от реки Ухтомы и до поперечные речки Люденги до становищъ и Уголские дороги»22, т.е. земли с. Инжеварово и тянувших к нему деревень находились в районе к востоку от р. Люденги (соврем. Людинка), правого притока Ухтомы.

На карте 1997 г. Инжевар отсутствует23. На генеральных планах Пошехонского уезда 1792 и 1799 гг. с. Инжеверово (Инжеворово) показано возле устья рч. Инжеровки (или ручья Инжеровского)24. Эта речка впадает в Ухтому справа, с севера. Инжеворово находилось на левом, восточном берегу ручья. Далее к востоку от Инжеворова лежат дд. Высокая при Ухтоме (ее тоже нет на карте 1997 г.) и Токарево. На правом, западном берегу ручья Инжеровского, напротив с. Инжеворова, расположена д. Подорваново. Д. Любилова, отсутствующая на карте 1997 г., показана на планах XVIII в. к западу от Варакова и северо-востоку от Погорелки, на левой (восточной) стороне р. Люденги (правый приток Ухтомы).

Владения С.А. Шелешпанского начинались восточнее Людинки и тянулись по правой стороне р. Ухтомы в такой последовательности с запада на восток: Любилова – Вараково – Грибунина – Подорванова – Инжеворово – Высокая – Токарево. Расстояние от Любиловой до Токарева – около 4 в. Судя по карте 1997 г., от Варакова до Грибунина – 0,4 км, от Грибунина до Подорванова – 0,6 км, от Подорванова до Токарева – 1 км. По атласам XVIII в., от Любиловой до Варакова – 0,8 в., от Варакова до Грибунина – 0,44 в., от Грибунина до Подорванова – 0,48 в., от Подорванова до Инжеворова – 0,32 в., от Инжеворова до Высокой – 0,4 в., от Высокой до Токарева – 0,28 в.

Кроме владений кн. Семена Андреевича, Павлов монастырь приобрел в XVI в. земли, принадлежавшие его старшему брату – кн. Ивану Андреевичу Голове Шелешпанскому. О служебной деятельности последнего сохранились скудные сведения. В разрядных книгах он упомянут в числе постельников, сопровождавших Ивана III в Новгородском походе 1495 г.25 П.Н. Петров считал И.А. Шелешпанского бездетным26, но из актов Павлова Обнорского монастыря мы знаем, что у него была дочь Мария Ивановна. Именно ей он дал в приданое свои родовые вотчины, когда она выходила замуж за кн. Ивана Андреевича Дябринского. После смерти мужа Мария Ивановна, будучи вдовой и имея взрослых сыновей, отдала свою приданую вотчину «в Пошехонье в Шелешпале» Павлову Обнорскому монастырю. Вклад был сделан ею в два приема: в 1563/64 г. в монастырь поступили дд. Васюково, Кузнецово, Андроново, Ивановское и починок Катафанов27, в 1567/68 г. – сц. Крутое, дд. Юково, Пантелеево, Беляевское, Погорелка, Дядинское, Ченково, Сальково, Онтипино, Парфеново, Гаврилово, Малино, Олешино и пустошь Олюнино28. В межевой памяти от 1 мая 1564 г., составленной по указанию кн. Андрея Ивановича Дябринского, сына кнг. Марии Ивановны, для фиксации границ ее первого вклада, говорится, что «она дала в Павловъ монастырь по душе шесть деревень да починок»29, хотя в грамоте Марии 1563/64 г. названы всего четыре деревни и починок. Дополнительно в межевой памяти 1564 г. указана д. Михалева30.

В писцовых материалах первой половины XVII в. многие объекты вклада кнг. Марии Ивановны показаны «на речке на Люденге». Это дд. Парфеново, Гавриловская (Гаврилково тож), Андроновская, Оленино (Алешино тож), Малино31, Погорелка32, Салково33, Антипино, поч. Конанов или д. Конаново34 (м.б., бывший починок Катафанов?)35. Д. Дядинское в дозорных книгах 1619/20 г. значится «на суходоле»36, а в сотной 1631 г. и переписных книгах 1645/46 г. – на рч. Люденге37. Имеются расхождения и в локализации сц. Крутого. Дозорные книги 1619/20 г. помещают его на рч. Люденге38, а сотная 1631 г. и переписные книги 1645/46 г. – на рч. Юковке39. На Юковке же показана и д. Юково в переписных книгах 1645/46 г.40

Д. Васкова (вероятно, тождественная Васюкову грамоты 1563/64 г.) в описаниях XVII в. всегда указывается на р. Ухтоме41. На Ухтоме находилась и пустошь (затем деревня) Вертково, Кузнецово тож42, которую можно отождествить с Кузнецовым грамоты 1563/64 г. Д. Ивановская, являвшаяся в 1619/20 – 1631 гг. пустошью, а в 1645/46 г. починком, также значится на р. Ухтоме43. В указной грамоте царя Алексея Михайловича 1649 г. упоминается (со ссылкой на писцовые книги 1628/29 – 1629/30 гг.) пустошь, «что была деревня» Ивановская «на речке на Ухтоме и на Индрукъсе»44. Она относилась к с. Крутому. На Ухтоме находилась еще пуст. Михалева45. По-видимому, она тождественна д. Михалевой межевой памяти 1564 г.

В сотной 1631 г. упоминаются «пуст., что была деревня Беляевская на речке на Олюнинке»46 и вслед за ней – «поч. Олюлино»47. Затем тут указываются «пуст., что была деревня Пантелеевская, Пантелеево тож, на суходоле; пуст., что была деревня Ченково, Челнъково тож, на суходоле»48. Это объекты, поступившие в монастырь по грамоте кнг. Марии 1567/68 г., в которой фигурируют среди прочих дд. Беляевское, Пантелеево, Ченково и пустошь Олюнино.

В «Списке» XIX в. при р. Людинке показаны казенные деревни Беляевская, Погорелка, Алешино, расположенные в 47 – 48 в. к северо-востоку от г. Пошехони, по правую сторону р. Ухтомы49. Рядом с ними значатся казенные деревни Олюнино, Парфеново, Гаврилово, Малино, Дядинская, Сальково и Ченково – каждая «при колодце»50. Величина их удаленности от г. Пошехони – 48 – 51 в. Перед д. Беляевской в «Списке» упоминается Крутово при ручье безымянном, погост с церковью, в 41 в. от г. Пошехони51.

На современной карте Крутова нет, но ряд других поселений присутствует. Севернее всех расположены Ченково (на правом берегу Людинки) и Сальково (на левом берегу той же реки, напротив Ченкова). В 0,6 км к юго-западу от Ченкова находится Дядинское, по правую сторону Людинки. В 1 – 1,2 км к югу от Дядинского мы видим Малино на левом берегу Людинки и Алешино на ее правом берегу. В 0,8 км южнее Алешина лежит Беляевское на правом берегу Людинки и еще южнее, в 0,2 км от Беляевского, – Погорелка на левом берегу Людинки. В 0,5 км к западу от Беляевского находится Алюнино. Беляевское и Алюнино показаны на берегах некоего полувысохшего ручья, отмеченного пунктиром. Вероятно, это и есть речка Олюнинка, упомянутая в сотной 1631 г. Она является правым притоком Людинки.

На генеральном плане Пошехонского уезда 1799 г. д. Алюнино помещена в устье Люденги, на ее левом, восточном берегу, возле р. Ухтомы. Д. Беляевское находится на противоположном, правом берегу Люденги, в 0,44 в. к северо-западу от д. Алюниной, немного южнее устья рч. Алюгинки, впадающей в Люденгу с западной стороны, справа по течению последней. Напротив Беляевской, на левом берегу Люденги, лежит д. Погорелка52. Таким образом, расположение Беляевской и Погорелки на плане 1799 г. соответствует расположению их на карте 1997 г., в то время как локализация Алюнина на плане 1799 г. принципиально отличается от ситуации на карте 1997 г.

На плане 1799 г. в 0,68 в. к востоку от Алюнина в правобережье Ухтомы показана д. Михалева, а в 1,52 в. к юго-западу от Алюнина – д. Ивановская, тоже в правобережье Ухтомы, на левом, восточном берегу р. Индрохоти, впадающей в Ухтому справа. В 0,32 в. к северо-западу от Ивановской, на том же берегу Индрохоти, находится Новинка. По СНМ Яр. д. Ивановская может быть отождествлена с казенной д. Малой Ивановской при р. Ухтоме, в 45 в. к северо-востоку от г. Пошехони53, д. Новинка – с казенной д. Новинки при р. Ухтоме, в 47 в. от г. Пошехони54, д. Михалева – с казенной д. Михалево при р. Ухтоме, в 48 в. от г. Пошехони55. Из этих трех деревень на карте 1997 г. имеется только Новинка.

Р. Индрохоть плана 1799 г. есть не что иное, как рч. Индрукса (Индрокса) документов XVI – XVII вв. О расположении д. Ивановской «на речке на Ухтоме и на Индрукъсе» говорится в указной грамоте ц. Алексея Михайловича 1649 г.56 Рч. Индрукса (Индрокса) фигурирует еще в межевой памяти 1564 г., также в связи с Ивановской землей: «… деревню Михалеву, от нашие старые деревни от Борисовские межа по реке по Ухтоме вниз до Ивановские земли до Каменного врага вверхъ меж Волыновым и Ивановскимъ до болотца, да попошедчи вверхъ с полгонъ, да поворотить направо к Новинкам на старое осечищо да на Индроксу реку на бохотъ под Новинъками, да прелетши через речку, да по осеку до ручья, да повернути вверхъ ручьемъ меж Ивановским и Новинкою… »57.

Фигурирующий в межевой памяти ручей «меж Ивановским и Новинкою» мог быть только левым (восточным) притоком Индроксы (Индрохоти).

Судя по межевой памяти, южная граница владения, полученного монастырем в 1564 г., шла все время по р. Ухтоме, с северо-востока на юго-запад. Д. Михалева, упомянутая в начале описания межи, располагалась на р. Ухтоме. Она соседствовала с отсутствующей на картах и в СНМ Яр. д. Борисовской, которую кн. А.И. Дябринский, сын кнг. Марии Ивановны, называл в 1564 г. «нашею старой деревней». В XVII в. она определенно принадлежала Павлову монастырю и находилась на р. Ухтоме – возможно, восточнее д. Михалевой.

Цель межевой памяти 1564 г. состояла в том, чтобы очертить границу всего комплекса владений, полученных монастырем по данной грамоте 1563/64 г. Поэтому в ней не описывается межа каждой деревни отдельно, а характеризуется направление кривой, огибающей комплекс в целом. Начав с д. Михалевой, межевщик сразу же переходит к земле д. Ивановской, рассматривая ее как продолжение земли д. Михалевой (расстояние между Михалевой и Ивановской – 2,32 в.). В межевой указывается не граница между ними, а тот поворот, где находилась западная оконечность д. Ивановской – Каменный враг (овраг), отделявший Ивановское от Волынова, которое не входило в состав комплекса. По Каменному врагу от р. Ухтомы поднимались «вверх», на север, и затем поворачивали на запад, к рч. Индроксе, которую пересекали ниже (южнее) Новинок.

Оставив Новинки в стороне (они не принадлежали к составу отчуждаемого комплекса земель), шли далее (на восток?) до ручья, протекавшего между Ивановским и Новинками. По ручью следовало идти «вверхъ» (вероятно, на север или северо-восток) до ельника «меж Кузнецовымъ и Ивановскимъ, до дороги до зимние». В материалах XVII в. пустошь (деревня) Вертково-Кузнецово значится при р. Ухтоме. Логично было бы поэтому думать, что Кузнецово находилось к востоку от Ивановского. Вместе с тем Кузнецово каким-то образом граничило еще и с Новинками, а также с неизвестными нам по СНМ и картам Батмановым и Вором. В межевой памяти 1564 г. упоминаются два Кузнецовских поля, расположенные, видимо, не рядом друг с другом.

От второго Кузнецовского поля шли «меж Новинкою и Батмановым и Кузнецовымъ», достигая некой пустоши, близкой к Вору. Вор не входил в состав отчуждаемого комплекса. Его владельческая принадлежность в грамоте не указана. Идя «по забороду меж Воромъ и Кузнецовымъ», доходили до Васковского поля. Васково (Васюково) передавалось Павлову монастырю по данной грамоте кнг. Марии Ивановны 1563/64 г. В писцовых материалах XVII в. оно упоминается всегда как расположенное при р. Ухтоме. Предполагаем, что его следует локализовать где-то восточнее Кузнецова. О близости Васкова к Новинкам или Ивановскому в межевой 1564 г. ничего не говорится. Значит, оно было отделено от них землями д. Кузнецово.

Вместе с тем речь идет об «огороде» «меж Олюниным и Васковым». Возможно, имелись в виду земли д. Алюнина, расположенные не на левом берегу Люденги, где находилась, судя по плану 1799 г., сама деревня, а на правом (о переходе через Люденгу в межевой ничего не говорится). Васковское поле, очевидно, соприкасалось с правобережными землями д. Алюнино (Олюнино).

В 1563/64 г. Олюнино еще не отчуждалось монастырю (оно поступило в состав монастырских владений лишь в 1567/68 г.). Поэтому в 1564 г. было нужно указать границу между землями Васкова, становившегося монастырской деревней, и Олюнина, остававшегося деревней княжеской. От Олюнина следовало отмежевать и земли д. Андронова, переходившей к монастырю в 1563/64 г. По писцовым материалам XVII в. д. Андроновская локализуется «на речке на Люденге», скорее всего, к северу от Васкова и Алюнина. Из текста межевой памяти 1564 г. видно, что Андроново располагалось вблизи дд. Васкова, Олюнина и поч. Катафанова. Последний граничил с Андроновым и Беляевским.

В 1563/64 г. поч. Катафанов был отдан монастырю, а д. Беляевское оставалась еще во владении кнг. Марии Ивановны, чем и вызывалась необходимость провести границу «меж Катафановым починком и Беляевским». Местоположение Беляевского известно. Оно и сейчас находится на правом берегу Людинки, в 0,5 км восточнее Алюнина. Поч. Катафанов был расположен, скорее всего, южнее Беляевского, вероятно, очень близко к Людинке. Южнее поч. Катафанова межа шла уже прямо по правому берегу р. Людинки, видимо, до ее устья.

Итак, кривая замкнулась. Межа начиналась на Ухтоме где-то около устья Людинки и там же заканчивалась. Южным пределом комплекса земель, полученных Павловым Обнорским монастырем в 1563/64 г., была р. Ухтома, от Михалева на востоке до Каменного врага в районе р. Индроксы. На западе граница шла от земель д. Ивановской на юге до земель д. Беляевского на севере. Восточную границу комплекса составляла, видимо, р. Людинка в своем нижнем течении – от земель д. Беляевского на севере до устья р. Людинки на юге.

Но это была лишь часть владений кнг. Марии Ивановны Дябринской, унаследованных ею от отца – кн. Ивана Андреевича Шелешпанского. Другая часть, отданная Павлову Обнорскому монастырю в 1567/68 г., находилась севернее первой. Она располагалась по берегам р. Людинки – от Беляевского на юге до Ченкова – Салькова на севере. Протяженность этого комплекса с севера на юг достигала 4 км.

Центром земельного комплекса, отданного княгиней Марией Ивановной Дябринской Павлову монастырю в 1567/68 г., было сц. Крутое (в XIX в. – погост Крутово). На генеральном плане Пошехонского уезда 1799 г. село Крутово помещено на левом берегу рч. Юковки. Эта речка, названная в СНМ Яр. безымянным ручьем, впадает в Люденгу справа, с западной стороны. Крутое находится в 0,32 в. к юго-западу от Дядинского58. Расположением Крутого в междуречье Юковки и Люденги объясняется то противоречие, которое мы наблюдаем в источниках XVII в.: в дозорных книгах 1619/20 г. Крутое показано на рч. Люденге, а в более поздних документах – на рч. Юковке.

На плане 1799 г. на левом берегу Юковки, ниже Крутого, в 0,72 в. к юго-востоку, помещена д. Парфеново. Она удалена на примерно равные расстояния (0,26 в.) от ближайшего к ней течения как Юковки, так и Люденги. На другом, правом берегу рч. Юковки, напротив с. Крутого, в 0,28 в. к югу от него, лежит д. Юков Починок. Это и есть д. Юкова, упомянутая в грамоте 1567/68 г. и в писцовых материалах XVII в.

На плане 1799 г. выше (севернее) Юковки изображен еще один правый приток р. Люденги – рч. Алюминка (не путать с Алюгинкой, которая протекает южнее Юковки). На правом берегу рч. Алюминки показана д. Ценкова (Ченкова), в 0,6 в. к северу от Крутого.

Общая картина поселений в бассейне Люденги на плане 1799 г. следующая. В правобережье Люденги между Юковкой на юге и Алюминкой на севере находятся с. Крутое, дд. Парфеново, Дядинская, Ценкова; между Юковкой на севере и Алюгинкой на юге – дд. Юков Починок, Гаврилово, Алешино; между рч. Алюгинкой на севере, Индрохотью и Ухтомой на юге – дд. Беляевская, Новинка, Ивановская. В левобережье Люденги расположены в порядке с севера на юг дд. Салкова, Малиново (Малино), Дергалова, Любилова, Погорелка, Михалева, Алюнина.

В грамоте 1567/68 г. княгиня-вкладчица оставляет за собой право пожизненно владеть селом Крутым и д. Пантелеевым при том, что они переходили в собственность монастыря (тип precaria oblata). В начальной части грамоты 1567/68 г. вслед за Крутым названы «деревня престолная Юково да деревня Пантелеево, деревня Беляевское, деревня Погорелка… ». Деревня Юково определяется как «престолная», т.е. церковная, а церковь св. Георгия находилась в сц. Крутом.

Если окинуть взглядом весь состав земель, полученных Павловым монастырем от кн. Семена Андреевича Шелешпанского и от его племянницы, дочери кн. Андрея Ивановича Шелешпанского, кнг. Марии Ивановны Дябринской, перед нами предстанет довольно обширная территория, занимающая не менее 4,8 в. с севера на юг (от Ченкова до течения р. Ухтомы) и около 7 в. с запада на восток (от д. Ивановской до Токарева). Но это, конечно, не вся земля, принадлежавшая роду князей Шелешпанских. Мы не знаем, например, какими землями владел средний сын Андрея Юрьевича Шила – Василий Андреевич Хвост.

Кроме того, имеются прямые данные о том, что большое село Всесвятское, расположенное при р. Шелекше, недалеко от ее впадения в Ухтому59, принадлежало в середине XVII в. кн. Семену Ивановичу Шелешпанскому и его племянникам – князьям Федору, Семену и Якову Андреевичам Шелешпанским (указная грамота 1649 г.)60. Это была другая ветвь рода, происходившая от Федора Юрьевича Бедры (XIX колено), брата Андрея Юрьевича Шила. Федор Юрьевич Бедра имел четырех сыновей – Ивана Сову, Алексея (Олешу), Василия и Ивана (XX колено). Третий из них, Василий Федорович, был отцом Михаила и Ивана Васильевичей (XXI колено). Детьми Ивана Васильевича являлись Андрей, Семен и Михаил Ивановичи Шелешпанские (XXII колено). У Андрея Ивановича имелись дети Федор, Семен, Тимофей и Яков Андреевичи (XXIII колено)61.

Князья XXI колена Михаил и Иван Васильевичи Шелешпанские упоминаются в Дворовой тетради 50-х годов XVI в. как дети боярские по Белоозеру62. Семен Иванович Шелешпанский был в 1591 – 1592 гг. патриаршим сыном боярским по Костроме63; в боярской книге 1627 г. он фигурирует вместе с братом Михаилом64. Их старшего брата, Андрея Ивановича, находим в росписи русского войска 1604 г.65 Сын Андрея, Яков Андреевич, значится среди стряпчих в боярской книге 1658 г., в которой дается ссылка на его оклад по боярской книге «155» (1646/47) г.66

Принадлежавшее Семену Ивановичу и трем его племянникам село Всесвятское лежало по левую сторону р. Ухтомы. Напротив, на правой стороне, располагались владения Павлова Обнорского монастыря, бывшие когда-то родовой вотчиной князей Шелешпанских. Обладая этим плацдармом, монастырь пытался в 40-х годах XVII в. захватить соседние земли на левом берегу, относившиеся к селу Всесвятскому, вследствие чего возник конфликт между монастырем и кн. С.И. Шелешпанским.

Исходным пунктом монастырской агрессии была, видимо, пустошь Ивановская, тянувшая к селу Крутому и находившаяся между реками Ухтомой и Индруксой: «в прошлом де во 153-м году и после приезжал тот келарь старец Иларион Павлова монастыря с слушками… да с крестьяны села Инжевара и села Крутова деревень сь Ермолкою Скоробогатым с товарыщи… в Пошехонскои уездъ в вотчину ево на старинную землю под селцо ево Сесвятцкое на лугъ Ивановскои за рекою Ухтомою и позади тово ево лугу велелъ высечь вотчиннои ево лес, и межные древа и признаки посекли, и припустили ево вотчинную землю къ монастырскои своеи пустоши Ивановскои, и после того велел тот ево посеченои лес жечь, и в прошлом во 154-м году велел пахать и сеять пъшеницу, а лугъ ево Ивановскои косилъ насилствомъ…»67.

Река Шелекша впадает в Ухтому с левой стороны, в 0,5 км восточнее устья Людинки, впадающей в Ухтому с правой стороны. Земли князей Шелешпанских находились в районе этого перекрестка, по обе стороны Ухтомы, а также в бассейне Шелекши на юге и Людинки на севере. От названия реки Шелекши, или Шелешпы, видимо, и произошла фамилия Шелешпанских.

Село Всесвятское расположено в 0,6 км к югу от устья р. Шелекши. Имелись ли в XVI – XVII вв. владения князей Шелешпанских в среднем и верхнем течении Шелекши, мы не знаем. Брат Семена Ивановича, кн. Михаил Иванович Шелешпанский (XXII колено), в первой трети XVII в. был владельцем села Никольского, которое он отдал в приданое своей дочери при выходе ее замуж за стряпчего Ивана Тимофеева сына Племянникова. О том, что И.Т. Племянников получил село Никольское от своего тестя, кн. М.И. Шелешпанского, известно из текста послушной грамоты царя Алексея Михайловича 1646 г. Павлову Обнорскому монастырю на с. Зиновьевское с деревнями и пустошами в Дябринской волости Пошехонского уезда68. Выдача послушной грамоты была вызвана жалобой монастыря на Ивана Племянникова, завладевшего четырьмя пустошами с. Зиновьевского («пустошъ Хорошево, а Дор тож, пуст. Булавкино, а Карзайка тож, пуст. Неумойка, пуст. Зудино»). И.Т. Племянников считал, что эти пустоши относятся к с. Никольскому, а монастырь доказывал их принадлежность к с. Зиновьевскому.

Монастырские власти ссылались на писцовые книги Юрия Редрикова и Петра Наумова «136», «137» и «138» (1627/28 – 1629/30) гг., а также на жалованную тарханную грамоту ц. Михаила Федоровича «133» (1624/25) г. за подписью дьяка Семена Бредихина. В сотной 1631 г. с книг письма Ю.А. Редрикова и подьячих П. Наумова и П. Гридякина пустоши, ставшие объектом спора в 40-х годах XVII в., действительно упоминаются в числе владений монастыря, относящихся к с. Зиновьевскому69.

Между тем ссылка монастырских челобитчиков на грамоту царя Михаила Федоровича носила явно декларативный характер. Нам известны три грамоты царя Михаила Федоровича Павлову Обнорскому монастырю, подписанные дьяком Семеном Бредихиным. Одну из них – от 15 мая 1625 г. – он подписал при ее выдаче70. В тот же день им были подписаны подтверждения к двум более ранним грамотам Михаила Федоровича – 161771 и 1621 гг.72 Говоря о грамоте «133» г., монастырские власти, очевидно, имели в виду жалованную обельно-несудимую («тарханную»), трехсрочную и заповедную грамоту от 15 мая 1625 г. на всю вотчину Павлова Обнорского монастыря. Во всех трех грамотах состав монастырских вотчин указывался суммарно. Названий пустошей мы тут не находим.

Из пустошей, которыми владел И.Т. Племянников, идентификации как будто поддается «Хорошево, а Дор тож». Эту пустошь мы можем отождествить с позднейшей владельческой д. Дор при р. Кеме, в 50 в. к северо-востоку от г. Пошехони73. На современной карте Дор показан в 0,8 км западнее Ватолина, вблизи правого берега р. Кемы74. В сотной 1631 г. перед пустошами Зудино и Неумойка упоминается пустошь Копылово75. В середине XIX в. Копылово – казенная деревня при колодце, в 60 в. к северо-востоку от г. Пошехони76. Копылово было расположено по соседству с д. Холм на рч. Согожке77. По современной карте, от Дора до Холма – 3 км. Севернее Холма находился центр монастырского комплекса – село Зиновьевское, а еще севернее – д. Марюхино, тоже входившая в этот комплекс. В 1,6 км к северо-востоку от Марюхина лежит с. Никольское78 – очевидно, то самое, которым владел И.Т. Племянников, а до него – его тесть, кн. Михаил Иванович Шелешпанский.

Соседство этого села с монастырским земельным комплексом, куда входили с. Зиновьевское, дд. Норкино, Холм, Ватолино, Яшканово, Марюхино, позволяет отождествить Никольское грамоты 1646 г. с позднейшим владельческим сельцом Никольским-Масальским при ручье безымянном в 1-м стане Грязовецкого уезда Вологодской губернии, в 26 в. к юго-западу от г. Грязовца79.

Итак, в левобережье Ухтомы находились, по крайней мере, два села, принадлежавшие в XVII в. роду князей Шелешпанских – Всесвятское (на западе) и Никольское (на востоке). Расстояние между ними – 18 км. Существование в XVI – XVII вв. владений князей Шелешпанских по правой и левой сторонам р. Ухтомы позволяет говорить о том, что их родовая вотчина была расположена в бассейне этой реки. Основная часть вотчины концентрировалась на перекрестке, образованном реками Ухтомой в середине, Шелекшей на юге и Людинкой на севере. Крайним пунктом владений князей Шелешпанских на востоке являлось село Никольское.

Какого происхождения был упомянутый выше комплекс земель Павлова Обнорского монастыря, примыкавший к с. Никольскому с юга? В 1550/51 г. Иван Андреевич Кутузов дал монастырю «по приказу жены своеи Евдокеи княж Костянтиновы дочери Охметековича Согорского по ее духовнои памяти в Романовском уезде в Пошехонье в Дябрине ее вотчину, чем ее благословилъ отецъ ее, князь Костянтин»: село Охметеково и 18 деревень (Ешканово, Ватолино, Матренино, Скоморохово, Починок Дубасов, Вараково, Шилово, Ростаницы, Рудино, Дресьянка, Булавкин Починок, Оникеево, Копылово, Холм, Хорошово Пустошь, Норкино, Дешеково, Добрынкино), а также один починок (Неумоин)80. Евдокея Константиновна Кутузова, урожденная княжна Согорская, дочь кн. Константина Охметековича Согорского (XX колено от Рюрика)81 и его жены Марьи, завещала монастырю свою приданую вотчину, полученную от отца. Земли, отданные монастырю по ее духовной грамоте, представляли собой родовое владение князей Согорских (Сугорских).

В «Списке населенных мест» Ярославской губернии село Охметеково не значится. Но из 18 деревень, упомянутых в данной грамоте И.А. Кутузова, больше половины (десять) идентифицируются по названиям казенных деревень XIX в. во 2-м стане Пошехонского уезда, расположенных в районе между р. Ухтомой и границей Любимского уезда, к северо-востоку от г. Пошехони (Пошехонья). Так, д. Ешканово грамоты 1550/51 г. отождествляется с д. Яшканово при рч. Согожке, в 55 в. от Пошехони82; д. Ватолино – с одноименной деревней при колодце, в 57 в. от г. Пошехони83; д. Починок Дубасов – с д. Дубасово при колодце, в 57 в. от Пошехони84; д. Вараково – с одноименной деревней при р. Кеме, в 55 в. от Пошехони85; д. Дресьянка – с д. Дресвянка при колодце, в 59 в. от Пошехони86; д. Оникеево – с д. Аниково при рч. Согожке, в 60 в. от Пошехони87; д. Копылово – с одноименной деревней при колодце, в 60 в. от Пошехони88; д. Холм – с одноименной деревней при рч. Согожке, в 60 в. от Пошехони89; д. Норкино – с одноименной деревней при рч. Согожке, в 63 в. от Пошехони90; д. Дешеково – с д. Дешаково при колодце, в 62 в. от Пошехони91.

Локализация по десяти названиям дает ясное представление о концентрации деревень в бассейне рч. Согожки. Кстати, это название на современной карте отсутствует. Если в «Списке…» говорится, что дд. Яшканово, Холм, Аниково, Норкино находятся при рч. Согожке, то на карте 1997 г. они показаны на р. Кеме. Отсюда мы делаем вывод, что нынешняя восточная часть верхнего течения Кемы именовалась в XIX в. рч. Согожкой.

Ю.В. Готье локализует Дябринскую волость «в восточной части» Пошехонского уезда «по левым притокам верхней Согожи, на Вологодском рубеже»92. На карте, приложенной к книге Ю.В. Готье, Дябринская волость обозначена номером «8», который помещен справа от некоего притока р. Ухтомы, похожего по очертанию на р. Кему, около ее верховья. Это как раз район рч. Согожки. Ю.В. Готье называет Согожку Согожей, как это делали в XVII в., но теперешняя Согожа – совсем другая и несравненно более крупная река, чем Согожка. Согожа впадает в Рыбинское водохранилище около Пошехонья. Р. Ухтома является притоком Согожи, в то время как Согожка – приток Кемы, впадающей в Ухтому.

На генеральных планах Пошехонского уезда 1792 и 1799 гг. р. Кема представлена текущей с юга на север и поворачивающей на запад около д. Варакова. На ее левом берегу, юго-восточнее Варакова, помещена д. Дресвянка93, которая в материалах XVII в. значится на речке «Кирбете» (об этом см. ниже). На карте 1997 г. название «Кибрик» присвоено юго-восточному рукаву верхнего течения реки (Кемы?), расположенному южнее Дресвянки. Участок реки от «Кибрика» до поворота на запад у Варакова на карте 1997 г. никак не обозначен, но может восприниматься как нижнее течение Кибрика. В XVII в. это часть реки, видимо, и считалась «Кирбетом» (Кибриком), хотя на планах XVIII в. называется Кемой.

На планах 1792 и 1799 гг. рч. «Согушка» (=Согожка) впадает в Кему с северо-востока, напротив д. Варакова. На левом (южном) берегу Согушки, в ее нижнем течении расположены дд. Аникова, Холм, Копылова, в верхнем – Норкино. На карте 1997 г. Норкино показано не на левом, а на правом берегу Кемы (=Согожки). От Холма до Норкина – около 4 км в направлении с юго-запада на северо-восток. На карте 1997 г. отсутствуют дд. Копылово и Дешаково. Они изображены на генеральных планах Пошехонского уезда 1792 и 1799 гг.: Копылово – на юге, в левобережье Согушки, в 0,32 в. к юго-востоку от Холма и в 0,44 к востоку от Аникова; Дешаково (Дешакова) – на севере, в правобережье Согушки, восточнее верховья рч. Филисовки, севернее д. Кузьминской (которая имеется на карте 1997 г.), в 2 в. к северу от Норкина.

На карте 1997 г. на правом берегу Кемы (=Согожки) показаны Починок (в 1,5 км западнее Норкина) и напротив поворота р. Кемы на запад – Яшканово (в 3,2 км юго-западнее Починка). Судя по плану 1799 г., в Согушку, недалеко от ее устья, впадал ручей Глухой. Устье Согушки показано на этом плане напротив д. Варакова94.

Д. Ватолино находилась в 1 км к северо-западу от Яшканова, у начала безымянного ручья, являвшегося левым притоком ручья Заднего, впадающего в р. Кему с севера. С правой стороны ручья Заднего, вблизи его устья, лежала д. Дор. От Ватолина до Дора – 0,8 в. в направлении с северо-востока на юго-запад.

По СНМ Яр., Дор – владельческая деревня при р. Кеме, в 50 в. к северо-востоку от г. Пошехони95. По материалам XVII в. Дор можно отождествить с пустошью «Хорошево, а Дор тож», т.е. с деревней Хорошово Пустошь грамоты 1550/51 г. (об этом см. выше).

На левом, южном берегу собственно Кемы самым западным пунктом в пределах рассматриваемого комплекса была д. Дубасово. От Дора до Дубасова – 0,72 в. в направлении с северо-запада на юго-восток. В 0,8 в. к востоку от Дубасова, на том же южном (или левом) берегу Кемы находилась д. Варакова.

Самым южным пунктом данного комплекса являлась, может быть, Дресьянка (Дресвянка), лежащая на левом берегу Кемы или Кибрика, в 1 км на юго-восток от Варакова. Правда, в документах XVII в. на рч. «Кирбете» показана также д. Рудино96, но неизвестно точно, где она находилась: южнее или севернее Дресьянки.

Общий размер территории, являвшейся объектом вклада 1550/51 г., был довольно значительным. Расстояние между крайними пунктами владения на западе (Дор) и востоке (Норкино) составляло около 8 км. Между самым северным (д. Дешаково) и самым южным (д. Дресвянка) пунктами насчитывается 6,6 км при измерении по прямой с северо-востока на юго-запад.

В 1577/78 г. к владениям Павлова Обнорского монастыря в районе верхней Кемы-Согожки было сделано существенное добавление. Князь Степан Дмитриевич Согорский дал монастырю «в Романовском уезде в Пошехонье в Дябрине пустошъ сельцо Гульнево да пустошъ починокъ Тюшков, благословение тетки своея, князь Александровы Ивановича Кемского старицы княгини Марфы»97. Сельцо Гульнево по СНМ Яр. не устанавливается, однако починок Тюшков вполне может быть отождествлен с казенной деревней Тюшково при ручье Филисовом во 2-м стане Пошехонского уезда, в 61 в. к северо-востоку от г. Пошехони98.

На планах 1792 и 1799 гг. рч. Филисовка изображена как правый (северный) приток р. Согушки (=Согожки). По ее левому (восточному) побережью расположены (в порядке с севера на юг) дд. Дешакова, Кузьминская, д. Починок Тюшков и починок Савинский, близкий к правому берегу Согушки. На карте 1997 г. Филисовка показана, но не названа по имени. Имеется на карте 1997 г. и Тюшково. Оно расположено в 1,4 км к северо-западу от Норкина. Судя по планам XVIII в., поч. Тюшков находился примерно в 1 в. к юго-западу от д. Дешакова.

Точная локализация сц. Гульнева затрудните

В конце 2004 г. исторические отделы нашего музея приступили к подготовке выставки, посвящённой 60-летию Победы в Великой Отечественной войне. Надо сказать, что тема эта, несмотря на свою известность, оказалась достаточно сложной – при всём обилии фактического материала, остро встали два вопроса: что показывать и как показывать. При этом нужно было не обидеть старшее поколение и заинтересовать молодёжь. Естественно, мы обратились к выставкам прошлых лет. Изучение этого опыта дало определённые результаты, которые помогли нам в работе. Материал настолько заинтересовал меня, что я решил несколько подробнее рассмотреть этот вопрос.

Целью данной работы, однако, не является составление полного и всеобъемлющего методического анализа экспозиционно-выставочной деятельности Ростовского музея по указанной тематике. Мне бы хотелось просто сделать некоторые наблюдения, проследить основные тенденции, а также изменения в наборе представляемых тем и характере экспонатуры. Надеюсь, эта статья станет ещё одним кирпичиком в своеобразном здании истории Ростовского музея, поможет в работе по строительству выставок военной тематики, будет небезынтересна коллегам и из других музеев.

Основными источниками при работе над данной темой послужили темпланы выставок по Великой Отечественной войне, темпланы отделов Социалистического строительства и Советского периода, топографические описи и фотофиксации выставок, отчёты Ростовского музея и его отделов за 1945-2000 гг. Также использовалась информация, полученная из бесед с людьми, имевших непосредственное отношение к рассматриваемой теме.

30 апреля 1945 г. (ещё впереди штурм Рейхстага, подписание капитуляции и официальное объявление Дня Победы) Комитет по делам культурно-просветительных учреждений при Совнаркоме РСФСР выпустил типовую тематическую структуру экспозиции областного (краевого, АССР) краеведческого музея1. Она устанавливала членение экспозиции на три основные отдела: «Природа края», «История края», «Социалистическое строительство и Великая Отечественная война». Для районных музеев она тоже была обязательна, но внутри разделов отдельные вопросы могли быть объединены или сняты в зависимости от особенностей развития края. Исторические разделы должны были строиться на принципах органического сочетания местного и общего материала. За канву нужно было брать ход событий истории государства, обязательным был показ «генеральной линии партии» и заслуг Сталина.

В Ростовском музее новый отдел – отдел Истории Великой Отечественной войны был создан не позднее июля 1945 г.; его возглавила С.З. Каган2. Несколько позже отдел возглавила Л.О. Махтина, уволившаяся с октября 1947 г.3 Экспозиция этого отдела начала функционировать уже с 20 ноября 1945 г.4 Художественным оформлением её занимался А.Н. Катков5. Открытие выставки было приурочено к 28-й годовщине Октябрьской революции и называлась она «Ростов в годы Великой Отечественной войны». Она размещалась на втором этаже Самуилова корпуса во 2 зале6. На ней были представлены «экспонаты государственной и местной промышленности, транспорта, народного образования и других организаций»7. Можно добавить, что на ней также были две работы кружка художественной вышивки: «Чапаев» и «Старинный Ростовский кремль»; этот кружок работал в годы войны, а руководил им И.М. Комаревский, преподаватель средней школы № 18. Темплана, описи выставки или других подобных документов в музейном архиве мной не обнаружено, поэтому информацию о выставке пришлось буквально выцарапывать из разных источников.

Один из таких документов – Акт о приёме выставки 17 ноября 1945 года9. Комиссия приняла выставку, но с замечаниями, которые в основном сводились к тому, чтобы более выразительнее показать лучших работников того или иного предприятия Ростова, а также вклад в победу этого предприятия. Из замечаний можно узнать целый ряд тем, представлявшихся на выставке: управление дороги Москва – Ярославль, отдел связи, гужтранс, автотранс, 4-я дистанция пути, Рольма, Кофецикорная фабрика, Хлебокомбинат, Мясокомбинат, Пантонный завод, Рыбзавод, артели «Дружба», «Инпошив», «Ударник», механическая артель «Большевик», артель инвалидов, «Пионер», Горпромкомбинат, отдел Культпросветработы, сельскохозяйственный техникум, педагогическое училище, Гороно, детсады, Дом пионеров, здравоохранение (в частности, комплекс по госпиталю 138510), Мельничное управление, Торг, Гортоп, Горкомхоз11. Как видно, это всё относится к тыловой части выставки.

В упомянутой выше «Типовой инструкции» можно узнать военную «половину», структура которой была следующей:
1) Вероломное нападение немецких фашистов на СССР:
а) первые дни войны в стране и крае,
б) фашизм – злейший враг советского народа и всего человечества;
2) Героическая борьба Красной Армии с врагом и участие в ней местных жителей (герои-земляки) и местных формирований по основным этапам борьбы:
а) период активной обороны Красной Армии,
б) разгром немцев под Москвой,
в) Сталинград и зимнее наступление Красной Армии 1942-1943 гг.,
г) Курская битва и наступление Красной Армии летом 1943 г. и зимой 1943-1944 гг.,
д) летняя кампания 1944 г.,
е) зимняя кампания 1944-1945 гг.;
3) Сталин – Великий полководец, организатор и вдохновитель наших побед;
4) Все силы местного края на помощь фронту:
а) промышленность края и её передовые предприятия и люди,
б) сельское хозяйство края, передовые колхозы и колхозники,
в) интеллигенция,
г) виды личной помощи фронту,
д) помощь освобождённым районам;
5) Вперёд на полный разгром врага:
а) боевой союз свободолюбивых народов в борьбе с гитлеровской тиранией,
б) полное освобождение родины от немецких захватчиков,
в) последние успехи Красной Армии и очередные задачи Советской страны и края12.

Как и тыловая, военная часть выставки, наверняка, тоже соответствовала «Типовой структуре», что подтверждается перечнем тем, дорабатывавшихся в 1946 г.13

В 1946 г. к 29-й годовщине Октябрьской революции была проведена реэкспозиция выставки «Ростов в годы Великой Отечественной войны» с доработками некоторых тем14. В это же время была организована выставка-передвижка «Герои-земляки Великой Отечественной войны»15. Однако, что и как на ней показывалось – точно неизвестно.

Полноценный отдел социалистического строительства открылся 1 мая 1948 г.16 С этого года на протяжении многих последующих лет тема Великой Отечественной войны представлялась уже только как часть экспозиции отдела социалистического строительства. Так в 1948 г. она располагалась в 5-м и 6-м залах второго этажа Самуилова корпуса17, автор – зав. отделом Н.А. Шмонина18. Структура раздела представляла следующее: «На фронтах войны» (фотомонтаж); «Маршалы Советского Союза» (фотомонтаж); «Герои-земляки» (фотомонтаж); «Фабрика Рольма, Паточный завод, Кофе-цикорная фабрика, артели Инвалидов, Ударник, Индпошив, Дружба» (тексты, модели оборудования, различные диаграммы, образцы сырья и продукции); «Детсады» (тексты, диаграммы, поделки), «Школы» (тексты, диаграммы). В том же году экспозиции Ростовского музея осмотрели сотрудники Ярославского краеведческого музея П.Н. Дружинин и А.С. Носова; к разделу по войне они сделали такие замечания: «Слабо показана тема Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Даны лишь фотомонтажи и вырезки из газет и журналов. Не отражены лучшие люди промышленности и сельского хозяйства. Бедно показаны Герои Советского Союза – уроженцы Ростова»19. Отдел социалистического строительства функционировал с 1 мая по октябрь всё того же 1948 г., и из-за «устаревшего» материала его закрыли на доработку20. По-видимому, его пытались обновить и открыли через некоторое время, но в июле 1949 г. отдел закрыли опять-таки из-за «устаревшего темплана»21.

С некоторыми изменениями и доработками отдел был открыт (автор Н.А. Шмонина)22. Как писали в отчёте, он был создан заново (по структуре известных «Основных положений…» 1949-50 гг.) и открылся с 7 ноября 1950 г.23 Экспозиция отдела состояла из семи залов, один из них (третий) был посвящён Великой Отечественной войне24. Здесь раскрывались такие темы как: «Начало войны» (вырезки из газет «Большевистский путь»), «Разгром немцев под Москвой», «Разгром немцев под Сталинградом» (тексты, фотомонтажи, картина), «Помощь фронту Ростовских колхозов», «Работа Ростовских промышленных предприятий в годы войны» (диаграммы, фотографии, вырезки из газет, образцы продукции), «10 сокрушительных ударов РККА» (карта 10 ударов РККА), «Герои СССР – ростовцы» (фотомонтаж о героях-земляках, правда, всего лишь о четырёх), «Победа советского народа над гитлеровской Германией и империалистической Японией» (портрет Сталина, тексты, фотокопии медалей «За победу над Германией», «За победу над Японией»)25. Упор делался на вклад в общую победу Ростова – в частности ростовских промышленных предприятий, продукция которых отправлялась на фронт. Эта тема представлялась обильным количеством всевозможных диаграмм, графиков, газет, скудными образцами продукции (лишь одна витрина Кофе-цикорной фабрики). Участие ростовцев в боевых действиях показывалось очень обобщённо – в виде нескольких фотомонтажей. По описи было представлено 56 объектов показа – сплошной плоскостной материал с большой долей копий26. Предметы вооружения, обмундирования, боевые и трудовые награды в этот период на выставках не фигурировали. Может быть, в то время их можно было и в реальной жизни достаточно увидеть?

Раздел в таком виде простоял до урагана 1953 г.27 Понятно, что после стихийного бедствия отдел был закрыт, так как «большинство экспонатов были или полностью уничтожены, или пришли в негодность»28.

Следующие несколько лет были посвящены разработкам новых темпланов. И, хотя в 1955 г. был составлен, а затем утверждён Областным управлением культуры план раздела «Край в годы Великой Отечественной войны»29, всё же ни в каких документах об открытии выставки (раздела) упоминаний мне не встретилось.

К началу 1957 г. был составлен очередной темплан на раздел по Великой Отечественной войне (автор Н.А. Шмонина)30. На этот темплан дал заключение заместитель директора Ярославского областного краеведческого музея М.Г. Мейерович: «Данный (третий) вариант плана значительно отличается в лучшую сторону от предыдущих. Достоинством плана является то, что он сделан на местном материале, отражающем участие ростовчан на фронтах и помощь тыла фронту. Отрадно и то, что в экспозиции будет помещён вещевой материал и подлинные документы…»31. Из этого отрывка хорошо видно, чем «грешили» предшествовавшие два варианта плана, да и работы предыдущих лет в целом. Надо сказать, что недостаток вещевого и подлинного документального материала были общей тенденцией для отделов Ростовского музея 1930-х – перв. пол. 1950-х гг.32, как наверное и для большинства краеведческих музеев СССР того периода. Упомянутый план стал основой для раздела, посвящённого Великой Отечественной войне, который и открыли в том же 1957 г.33 Раздел располагался в третьем зале Самуилова корпуса на втором этаже. Темы в плане чётких названий не имели, но по элементарной логике их можно назвать так: «Начало войны и мобилизация» (рисунки, вырезки из газет, плакаты), «Оборона Москвы и битва за Сталинград», «На фронтах Великой Отечественной войны» (эти две темы раскрывались по одной схеме – карты боевых действий, фотографии ростовцев-фронтовиков, копии грамот, награды, а также несколько предметов обмундирования), «Тыл – фронту» (рисунки, копии документов, образцы продукции предприятий, фотографии тружеников тыла, газетные вырезки, развёрнутая посылка воинам Советской армии). Завершалась выставка картиной «Салют Победы». По всей видимости, это была первая выставка, на которой были представлены мемориальные фронтовые вещи, плакаты, подлинные награды и даже единица трофейного оружия – пулемёт со сбитого немецкого самолёта Хейнкель-111.

Далее – вплоть до 1975 г. в отчётах о работе Ростовского музея ничего не упоминается об открытии новой военной выставки34. Даже на 20-летие Победы в 1965 г. эксплуатировался старый раздел по войне, по которому и проводили экскурсии35. А с кон. 1960-х гг. отдел Советского периода в музее вообще перестал существовать, поэтому тему Великой Отечественной войны стали показывать юбилейными выставками.

Первая из них – работа 1975 г. – «30 лет Победы в Великой Отечественной войне» (автор темплана В.К. Кривоносова)36. Выставка размещалась на третьем этаже Самуилова корпуса в современном пятом зале. На выставке были представлены такие темы как: «Мобилизация трудящихся на отпор врагу» (плакаты, фотокопии газетных статей), «Защитники Бреста и Брестской крепости» (фотографии двух ростовцев – защитников Бреста, буклет о Брестской крепости), «Строительство оборонительных сооружений» (фото, штык лопаты, документы), «Тыл – фронту» (образцы продукции предприятий, плакаты, фотографии передовиков, их награды и документы к ним, фотографии колхозных работ и колхозников), «234 Ярославская коммунистическая дивизия» (плакаты, схема боевого пути, остатки оружия, награды, документы), «Ростовцы на фронтах» (плакаты, фотографии фронтовиков, их награды и документы к ним, письма, вырезки из фронтовых газет, личные вещи), «Победа советского народа над врагом» (плакаты, фотография парада Победы, некоторые образцы трофейного немецкого оружия, фотографии ростовцев – Героев СССР), «Никто не забыт, ничто не забыто» (плакат, фотографии братских могил Ростова, юбилейные награды)37. Можно видеть, что в структурном отношении добавился целый ряд новых комплексов по началу войны, по 234 ЯКД, а также мемориальный комплекс «Никто не забыт, ничто не забыто». Наверное, через тридцать лет несколько иначе были оценены итоги войны, цена, заплаченная за победу. Мне кажется, что последний комплекс подсказала сама жизнь и он становился мемориальным не только для погибших на войне, но и для ветеранов, уходивших из жизни уже в мирное время.

Работа была напряжённой, для монтажа было задействовано много сотрудников. Была оказана активная помощь со стороны В. Улитина, заведующего историческим отделом Ярославского музея-заповедника38. По сравнению с прошлыми годами выставка была более насыщена вещевым материалом и разнообразными документами, в большем количестве появились плакаты, ордена, медали, оружие. Примечательно, что многие экспонаты военной тематики нашего музея поступили именно в 1970-х гг. благодаря активной собирательской деятельности. В дополнение к стационарной выставке по предприятиям и колхозам было распространено ещё и 29 комплектов фотовыставки с одноимённым названием39.

В 1976 г. был разработан темплан передвижной выставки «Ростов и район в годы Великой Отечественной войны»40. Автором темплана был И.А. Морозов41. Выставка состояла из шести разделов: «Начало войны», «Строительство оборонительных сооружений», «Тыл – фронту», «Ярославская коммунистическая дивизия», «Наши земляки – Герои СССР»42. Вероятно, именно этот план был положен в основу передвижного музея с таким же названием, который заработал на следующий год; его деятельность координировала А.С. Юревич43. Надо сказать, что это действительно был своего рода монотематический мобильный музей, в нём экспонировались не только копии и вспомогательный материал, но и подлинники (плакаты, награды, остатки оружия и снаряжения, предметы обмундирования)44. На каждую тему были изготовлены витрины для объёмных экспонатов и планшеты для плоскостных. По словам А.С. Юревич и Н.А. Левской, различные передвижные выставки музея почти еженедельно обслуживали предприятия и школы района; колесил и военный музей. Он функционировал примерно до 1984 г.45 Таким образом, это была ещё одна форма показа темы Великой Отечественной войны.

На очередной юбилей в 1980 г. проведена реэкспозиция выставки «Ростов и район в годы Великой Отечественной войны»46.

В мае 1985 г. к 40-летнему юбилею Победы была открыта большая выставка «Ростовцы на фронте и в тылу» (автор А.Е. Зайцев)47. Она разместилась в зале площадью 150 м2 (современный восьмой зал в Самуиловом корпусе на третьем этаже)48, и проработала до конца 1986 г.49 Как утверждал и сам автор, за основу была взята выставка 1975 г. Однако, в разделе, посвящённом тылу, комплекс по сельскому хозяйству был несколько расширен, сюда же добавился новый комплекс по эвакогоспиталям. Тема «Ростовцы на фронтах» получила весьма значительное преобразование: здесь в основу был положен хронологический принцип распределения материала, достаточно подробно иллюстрировавший общий ход войны и участие ростовцев в основных битвах и операциях, начиная с защиты Брестской крепости и заканчивая разгромом Японии. На выставке широко были представлены фотографии тружеников тыла, медицинских работников, фронтовиков, боевые и трудовые награды ростовцев, документальный материал, а также предметы вооружения, обмундирования как советского, так и трофейного; по верхнему ярусу зала были помещены плакаты военного времени, распределённые по соответствующим темам. Содержание выставки дополнялось хорошим архитектурно-художественное решением, автором которого был также А.Е. Зайцев.

В 1990 г. стационарной выставки не было, работала выставка-передвижка «Реликвии Великой Отечественной войны»50. Если посмотреть топографическую опись этой выставки (Е.П. Личино)51 и текст экскурсии (Е.П. Личино)52, становится ясно, что по форме она напоминала передвижной музей кон. 1970-х – нач. 1980-х гг., а по структуре выставку 1985 г.

Далее на целое десятилетие опять «затишье»53. Хотя в 1995 г. с мая по сентябрь работала выставка «Оружие и время», отнести её к выставке, посвящённой юбилею Победы, вряд ли можно, так как на ней были просто выставлены образцы оружия, начиная с каменного века и почти до наших дней.

В 2000 г. реализовался проект «Была война…» (авторы тематико-экспозиционного плана А.Е. Виденеева и Д.Б. Ойнас). На этот раз выставка размещалась в Красной палате в четырёх залах второго этажа. В первом маленьком зале размещались фотографии с «картинами из жизни» Ростова рубежа 1930-40-х гг. и другие вспомогательные материалы54. Этот зал был как бы прелюдией к выставке и помогал настроиться на восприятие основного содержания. В следующих двух залах были представлены такие основные разделы как: дом и домашний уклад, быт тылового города (мебель, посуда, одежда, книги, детские вещи, денежные знаки), промышленность Ростова – фронту (образцы продукции, документы, фотографии, орудия труда,), военкомат (собирательный образ кабинета советского чиновника), ростовские эвакогоспитали (фотографии, медицинская мебель и оборудование), вести с фронта (фотографии фронтовиков, письма, документы, остатки снаряжения)55. Последний зал был залом памяти – в нём размещались плакаты, награды фотографии фронтовиков, а также списки ветеранов, живших на конец апреля 2000 г. в Ростовском округе56. Посредством этой выставки авторы хотели рассказать о жителях нашего города, воевавших на фронте и трудившихся в тылу, а также показать, каким был Ростов в военное время; они предлагали взглянуть на события войны через призму ощущений, бытовой уклад и предметный мир, окружавший рядового жителя небольшого тылового города57. Основным принципом экспонирования стал интерьерный показ, обусловленный тематическим подходом; путем построения интерьерных композиций и показа подлинных вещей того времени, а также акцентирования внимания посетителей на наиболее значимых, знаковых элементах, символизирующих эпоху, экспозиционеры намерены были добиться живого впечатления, погружения в атмосферу военных лет58.

Таким образом, отличительной чертой этой выставки было то, что основное внимание посетителей фокусировалось на освещении тем, раскрывавших жизнь Ростова в годы войны как тылового городка. Следует также отметить, что эта выставка была высоко оценена музейными специалистами.

Своеобразным продолжением выставочной деятельности исторического отдела в 2001 г. стала работа над сборником документов и воспоминаний о Ростове в период Великой Отечественной войны (сост. А.Е. Виденеева, Е.В. Рогушкина, А.Ю. Савина, А.Г. Морозов). В него вошли воспоминания жителей города и района, сочинения школьников военного времени, выдержки из местной газеты, фронтовые письма и рисунки, фотографии. Этот сборник зафиксировал (и заметно уточнил) большую информацию о тяжёлом периоде Ростовской истории, очевидцев которого становится всё меньше и меньше.

Ну и, наконец, в 2005 г. к 60-летнему юбилею Победы была проведена работа над выставкой «Этот день мы приближали как могли…». Она расположилась в 8-м зале третьего этажа Самуилова корпуса. Как отмечалось в самом начале статьи, к работе над выставкой были привлечены коллективы обоих исторических отделов нашего музея: А.Г. Морозов, А.В. Киселёв, Н.В. Грудцына, Е.В. Рогушкина, Д.О. Митин, С.Ю. Ойнас, И.А. Киселёва. Главная цель, которую мы преследовали – это прежде всего сохранение памяти о Великой Отечественной войне и патриотическое воспитание молодых поколений. Образцами для нас стали выставки 1975, 1985 и 2000 гг. Мы постарались взять из них, на наш взгляд, самое лучшее и добавить кое-какие свои идеи. Например, новым, ранее не встречавшимся ни в одном проекте, явился раздел, посвящённый предвоенному Ростову. Он был введён для усиления контраста между мирной и военной жизнью. В целом же структура выставки была такова:
I. Ростов предвоенный
1) На улочках Ростова
2) «Всё впереди…»
II. Начало войны
1) Оборона Бреста
2) Мобилизация в Ростове
3) Строительство оборонительных сооружений в Ростовском районе
III. Ростов – тыловой город
1) Ростов – фронту
а) промышленность
б) сельское хозяйство
в) жители – фронту
2) Эвакуация
а) эвакогоспитали
б) блокадники
3) Город и его жители
а) будни тылового города
б) толкучка
в) вести с фронта
IV. Ростовцы на фронтах
1) Битва за Москву
2) Сталинградская битва
3) Курская битва
4) Бои в Восточной Европе, Восточной Пруссии и взятие Берлина
V. Победа
1) 9 Мая 1945 г. и парад Победы 24 июня 1945 г.
2) «Этот День Победы…»: празднование «9 Мая» в 1945-2005 гг.
3) «Чтобы помнили…»
а) Герои СССР
б) Список живущих ветеранов ВОВ в РМО на май 2005 г.

На выставке мы максимально постарались показать подлинники. Всего было помещено порядка 500 экспонатов: фотографии, газеты, документы, орудия труда, бытовые вещи, предметы вооружения и обмундирования, трофеи, боевые и трудовые награды, образцы продукции предприятий города и района, госпитальные вещи. Правда, по соображениям сохранности большую часть документов пришлось выставить в виде копий. Однако, современная техника позволила их сделать почти неотличимыми (даже для опытных специалистов) от оригиналов.

Особенно хочется отметить художественное оформление выставки, задавшее правильный эмоциональный тон проекту. Его решением занимались художники из Ярославля – Г. Радовский и М. Бороздинский. Было решено, что юбилейная выставка должна быть яркой, праздничной, торжественно звучащей. Этому же способствовало и музыкальное сопровождение из произведений 1930-40-х гг., дополнявшее зрительные образы.

И ещё одно интересное наблюдение. Как выяснилось позже, уже во время работы над данной статьёй и только при детальной проработке старых темпланов, по тематической структуре работа 2005 г. очень напоминала структуру «Типовой инструкции» апреля 1945 г., конечно за исключением многих идеологических вещей. Что ж, видимо, цели выставок и в 1945 и в 2005 гг. оказались просто очень близки.

Итак, подведём итоги. Как видно, в нашем музее тема Великой Отечественной войны освещается уже 60 лет. Форма показа изменялась несколько раз: сначала это был отдел-выставка, затем раздел отдела Социалистического строительства (Советского периода), позже и по сей день – юбилейные выставки, также был и свой передвижной музей. За это время определился набор раскрываемых тем, из которых, естественно, главными являются две: «Ростовцы на фронтах» и «Ростов – фронту». Характер экспонатуры тоже претерпел изменения: если первые десять лет преобладал так называемый научно-вспомогательный материал, то, начиная с выставки 1957 г., всё более и более экспонируются подлинные вещи и документы. Однако, при построении военных выставок до сих пор берётся много вещей и документов на учёт «ВП» (временное поступление). Набор экспонатов, хоть и очень медленно, но пополняется. Малая скорость этого процесса сглаживается тем, что выставки смотрят в основном разные люди, а если даже похожие выставки посещать раз в пять-десять лет, то плохого в этом ничего нет.

В завершении можно сказать, что выставки по Великой Отечественной войне Ростовского музея, на мой взгляд, заслужили любовь зрителей, получили высокую оценку специалистов. Одна из задач нашего музея – и далее удерживать эту высокую планку.

  1. ГМЗРК. А-639. Л. 77. (Научная переписка Ростовского музея за 1945 г.).
  2. Там же. Лл. 54, 56.
  3. ГМЗРК. А-291. Л. 7 об.
  4. ГМЗРК. А-283. Л. 4. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1945 г.).
  5. «Была война…». Сборник документов и воспоминаний о Ростове в период Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. Сост.: А.Е. Виденеева, Е.В. Рогушкина, А.Ю. Савина, А.Г. Морозов. Ростов, 2001. С. 36.
  6. ГМЗРК. А-283. Л. 1.
  7. «Была война…». Сборник документов и воспоминаний о Ростове в период Великой Отечественной войны 1941-1945 годов. Сост.: А.Е. Виденеева, Е.В. Рогушкина, А.Ю. Савина, А.Г. Морозов. Ростов, 2001. С. 262.
  8. Там же. С. 263.
  9. ГМЗРК. А-639. Лл. 51-52.
  10. ГМЗРК. А-642. Л. 18. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1946 г.).
  11. ГМЗРК. А-639. Лл. 51-52.
  12. Там же. Л. 79-79 об.
  13. ГМЗРК. А-642. Л. 32.
  14. ГМЗРК. А-649. Л. 20 об. (Отчёты о работе Ростовского музея и его отделов за 1946-1947 гг.).
  15. Там же. Л. 20.
  16. ГМЗРК. А-298. Л. 22. (Отчёт о работе Ростовского музея за первое полугодие 1948 г.).
  17. ГМЗРК. А-301. Л. 7 об. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1949 г.).
  18. ГМЗРК А-778 (Тематико-экспозиционный план отдела социалистического строительства Ростовского музея 1948 г.).
  19. ГМЗРК. А-659. Л. 3.
  20. ГМЗРК. А–298. Л. 22. (Отчёт о работе музея за I-е полугодие 1948 г.) и ГМЗРК. А – 301. Л. 5 об. (Отчёт о работе музея за 1948 г.)
  21. ГМЗРК. А-1552. Л. 3 об. – 4. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1949 г.).
  22. ГМЗРК А-1375 (Тематико-экспозиционный план отдела социалистического строительства Ростовского музея 1950 г.).
  23. ГМЗРК. А-1800. Л. 3; ГМЗРК. А-308. Л. 19 об. (Отчёты о работе Ростовского музея за 1950 г.).
  24. ГМЗРК. А-1007. Лл. 9 – 11 об. (Опись отдела советского периода на 2. 01. 1951 г.).
  25. Там же.
  26. Там же.
  27. ГМЗРК. А-1802 и А-1804 (Отчёты о работе Ростовского музея и его отделов за 1952 и 1953 гг.) ничего не сообщают о каких-либо изменениях.
  28. ГМЗРК. А-1804. Л. 21.
  29. ГМЗРК. А-1808. Л. 2. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1955 г.).
  30. ГМЗРК. А-1005/14.
  31. Там же.
  32. Киселёв А.В. Исторические экспозиции Ростовского музея: опыт прошлого // ИКРЗ-2003. Ростов, 2004. С. 99; Киселёв А.В. Отдел природы Ростовского музея в 1950-х – 1960-х гг.: краткий очерк истории. // ИКРЗ-2004. Ростов, 2005. С. 47-50.
  33. ГМЗРК. А-1810. Л. 6 об. (Отчёты о работе отделов Ростовского музея за 1957 г.).
  34. ГМЗРК. А-1813; А-1005; А-772; Оп. 1, Д. 219; А-1389; А-1388; А-1059; А-1391; А-1405, Оп. 1. Д. 57, Оп. 1. Д. 72, Оп. 1. Д. 94.
  35. ГМЗРК. А-1005/9. Л. 2. (Отчёт отдела Советского периода за I квартал 1965 г.); ГМЗРК. Оп. 1. Д. 219. Л. 5. (Отчёт о работе Ростовского музея за июль 1965 – октябрь 1967 гг).
  36. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 113. Л. 2. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1975 г.).
  37. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 112. (ТП выставки «30 лет Победы в Великой Отечественной войне»).
  38. Сведения из беседы с В.К. Кривоносовой.
  39. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 113. Л. 2.
  40. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 139. Л. 3. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1976 г.).
  41. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 158. (Темплан передвижной выставки «Ростов и район в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.»).
  42. Там же.
  43. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 159. Л. 2. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1977 г.).
  44. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 158.
  45. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 202. Л. 20; Д. 357. Л. 1.; Д. 382. Л. 2; Д. 415. Л. 3; Д. 450. Л. 3; Д. 479. Л. 3 (Отчёты о работе Ростовского музея за 1979-1984 гг.).
  46. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 357. Л. 1. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1980 г.).
  47. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 513. Л. 3. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1985 г.).
  48. ГМЗРК Оп. 1. Д. 510. (Тематико-экспозиционный план выставки «Ростовцы на фронте и в тылу» 1985 г.).
  49. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 540. Л. 3. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1986 г.).
  50. ГМЗРК. А-1480. Л. 8. (Отчёт о работе Ростовского музея за 1990 г.).
  51. ГМЗРК. А-1495.
  52. ГМЗРК. А-1499.
  53. ГМЗРК. А-1493. Л. 2; А-1523. Л. 2; А-1509. Л. 1; А-1569. Л. 2; Оп. 1. Д. 744. Л. 13; Оп. 1. Д. 764. Л. 2; Оп. 1. Д. 807. Лл. 2-3; Оп. 1. Д. 839. Лл. 2-3 (Отчёты о работе Ростовского музея за 1991-1994 и 1996-1999 гг.).
  54. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 881. Л. 6-7. (ТЭП выставки «Была война…»).
  55. Там же. Лл. 8-26.
  56. Там же. Л. 27-32.
  57. Там же. Л. 3.
  58. Там же.

Традиционные верования являются неотъемлемым компонентом русского этноса. В последние годы активно дебатируются вопросы, связанные с различными аспектами данного раздела русской народной культуры. В рамках современных исследований устойчивой тенденцией можно считать использование «регионального подхода» к проблеме. Однако в контексте традиционной культуры русских Ярославского Поволжья и, в частности, Ростовской земли, этот вопрос требует дальнейшего изучения. Последнее требует привлечения широкого круга источников и введения их в научный оборот.

Настоящее сообщение посвящено истории формирования и характеристике источников по традиционным верованиям крестьян Ростовского региона в XIX-XX вв.

Следует сказать, что русские народные верования, во многом связанные своим происхождением с дохристианской, языческой эпохой, и часто имевшие в основе неканонический культ сверхъестественных сил, резко осуждались православной церковью. В то же время, распространение этого явления в среде различных слоев русского общества вынуждало ее документально фиксировать данную категорию проступков. Последнее способствовало формированию определенного круга источников в архивных фондах духовных ведомств – консисторий и духовных правлений. Так, во второй половине XVIII – первой половине XIX вв. монастырские братии и благочинные были обязаны представлять епархиальному начальству «репорты о суевериях» – периодические донесения с мест о наличии раскола и суеверий. В качестве примера приведем выдержку из «репорта» Ростовского Петровского монастыря от 1807 г. Братия, отмечая, что в монастыре «имелось благополучно», сообщала, что «никакаких суевериев, ложных чудес и кликуш не усмотрено»1.

Интересные сведения содержат материалы следственных дел по обвинению в приверженности суевериям. В этом отношении по Ростовскому уезду выявлены дела «о запрещении лечить людей» крестьянину д. Григорково Степану Григорьеву (1750-1752 гг.)2, «о суеверных поступках» священника с. Демьяны Василия Семенова (1816-1817 гг.)3 «о кощунстве и шарлатанстве» дьячка с. Лев Ивана Алексеева Левского (1854-1857 гг.)4.

Вызывает интерес «дело» дьячка с. Льва Ростовского уезда Ивана Алексеева Левского. Как следует из материалов следствия, 28 октября 1854 г. ярославский помещик Петр Якимов Протопопов сообщал в Ярославскую духовную консисторию (далее – ЯДК), что обнаружил в кармане одежды своей умершей матери «три записки, писанные на четвертинках простой серой бумаге», в которых, по его мнению, присутствовало «какое-то кощунство и чародейство». Приведем выдержку из текста одной из «записок»: «исполнить на имя… Евдокеи, Софьи, Аграфены и Ксении… поставить свечу низом в верх», «порох положить в ихих комнатах и на ходу и кухне левою рукою разсыпать»5. Выяснив, что автором данных «записок» являлся «отставной» дьячок с. Лев Ростовского уезда Иван Алексеев Левский, помещик просил выяснить, «для чего он [Левский] написал таковые записки», и «поступить с ним, как законы повелевают»6.

3 декабря 1855 г. Левский сообщил, что составил «записки» «по короткому… знакомству» с матерью Протопопова, «как она говорила, к отдаче ей надлежащего поминовения по сыновней обязанности»7. 26 января 1856 г., по предписанию консистории, дьячок был «бессрочно» выслан в Белогостицкий монастырь «для понесения епитимии»8, однако 15 мая 1857 г. епархиальное правление разрешило вернуться ему в родное село с тем условием, «чтоб уклонялся от всех тех суетных и недостойных дел, за которые послан был в монастырь»9.

Обратим внимание, что в качестве подследственных фигурировали не только крестьяне, но и представители приходского духовенства. Отметим, что духовные лица часто упоминались в роли носителей суеверий в документах следственных процессов10. Прежде всего, данное явление можно объяснить низким уровнем образования представителей приходского причта в рассматриваемый период и, в частности, знания ими православной догматики. С другой стороны, сельское духовенство на протяжении долгого времени по уровню и образу жизни приближалось к своим прихожанам-крестьянам и нередко воспринимало их воззрения на окружающий мир, в которых присутствовал значительный пласт архаических «неканонических» представлений.

Следует сказать, что накопление сведений о поверьях и суеверных представлениях не являлось прямой задачей для церковных органов власти. Первая попытка целенаправленного собирания материалов по этнографии (включавшей и народные верования) в Ярославской губернии была предпринята в начале XIX в. 5 августа 1805 г. директор училищ Ярославской губернии получил постановление от училищного комитета при императорском Московском университете. Согласно предписанию, директор должен был переслать ярославским учителям выработанные Виленским университетом «Статьи для собирания наблюдений и сведений в физических предметах по округу императорского Виленского университета» для того, чтобы «они [учителя], соображаясь в своей губернии к образу мыслей и к обычаям жителей, делали свои наблюдения и замечания…». Директор училищ Ярославской губернии разослал копии «Статей» учителям гимназии Ярославля и уездных училищ, однако ответы на вопросы программы не поступили11.

Значительная роль в деле активного собирания материалов по русской народной культуре принадлежит образованному в 1845 г. отделению этнографии Русского географического общества (далее – РГО). 29 ноября 1846 г. член РГО Н.И. Надеждин выступил с докладом на тему «Об этнографическом изучении народности русской», в котором обратил внимание на необходимость исследования традиционной культуры русского народа, включавшей «разумные убеждения и глупые жесты, установившиеся привычки, труд и забавы, дело и безделье…»12.

В 1847 г. РГО опубликовало и разослало программу, в которой предлагалось всем желающим собирать материалы по народной культуре13. 27 июня 1847 г. ЯДК переслала Ростовскому духовному правлению «отношение» РГО, приглашавшего записывать «народныя сказки… песни, предания… народные обычаи, поверья, суеверия, приметы»14. Со своей стороны, консистория предписывала принять участие в данной акции «не только священникам и диаконам, но и причетникам», обещав «за хорошее собрание» внесение соответствующих отметок «в послужной список»15. Контроль над исполнением данного распоряжения на местах были обязаны осуществлять благочинные. Известно, что бульшая часть приходского духовенства не прислала требуемых сведений «по незамечанию своему»16. Наиболее полные и интересные сообщения были представлены настоятелем Покровской церкви г. Ростова Стефаном. Священник сообщал о бытовании среди прихожан примет и веры в силу знахарей и «заговоренную» ими воду: «[знахарь] наливает в чашку обыкновенной воды, делает над оною крест своей рукой, читает молитвы, потом погружает в воду какие-то камешки…»17.

Важное место в деле сбора материалов по традиционным верованиям ростовских крестьян XIX – начала XX вв. занимал Ярославский губернский статистический комитет (далее – ЯГСК), образованный 20 декабря 1835 г. на основе «Правил для статистического отделения при совете министерства внутренних дел и статистических комитетов в губерниях». Согласно «Правилам», комитет, во главе которого находился ярославский губернатор, должен был получать, проверять и обрабатывать статистические сведения, касающиеся губернии. Известно, что кроме постоянных членов, в состав ЯГСК входили лица «из постоянных жителей губернии», авторству которых принадлежала большая часть данных корреспонденций18.

В «Предисловии» к «Статистическому описанию Ярославской губернии», опубликованному в «Ярославских губернских ведомостях» (далее – ЯГВ) в 1850 г., авторы приглашали к собиранию и присылке «фактических сведений» по истории, этнографии и статистике региона19. Первым из приславших данные материалы был крестьянин А.Я. Артынов, который в серии очерков «Село Угодичи» представил сведения по истории родного села и подробную характеристику материальной и духовной культуры его жителей20.

Следует отметить, что важную роль в собирании материалов по различным аспектам народной культуры русских Ярославской губернии играли и программы, периодически помещавшиеся на страницах ЯГВ: «Записка для обозрения русских древностей Императорского археологического общества» (1855 г.)21, «Циркуляр о городищах» (программа ЯГСК) (1873 г.)22 «Запросы, на которые желательно получить разъяснения на [VII Археологическом] Съезде [6 августа 1887 г.]» (1887 г.)23, «Краткая программа вопросов, по которым желательно получение корреспонденций и статей с целью ознакомлять читателей Ярославских губернских ведомостей с бытом Ярославской губернии» (1888 г.)24.

Публикация данных программ стимулировала рост интереса к русской народной культуре со стороны широких социальных слоев Ярославской губернии. Авторство очерков о традиционных верованиях ростовских крестьян, публиковавшихся в ЯГВ во второй половине XIX в., принадлежало жителям Ростовского уезда: священников Н. Раевского25 и В. Апеллесова26, уездного исправника Крылова (инициалы неизвестны)27, земского врача В.И. Ивановского28, земского деятеля и краеведа А.А. Титова29, городского головы г. Петровска Н.К. Шахова30, упоминавшегося выше крестьянина с. Угодичи А.Я. Артынова31 и др.

Не меньший интерес представляют публикации в ЯГВ материалов по истории народных верований в регионе. Так в 1874 г. было помещено «Письмо архиепископа Павла к ярославскому губернатору Н.И. Аксакову» от 8 июля 1800 г. В «Письме» сообщалось о почитаемом источнике около с. Воскресенского Ростовского уезда: «окрестный народ из дальних мест ежедневно почти на то место стекается толпами и почерпая оную воду для излечения больных и для здравия своего, относят в домы свои, а через то слух о чудотворной сей воде далее и далее распространяется, а суеверие умножается»32.

Кроме того, любопытные описания народных верований помещали ЯЕВ, являвшиеся официальным печатным органом Ярославского епархиального правления. Последнее не могло не отразиться на характере изложения материала, часто подававшегося с критических позиций. Священники были призваны следить за «нравственным состоянием» прихожан и нередко сталкивались с проявлениями в их среде различных сторон «народной религиозности». Данные факты нашли место на страницах ЯЕВ, что делает это издание ценнейшим источником по традиционным верованиям ростовских крестьян XIX – начала XX вв.33

Известно, что с 1884 г. на основе «Положения об учреждении губернских исторических архивов и ученых комиссий» в России были созданы губернские ученые архивные комиссии, цель которых – приведение в порядок, изучение и публикация архивных дел и документов. В феврале 1887 г. по инициативе ярославского губернатора В.Д. Левшина была создана Ярославская губернская архивная комиссия (далее – ЯГУАК)34. Кроме работы с документами, сотрудники ЯГУАК активно занимались по губернии сбором археологического и этнографического материала, фольклора. Большая часть полученных сведений не была опубликована и отложилась в фонде ЯГУАК Государственного архива Ярославской области (Ф. 582). Часть данных материалов была доставлена из Ростовского уезда.

Ряд сведений по традиционным верованиям населения Ярославской губернии был напечатан на страницах изданий земств и статистических комитетов35. Подробность и репрезентативность информации, помещавшейся в данных сборниках, обеспечивалась, прежде всего, тем, что ее авторы (сельские врачи, учителя, земские деятели, крестьяне) непосредственно общались с носителями традиционной культуры. В данном отношении вызывает интерес работа А.А. Титова «Статистико-экономическое описание Ростовского уезда» (1885 г.). Говоря о ростовской деревне второй половины XIX в. автор отмечал, что благодаря распространению образования в деревне, среди молодых крестьян стирались традиционные верования и получало ироничное распространение к ним: «молодое поколение крестьян… не только не верит теперь в существование «леших», «водяных», «русалок», «двенадцать сестер злых трясавиц» (лихорадок), излюбленного стариками «домового» (дворового), «оборотней»… но даже некоторые из этого поколения, успевшие познакомиться с другими образованными классами, подвергают сильной критике существование «самого начальника мирового зла – Диавола», скептически относясь к его авторитету, считая вообще «чертей рогатых» за выдумку»36.

Конец XIX в. был отмечен появлением еще одного центра, сыгравшего важную роль в собирании и публикации материалов по русской традиционной культуре. В 1897 г. по инициативе князя В.Н. Тенишева в Санкт-Петербурге была опубликована программа, пункты которой охватывали различные стороны духовной и материальной культуры русского крестьянства. Сведения, присланные в ответ на программу, были сосредоточены в «Этнографическом бюро»37. Известно, что материалы по Ростовскому уезду были представлены А.А. Фоминым (с. Поречье) и С. Краснораменской (Ильинско-Хованская волость)38. Материалы «Этнографического бюро» по традиционным верованиям ростовских крестьян были частично опубликованы в 1903 г. в работах С.В. Максимова и Г. Попова39.

В первой трети XX в. деятельность, связанная с изучением народной культуры Верхневолжья, сосредоточилась преимущественно в местных научных обществах. В этой связи следует сказать, что 18 ноября 1923 г. было организовано Ростовское научное общество по изучению местного края, одним из направлений работы которого было собирание источников по традиционной культуре ростовской деревни40. Ряд материалов был собран Е.Ф. Стрижниковой, Д.А. Ивановым, П.С. Ивановым, Е.К. Смирновой41. Однако большинство материалов, собранных сотрудниками РНОИМК, по причине отсутствия средств не было опубликовано42.

Отметим, что в 20-е годы XX в. было организовано большое количество экспедиций, ставивших цель этнографического изучения региона. В этой отношении нельзя не упомянуть о работе Верхневолжской этнологической экспедиции (1921-1925 гг.), в которой активное участие принимали сотрудники не только центральных (Русский музей, Российская академия истории материальной культуры, Русское географическое общество), но и местных научных учреждений, в частности, Ростовского музея. 16 июля 1924 г. сотрудники музея начали работу по сбору этнографических материалов в Угодичской, Воржской и Поречской волостях Ростовского уезда, однако, как было отмечено, «район… был выбран неудачно»43. С 26 июля по 1 августа 1924 г. во время полевых исследований в Карашской волости были зафиксированы гадания и обряд «перевода» домового в новый дом44.

Как известно, начиная со второй половины 1920-х гг., в период «вульгарного» атеизма была резко сужена сфера исследования как в целом традиционной духовной культуры русских, так и верований. Последнее объясняется политикой Советского государства в области идеологии, не предусматривавшей места для религиозных представлений в духовной жизни формировавшегося «советского общества», и отношением к «социально пассивному», «темному» и «невежественному» крестьянскому классу – основному носителю народной культуры45. Смена во второй половине 1980-х гг. политического государственного курса и снятие идеологических установок в отношении религии создали предпосылки для возобновления интереса к традиционной духовной культуре.

Одним из направлений изучения народных верований на современном этапе выступают полевые исследования, проводящиеся в рамках комплексных экспедиций. С 1995 г. на кафедре финно-угорского языкознания Хельсинкского университета под руководством лиценциата филологических наук Арьи Альквист осуществляется «Проект по исследованию финно-угорского субстрата Ростовского и Переславского районов Ярославской области». Цель проекта – научное исследование «языкового и частично другого духовного наследства дославянских жителей» названных регионов46. В ходе данных работ был собран интересный материал по различным аспектам традиционной культуры Ростовского региона: зафиксированы факты почитания ландшафтных объектов и поверья о демонологических персонажах, записаны фольклорные произведения (заговоры, былички, предания)47.

Немалая роль в деле полевого сбора материалов по традиционным верованиям населения Ростовского региона принадлежит Ростовскому музею. С 2004 г. автор настоящего сообщения, как участник экспедиции, поставил перед собой цель сплошного обследования населенных пунктов, начав данную работу с Фатьяновского и Мосейцевского сельских округов Ростовского района. Часть сборов осуществлялась вне рамок музейной экспедиции. В ходе записи интересующей информации главное внимание уделялось сельскому населению. Последнее объясняется тем, что русское крестьянство на протяжении долгого времени играло роль хранителя и основного носителя народной культуры, сохраняя широкий пласт представлений, уходящих корнями в дохристианскую эпоху. Объектом исследований выступали поверья, суеверные представления, традиционный фольклор, обряды. Материалы полевых сборов позволяют говорить о бытовании, в большинстве случаев еще в недавнем прошлом, исследуемых представлений48.

Подводя итоги, можно констатировать, что круг источников по традиционным верованиям русских Ростовской земли XIX-XX вв. широк и включает, в себя публикации, архивные сведения и материалы полевых исследований. Данные источники репрезентативны и достаточно полно отражают названное явление народной культуры; их использование позволяет наиболее глубже изучить проблемы, связанные с данной темой.

  1. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2696. Л. 8.
  2. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 1323. Л. 1-159.
  3. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 3791. Л. 1-23. Об этом деле подробнее см.: Киселев А.В. Борьба с суевериями в России в XVIII – начале XX вв. (на примере Ярославского края) // ИКРЗ. 2001. Ростов, 2002. С. 167.
  4. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 6. Д. 184. Л. 1.
  5. Там же. Л. 2.
  6. Там же. Л. 1.
  7. Там же. Л. 16 об.
  8. Там же. Л. 22, 23.
  9. Там же. Л. 44.
  10. См.: Смилянская Е.Б. «Суеверное письмо» в судебно-следственных документах XVIII в. // Отреченное чтение в России XVII-XVIII веков. М.: Индрик, 2002. С. 78.
  11. Мизинов П. Очерки из прошлого Ярославской мужской гимназии. Программа для собирания народных поверий, разосланная по Ярославским школам в начале текущего столетия // ЯГВ (н.ч.). 1891. 3 мая. С.4; 1891. 14 мая. С. 5-6.
  12. Надеждин Н.И. Об этнографическом изучении народности русской // ЭО. 1994. № 1. С. 115.
  13. Б.а. Предисловие // ЭС. Вып. 1. С. VII.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 16100. Л. 1-1 об.
  15. Там же. Л. 1 об.
  16. Там же. Л. 4.
  17. Там же. Л. 6 об.
  18. ГАЯО. Ф. 642. Оп. 1. Предисловие. С. 1.
  19. Б.а. Статистическое описание Ярославской губернии. Предисловие // ЯГВ (н.ч.). 6 января. С. 6-7.
  20. Артынов А. Село Угодичи // ЯГВ (н.ч.). 1850. 20 мая. С. 199-202; 27 мая. С. 208-212; 1851. 20 января. С. 26-29; 27 января. С. 42-43 и др.
  21. Б.а. Записка для обозрения русских древностей // ЯГВ (н.ч.). 1855. 21 мая. С. 160; 28 мая. С. 168; 4 июня. С. 177, 178.
  22. Б.а. Циркуляр о городищах // ЯГВ (н.ч.). 1873. 14 июня. С. 263, 264.
  23. Б.а. Седьмой Археологический Съезд в Ярославле 6-го августа 1887 года // ЯГВ (н.ч.). 1887. 28 октября. С. 6.
  24. Бычков Ф.А. Краткая программа вопросов, по которым желательно получение корреспонденций и статей с целью ознакомлять читателей Ярославских губернских ведомостей с бытом Ярославской губернии // ЯГВ (н.ч.). 1888. 1 января. С. 5.
  25. Раевский Н. Народные суеверия в Ростовском уезде (из записок сельского священника) // ЯГВ (н.ч.). 1870. 23 июля. С. 112-113; 1870. 30 июля. С. 118. См. также: Раевский Н. Народные суеверия в Ростовском уезде (из записок сельского священника). Ярославль, 1870. 13 с.
  26. Апеллесов В. Свадебные обычаи села Закедья // ЯГВ (н.ч.). 1873. 10 мая. С. 214.
  27. Крылов. Сведения о более выдающихся поверьях по Ростовскому уезду // ЯГВ (н.ч.). 1884. 20 июля. С. 4.
  28. Ивановский В.И. Святочные обычаи «ряженье» и «гаданье» в Вощажниковской волости Ростовского уезда // ЯГВ (н.ч.). 1889. 5 мая. С. 3-4; 16 мая. С. 3. В другой пагинации: Ивановский В.И. Святочные обычаи «ряженье» и «гаданье» в Вощажниковской волости Ростовского уезда Ярославской губернии. М., 1902. 25 с.
  29. Каово А. [Титов А.А.] От Ростова-Ярославского до Переяславля-Залесского // ЯГВ (н.ч.). 1884. 27 июля. С. 6. Титов А.А. Нагая слобода (Ростовского уезда) и ее окрестности // ЯГВ (н.ч.). 1887. 21 апреля. С. 3-4. Титов А.А. Патриаршее село Святославль и упраздненный Воскресенский Карашский монастырь в Ростовском уезде // ЯГВ (н.ч.). 1887. 22 мая. С. 3-4; 26 мая. № 40. С. 1-3; 29 мая. С. 2-4; 24 июня. С. 2-4; 5 июля. С. 3-4. В другой пагинации: Титов А.А. Нагая слобода (Ростовского уезда) и ее окрестности. Ярославль, 1887. 10 с.; Титов А.А. Патриаршее село Святославль и упраздненный Воскресенский Карашский монастырь в Ростовском уезде. Ярославль, 1887. 25 с. и др.
  30. Шахов Н.К. Город Петровск и его святыни // ЯГВ (н.ч.). 1887. 7 июля. С. 4.
  31. [Артынов А.Я.] Село Угодичи Ростовского уезда Ярославской губернии. Историко-этнографический очерк А.Я. Артынова (посвящается памяти Ф.Я. Никольского) // ЯГВ (н.ч.). 1888. 22 ноября. С. 5.
  32. Письмо архиепископа Павла к ярославскому губернатору Н.И. Аксакову // ЯГВ (н.ч). 1874. 14 марта. С. 10.
  33. Ивановский В.И. Село Веска Ростовского уезда Ярославской губернии // ЯЕВ (н.ч.). 1902. 21 июля. С. 454-455. Апеллесов В. Странный способ отыскивать украденные вещи // ЯЕВ (н.ч.). 1871. 1 сентября; Апеллесов В. Суеверное средство предохранять скот от болезней и падежа // ЯЕВ (н.ч.). 1871. 17 ноября. С. 376; Местные известия // ЯЕВ (н.ч.). 1902. 1 декабря. С. 757-758.
  34. ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Предисловие. С. I.
  35. См., например: Пащенко С. Из поверий Ярославской губернии // ВЯЗ. 1904. 15 января. С. 41-42; 1904. 15 апреля. С. 199-201; 1904. 1 июля. С. 7-11; 1904.15 июля. С. 36-41; 1904. 15 октября. Отд. IV. С. 167; [Чернышев Л.Н.] Доклад ветеринарского врача Л.Н. Чернышева очередному Ростовскому уездному земскому собранию // ЖРУЗС. Оч. с. 1908 г. Ярославль, 1909. 98-99.
  36. Титов А.А. Статистико-экономическое описание Ростовского уезда. Спб., 1885. С. 249-250.
  37. Подробнее см.: Начинкин Н. Материалы «Этнографического бюро» В.Н. Тенишева в научном архиве ГЭМ СССР // СЭ. 1955. № 1. С. 159-163; Быт великорусских крестьян-землепашцев. Описание материалов этнографического бюро князя В.Н. Тенишева. (На примере Владимирской губернии). СПб., 1993. С. 7-30. В настоящее время фонд № 7 («Этнографическое бюро кн. В.Н. Тенишева») хранится в Российском этнографическом музее (г. Санкт-Петербург). На данный момент фонд закрыт и готовится для публикации.
  38. См.: Шустрова И.Ю. Очерки по истории русской семьи Верхневолжского региона в XIX – начале XX века. Ярославль, 1998. С. 22.
  39. Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб.: Полисет, 1994; Попов Г. Русская народная бытовая медицина. СПб., 1903.
  40. См.: Отчет РНОИМК за 1924 год. Ростов, 1924. С. 3.
  41. ГМЗРК. А-1676. Л. 2 об.; А-147. Л. 4, 7, 13.
  42. Там же. А-1676. Л. 4; Отчет РНОИМК... С. 4.
  43. ГМЗРК. А-1692. Л. 20 б.
  44. Там же. Л. 4.
  45. См.: Примочкина Н.Н. Писатель и власть. М. Горький в литературном движении 20-х годов. М., 1998. С. 17, 26.
  46. Альквист А. Инструкция и вопросник по сбору материалов для исследования финно-угорского субстрата средней России (Ростовский и Переславский районы Ярославской области). Хельсинки, 1996. С. 3.
  47. На данном этапе осуществления «Проекта» продолжается сбор материалов по народной культуре Ярославской области, который систематизируется и заносится в компьютерную «Картотеку полевых материалов проекта Академии Финляндии».
  48. Материалы полевых исследований хранятся в архиве ГМЗ «Ростовский кремль» и личном архиве автора.

Период 30-х годов XX в. в истории Ростовского музея до сих пор недостаточно изучен и требует нового обращения к этой теме, что обусловлено и необходимостью привлечения более широкого круга источников.

Настоящее сообщение посвящено биографии директора Ростовского музея1 Николая Владимировича Трофимова, находившегося на этой должности с 1935 по 1937 гг.

Источниками для исследования послужили материалы по работе Ростовского музея, хранящиеся в архиве Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль» («Книга приказов по Ростовскому базовому музею» за 1935-1936 гг.2, «Акт обследования работы Ростовского музея комиссией Райкома ВКП(б)»3) и Ростовского филиала Государственного архива Ярославской области («Переписка по научным вопросам»4). Наиболее ценная информация содержится в материалах следственного дела (анкете арестованного и протоколах допросов) Н.В. Трофимова за 1937-1939 гг., хранящегося в фонде Управления ФСБ по Ярославской области (Государственный архив Ярославской области. Ф. Р-3698. Оп. 2. Д. С-2000.).

Обратимся к теме работы. Следует сказать, что имеющиеся источники содержат мало сведений о жизни Н.В. Трофимова до назначения его директором Ростовского музея. Известно, что он родился 15 января 1907 г. в д. Дорогилино Ярославского уезда Ярославской губернии (в настоящее время Ярославский район Ярославской области) в семье крестьянина-бедняка5. «Не окончил школу-девятилетку»6. С 1921 г. находился «на комсомольской и культурно-просветительной работе»7 В 1928 г. был принят в члены ВКП(б)8.

Материалы следственного дела сообщают, что 17 мая 1935 г. Трофимов, будучи заведующим отделом социалистического строительства Ярославского музея, был назначен директором Ростовского музея и по совместительству заведующим отделом социалистического строительства этого учреждения9.

Рассмотрение материалов, связанных с работой Н.В. Трофимова в Ростовском музее, позволяет выявить основные направления его деятельности. Как показывают источники, большую часть времени занимали командировки, связанные как с текущими проблемами музея, так и с заданиями районного исполнительного комитета10.

Кроме того, Н.В.Трофимов начал активную работу по подготовке экспозиций музея, но по причине нехватки времени, кадров и средств план не был выполнен полностью. В частности, не была проведена организация Художественной Галереи (перенесена на 1937 г.) и Музея Книги11. В 1937 г. также планировалась организация при музее «Постоянной выставки финифтяных изделий»12.

В феврале 1937 г. заведующий историческим отделом13 А.М. Раевский подает секретарю Ростовского районного комитета ВКП(б) Исаеву заявление «о всех политических безобразиях», допущенных Н.В. Трофимовым. На основании данного заявления была создана Комиссия Райкома ВКП(б), которая 5-17 марта 1937 г. обследовала музей14. В результате работы Комиссии 26 апреля 1937 г. Трофимов был исключен из партии «за развал работы в музее и протаскивание контрреволюционных идей»15, а 8 мая 1937 г. арестован и заключен в тюрьму г. Ростова16.

20 мая 1937 г. ему было предъявлено обвинение в том, что «работая директором Ростовского музея, при оформлении отделов проводил его в явно контрреволюционном духе, популяризировал врагов народа Пятакова и Муралова, поддерживал связи с контрреволюционными троцкистскими элементами в гор. Ростове, Москве и Ярославле»17. По словам одного из свидетелей, на экспозиции отдела социалистического строительства «…нет ни единой выдержки из статей т. Ленина и т. Сталина. В отделе лишь висят два очень плохо оформленных снимка т. Ленина и т. Сталина у прямого провода, на щите висят два декрета о земле и мире и Конституция, но никакими выдержками из т. Ленина и т. Сталина он не подкреплены… И тут же висят портреты т. Урицкого и рабочего Иванова, задержавшего эсерку Каплан, но без всяких пояснений»18.

В свою очередь Комиссия по обследованию музея замечала, что во время ее работы в разделе «Второй Пятилетки» появились новые материалы «по процессу троцкистского центра, причем оформление произведено политически неграмотно, а именно: приговор над троцкистами был помещен в центре щита в черной рамке на черном фоне, дающим представление, что приговор над троцкистами помещен в траур, а сбоку помещена иллюстрация жертвы троцкистов – тов. Киров в гробу без всякого оформления». По требованию Комиссии рамка с приговором была снята. Кроме того, было отмечено, что «решения VIII Чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов и Сталинской Конституции в экспозиции своего отражения не получили»19.

Наибольшее количество замечаний касалось оформления исторического отдела. Так, в зале № 2 демонстрировалась картина, на которой были «изображены еврей, цыган и француз, и над ними надпись: «Жид обманывает вещами, цыган лошадями, француз воспитанием. Кто вреднее?» без пояснения», поэтому она «долгое время являлась для посетителей лозунгом для разжигания национальной вражды»20.

В зале № 10 вместе с портретами «фабрикантов Кекина и Селиванова» и «местных кулаков» был установлен «исторически неверный макет, изображающий рабочего дореволюционной России в хороших сапогах», в результате чего «получалось ложное представление о положении рабочего класса при царизме»21.

В зале № 11 («Октябрьский зал»), открытом в 1936 г., отсутствовали экспозиции «Революция 1905 г.» и «Большевистская партия в период реакции и в годы нового революционного подъема», что являлось «огромным пробелом» в деле изучения посетителями истории революционного движения и роли в нем большевиков22; «6-й съезд партии показан безобразно исполненным макетом, материалы о деятельности товарища Сталина даны так скупо и так плохо, что их можно и не заметить. В этом же макете среди делегатов заснят враг народа Пятаков»23. Здесь же помещались портреты Троцкого, Муралова, эсеров и меньшевиков Ростовского района24.

Материалы протоколов допроса Н.В. Трофимова упоминают и о других «ошибках», допущенных при оформлении экспозиций исторического отдела: «Сразу после завоевания власти пролетариатом даются диаграммы, показывающие падение продукции и рост количества рабочих, и получается впечатление, что пролетариат, получив власть, начал снижать производительность труда»; «в щите «Развал хозяйства» даются такие материалы, как разгром помещичьей усадьбы крестьянами и покинутая рабочими разрушенная шахта, поясняющие экспонаты материалы даны очень высоко и у посетителей получается впечатление, что виновниками развала хозяйства являются рабочие и крестьяне»25. Одновременно демонстрировался такой «антисоветский материал», как портреты Колчака, Перхурова и листовка «об обмене хлеба на германскую машину»26.

Известно, что к VIII съезду Советов готовилась выставка о работе музея, одним из экспонатов которой была фотография «Каменного мешка» «с этикеткой следующего содержания: «Каменный мешок открыт к 8 съезду Советов», которая «без соответствующего пояснения является контрреволюционной»27.

В ответ на предъявленные обвинения Трофимов доказывал свою невиновность, которую, прежде всего, обосновывал тем, что, приняв в 1935 г. музей от бывшего заведующего музеем Брудастова, «обнаружил, что экспонаты все старые и совершенно не отвечают требованиям современности, и даже музей засорен экспонатами контрреволюционного содержания. К моменту приема денег музей совершенно не имел, и обновлять экспозиции было совершенно не на что. Я неоднократно по этим вопросам писал в Наркомпрос и в область, а также обращался и в Ростовский райком ВКП(б), но помощи ниоткуда не получал. Кроме того, я совершенно работал один, не имея кадров…»28, и перекладывал ответственность на заведующего историческим отделом «троцкиста» Раевского29. Кроме того, Трофимов сообщал, что «в течение года (1936 г. – И.К.) восемь месяцев пробыл в командировках по району по проведению всевозможных сельхозкампаний и естественно недостаточно уделял внимания музею»30.

Как было сказано выше, второе обвинение касалось связей с «троцкистами», ряд из которых он пригласил на работу. Однако Трофимов, обосновывая свою невиновность, объяснял, что инициатива присылки «троцкистов» в музей принадлежала Народному комиссариату просвещения. Так «в конце 1935 г. … был прислан трижды исключавшийся из партии троцкист Раевский»31; в августе 1936 г. «была прислана научная сотрудница Аронита Даян, отец которой также троцкист, приезжал сюда вместе с дочерью и показывал путевку Наркомпроса в Казанский республиканский музей, но не хотел туда ехать, т.к. хотел устроиться вместе с дочерью, для чего хлопотал о возможности устроиться в музей в Борисоглебе, где его не приняли по моему письму директору Борисоглебского музея»32; в декабре 1936 г. в Ростовский музей была направлена «сотрудница Шварц, выдававшая себя за кандидата партии, но оказавшаяся исключенной из партии и снятая с должности директора Ногинского музея Московской области… за грубые политические ошибки»33.

2 июля 1937 г. Н.В. Трофимову было объявлено об окончании следствия, но тот не признал себя виновным34. Поэтому 7 октября 1937 г. дело было отправлено на доследование в Управление НКВД по Ярославской области, а Трофимов был переведен в тюрьму № 1 г. Ярославля35. 26 августа 1938 г. он пишет заявление начальнику Третьего отдела Управления государственной безопасности НКВД по Ярославской области, в котором признается в своей антисоветской деятельности36. На основе этого заявления Трофимову 27 августа 1938 г. было предъявлено обвинение, согласно которому он «являлся участником троцкистской группы в г. Ростове, Ярославской области. Для антисоветской деятельности завербован в 1936 году троцкистом Раевским. Работая директором Ростовского музея, по заданию антисоветской группы вел подрывную работу. Популяризировал врагов народа, пропагандировал троцкизм, хранил контрреволюционную литературу»37.

На допросе 28 августа 1938 г. Трофимов согласился с этим обвинением38. 19 февраля 1939 г. ему было объявлено об окончании следствия. Трофимов виновным себя не признал и отказался от своих показаний, обосновывая это тем, что «с 26-го августа по 29 августа включительно 1938 г. находился на непрерывном допросе, в силу этого и будучи не совсем в нормальном состоянии я и дал такие неправдоподобные показания… Кроме этого, на заявлении на имя начальника Третьего отдела указанная мной дата 26 августа 1938 г. неправильна, т.к. это заявление я писал 28 августа 1938 под диктовку следователя С. и прошу дату на этом заявлении считать правильной 28 августа 1938 г.»39.

Известно, что 16 августа 1939 г. следствие по делу Н.В. Трофимова было прекращено. Начальник следственной части Управления НКВД по Ярославской области в ходе рассмотрения дела обнаружил, что «материалов, изобличающих его в принадлежности к троцкистской организации нет» и «следствием не установлено, что Трофимов допускал оформление экспозиции в контрреволюционном духе с определенной контрреволюционной целью», а «допустил явную халатность», за что был наказан исключением из партии. Постановление о прекращении следственного дела было издано 25 августа 1939 г.40

О дальнейшей судьбе Н.В. Трофимова мы узнаем из письма его жены, Антонины Владимировны Трофимовой, от 15 августа 1962 г., адресованного начальнику Управления КГБ Ярославской области с просьбой выдать документ о реабилитации мужа. Она сообщала, что Трофимов добивался возвращения партбилета, «но здоровья уже не было». В 1941 г. «на третий день войны он уехал на фронт и воевал до победы, приехал домой больной, инвалидом Отечественной войны», после войны болел и умер в 1953 г.41

15 октября 1962 г. помощник прокурора Ярославской области рассмотрел следственное дело Н.В. Трофимова и пришел к выводу, что постановление от 25 августа 1939 г. было вынесено с нарушениями статей уголовно-процессуального кодекса и состав преступления в действиях Трофимова отсутствует. Вследствие этого, согласно постановлению прокурора Ярославской области «дело Трофимова» было прекращено42.

Таким образом, рассмотренные документы проливают свет на различные стороны биографии Н.В. Трофимова. Изучение данных материалов позволило не только проследить моменты его жизни, но и показать некоторые аспекты истории Ростовского музея во второй половине 30-х годов XX столетия.

  1. Полное название: «Ростовский Базовый краеведческий районный музей». ГМЗРК. А-1782. Л. 31.
  2. ГМЗРК. А-235.
  3. ГМЗРК. А-1788.
  4. РФ ГАЯО. Ф. Р-74. Оп. 1. Д. 151.
  5. В ходе следствия выяснилось, что мать Трофимова с 1915 по 1917 гг. «имела торговлю бакалейными товарами». ГАЯО. Ф. Р-3698. Оп. 2. Д. С-2000.Т. 1. Л. 4, 13.
  6. Там же. Т. 1. Л. 4.
  7. Там же. Т. 1. Л. 7.
  8. Там же. Т. 1. Л. 4 об.
  9. Там же. Т. 1. Л. 101. ГМЗРК. А-235. Л. 1.
  10. Так, в ходе данной работы с 1935 по 1936 гг. Н.В. Трофимов совершил поездки в следующие сельсоветы Ростовского района: Воржский (24 августа-11 сентября 1935 г.), Белогостицкий (18 марта 1936 г.), Климатинский (30 июня-14 июля 1936 г.), Васильковский (4-23 августа 1936 г.), Савинский (29 августа-2 сентября 1936 г.), Мосейцевский (16-24 сентября 1936 г.), Шурскольский (8 декабря 1936 г.), Малитинский (23 декабря 1936 г.) и г. Переславль (18-30 июля 1936 г.). ГМЗРК. А-235. Л. 4 об., 5, 27 об., 33, 34, 35, 37, 39, 40 об., 41 об., 44 об., 50, 50 об.
  11. ГМЗРК. А-1782. Л. 25 об.; Ким Е.В. К истории картинной галереи Ростовского музея. 1930-40-е гг. По материалам музейного архива // ИКРЗ. 1999. Ростов, 2000. С. 263.
  12. РФ ГАЯО. Ф. Р-74. Оп. 1. Д. 151. Л. 1.
  13. Официальное название исторического отдела в данный период – отдел истории общественных формаций.
  14. А.М. Раевский и его работа «Великая пролетарская революция и борьба Ростовских крестьян за землю (1917 г.)» (публикация и вступительная статья И.А. Киселевой) // СРМ. Вып. XVI. В печати.
  15. ГАЯО. Ф. Р-3698. Оп. 2. Д. С-2000. Т. 1. Л. 7 об.
  16. Там же. Т. 1. Л. 3.
  17. Там же. Т. 1. Л. 5.
  18. Там же. Т. 2. Л. 52, 53.
  19. ГМЗРК. А-1788. Л. 1.
  20. Там же. Л. 1.
  21. ГАЯО. Ф. Р-3698. Оп. 2. Д. С-2000. Т. 1. Л. 10.
  22. ГМЗРК. А-1788. Л. 1.
  23. ГАЯО. Ф. Р-3698. Оп. 2. Д. С-2000. Т. 1. Л. 11.
  24. Там же. Т. 1. Л. 9 об.
  25. Там же. Т. 1. Л. 11.
  26. Там же. Т. 1. Л. 16.
  27. Там же. Т. 1. Л. 10-10 об
  28. Там же. Т. 1. Л. 8.
  29. Там же. Т. 1. Л. 11-11 об.
  30. Там же. Т. 1. Л. 9.
  31. Там же. Т. 1. Л. 12. Александр Михайлович Раевский исключался из партии два раза: в 1923 г. за принадлежность к «Рабочей оппозиции» и в 1924 г. «за моральное разложение». В 1935 г. Раевский исключен из кандидатов в члены ВКП (б) «за протаскивание троцкистких установок». А.М. Раевский и его работа «Великая пролетарская революция и борьба Ростовских крестьян за землю (1917 г.)» (публикация и вступительная статья И.А. Киселевой) // СРМ. Вып. XVI. В печати.
  32. На самом деле Аронита Даян (1914 г.р.) была прислана в Ростовский музей по личной просьбе Н.В. Трофимова, 8 августа она была «принята на работу на должность заведующего историческим отделом с испытательным сроком в 1 месяц», 3 сентября 1936 г. уволена «согласно личного желания», а «фактически за саботаж работы, систематические прогулы, опаздывания на работу без уважительных причин, за использование рабочего времени в личных целях… за очковтирательство и прочие нарушения трудовой дисциплины». ГАЯО. Ф. Р-3698. Оп. 2. Д. С-2000. Т. 1. Л. 12, 93; РФ ГАЯО. Ф. Р-74. Оп. 1. Д. 151. Л. 10.; ГМЗРК. А-235. Л. 39, 42; А-1674. Л. 22 об.-23.
  33. Татьяна Семеновна Шварц (1905 г.р.) работала в Ростовском музее с 22 января по 20 февраля 1937 г. ГАЯО. Ф. Р-3698. Оп. 2. Д. С-2000. Т. 1. Л. 12-12 об; ГМЗРК. А-1674. Л. 23 об.
  34. ГАЯО. Ф. Р-3698. Оп. 2. Д. С-2000. Т. 2. Л. 4.
  35. Там же. Т. 2. Л. 10.
  36. Там же. Т. 1. Л. 16.
  37. Там же. Т. 1. Л. 6.
  38. Там же. Т. 1. Л. 20-21.
  39. Там же. Т. 1. Л. 102-103.
  40. Там же. Т. 1. Л. 109-110.
  41. Там же. Т. 1. Л. 114-114 об.
  42. Там же. Т. 1. Л. 117-118.

Данный доклад – очередная часть работы по каталогизации духовного портрета в собрании Ростовского музея. Портреты гробового иеромонаха Амфилохия имели широкое бытование в России в XIX в. и были в числе первых экспонатов Ростовского музея церковных древностей. К началу 1930-х гг. коллекция включала девять его портретов, выполненных в различных техниках (живопись, графика, финифть). Позднее они разделили судьбу большинства духовных портретов из собрания музея – в период с 1934 по 1966 гг. бульшая часть их была списана; в настоящее время коллекция включает три изображения старца. Портреты гробового иеромонаха Амфилохия публиковались уже в XIX – начале XX вв. В 1999 г., гравированный портрет Амфилохия демонстрировался на выставке «Духовные светочи России». Иконографии Амфилохия посвящена справка в Православной энциклопедии1. Между тем, многие вопросы истории создания портретов Амфилохия, их бытования остались невыясненными.

Амфилохий (в миру Андрей Яковлевич) (1748 -1824) родился в Ростове в семье священника Воскресенской церкви. Его дед был рукоположен в сан священника святителем Димитрием Ростовским. В 1765 г. в возрасте семнадцати лет он был определен причетником Ростовской церкви Иоанна Милостивого. Через год, в 1766 г., посвящен в стихарь епископом Ростовским и Ярославским Афанасием (Вольховским). Диакон церкви великомученицы Параскевы на Всполье в Ярославле. Будучи незаурядным иконописцем и финифтянщиком диакон Андрей попал в число художников, отобранных для поновления стенописи Московского Успенского собора (1773). В 1777 г., овдовев, он вступил в братство Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря, а в 1779 г. принял монашеский постриг и наречен Амфилохием. Возобновлял фрески соборной Зачатьевской церкви Спасо-Яковлевского монастыря. В 1780 г. в Переславском Никольском монастыре произведен в чин иеромонаха епископом Переславским и Дмитровским Феофилактом. Вскоре назначен смотрителем благочиния, гробовым монахом при мощах святителя Димитрия Ростовского. Назидательная и образцовая жизнь старца была известна далеко за пределами Ростова. В 1818 г. его посетила императрица Мария Федоровна, в 1823 – император Александр I2.

Воспоминания о встрече с иеромонахом Амфилохием в Ростове у раки святителя Димитрия у многих сохранялись на всю жизнь. В 1858 г. поэт, философ славянофил Алексей Степанович Хомяков3 в письме к Ю.Ф. Самарину, на смерть художника Александра Иванова пишет: «…он, слава Богу, уже совершил великое, и я уверен, что для художества он не умер; … и я теперь беспрестанно вижу его большие, задумчивые глаза, всегда что-то разглядывающие в себе или вне себя, но чего в окружающих предметах не было. Они странно мне напомнили при первой встрече глаза схимника Амфилохия, которого я видел в детстве в Ростове. Странно сплетается духовный мир при всей кажущейся разрозненности»4.

После кончины Амфилохия, последовавшей 26 мая 1824 г., «все знавшие старца, – свидетельствует современник, – говорили со слезами друг другу: «не стало нашего отца!». Высокие сии наименования принадлежали ему не столько по сану, сколько по той отеческой любви, с которой он принимал и утешал каждого, притекавшего к нему за помощью. К нему шли и несли одни скорби, от него выносили одну радость»5.

Неслучайно, что с этого столь почитаемого, любимого и значительного человека еще при его жизни были написаны многочисленные портреты.

Как нам удалось установить, инициатором создания портрета знаменитого старца-подвижника был архимандрит Спасо-Яковлевского монастыря Иннокентий. Это явствует из письма к нему епископа Владимирского Парфения: «…Имею долг благодарить Вас за присылку Естампа благочестиваго Старца отца Амфилохия, которому прошу изъявить мое усерднейшее почтение, впрочем, полагая, что число эстампов невелико, а желающих иметь оный весьма много, я бы желал, чтоб вы лучше поусердствовали ближайшим к нему по духовным отношениям особам; а я его очень помню, при том я и имеющееся у меня духовных лиц портреты роздал другим, оставив при себе лики прославленных Богом угодников – не знаю, не оскорбляете ли вы его смирения, что его портрет выгравировали против его воли, ибо я уверен, что он любит только славу Божию, а не человеческую»6.

Письмо датировано маем 1823 г. и не совсем понятно, о каком эстампе идет речь. В настоящее время известен только лист из издания «Описание жизни почившего в Господе Ростовского Ставропигиального Яковлевского монастыря гробового иеромонаха Амфилохия»7, награвированный в 1834 г. А.Г. Афанасьевым (1816 – 1862). Либо эстамп 1823 г. не сохранился, либо, что, скорее всего, именно он послужил образцом для гравюры Афанасьева. (Илл. 1)

Таким образом, портрет был создан еще при жизни старца и, скорее всего, штатным художником Спасо-Яковлевского монастыря. Подтверждением этого предположения может служить тот факт, что в описи коллекции ростовского купца М.И. Морокуева значатся портреты архимандрита ростовского Спасо-Яковлевского монастыря Иннокентия и гробового иеромонаха Амфилохия: «оба, писаны в Ростове с натуры Птишниковым в 1822 году и чрезвычайно похожи, особливо старец Амфилохий»8.

Василий Алексеевич Птичников (1785 (90) – 1853), речь о котором идет в процитированном документе, штатный живописец Спасо-Яковлевского монастыря9. В настоящее время неизвестны его подписные и датированные работы. Однако о манере письма художника можно составить некоторое представление благодаря косвенным свидетельствам. В 1832 г. священник Иоанн Игнатьев из Тулы обратился с просьбою к наместнику о. Флавиану: «…об образе Святителя и Чудотворца Димитрия, чтобы он живописцем как можно вернее был скопирован с того самого подлинника, который стоит в ногах гробницы его …». Речь в данном случае идет об образе исполненном П. Ротари (1707- 1762) по заказу императрицы Екатерины II. Не получив в назначенное время образа Димитрия, он вновь обращается к наместнику Флавиану: «Получив словесное известие… об образе святителя Димитрия, который по видимому не скоро отделается… При сем с искреннюю чувствительностию я должен объявить вашему высокопреподобию о том, что вы хотите отдать другому живописцу… В бытность мою у вас в Ростове, кроме Василья Вашего в искусстве работы не нахожу; а потому и предоставить сие неизвестному мне живописцу невозможно; тем паче, что живописец Ваш к лику святителя Димитрия применился более, нежели другой …Впрочем я уверен, что Василий Ваш по неотступному понуждению Вашему постарается написать для меня получше и повернее других живописцев»10. Это письмо свидетельствует о том, что Птичникова выделяли среди других монастырских художников. Кроме того, указание заказчика на то, что живописец хорошо пишет лик Димитрия, кисти Ротари позволяет предположить, что манера письма Птичникова тяготела к акдемической школе живописи.

Существует свидетельство, что портрет гробового иеромонаха Амфилохия был включен в портретную галерею Спасо-Яковлевского монастыря, располагавшуюся в настоятельских покоях11. Поступивший в музей в 1924 г., этот портрет не сохранился. Судя по описанию, это был полупарадный портрет, представляющий поясное изображение старца на нейтральном, слегка высветленном у головы фоне, в трехчетвертном повороте влево, в клобуке и мантии, с двумя крестами, с правой рукой, приложенной к груди, и левой, опирающейся на посох12. Возможно, именно это изображение послужило основой четкой иконографии портретов Амфилохия, широко распространенных в первой половине XIX в.

По свидетельству А.А. Титова, «…когда 26 мая 1824 г. старец Амфилохий скончался, то плакал весь город и уезд. Все знавшие старца говорили со слезами друг другу: «Не стало нашего отца… Протекло 66 лет со дня его кончины, но память о старце Амфилохии еще довольно свежа и в редком старом ростовском доме нет его портрета, который у многих находится даже в Божнице, как образ…»13.

Портрет Амфилохия хранился и в доме ростовских купцов Титовых. Гравюру с этого портрета А.А. Титов поместил в статье «Графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская и иеромонах Амфилохий (1817 – 1835)»14 в «Историческом вестнике». «Прилагаемый портрет старца Амфилохия, – комментирует Андрей Александрович, – снят с принадлежащего нашему дому и лично подаренного им моей бабке (самый похожий из существующих). Снимок же лежащего в гробе сделан с подлинника, находящегося в Яковлевской обители. Оба портрета современников и написаны масляными красками. Гравированный портрет Амфилохия в овале, поясной гравирован А. Афанасьевым в 1834 г., но мало схожий и в настоящее время составляет редкость (Ровинский, «Словарь», стр. 258)»15 (Илл. 2, 3).

По довольно плохому эстампу (Илл. 2) можно составить только самое общее представление о живописном подлиннике, местонахождение которого в настоящее время неизвестно. Композиция портрета проста, Амфилохий изображен в тесной келье, лицо его освещается светом, льющимся из маленького оконца. Во взгляде старца, устремленном в небо, заметно желание художника передать молитвенную созерцательность, углубленность в себя.

Среди собрания портретов в усадьбе Краснораменье Ростовского уезда, принадлежавшего Булатовым, был портрет старца Амфилохия. Последний владелец имения Д.А. Булатов – ростовский предводитель дворянства и первый товарищ председателя Комитета Ростовского музея церковных древностей, в 1883 г. передает пятнадцать портретов из Краснораменья в дар музею, в том числе и портрет Амфилохия. «Этот последний, – отмечает Д.А. Булатов, – подарен был отцу моему покойным Архимандритом Иннокентием»16. К сожалению, портрет не сохранился, судя по описанию в старом инвентаре, это был поясной портрет, в трехчетвертном развороте влево: «…Амфилохий изображен стариком с худой фигурой, одет в черную рясу и мантию, на груди на цепи крест, отделанный камнями и бронзовый крест в память войны 1812 г. на ленте; правая рука покоится на груди, левой опирается на высокий посох и держит чотки». На обороте холста была надпись, излагающая главные моменты биографии портретируемого: «Ростовского Яковлевского монастыря гробовой иеромонах АмфилохIй родился в 1748 г. месяца октября поступилъ въ 1777 г. постриженъ в 1779 г. скончался в 1824 г. маiя с 26 – на 27 число в 10 часов пополудни». Ниже справа подпись художника «П: М: С: К:»17 (Х., м. 65х 52). Портрет виден на фотографии экспозиции Музея церковных древностей в «Княжьих теремах».(Илл. 4, 5). Судя по описанию, композиционно он чрезвычайно схож с портретом из портретной галереи Спасо-Яковлевского монастыря. То же поясное изображение старца в клобуке и мантии, с правой рукой, приложенной к груди и левой, опирающейся на посох. Близки и размеры портретов.

К двум вышеупомянутым изображениям чрезвычайно близок по композиции и размерам обнаруженный нами портрет отца Амфилохия из коллекции Государственного музея Палехского искусства (Илл. 6). До 1934 г. он находился в собрании Ростовского музея, куда поступил в 1919 г. из лавки антиквара Сенькова, и его предшествующая история бытования неизвестна. В 1934 г. он в числе 112 экспонатов был передан в Ивановский областной музей18, позднее передан в Палех. Вероятно, этот портрет также хранился в Ростове, в доме людей, знавших Амфилохия лично, почитавших и любивших его. Портрет поясной. Амфилохий изображен в черной мантии и клобуке, на груди два креста; правая рука приложена к груди, левая опирается о посох. На обороте холста надпись: «Гробовой iеромонах Амфилохий, родился 1748 г. начал монастырскую жизнь с 1777 года, а монашескую с 1779 го писан 1821 г.». Этот портрет приобретает большую ценность как единственный живописный датированный портрет, написанный в 1821 г. еще при жизни Амфилохия, и сохранивший подлинные портретные черты старца.

Широкое распространение имели и камерные портреты иеромонаха Амфилохия маленького формата, близкие к миниатюре. Портреты эти хранились у его многочисленных духовных чад.

Парные портреты «священно Архимандрита Иннокентия здешней обители и Гробоваго иеромонаха Амфилохия, оба живописные в малом виде на жести в рамах бронзовых»19 хранились в настоятельской келье архимандрита Спасо-Яковлевского монастыря Иннокентия, как значится в описи его личного келейного имущества.

Ярославский историк К.Д. Головщиков, завершая биографический очерк об иеромонахе Амфилохии, сообщает, что «современный пятивершковый, (т.е. высотой около 20 см. – Т.К.) прекрасной работы портрет о. Амфилохия сохраняется ныне у меня, а ко мне перешел от отца, которому подарен был гр. А.А. Орловой-Чесменской. (Отец Д. Головщикова был родным племянником о. Амфилохия. Мать отца К.Д. Головщикова – родная сестра о. Амфилохия»20.

Хранившиеся в Ростовском музее портреты Амфилохия, за исключением трех выше упомянутых, так же камерные, маленького размера, написанные акварелью21, или чаще маслом на картоне и небольших жестяных пластинах. Поступали они из семейных собраний, и не только Ростовских. Так, например, в 1906 г. Александра Васильевна Булыгина из села Якушино Тверской губернии передала в музей два портрета, сопровождая дар следующим письмом: «Сего 8 го Марта 1906 г. выслано по почте в Ростовский музей два портрета: Большой, изображающий одного из архимандритов Ростовских начала прошлого столетия; маленький, изображающий гробового монаха отца Амфилохия, жившего тоже в первой половине текущего столетия и память котораго особенно чтилась моей покойной тетушкой Александрой Ивановной Булыгиной, скончавшейся 22 августа 1905 г. по желанию которой и пересылаются в Ростовский музей оба портрета. Тверской губ. Почт.-тел. Отд. Ферязкино. Село Якушино. Александре Васильевне Булыгиной»22. К сожалению, портрет Амфилохия не сохранился. Он был написан маслом на картоне размером 12х10 см.23 «Поясной 3/4 влево, овал (на прямоугольном куске картона). Одет в черную рясу; на груди на цепях два креста. Фон зеленоватый. Углы между овалом и прямоугольником черные».

В 1890 г. Андрей Иванович Верре передал в дар музею картину, писанную на холсте масляными красками, изображающую серебряную гробницу с мощами св. Димитрия Ростовского, с предстоящим у гробницы иеромонахом Амфилохием» (не сохранился) и портрет гробового иеромонаха Амфилохия, написанный маслом на жести (12 х 10,5) (Илл. 7). Это один из трех хранящихся ныне в собрании музея портретов старца. На портрете мы видим почти погрудное изображение Амфилохия, облаченного в монашеский клобук и рясу. На груди два креста – алмазный и в память Отечественной войны 1812 г. Фигура старца трактована очень обобщенно, основное внимание художник сосредоточил на изможденном, со впалыми щеками лице Амфилохия, с отрешенным, направленным в себя взглядом. Портрет написан скорее всего незадолго до смерти старца.

Таким увидела Амфилохия в 1823 г. Е.П. Янькова и записала в своих воспоминаниях: «Жизнь его была самая строгая, подвижническая, и в особенности он отличался кротостью, терпеливостью и смирением. Весь город его чтил и уважал и все посещавшие Ростов желали быть его духовными детьми… Он был по видимому в прежнее время довольно высокого роста, но тут он был уже сгорблен, очень худ и бледен и говорил слабым и едва внятным голосом; видно было, что свеча догорала …»24

В 1899 г. Л.М. Соболева передала в дар музею два портрета – архимандрита Иннокентия25 и финифтяной портрет отца Амфилохия26 (Илл. 8). Поскольку «…в миниатюру на эмали заложены свойства памятника – сохранять «на множество веков» образ запечатленных … на моделях лежит печать избранности: они должны быть достойны воплощения в «вечном» материале»27. Поэтому, несмотря на небольшой размер, этот портрет отличается строгостью, даже некоей парадностью. Иконографически он близок живописному портрету из собрания Палехского музея. Амфилохий изображен в мантии и клобуке с правой рукой, приложенной к груди, и левой, опирающейся на посох. Художник создал во многом обобщенный образ старца-подвижника. Этот портрет соответствовал тому представлению о личности Амфилохия, которое сложилось в среде его духовных чад, и поэтому он пользовался большим почитанием.

Подводя итог выше сказанному, можно сделать вывод о широком распространении портретов о. Амфилохия. Портрет старца хранился в монастырской портретной галерее, в келье у архимандрита Иннокентия, во многих Ростовских купеческих домах, в дворянских усадьбах, частных собраниях не только в Ростове, но и по всей России. Уже в 1820-х гг. сложился определенный иконографический тип портрета Амфилохия – это поясное изображение старца в монашеском клобуке и рясе, с правой рукой, приложенной к груди, левой, опирающейся на посох. Амфилохий изображался с пожалованным в 1818 г. наперсным крестом, украшенным бриллиантами, и крестом в память Отечественной войны 1812 г. для духовенства. Из всех созданных в XIX в. портретов, до наших дней сохранились только единицы. Их достоинства усиливаются и тем, что они являются документами времени, с которыми хранившие эти портреты были связаны духовно.

  1. Иконографии Амфилохия посвящены следующие публикации: Ровинский Д.А. Подробный словарь русских гравированных портретов. СПб., 1886. Т. 1. Стб. 291. Ровинский Д.А. Подробный словарь русских граверов XVI – XIX веков. СПб., 1895. Стб. 39. № 17. Титов А. Графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская и иеромонах Амфилохий (1817 – 1835) // Исторический вестник. 1903. № 11. С. 573-579. С. 579. Духовные светочи России. Портреты, иконы, автографы выдающихся деятелей Русской церкви конца XVII – начала XX веков. Каталог выставки. М., 1999. Кат. 200. С. 217-218. Православная энциклопедия. Т. III. М., 2001. С. 200 – 201.
  2. Основные работы, посвященные биографии Амфилохия: Описание жизни Ростовского Ставропигиальгного Яковлевского моанстыря гробового Иеромонаха Амфилохия. М, 1834. М, 1846. Описание Ростовского ставропигиального Спасо-Яковлевского-Димитриева монастыря и приписанного к нему Спасского, что на песках. СПБ, 1849. Деятели Ярославского края. Составил К.Д. Головщиков. Вып. 1. Ярославль, 1898. С. 100 – 105. 156. Русский биографический словарь. СПБ, 1900. Т. II. Репринтное воспроизведение. М, 1997. С. 96. Титов А. Графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская и иеромонах Амфилохий (1817 – 1835) // Исторический вестник. 1903. № 11. С. 573 – 579. С. 579. Художники народов СССР. Биобиблиографический словарь. Т. I. М., 1970. С. 130.
  3. Мать А.С. Хомякова – Мария Хомякова, неоднократно приезжала в Ростовский Спасо-Яковлевский монастырь. В собрании Ростовского музея хранятся два ее письма к наместнику монастыря о. Флавиану. ГМЗРК. Ф. 289. Оп. 1. Д. Л. 195; Ф. 289. Оп. 13. Д. 97. Л. 3-4. 1829 г. В последнем письме она в частности пишет: «Я получила бывши еще в деревне портрет отца Амфилохия, кажется, вы мне сказывали, что он стоит в 5 р. которые посылаю… Если вздумаете писать ко мне, то адресуйте ваше письмо … на Петровке против Кузнецкаго моста в доме Степана Александровича Хомякова».
  4. Алексей Степанович Хомяков // Русский архив. 1879. Кн. 3. С. 265 – 353. С. 351 – 352. Письмо Хомякова к Ю.Ф. Самарину. Октября 3 1858 г.
  5. Описание Ростовского ставропигиального Спасо-Яковлевского-Димитриева монастыря и приписанного к нему Спасского, что на песках. СПб., 1849. С. 66.
  6. ГМЗРК. Ф. 289. Оп. 13. Д. 67. Л. 15. Письмо к архимандриту Иннокентию. Май 1823 г. Парфений (Чертков) – рукоположен 21.08.1821; с 25.12.1833 архиепископ; с 25.02.1850 архиепископ Воронежский и Задонский.
  7. Выходу в свет эта книга обязана усилиям архимандрита Иннокентия и наместника о. Флавиана. В частности, А.А. Титов в описании рукописей И.А. Вахромеева (А.А. Титов Рукописи славянския и русския, принадлежащия И.А. Вахрамееву. Выпуск второй. Москва, 1892. С. 398-399. № 598), говоря о рукописи «Описание жизни почившаго въ Господе Ростовскаго ставропигиальнаго Яковлевскаго монастыря иеромонаха Амфилохия, составленное особенно для любителей и почитателей памяти сего благочестивейшаго старца 1829 года апреля 22 дня. Скороп. XIX в., въ л., на 50 л.» в частности сообщает: «Это своеручный труд автора Апполона Петрова. С л. 4 по 28 составленное им описание жизни набело переписано в 1825 г. августа 20, а с 28 л. тоже описание поправлено и местами зачеркнуто своеручно приснопамятным архимандритом Яковлевскаго монастыря Иннокентием, племянником иеромонаха Амфилохия. Особенно много поправок и вставок, сделанных о. архимандритом на л. 36. Описание жизни Амфилохия было напечатано дважды в 1829 и в 1846 г. в Москве, в Синод. типогр. В первом издании, как это видно из настоящей рукописи (л. 28), автор говорит, что его труд был окончен еще в 1825 г., но до сего времени лежал и оставался не изданным потому, что не во всей полноте собраны были некоторыя обстоятельства внешней жизни его. Таким образом, целые 5 лет употреблены были на собирание оных из разных мест. На л. 3 находится следующий черновой отпуск письма А. Петрова к архимандриту Иннокентию: «Вашему сердцу признательному к истинным заслугам и преданному единой добродетели угодно было, чтобы жизнь почтеннейшаго старца Амфилохия так, как зерцало истиннаго благочестия христианскаго, открыто было во всем пространстве пред очами света. Многие из числа усердных почитателей покойнаго, узнавши о начале сего дела, нетерпеливо ожидали окончания. Ныне, исполняя благочестивое желание сердца вашего и удовлетворяя ожидание почтенных особ, с чувством признательности и благоговения представляю вам первый и, без сомнения, слабый опыт трудов моих в сем роде сочинения. Ласкаюсь надеждою, что вы примете оный под свое покровительство и все. Неоднократно я имел честь слышать от вас, что вы, лишившись своего родителя в юных летах, не имели у себя другаго отца и наставника кроме сего почтеннейшаго старца. Более сорока лет пользуясь его отеческими поставлениями, вы могли, конечно, перелить его чувствования в свои собственныя, и таким образом сохранить постоянную близость духа его с духом вашим. По сему из ваших уст так, как из уст очевиднаго свидетеля и подражателя жизни его, я почерпал слова и действия, входящия въ состав сего жизнеописания; мне оставалось только делать соображения, из многих частных обстоятельств выводить общия следствия, собирать главныя черты и приводить их в порядок, дабы составить наконец одно целое. Кому – же приличнее могу я теперь поднесть юный плод сей, есть ли не именем вашим? Признательной взор на щедрую благотворительность вашу, всегда и для всех готовую, не знающую меры особенно там, где есть истинное благо ближняго и внутреннее назидание его, невольным образом возбуждает меня обратиться к вам, и воспоминания о покойном благотворителе сблизить с лицем вашим. История благодеяний никому более не принадлежит, как благодетелю, и история благочестия никому более как мужу, украшенному благочестием. Вашего высокопреподобия мил. благ. и отца – всепокорнейший слуга. Учитель Аполлон Петров».
    В Спасо-Яковлевском монастыре хранилась и рецензия на рукопись книги «Описания жизни сатрца Амфилохия». В частности в феврале 1834 г. протоиерей Федор Голубинский писал в Ростов наместнику Флавиану: «Ваше Высокопреподобие! Достопочтеннейший отец Наместник! Любезнейший брат во Господе! Благодарю Вас сердечно за приятные часы, которыми вы подарили нас бывши в лавре, и за тихий жар любви которым оживлены были все ваши беседы. При прощании вы изъявили желание получить список с поданного в наш цензурный комитет мнения о рукописи, содержащей описание жизни и письма Вашего незабвеннаго старца. Долгом почту исполнить сие доброе желание и спешу препроводить к Вам оный список.
    Глубочайшее мое почтение и неизгладимую в сердца благодарность прошу Вас засвидетельствовать Достолюбезному, обильному любовью, страннолюбивому, незабвенному благодетелю моему, достопочтеннейшему Отцу Архимандриту Иннокентию
    Наши все здоровы; вчера собирались у Петра Спиридоновича; он О. Ректор, О. Наместник, О. инспектор, О. Ризничий усерднейше Вам кланяются. К Вам на сих днях проехала графиня Анна Алексеевна. Как то она у Вас погостила? И какое приняла участие в напечатание Жизнеописания страца… С искренним почтением имею честь быть преданный Вам, покорнейший слуга, протоиерей Феодор Голубинский. 1834-го года февраля 5 го дня. (ГМЗ РК. Ф. 289. Оп. 13. Д. 109. Л. 16 -17).
  8. ГМЗРК. Р-1055.
  9. Видинеева А.Е. Художники круга Спасо-Яковлевского монастыря в конце XVIII – начале XX веков // IV научные чтения памяти Ирины Петровны Болотцевой (1944 – 1995). Ярославль, 2000. С. 36 – 67; Того же автора. О ростовских художниках середины XIX века //СРМ. X. Ростов, 2000. С.96.
  10. ГМЗРК. Ф. 289. Оп. 13. Д. 102. Письма от разных лиц в Спасо-Яковлевский монастырь Флавиану. Л. 76 – 76 об. Л. 121 – 121 об.
  11. Колбасова Т.В. Портретная галерея Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря // СРМ. XII. Ростов, 2002. С. 231-267. Кат. 13. С. 245.
  12. Неизвестный художник. Портрет гробового иеромонаха Амфилохия. Холст, масло. 63  х 50. Пост. в 1924 г. из Спасо-Яковлевского монастыря. ИК 924/6. Искл. Ордер № 2356 от 3 мая 1966. «Поясной 3/4 влево, в черной монашеской одежде и черном клобуке. На груди два креста, правая рука на груди, в левой посох, лицо худое. Фон темный, зеленоватый. В золоченой раме».
  13. А. Nero. Родные картинки. СПБ, 1899. С. 37.
  14. Титов А. Графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская и иеромонах Амфилохий (1817 – 1835) // Исторический вестник. 1903. № 11. С. 573 – 579. С. 579. (Через восемь лет эти же два эстампа были воспроизведены в статье: Титов А.А. Два подвижника Спасо-Яковлевской Димитриевской обители: гробовой иеромонах Амфилохий и схимник архимандрит Пахомий. М. 1911 (отдельный оттиск из журнала «Душеполезное чтение». 1911. № 1. С. 35 – 52).
  15. Там же. С. 579.
  16. ГМЗРК. А-4. 1884 г.
  17. «627. Ик 83/23. Портрет гробового Иеромонаха Амфилохия. Х., м. 65 х 52 …поясной 3/4 влево. Амфилохий изображен стариком с худой фигурой, одет в черную рясу и мантию, на груди на цепи крест, отделанный камнями и бронзовый крест в память войны 1812 г. на ленте; правая рука покоится на груди, левой опирается на высокий посох и держит чотки. Фон коричневый на обороте холста надпись: «Ростовского Яковлевского монастыря гробовой иеромонах АмфилохIй родился в 1748 г. месяца октября поступилъ въ 1777 г. постриженъ в 1779 г. скончался в 1824 г. маiя с 26 – на 27 число в 10 часов пополудни». Ниже справа подпись художника «П: М: С: К:». Исключен ордер № 2356 от 3/5 –66 г.»
  18. ГМЗРК. А-221. Документы о пополнении музея и его собрания. 1934. Л. 7 – 9. Акт от 26 апреля 1934 г. о передаче в областной музей выделенных из собрания Ростовского музея экспонатов.
  19. РФ ГАЯО. Ф. 225. Оп. 1. Д. 1332. Л. 10.
  20. Деятели Ярославского края. Составил К.Д. Головщиков. Вып. 1. Ярославль, 1898. С. 100 – 105. 156. Амфилохий (Андрей Яковлевич). С. 105.
  21. «166. Ик 83/9. Портрет иеромонаха Спасо-Яковлевского монастыря Амфилохия. Б., акварель. 0, 21 х 0, 50. Поясной 3/4 влево, в черной рясе, мантии и клобуке, с двумя крестами на груди. Левой упирается о посох. В деревянной полированной раме под стеклом. От Якова Арсентьевича Колодина. Исключен ордер № 1903 от 17/IX – 62 г.»
  22. ГМЗРК. А-54. Л. 35.
  23. «9258 ИК 906/9. Портрет гробового иеромонаха Рост. Яковл. Мон-я Амфилохия. Картон, м. 0,12х0,1. Исключен ордер №1903 от 17/IX-62».
  24. Разказы бабушки из воспоминаний пяти поколений записанные и собранные ее внуком. Москва, 1878. С. 346.
  25. «8212. Ик 99/1. Неизвестный художник. Портрет архимандрита Ростовского Яковлевского монастыря Иннокентия. Железо масло 0, 22 х 0, 17,5. Дар Л.М. Соболевой 20. V. 1899. Искл. Ордер № 907 от 31/1 – 52. Ниже пояса 3/4 влево. Изображен стариком с небольшой седой бородой, на голове чорный клобук, в чорной рясе и мантии с красными источниками, отделанными по краям золотым гасом, в правой руке посох с зеленоватым сулоком, отделанном золотой бахрамой, левая согнута в локте и поднята до пояса. Сохранность плохая, краски потемнели, портрет покрылся грибками».
  26. КП-10929. Ф-1623. Портрет гробового иеромаонаха Амфилохия. 2-я пол. 19 в. Медь, эмаль, роспись. 10,2 х 8,2. Пост. в 1899 г. Дар Л.М. Соболевой.
  27. Карев А.А. Миниатюрный портрет в России XVIII в. М., 1989. С. 93.

Спасо-Преображенский Валаамский монастырь – известнейшая монашеская обитель Русской Православной Церкви. Северным Афоном именовали ее. Обитель основана на острове Валаам – самом большом в соименном архипелаге в северо-западной части Ладожского озера1.

Согласно ранним житийным повестям, иноческая жизнь зародилась здесь в IX–X вв. Долгие столетия на Валаамских скалах существовало монашеское братство. За свою многовековую историю монастырь неоднократно переживал и разорения, и возрождения. Новая история монастыря началась в XVIII столетии, когда эти земли были окончательно утверждены за Российской Империей в результате побед Петра I в Северной войне2.

Наиболее интенсивное строительство в Валаамской обители развернулось в XIX в., тогда, в основном, и сложился нынешний архитектурный облик монастыря. Во второй половине столетия был возведен большой монастырский собор с многоярусной колокольней над его западным входом3. На двух ярусах колокольни располагались колокола, составляющие праздничный многоголосый хор-звон. В нижнем ярусе звон возглавлял тысячепудовый колокол, отлитый в 1873 г. в честь Святого Апостола Андрея Первозванного, пребывание которого на Валаамском архипелаге, согласно монастрыскому преданию, положило начало духовному просвещению этих мест. Предположительно, колокол был отлит на Петербургском заводе мастером Стуколкиным, что подтверждается подобным же изготовлением на заводе на Малой Охте валдайским мастером Иваном Макаровичем Стуколкиным колоколов для четырех колоколен кафедрального Исаакиевского собора северной столицы.

После отливки Валаамский благовестник был очищен от пригара и тщательно расчеканен. Изящество и чистоту внешнего вида колокола отличали все, кто поднимался на колокольню и осматривал его. На главе и полях колокола были отлиты рельефные изображения Святой Троицы, Преображения Господня, Успения Пресвятой Богородицы, святителя Николая, Святого Апостола Андрея Первозванного и преподобных Сергия и Германа Валаамских чудотворцев. Выше изображений размещались рельефные изображения Сил Небесных. По валу колокола шла надпись: «Велий Господь и хвален зело во граде Бога нашего на горе Святей Его»4.

По завершении в 1892 г. строительства новой монастырской колокольни, колокол был успешно поднят и утвержден на нижнем ярусе звона. В литературе, посвященной обители, мы находим множество восторженных откликов о звучании большого благовестника, среди прочего отмечалось, что звон Валаамских колоколов слышали окрест за сорок верст.

После октябрьского переворота монастырь оказался на территории Финляндии, монастырская жизнь теплилась в кельях, а большой колокол обители стал самым тяжелым колоколом Финляндии, что в этом вопросе уравняло маленькую страну с огромной тогда Британской империей.

Во время финской кампании, как говорят, в ночь с 4 на 5 февраля 1940 г., Красная армия производила бомбардировку монастыря с воздуха. Тогда, по предположению, был поврежден колокол. Но, судя по характеру разрушения колокола, нам представляется, что колокол разбили артиллеристы, предполагая наличие на ярусах колокольни наблюдательных пунктов и пулеметных гнезд5.

Празднование тысячелетия крещения Руси стало, во многом, временем перемен в обычном течении дел в Советском Союзе. В 1988 г. в нашей стране впервые после длительного перерыва начинается серийная отливка церковных колоколов. Годом позже сохранившиеся и руинированные здания Валаама постепенно обретают свое изначальное наполнение – в них возрождается монашеская жизнь. Знаменательно, что в год 2005, то есть по прошествии пятнадцати лет после возрождения обители был поставлен вопрос о восстановлении большого благовестника величественной монастырской колокольни.

Вся тяжесть по организации работ, от поиска средств и выбора завода-изготовителя до утверждения художественного оформления и прочих тонкостей, легла на плечи сотрудников Фонда Святого Апостола Андрея Первозванного. Решение, казалось бы, простого вопроса, который упирается в два основные критерия – это стоимость проекта и сроки изготовления, выявило непреодолимые разногласия среди нескольких экспертов, привлеченных, как от самой обители, так и от Фонда Андрея Первозванного. Различные современные колокололитейные производства предлагали свои пути для решения основного вопроса о голосе главного колокола обители. С одной стороны, предлагался метод копирования большого колокола подмосковного Николо-Угрешского монастыря, отлитого в Петербурге по чертежам зиловских акустиков. С другой стороны, представители воронежского предприятия «Вера» предложили свои наработки по звучанию колокола. Итог спорам был подведен на московском подворье Валаама, где на рассмотрение экспертов были представлены записи звучания колоколов-соискателей, и ни один из них не сравнился в звуковом плане с большим колоколом Собора Святого Александра Невского в Таллине, который подобен весу большого Валаамского благовестника. Тогда представители Общества Церковных звонарей ознакомили присутствующих со своими достижениями в области методологии организации звучания современных колоколов, которые, в сущности, сводились к точному инструментальному измерению профиля стенок колокола-аналога и повторении его с необходимыми изменениями на современном предприятии. Наш подход был одобрен всеми присутствующими экспертами и представителями обители, включая игумена монастыря, епископа Троицкого Панкратия.

По заданию обители и Фонда, нами был разработан и проект внешнего художественного оформления колокола, точно выдержанный в стиле оформления больших колоколов, относящемся к 80-90-м годам XIX в. Колокол был декорирован в стиле колоколов завода Оловянишниковых в Ярославле. На нем, так же, как и на утраченном Валаамском благовестнике, по главе расположены изображения Сил небесных, выполненных, в отличие от колоколов XIX в., в плоском рельефе, как впрочем, и все остальное убранство колокола. Как известно, большая высота рельефа отрицательно влияет на звучание колоколов, что прекрасно подтверждает великолепное звучание колоколов Ростовской соборной звонницы, почти лишенных рельефных украшений на звучащей поверхности полей и вала колоколов.

В конце июля 2005 г. в Воронеже на колокололитейном предприятии «Вера» завершились работы по отливке Валаамского Благовестника. Его вес, согласно расчетам литейщиков, составил 14 тонн или 854 пуда. Мастера точно рассчитали его профиль. Колокол звучит в заданную ноту «до», имеет широкий диапазон звучания: основной тон – «до», первый обертон отстоит от него на большую терцию, второй – на квинту, унтертон – на октаву вниз.

По монастырской традиции, большому монастырскому колоколу было присвоено имя Андрей Первозванный. 19 августа 2005 г., в день Преображения Господня, в престольный праздник Валаамской обители, его торжественно освятил Патриарх Московский и всея Руси Алексий II. На главной монастырской колокольне новый благовестник был утвержден 2 ноября 2005 г.6

  1. Православныя русския обители. СПб., 1910. С. 102-112.
  2. Подробнее об истории Спасо-Преображенского Валаамского монастыря см.: Слово о Валаамском монастыре. СПб., 1864; Валаамский монастырь и его подвижники. СПб., 1901; Спиридонов А.М., Яровой О.А. Валаам: От апостола Андрея до игумена Иннокентия. М., 1991; Паялин Н.П. Материалы для составления истории Валаамского монастыря. Вып. 1. О розысках древностей честной обители. Выборг, 1916.
  3. Об архитектурных памятниках и святынях монастыря см.: Кондратьев И.Н. Святыни Валаамского монастыря. М., 1896; Валаамский монастырь и его святыни, СПб, 1990.
  4. Лавров О. Андреевский колокол 1873 года // Колокольный мир. Информационный бюллетень Музея колоколов.
  5. Материалы об истории большого колокола Валаамского монастыря сам. на сайте www.bellstream.ru
  6. О новом большом валаамском благовестнике см. следующие материалы: В Воронеже воссоздан главный колокол Валаамского монастыря – www.pravoslavie.ru; На звоннице Спасо-Преображенского собора на Валааме установлен один из самых больших колоколов – www.valaam.ru; Патриарх Алексий II освятил колокол для собора Валаамского монастыря – www.rian.ru; Большой колокол звонницы Валаамского монастыря – www.portal-credo.ru; Колокола Валаамского Спасо-Преображенского монастыря - www.bellstream.ru.

…Но кто мы – откуда…?
Б. Пастернак

Данная работа завершает цикл статей, посвященных исследованию городской культурной традиции Ростова XIX в., в основе которого лежит изучение рукописных, ранее не публиковавшихся, источников из собрания Ростовского музея1. На этот раз объектом нашего внимания является рукопись «Замечания для себя» М.И. Морокуева2. Михаил Иванович Морокуев – купец, Потомственный Почетный гражданин, род которого происходил от экономических крестьян и был известен в Ростове с середины XVIII в. Ни многочисленным, ни знаменитым, ни продолжительным он не был, но все же трое его представителей – А.П. Морокуев и двое его племянников – М. и Н. Ивановичи Морокуевы в историю Ростова вошли.

Андрей Петрович Морокуев (1763-1829) построил на свои средства колокольню церкви Всех Святых (1821, уничтожены в 1930-е гг.). Николай Иванович Морокуев (1811-1863), пребывая на посту городского головы, в 1855-56 гг. принимал активное участие в организации отправки и встречи Ростовской № 128 дружины государственного подвижного ополчения отряда ростовских добровольцев во время русско-турецкой войны. Михаил Иванович Морокуев (1789-1853) – автор исследуемой рукописи3 и еще двух, также хранящихся в музее. Это «Замечания о пчелах для себя»4 и «Опись имущества»5.

В состав музейного собрания они вошли в числе документов из коллекции А.А. Титова. В свое время его дед Иван Андреевич, приходившийся М.И. двоюродным братом, сохранил эти рукописи в своем семейном архиве. Разноплановые по своему характеру, они содержат сведения, позволяющие достаточно детально судить о менталитете и бытовой стороне жизни ростовцев кон. XVIII – нач. XIX вв. Ценность «Замечаний для себя» отметил еще А.А. Титов. В 1907 г. на страницах журнала «Русский архив» он опубликовал ту их часть, которую счел наиболее любопытной. Она представляла собой «…описание толков и разговоров в провинции о событиях двенадцатого года, во время которых автор был на ярмарках в Украйне <…>, рассказы очевидцев о Московском пожарище и свидетельство самого автора о том печальном состоянии, в каком он нашел первопрестольную столицу»6 (при этом А.А. Титов изменил авторское заглавие на «Записки ростовца М.И. Маракуева»). Сегодня не меньший интерес исследователя вызывает и неопубликованная часть рукописи, поскольку именно из нее можно почерпнуть данные, дополняющие и расширяющие наши представления и знания о Ростове и его гражданах, живших здесь 200 лет назад.

Заметим, что на это время (кон. XVIII – нач. XIX вв.) приходится очень важный период истории Ростова, который тогда перестраивался по регулярному плану 1779 г. и переживал настоящий взлет строительной активности. И М.И. – очевидец событий, в Лету не канувших, благодаря и его «Замечаниям…».

По свидетельству Морокуева, застройка главной улицы Ростова – Покровской (совр. Ленинской) началась после пожара 25 мая 1795 г., во время которого она выгорела полностью: «150 домов и 2 церкви соделались добычею пламени. Во всей улице постройка была деревянная, плохая и тесная <…>. После сего несчастия места в Покровской улице старыми владельцами по бедности уступлены новым достаточным, которые и начали застраивать домами каменными, по выдаваемым из полиции фасадам»7. В сущности, три квартала этой улицы были выстроены на глазах и при жизни М.И. Им названо имя человека, сыгравшего главную роль в формировании ее облика – городничего Егора Ивановича Горбунова, который был – «любитель и знаток архитектуры», и «приучил обывателей находить выгоды в правильной и красивой постройке. Был он весьма человек умный и просвещенный, но до невероятности злой»8.

Морокуевы также приняли участие в строительном буме того времени. Дед М.И. Петр Федорович возведению дома для своего большого семейства на ул. Всехсвятской посвятил почти два десятилетия (1790-1810).

Примечательно, что ранее изученные нами воспоминания ростовцев содержат историю дома – родового гнезда9. Есть она и у Морокуева, который подробно описывает и датирует вплоть до чисел месяца и дней недели главные этапы его постройки, когда дом каменный одноэтажный был перестроен в двухэтажный, и далее – в особняк с мезонином (существует до сих пор)10. Кстати, сам процесс строительства дома может служить своеобразной иллюстрацией роста уровня благосостояния семейства.

Морокуевы (да и не только они в то время) жили большой составной семьей, образ жизни которой был «простой и суровый». Главой ее оставался до самой своей смерти Петр Федорович, управлявший семейством по старине, т.е. в его бесприкословном подчинении находились и взрослые женатые сыновья, и их семьи: «по своему характеру он редко уважал чьи-либо советы, особливо желание детей своих». Причем, он входил во все мелочи жизни, вплоть до наблюдения за ассортиментом приготовляемых блюд: «… кушанья многие готовили секретно, потому что кушал особливо, рыбное». Отметим, что до 1807 г. домашние П.Ф. «не смели в доме чаю пить явно, а пили хоть и ежедневно два раза, но все тихонько от дедушки»11. Причина таких строгостей и неприятия, очевидно, кроется в том, что старшие Морокуевы тайно придерживались старой веры – М.И. прямо пишет о том, что рос «во мраке невежества и злейших суеверий перекрещеванцев, которыми тогда были все» в его семействе, зараженном «раскрещеванским изуверством»12. Можно предположить, что таких семей в Ростове было немало13.

Из рукописи неясно, кто вел домашнее хозяйство в этом доме, но, скорее всего, это делала с помощью прислуги старшая невестка, жена Андрея Петровича, – бездетная и поэтому более свободная. Воспитание детей в семье Морокуевых было «предоставлено природе и случаю» (из родившихся шести выжило четверо). Конечно, мораль и навыки приличий, принятых в то время, старшими прививались; давалась и модель поведения. Что касается образования, то в этой среде грамоте детей учил наиболее свободный член семьи – в данном случае, «тетка в келье»14, писать – священник. Причем, в исследуемый период грамоте обучали не только мальчиков, но и девочек. Отметим, что мать М.И. писать не умела, а вот его сестры были уже вполне грамотны, особенно Екатерина15. Думается, что счету детей также обучали – как мальчиков, так и девочек, поскольку без этого невозможно было вести коммерческие дела и домашнее хозяйство.

С этим минимумом знаний (а все остальное считалось в том кругу или ненужным, или вредным), мальчик из купеческой семьи (10-летний отрок – по сути, еще ребенок) – под руководством деда, отца или дяди начинал постигать на практике азы торгового дела. Именно в этом возрасте М.И. впервые покинул отчий дом, «от игр – голубей, бабок, змеев» – он должен был перейти в мир взрослых, в курс и все тонкости торговой науки, где необходимо было, соблюдая собственные интересы, удержать честную репутацию и «образовать ход своей торговли по хорошим правилам», вести дела так, чтобы они «отличались аккуратностию, точностию, свежестию, а не менее того и верностию прибыли»16. Михаил Иванович прямо пишет, что он подразумевал под ними: «отсутствие неоправданного риска, предпочтение малой, но верной прибыли большей, но сопряженной с отвагой, умеренность и строгость системы порядка»17.

И никто при этом не интересовался желаниями и склонностями купеческого сына или внука – он должен был идти по стопам отца, деда, прадеда (хотя купеческое звание вовсе не было наследственным – его можно было легко лишиться, не предъявив капитал и не уплатив соответственно налоги), унаследовать капитал и преумножить его.

Торговля вовсе не была таким уж простым занятием, как представляется на первый взгляд, и мелочей в нем – не было. Она приучала к самостоятельности, ответственности, способствовала формированию и проявлению многих положительных качеств. Она обязывала знать конъюнктуру рынка; принимать решения; вовремя расплачиваться по долгам или кредитам. Как представляется, самым страшным для торговца было лишиться кредита. Находящийся в стесненных финансовых обстоятельствах, купец попадал в круг, из которого практически невозможно было вырваться: найти поручителей – невозможно, а без них исчезали кредит, и с ним – возможность поправить свои дела.

Думается, освоение премудростей торговой науки происходило в несколько этапов. Из «Замечаний» следует: Михаил Иванович сначала занимался коммерческими делами «более по необходимости, нежели склонности, и хотя имел определенные навыки, но сего занятия не любил, чувствовал к нему отвращение».

Затем, работая под руководством А.П., «делал, но не более, как и что поручено, однако ж, старался быть рачительным и точным».

Потом началось его «непосредственное влияние на дела». Дядя стал прихварывать, и в 1808 г. 19-летний М.И. впервые управлял делами главной ярмарки и – «отменно счастливо».

И, наконец, с 1812 г. «дела украинские совершенно перешли в <…> непосредственное управление и распоряжение, во всем стали зависеть»18 от М.И.

Торговля Морокуевых (они занимались продажей пряжи), как и подавляющего большинства ростовских купцов, была разъездной. Их коммерческие дела велись в Калуге, Курске (Коренная ярмарка), а также на Украине. Посещали ярмарки в Стародубе (один из старообрядческих центров, Черниговская губ.). В Харьков они ездили на ярмарки Крещенскую, Вознесенскую и Успенскую, в Ромны Полтавской губ. – на Ильинскую. В связи с поездками по торговым делам Морокуев упоминает также города Кролевец, Почеп, Трубчевск.

Нами уже не раз отмечалось, что торговля не только давала средства к существованию; общение по делам коммерции с широким кругом лиц, зачастую принадлежавших к более «образованному кругу», знакомство с обычаями и более высокой культурой способствовало повышению уровня культуры ростовского купечества. «Украина была для меня школою для дел торговых и нравственности»19.

Но этот образ жизни имел и другую сторону. Посещение 5-6 ярмарок в год занимало не менее шести месяцев, и купец все это время, в сущности, был оторван от своего семейства. Конечно, связь с ним поддерживалась перепиской. Но и оставшиеся дома, и находящиеся в отъезде жили в разлуке – своей жизнью и своими заботами. В отсутствие отцов рождались, делали первые шаги, взрослели (и умирали) дети, уходили из жизни близкие, происходили какие-то события – в семье, в городе… Хотя, справедливости ради, стоит заметить, что важные семейные события заносились в своеобразную семейную – когда устную, когда письменную – летопись, которую вел кто-то из членов семейства. В нашем случае это делал сам М.И., который записывал даты рождения, смерти, свадьбы своих родственников. Это делалось не только памяти ради, но, как представляется, для поддержания внутрисемейных связей – поздравления родственников с днем рождения и именинами, посещения могил, поминовения умерших. Память о предках, происхождении их передавалась из поколения в поколение. Так, в семье М.И. хранились приобретенные им в 1818 г. у наследников А.В. Серебреникова портреты деда и бабки его жены Миропии Андреевны – Михаила Васильевича и Аксиньи Андреевны Серебрениковых20.

На взгляд современного человека, образ жизни ростовского купца не способствовал прочности семейных уз, тем не менее, семьи тогда практически не распадались. Это происходило в силу целого ряда причин экономического, этического и морального плана. Общество придерживалось достаточно строгих норм, игнорировать которые никто права не имел. Общественному мнению придавалось очень серьезное значение. Отметим, что к поведению женщины общество предъявляло более строгие требования, чем к поведению мужчины, которого во время отсутствия из дома подстерегали, кстати, многие опасности. Болезни, например. К тому же, в уехавшего из дома юношу подстерегало множество соблазнов, он мог оказаться среди «смелых и умных развратников»21.

В Ростове нач. XIX в. считалось, что молодому человеку к 18 годам необходимо обзавестись семьей. Невесту выбирали родители. В случае с М.И. невозможно сказать, как проходило сватовство. Очевидно, определенные сложности были – «что начала Катерина Борисовна [тетка М.И. по матери, – Е.К.], то некоторым образом решил голос дядюшки Андрея Петровича». Трудно сказать, каких браков тогда более заключалось – по любви и сердечной склонности, или по расчету родителей, скорее всего, последние превалировали. Но в случае с М.И. – его желание совпало с желанием родных, и он обрел верную, любимую и любящую подругу жизни. Причем, она происходила из семьи, стоявшей на более высокой ступени ростовского общества, и смогла поднять до своего уровня и семью мужа22.

Не так было с его сестрой Александрой. Родители согласия ее на брак не спрашивали и выдали замуж (1812) против желания, сообразуясь только своими расчетами. Они были ослеплены «блеском наружным» дома ее жениха Н.С. Трусова, – настолько, что не стали наводить справки «…что такое жених, какие его способности и какое его поведение (а между тем молодецкая его жизнь в Астрахани всем была известна)» и не знали, что дом этот «хоть и был одним из первых в Ростове, но тогда начал упадать, что всем было известно»23.

Поскольку торговля Морокуевых шла тогда стабильно и приносила хорошие доходы24, Трусовы имели свой расчет – поправить собственную пошатнувшуюся коммерцию выгодной женитьбой. Но богатая невестка не смогла сделать кредит их семейства неограниченным – долги полагалось возвращать даже ближайшим родным.

Разочарованные родственники ее мужа «разными происками, пронырством и утеснением» несчастной Александры пыталось вынудить Морокуевых «к пособию». Получив решительный отказ и настоятельное предложение расплатиться с прежними долгами, составившими 20 тыс. руб., Трусовы сделали жизнь ее невозможной. Александра «страдала мученически, как от дурной семьи, нападков Александра Семеновича [деверь, – Е.К.], так и от своего любезного супруга, который брося ее, уехал в Астрахань, пил, мотал, и не писал сюда ни слова. Оставленная всеми, кроме Бога, имея чувствительное сердце и основательный ум, она впала в чахотку. Страдания ее продолжались недолго. 1815 г. сентября 5 она скончалась». Правда, в данном случае долг Трусовы погасили только на третью часть25.

Блеск Дома по тогдашним понятиям предусматривал не только финансовый успех, порядок в делах, но и внешние проявления процветания – дорогую мебель, предметы роскоши.

У Морокуевых все это было – мебель красного и ильмового дерева, серебряная, хрустальная посуда (огромная по тем временам редкость). Супруга М.И. – Миропия Андреевна роскошно одевалась, имела драгоценные украшения из бриллиантов, «голубого яхонта», жемчуга26. Судя по «Замечаниям…», М.И. следовал модному увлечению своего времени – коллекционированию. Его собрание из 47 ружей восходит к 1812 г.27: «Тогда рублевую вещь продавали по 5 копеек»28. Насколько полным и редким по тем временам оно было, нам судить трудно. Оценить его могут лишь специалисты – в музее хранится опись, составленная самим М.И.29

Заметим, что мир увлечений этого энергичного, незаурядного человека составляли картины, эстампы, медали, книги… Даже досуг его не был праздным – в свободное время он занимался «токарным художеством – как по склонности, так и для движения»30.

Вот таким – энергичным, расторопным, неунывающим человеком дела, искренним и занимательным рассказчиком, великолепно владеющим пером, предстает перед нами в круговерти жизни автор «Замечаний». Представляется, что к Михаилу Ивановичу Морокуеву в высшей степени применимы слова И.И. Хранилова о «неусыпном ростовце», который всегда там, «где только есть прилив народа»31.

И такой – наполненной трудностями, испытаниями и радостями, была жизнь ростовского купца 200 лет назад.

Остается только сожалеть, что не сохранилась вторая половина «Замечаний», и огромная часть сведений из жизни Ростова начала XIX в. до нас не дошла.

На основании имеющихся данных можно говорить о том, что в исследуемый период в среде ростовского купечества:
- наиболее распространенной была большая составная семья;
- отношения в семье были патриархально-авторитарными, весьма далекими от эгалитарных; эти отношения предусматривали иерархию и строгое разделение ролей по половозрастному признаку;
- существовал приоритет общих семейных интересов над индивидуальными;
- торговля имела циклический характер;
- она была разъездной, способствовала повышению уровня культуры;
- воспитание и образование было исключительно домашним;
- включение детей в коммерцию было ранним;
- отмечается наличие разнообразных интересов и культурных потребностей, не связанных с торговым делом.

  1. Крестьянинова Е.И. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 60-х годах XIX в. (по письмам С.А. Кекиной) // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С.177-185.; она же. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 80-е годы XIX в. (по воспоминаниям А.А. Титова) // ИКРЗ. 2002. Ростов, 2003. С. 185-199; она же. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 50-е гг. XIX в. (по «Журналу» А.П. Маракуевой // ИКРЗ. 2003. Ростов, 2004. С. 281-291.; она же. К вопросу о традициях и особенностях субкультуры ростовской купеческой среды в 1840-е гг. (по «Записям» А.Л. Кекина) // ИКРЗ-2004. Ростов, 2005. В печати.
  2. ГМЗРК. Р-755.
  3. Крестьянинова Е.И. Материалы к истории ростовского купечества. Купцы Морокуевы в конце XVIII – начале XIX вв. // СРМ. Вып. XVI в. Ростов, 2005. С.
  4. ГМЗРК. Р-606.
  5. ГМЗРК. Р-1055.
  6. Ж. Русский Архив. 1907 г. С. 107-129.
  7. ГМЗРК. Р-755. Л. 7.
  8. Там же. Л. 8 об. В публикации А.А. Титова есть продолжение этой фразы «и большой взяточник»; но в подлиннике эти слова отсутствуют.
  9. ГМЗРК. Р-468. «Записи» А.Л. Кекина; АД-192/1. Воспоминания А.А. Титова.
  10. ГМЗРК. Р-755. Л. 8.; 9. Это второй от угла на нечетной стороне совр. ул. Октябрьской при ее пересечении с ул. Окружной.
  11. Там же. Л. 1., 8 об., 12., 12 об.
  12. Там же. Л. 2 об.
  13. РГИА. Ф. 970. оп. 1. д. 229 без даты. Раскольники в г. Ростове (историко-этнографические записки о них Ивана Петровича Корнилова). Л. 1. Общия замечания.
    Ростов населен, между прочим, упрямыми безпоповщицкими раскольниками, скупыми и невежественными. Старики держат детей в глубоком незнании <…>. Раскольники скрывают свое отступничество, чтобы дети были законными, то они поневоле венчаются по правосл(авному) обряду, за что платят иногда священникам, которые нехороши в Ростове, корыстолюбивы и необразованны, – до 1500 р.с. – Крестины также очень дороги. Раскольники ходят и в церкви, но не молятся, а молятся в своих домашних моленных, при входе в которыя развешаны стариннаго покроя женские платья; раскольницы, не входя в молельню, снимают городское платье, надевают сарафаны, повязывают головы платками; образа у них старинныя, помолившись, завешивают или задергивают занавески и никому не показывают из посторонних; поют молитвы в нос и неприятно; молитвы читает старик; вместо причастия пьют богоявленскую воду. Перед смертью или в тяжкую болезнь нередко перекрещиваются в чанах с водою. Мертвых, в том числе и перекрещеванцев, которые суть самые упорные, – хоронят запеленав, как детей; в гробы ставят накрытые крышками гробы с горящими угольями и серными спичками; в руках у мертвых лестовки или чотки.
    <…>Раскольники в посты употребляют мед, а в обыкновенныя дни сахар.
    Выражаю благодарность И.В. Сагнаку за возможность познакомиться с данным документом.
  14. ГМЗРК. Р-755. Л. 1.
  15. Е.И. Морокуева – в замужестве Кобыляцкая. В 1826 г. вышла замуж за подполковника Д.В. Кобыляцкого (ок. 1826), стала дворянкой. РФ ГАЯО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 161. Л. 90. По описи, сделанной в 1831 г., среди документов, ей принадлежавших, значатся «Разные сочинения», в т.ч. «Приветствие Новому 1826 году, «Стишки о купце и царстве небесном», «Стихи и записка о любви», «Стихи и неизвестные сочинения». Все – «руки Е.И. Кобыляцкой». Там же. Л. 150.
  16. ГМЗРК. Р-755. Л. 13.
  17. Там же. Л. 1., 13., 4 об.
  18. Там же. Л. 4 об., 12 об., 43.
  19. Там же. Л. 3 об., Л. 9.
  20. ГМЗРК. Р-1055. Л. 3.; М.В. Серебреников (1719-1774)– первый ростовский фабрикант. Сазонова Е.И. Ростовские купцы Серебрениковы //СРМ. Вып. VI. Ростов, 1994. С. 68.; ныне портрет М.В. Серебреникова хранится в Ростовском музее. Поступил в 1905 г. от Е.Ф. Мальгиной. Колбасова Т.В. Купеческий портрет из собрания Ростовского музе. Каталог //СРМ. Вып. XI. Ростов, 2000. С. 173.
  21. ГМЗРК. Р-755.Л. 3 об.
  22. Там же. Л. 11 об.
  23. Там же. Л. 16 об.
  24. В 1808 г. Морокуевыми было вывезено товаров на 50 тыс. руб. Там же. Л 12 об.
  25. Там же. Л. 15–18.
  26. ГМЗРК. Р-1055.; РФ ГАЯО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 161. Л. 58 об.
  27. ГМЗРК. Р-1055. Л. 9 об.
  28. Р-755. Л. 43.
  29. ГМЗРК. Р-1055. Л. 10-17 об.
  30. ГМЗРК. Р-755. Л. 14.
  31. Хранилов И.И. Ростовский уезд и город Ростов Ярославской губернии. М., 1859. С. 31.

В Ростове, как и в каждом российском городе, была своя элита, и мы с полным основанием можем назвать купеческие фамилии, являвшиеся в разные периоды ростовской истории, начиная с кон. XVIII до нач. XX вв., «первыми среди равных». Это были Милютины, Менкины, Емельяновы, Серебрениковы, Хлебниковы и, конечно, Кекины (последние сохраняли свои позиции до кон. XIX в.). К началу XX в. на первое место выдвигаются Селивановы – промышленники, предприниматели и самые состоятельные ростовцы того времени.

Фамилия «Селивановы» («Сшелывановы») – исконная ростовская. Она встречается в документах XVII в. В Дозорных и переписных книгах упомянут некий «Суботка Селиванов»1, в Переписных книгах – «Григорий Иванов сын Сшелыванов»2. За отсутствием документов установить родственную связь с исследуемым семейством не представляется возможным.

Бесспорным основателем исследуемого рода является «Федор Петров сын Селиванов» (род. ок. 1705 – ?), названный в Переписной книге 2-ой ревизии за 1749 г. в числе купцов «3-ей четверти»3. Его многочисленные потомки прослеживаются по Метрическим книгам и Исповедным росписям церкви Рождества Богородицы на Горицах с кон. XVIII до нач. XX вв.4. Ф.П. был женат дважды. От первой жены, имя которой нам неизвестно, у него были сыновья Гаврила и Андрей, от второй, Маремьяны Михайловны – дочери Дарья и Степанида5.

А.Ф. Селиванов (род. ок. 1753) был женат на И.П. Емельяновой. У них был деревянный дом в приходе Всехсвятской церкви, построенный на земле, доставшейся Ирине Петровне по наследству. В их семье родились дети Николай (ок. 1776), Марья (ок. 1778), Екатерина (ок. 1785).

По данным на 1791 г., старожил, купец 3-й гильдии Гаврила Федорович Селиванов (род. ок. 1747-?) с женой Ульяной Ивановной имели детей Федора, Леонтия (род. ок. 1781), Семена (род. ок. 1785), Анну (ок. 1773), Прасковью (ок. 1783), Авдотью (ок. 1788). Семья жила в приходе ц. Рождества на Горицах, в деревянном доме, имела кирпичный завод и при нем выгонные земли, доставшиеся Г.Ф. по наследству от отца6.

Федор Гаврилович Селиванов (род. ок. 1775-?) был женат дважды. От первого брака с Акилиной Абрамовной родились Марфа (ок. 1799) и Василий (ок. 1803), от второго с Анной Васильевной – Петр, Агриппина (ок.1809), Павел (ок. 1813), Александр (ок. 1814)7, Павел (1814), Александр (1815), Анна (1816)8.

Семейное предание гласит, что Петр Федорович Селиванов (1804-1877)9 рос в небогатой семье и в детстве торговал с лотка пирожками. Известно также, что он служил в приказчиках10. Но, несмотря на отсутствие первоначального капитала, П.Ф. сумел добиться жизненного успеха и заложить основу процветания своих детей, внуков и правнуков. В 1832-1838 гг. П.Ф. жил со своим семейством на съемной квартире11 и числился в мещанах, а к 1860 г. построил собственный 2-х этажный дом с мезонином на ул. Спасской близ Лазаревской церкви; записался в ростовское купечество12. К 1871 г. он имел уже два земельных участка на ул. Ивановской13. Есть сведения, что в 1862-64 гг. Петр Федорович ходатайствовал перед городским обществом о предоставлении ему в аренду на 12 лет участка в «600 кв. сажен из городской выгонной земли, состоящей по левую сторону от города у Ярославской заставы за валиком под постройку картофеле-паточного завода»14. К сожалению, локализовать местонахождение этого участка нам не удалось. Но известно также, что в 1865-71 гг. у него была в Ростове небольшая картофеле-паточная фабрика (на ней даже не было рабочих(!) с объемом производства 500 пуд. продукции на 600 р. в год; сырье покупалось в Ростове и уезде, сбывалась патока в Ростове и Ярославле)15.

П.Ф. занимался и гражданской деятельностью: в 1857-77 гг. служил старостой ружной церкви Спаса на Торгу; в 1862 г. был избран ремесленным головой, и на этой должности, очевидно, сделал немало для развития различных ремесел в городе. Не случайно же Ростовское Ремесленное общество «соорудило» портрет Петра Федоровича за счет ремесленников16.

Женат П.Ф. Селиванов был трижды. О первой его жене сведений не обнаружено; вторую звали Надежда Михайловна (урожд. Долгова, род. ок. 1818 – 1857)17. В браке с ней родились Александр, Мария (1836-1847), Николай (1837-1838), Михаил (1839-1842), Михаил, Николай (близнецы, 1842-1843), Александра (1845), Софья (1846-1846)18. Третий брак, заключенный в 1874 г. с крестьянской вдовой Прасковьей Петровной Леонтьевой из дер. Гаврилково Ростовского уезда, был бездетным19.

Старший сын П.Ф. Александр Петрович (1832-1904)20, купец 1-ой гильдии, унаследовал не только отцовские капиталы, но и его предприимчивость, и успешность. Возобновив основанное отцом паточное производство (1879 г. в нем было занято 2 рабочих)21, он открыл в 1875 г. при своем имении в деревне Иваново Дубровской волости Ростовского уезда картофеле-терочно-сушильную фабрику, нарастающие объемы производства которой приносили хороший доход (1878 г. – 12000 р.). На этой фабрике было 10 рабочих22. В 1878 г. при той же деревне А.П. завел цикорно-кофейную фабрику. Уже в год открытия объем ее производства составлял 8000 пуд. молотого цикорного и ячменного кофе на сумму 168000 р.; при чем цикорий закупался в Ростове на базарах, ячмень в Москве и выращивался свой; сбыт шел в С-Петербурге и Москве. На этой фабрике было 15 рабочих и один мастер – сын хозяина (очевидно, Павел)23. В 1884 г. А.П. открыл паровой цикорный завод в Ростове на ул. Подозерской. Все его предприятия были тогда объединены под знаком фирмы «Торговый дом А.П. Селиванова сыновья». В 1892 г. в Ростове появилось еще одно предприятие этой фирмы – паточный завод24, на котором вырабатывались не только патока, но и декстрин, глюкоза, саго.

Помимо этих предприятий, на 1900 г. семье 1-й гильдии купца А.П. Селиванова принадлежали: дом на Успенской улице (родительский), дом с лавками и землею в кремле, дома на ул. Ярославской, Окружной и Московской25. От супруги Евдокии Ивановны (урожд. Завьялова, род. ок. 1843-1896)26 родились Павел, Иван (1856-1905), Сергей (1858-1916), Петр (1860-1867), Василий (1862-?), Надежда (1863-1866), Михаил (1864-1866), Александра (1866-1868), Надежда (1868-1868), Софья (1869)27.

После смерти А.П. «уполномоченным непосредственно править и распоряжаться делами ТД «А.П.Селиванова сыновья» стал Павел Александрович (1855-1912)28. При нем (сведения на 1909 г.) семейная фирма была расширена: картофелетерочных заводов стало 4, появился саговый завод. Цикорная фабрика была оснащена новым оборудованием; на девяти обжарочных барабанах производилось ок. 900 пуд. продукции за рабочий день. Была заведена оптовая торговля зеленым горошком, сухим картофелем, мукой, крахмалом, чаем, сахаром, хлебными товарами. Помимо Ростова, ТД имел отделение и склад в С-Петербурге. Капитал его в это время составлял 800000 руб.29 В 1910 г. фирма владела кирпичным заводом30.

И А.П., и П.А. Селивановы занимались активной общественной деятельностью. Отец избирался гласным Ростовской городской думы, состоял председателем Совета Куприяновского приюта, членом Ростовского уездного по промысловому налогу Присутствия; жертвовал средства на восстановление Ростовского кремля и в Музей церковных древностей; в 1900 г. был возведен «в сословие Потомственных Почетных граждан»31.

Сын также избирался гласным в Ростовскую думу, был председателем Совета Куприяновского приюта; состоял директором Ростовского тюремного отделения, старостой Ростовской тюремной церкви, почетным членом Ярославского Екатерининского Сиротского Дома призрения, членом комиссии управления городским водопроводом. За заслуги перед городом награжден Большой серебряной медалью и Большой золотой медалью для ношения на Станиславской ленте, Знаком и Серебряной медалью Красного Креста в память русско-японской войны32. Деятельность этого незаурядного человека лучше всего, наверное, характеризуют слова городского головы А.Х. Опеля, произнесенные им на заседании думы 24 февраля 1912 г.: «Сегодня от нас ушел в вечность Павел Александрович Селиванов. Он мне хорошо известен, как человек с высокой честной душой в наших общественных делах. Он известен в вашем коммерческом мире, как крупный деятель, приносивший громадную пользу населению города Ростова и его уезда. Неожиданная кончина волнует нас. Нет слов выразить ту скорбь, которой наполнена в настоящую минуту моя душа». В знак траура в день смерти П.А. Селиванова в думе было отложено рассмотрение всех вопросов33.

Память о деятельности А.П. и П.А. Селивановых была увековечена в портретах, находившихся в зале Ростовской Городской думы; сегодня они хранятся в собрании Ростовского музея34.

П.А. Селиванов был женат на дочери московского купца В.Д. Шишкиной35. В их семье родилось 11 детей, и только первенец Николай (1886-86) умер в младенчестве36.

Павел Александрович до октябрьского переворота не дожил, но его семье пришлось испытать и перенести всю тяжесть перемен, за ним последовавших. В 1919 г. были национализированы их предприятия, конфисковано имущество, в 1921 г. – муниципализирован великолепный дом (совр. ул. Окружная, 5)37.

Супруга Павла Александровича Вера Даниловна (1867-1943)38 доживала свой век в Москве, куда переселились и ее дети – Екатерина (1889-1972, в замужестве Дударева), Мария (1894-1971), Любовь (1895-1975), Евдокия (1896-1960, Малахова), Вера (1906-1978, Кардилина) и Александр. В.П. Кардилина, Л.П. и М.П. Селивановы потомства не оставили.

Дочь Е.П. Дударевой – Мария Васильевна (1911-1989) пошла по стопам своего отца и стала врачом. Участвовала в Великой Отечественной войне, имела награды; кандидат медицинских наук.

Нина Васильевана Гамова (дочь Е.П. Малаховой) – крупный архитектор, долгое время работала начальником группы Центрального института экспериментального проектирования (ЦНИЭП) им. Б.А. Мезенцева. При ее участии были созданы проекты Останкинской телевизионной башни, зданий санаториев «Сочи», «Мисхор», «Южный Крым», «Янтарный Берег» и ряд других, 9 театров и концертных залов, 5 цирков и спортивных залов в разных городах СССР, музей и мавзолей Хо Ши Мина во Вьетнаме.

Есть данные, что в настоящее время в Москве проживают потомки В.Д. и П.А. Селивановых по линии их старшего сына Александра Павловича (1887-?). Семейное предание говорит о нем, как о талантливом ученом-химике. Хорошо зная процессы получения глюкозы, сахаров, он разрабатывал и совершенствовал технологию получения этих продуктов на семейном производстве, которое и возглавил после смерти отца в 1912 г. После национализации фирмы А.П. недолго руководил работой собственного, также национализированного, конного завода, располагавшегося близ с. Воронино39. В начале 1920-х гг. перебрался в Москву; в 1930-е гг. в учебниках по химии публиковалась в свое время открытая А.П. Селивановым формула глюкозы. Как сложилась его дальнейшая судьба, неизвестно. Есть сведения, что у А.П. было два сына – Павел (1909-1972), Сергей (1912), и две дочери – Надежда и Нина. Сына Сергея зовут Арнольд, а внука – Владимир.

Судьбы Владимира, Ивана и Николая Павловичей Селивановых сложились вполне благополучно.

Владимир (1891-1975) после окончания уездного и технического училищ служил в частях царской армии, а после октябрьского переворота – командиром в рядах Красной армии. В 1919 г. вернулся в Ростов. Был женат на Зинаиде Васильевне, бывшей горничной своей матери. У них были сыновья Кирилл и Савва. В 1928 г. В.П. был арестован за скупку у крестьян цикория для своего небольшого предприятия (это были годы НЭПа). Лишь благодаря энергичным действиям жены, которая не побоялась пойти в милицию и напомнить о боевом прошлом В.П., как красного командира, он был отпущен. Той же ночью семья Владимира Павловича бежала из Ростова – навсегда. Селивановы поселились на родине З.В. – в г. Кузнецке Пензенской губ. Жизнь их сыновей сложилась успешн