Электронная библиотека

Изучение состава документации местных приказных (съезжих, воеводских) изб XVII в. имеет уже свою историографию. Существуют обзоры архивов некоторых таких учреждений1 и анализ книг Псковской и Новгородской изб2. В данном сообщении автор попытается проанализировать состав документальных материалов Ростовской приказной избы первой половины 60-х годов по сведениям «росписных списков», составленных подъячими при смене воевод. Такой «росписной список» ростовского воеводы князя И.Г. Елецкого от 1 декабря 1661 г. сохранился в деле Новгородского стола Разрядного приказа3. В этом же деле приведен и «росписной список» от 11 февраля 1664 г. «наследства» воеводы Г.И. Пустошкина4. У И.Г. Елецкого город и всю приказную документацию принимал ростовский губной староста В.З. Озерин (Озеров), впоследствии передавший город и дела воеводе Г.И. Пустошкину, которого позже сменил воевода Е.И. Байков. Очевидно, И.Г. Елецкий спешил на место нового назначения, а очередной ростовский воевода Г.И. Пустошкин запаздывал приездом (возможно, из-за болезни), то город в такой ситуации был сдан на время местному губному старосте. Особенностью этих двух ростовских «росписных списков» является то, что там, в основном «росписаны» документы приказной избы, поскольку другие объекты города обозначались очень кратко. Например, в 1661 г. ростовские укрепления описаны так: «Город земляной с привалком земляным же, у города трои ворот: Петровские, Фроловские и Борисоглебские, у тех ворот башней и затворов нет, и земля осыпалась, два тайника каменные». Далее идет описание приказной избы, про которую сказано, что она «на подызбице, передние сени на подсенье, в избе да в сенях два чулана». Рядом с приказной избой стоял «двор воеводцкой построен сошными [людьми] в прошлом в 167 (1659 г.).

После описания архива приказной избы сказано: «в Ростове пушек и пищалей и свинцу и ядер и зелейной казны и государевых житниц и хлебных запасов и соли и вестового колокола и дворянам и детям боярским списка нет». То же самое было отмечено в «росписи» 1664 г. Тыловое положение города не требовало наличия артиллерии и всяких запасов, а местные дворяне и дети боярские отправляли «государеву службу» в других, порубежных городах.

Состав документации приказной избы проливает свет на полномочия и деятельность воевод, охватывающую финансово-хозяйственную, судебную и административно-приказную стороны. По классификации Н.Н. Оглоблина архив каждой приказной избы разделялся на грамоты, книги и дела, состоящие из разнообразных документов5. Отметим, что ростовская «роспись» 1664 г. была заметно полней и подробней «росписи» 1661 г.

Финансово-хозяйственную деятельность воеводы отражали дозорные, писцовые, переписные книги и выписи из них. Они служили основанием для сбора государственных податей и оброков с населения уезда и города и в Ростовской приказной избе были представлены списками: 1) «С писцовых книг 126 (1618) г. за рукою Ф. Игнатьева, за справкою подьячего Юрья Дурова». На самом деле это была дозорная книга 1614/15 г.6, а список с нее «за руками» дозорщиков был прислан в Ростов несколько позже. Подьячие, составлявшие опись документации ростовской приказной избы, по-видимому, не разбирались в тонкостях писцового дела и ошибались в определении книги. 2) «С писцовых книг письма и меры С. Бартенева да подьячего Кузьмы Матюшкина 128 (1620) г.». Это также была дозорная книга7. 3) «С писцовых книг письма Ф. Дурова да подьячего Ильи Петрова 133 (1625) г. в Ростове на площади лавочным и полочным местам оброчным за приписью дьяка Ив. Луговского». Это была «выпись» из писцовой городской книги 1624/25 г. на лавочные места». 4) «С платежных писцовых книг письма и меры князя А. Звенигородского да подьячего Михаила Бухарова 137, 138 и 139 (1629-1631) гг. за приписью дьяка Ф. Апраксина». Это была уездная писцовая книга. 5) «С платежных и переписных книг, что в Ростовском уезде за помещика и вотчинника крестьянских и бобыльских дворов». В 1661 г. было отмечено, что по этой книге «збирают полонянникам на окуп». По ней «збирали» также ямские, стрелецкие деньги и на «жалованье ратным людем». Очевидно, имелась в виду переписная книга 1646 г. уезда и посада Н.Ю. Плещеева и подьячего Киприана Щапова.

Сбор податей осуществлялся выборными сборщиками-целовальниками. Им выдавались «сборные росписи», составленные на основе платежных книг. Собранные деньги воевода отправлял в московские приказы, а «денежные сборные росписи» откладывались в приказной избе. По этим «росписям» можно определить нормы некоторых податей. Так, полоняничные деньги с каждого крестьянского двора помещиков и вотчинников брали по 4 ден., а в монастырских вотчинах – по 8 ден., за одного «даточного конного с подводою» с 40 дворов в уезде и на посаде брали по 1 р. с двора, за «запас и за масло» в 1655-1656 гг. с каждого уездного двора брали по 25 коп. Кроме того, в 1664 г. с каждого крестьянского уездного и посадского двора собиралась натуральная подать – «по четверику ржи з двора да по четверику сухарей». Эти запасы высылались с целовальниками в Вязьму для армии. По «сборным росписям» собирались также деньги с оброчных пустошей в уезде, с лавочных и полковых мест на посаде и экстремальные поборы – «пятая и десятая деньга». По мере надобности с «сошних людей» уезда и посада собирались деньги «по розводу» для строительства казенных заведений в городе – приказной избы в 1659 г. и «опальной» тюрьмы в 1661 г. В этой связи интересно отметить, что сборщиками податей в уезде выступали выборные местные помещичьи крестьяне, которых на это уполномачивали также и представители монастырей. Так, из «выборов» уездных людей: «приказчиков, старост и крестьян (помещичьих и вотчинниковых) и монастырских старост и уездных церковных попов и дьяконов» явствует, что крестьянин окольничего И.Ф. Меньшого-Стрешнева села Николы Перевоза Андрей Герасимов и крестьянин думного дворянина П.К. Елизарова дер. Солонина Томила Федотов в 1661 г. были выбраны для сбора ямских денег в поместьях и вотчинах светских владельцев и полоняничных денег в монастырских и церковных вотчинах. Аналогичные «выборы» были произведены и в 1664 г. Таким образом, население уезда, несмотря на принадлежность в податном отношении к разным ведомствам (монастырские и церковные крестьяне управлялись Монастырским приказом, а крестьяне светских владельцев – приказом Большого прихода (казны) предпочитало мирские традиции выборности и выступало как единое сообщество.

Большим количеством в приказной избе представлены отписки в приеме денег из разных приказов: Стрелецкого, Ямского, Монастырского, приказа Большой казны, приказа Каменных дел, Галичской четверти и др. за подписью дьяков в подлинниках и списках. Интересна отпись ростовских кузнецов «Олешки Гордеева с товарищи, что им дано на топоры и на косы 150 р. кружечного двора из доходов 171 (1663) г.» Это свидетельствовало о том, что посадские кузнецы эпизодически привлекались для выполнения казенных заказов.

Самым же большим количеством документов были представлены «государевы грамоты» в подлинниках и списках и не только по финансовым делам. Например, «росписью» 1661 г. отмечено, что «государевых грамот из разных приказов о всяких ево государевых делах» было 196 (в 1664 г. – 189 грамот), а «государевых грамот… о всяких челобитческих делах» – 181 (в 1664 г. – 156). Такое число грамот откладывалось за время «сидения одного воеводы». «Роспись» 1664 г. упомянула о том, что воевода Г.И. Елецкий передал своему преемнику «прежних воевод 15 коробей з государевыми грамотами и со всякими приказными делами». Эти «коробьи» с документами хранились в чуланах приказной избы.

Неудача финансовой реформы (введение медных денег) в конце 50-х – начале 60-х годов XVII в.) прослеживалась по царским грамотам. Так, в 1663 г. по царскому указу, растиражированному грамотами для всех городов, медные деньги были «отставлены» и все подати стали собираться серебряными деньгами. По другой грамоте в Ростовском уезде «велено было собрать на жалованье ратным людям на 172 (1664) г. со крестьянских и бобыльских дворов по полполтине (25 коп.) з двора серебряными деньгами», а собранные за прошлые 163 и 164 (1657 и 1658) гг. в уезде за «даточных людей» 105 медных руб. не были приняты.

Много документов ростовской приказной избы относились и к судебной деятельности воевод. Это, прежде всего «книги записные судным делам вершенным и невершенным», «книги приходно-расходные пошлинным деньгам», «книги холопьи да записные литовским полонянникам», а также дела, состоявшие из челобитных, обыскных и пыточных речей, записей очных ставок, росписей «животов» ответчиков, «приводов», поручных записей и т.д. Воевода разбирал спорные дела о пашнях и покосах, о потраве хлеба между местными землевладельцами (и часто родственниками), о беглых крестьянах и холопах, дела по искам в убытках (ростовские воеводы могли судить исковые дела до 10 р., а иски свыше 10 р. рассматривались в московских приказах)8, дела по «приводам» крестьян в порубке чужого леса и производил «обыски» по «изветным» челобитным». Например, «росписью» 1664 г. отмечены «обыски против извету ростовца п.ч. Васьки Корепина на голову кружечного двора Богданка Мальцева и на ларешного целовальника Стеньку Чернож…ва, что они за проданное питье деньги кладут мимо ящика в плошку» (т.е. «корыстовались» казенными деньгами).

Если воевода своей властью не мог решить сложного дела между помещиками, то он отправлял его во Владимирский приказ, где судились дворяне. Все дела воевода должен был решать по общероссийскому кодексу права – Соборному Уложению 1649 г., печатный экземпляр которого находился в приказной избе.

Делами по тяжким уголовным преступлениям в уезде (грабежи, разбои, душегубства) ведал губной староста, а если такие преступления совершались в городе, то их ведал воевода9. Если при приводе к воеводе виновных в таких делах «с поличным» выяснялось, что преступления совершались в уезде, то ответчики и заведенные дела на них передавались в губную избу.

Такое разделение труда в отношении разбирательства уголовных дел между губным старостой и воеводой являлось местной ростовской особенностью судоуправства XVII в.

Из дел, характеризующих административно-приказную деятельность воевод «росписями» отмечены «книги мостовому делу, что в Ростове на посаде на проезжей улице мост мостят всяких чинов люди» и «книги черные отказные и роздельные поместные и вотчинные», число которых в 1661 г. доходило до 55, а в 1664 г. одних «отказных» книг показано 20. Эти книги по челобитьям ростовских дворян и детей боярских составлялись обычно администрацией приказной избы. Беловые книги отсылались в Поместный приказ, а черновые оставались в Ростове. Кроме книг, в этом разделе указаны «государевы грамоты», «росписи приказных людей» съезжей избы (подьячих и розсыльщиков), поручные записи по ним и по старожам избы, «росписи» посадских людей и «росписи» казенного городского имущества, хранившегося в амбаре Гостинного двора.

На все грамоты из московских приказов воеводы должны были давать отчеты-отписки. Черновики этих отписок обычно хранились в «столпах». В 1661 г. в Ростовской приказной избе находился «столп черных отписок в розные приказы».

Поскольку воеводы контролировали деятельность выборной посадской администрации – земских старост и целовальников, то нередко некоторая документация земских изб попадала в приказные избы. Это важно отметить, потому что архивов земских посадских изб за XVII в. сохранилось очень мало. Так, «росписью» 1661 г. упомянута «счетная роспись ростовцев посадских людей выборного Любимка Юдина с товарищи, что считали прошлого 163 (1655) г. земского старосту Ивашка Клюева с товарищи по приходным и расходным книгам…», а «росписью» 1664 г. – «выборы» за 1663 и 1664 гг. земских старост и целовальников, таможенных голов и целовальников, сборщиков стрелецких денег и «пятой деньги», «оценщиков» кружечного двора и в «сотцких и пятидесятцких, что им в Ростове на посаде и по слободам сыскивать татей и разбойников и воровских людей и приводить в съезжую избу», в сторожа приказной избы и др.

Таким образом, документация ростовской приказной избы, зафиксированная «росписями» начала 60-х годов XVII в., дает богатый и интересный материал по истории г. Ростова и его уезда.

  1. Оглоблин Н.Н. Провинциальные архивы в XVII в. // Вестник археологии и истории (издание СПб-го Археологического ин-та), СПб., 1886, вып.6. С. 74-206; Голомбиевский А.А., Ардашев Н.Н. Приказные земские, таможенные, губные судовые избы Московского государства: Обзор документов XVI-XVII вв. в делах XVIII в., переданных в МАМЮ из упраздненных в 1864 г. учреждений // Записки Московского археологического ин-та. Т.4, вып. I. М., 1909.
  2. Богданов А.П., Плигузов А.И. Книги Псковской приказной избы XVII в. // Советские архивы. 1987. № 4. С. 7-83; Моппель Э.Л. Приходно-расходные книги Псковской приказной избы // ВИД. Вып. 22. С. 204-217; Лавров А.С. Записные книги Новгородской приказной палаты 1686-1689 гг. // Книга в России XVIII – середины XIX в. Из истории БАН. Л., 1989. С. 148-154.
  3. РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Новгородский стол. № 296. Л. 1-8.
  4. Там же. Л. 9-26.
  5. Оглоблин Н.Н. Провинциальные архивы…. С. 140.
  6. Веселовский С. Б. Сошное письмо. Исследование по истории кадастра и посошного обложения Московского государства. Т. 2. М., 1916. С. 624.
  7. Его же. Там же.
  8. РГАДА. Ф. 396. Столбцы Оружейной палаты. № 39883. Л. I.
  9. Там же. № 39900. Л. I.

Самостоятельное ростовское летописание существовало на протяжении нескольких столетий, его фрагменты можно отыскать в большинстве уцелевших летописных сводов. Исследователи не раз обращались к истории летописного дела в Ростове1. Содержащиеся в научной литературе наблюдения позволяют представить важнейшие вехи в развитии ростовского летописания и сделать вывод о его тесном взаимодействии с летописными традициями других книжных центров Древней Руси. При этом следует признать, что многие вопросы, касающиеся летописания Ростова, все еще далеки от своего окончательного разрешения. В частности, относится это к летописанию второй половины XIII в.

Ростовское летописание XIII в. полнее всего сохранилось в составе Лаврентьевской (далее – ЛЛ) и Троицкой (далее – ТЛ) летописей, передающих великокняжеский Свод 1305 г., а из числа поздних памятников – в составе Никоновской летописи (далее – Ник.), испытавшей сильное влияние летописи Троицкой (или предшествующего ей свода конца XIV в.2) посредством двух источников – Симеоновской летописи (далее – СЛ) и протографа Владимирского летописца; в Ник. отразилось и ростовское владычное летописание3.

Еще А.А. Шахматов, рассматривая известия ЛЛ (Свода 1305 г.) за XIII в., обратил внимание на использование ее составителем начиная с 1206 г. материалов Ростовской летописи, из которой была заимствована «значительная часть содержания в части, обнимающей известия первых шести десятилетий XIII в.»4. М.Д. Приселков, который обосновал возможность использования Симеоновской летописи для восполнения утрат ЛЛ за 1263-1283 и 1287-1294 гг.5, указал на то, что нить ростовских известий тянулась в Своде 1305 г. не только до 60-х годов XIII в., но и далее – до 1281 г. В отличие от своего учителя исследователь полагал, что соединение ростовских и других северо-восточных (прежде всего – владимирских) известий, попавших в Свод 1305 г., произошло не при его составлении, а ранее и в несколько этапов – в летописных сводах 1239, 1263 и 1281 гг. Последний из них, по предположению исследователя, был создан неростовцем при дворе великого князя Дмитрия Александровича в Переяславле-Залесском, но в его основу было положено ростовское летописание6. Д.С. Лихачев усомнился в существовании названных сводов и связал ростовское летописание середины XIII в. с именем ростовской княгини Марии Михайловны, вдовы погибшего в 1238 г. князя Василька Константиновича. По заключению ученого, после смерти Марии в 1271 г. прекращаются «систематические записи ростовского летописания, продолженные лишь несколькими некрологами»7 (что, как будет показано ниже, не совсем точно). А.Н. Насонов вернулся к вопросу о времени соединения ростовского и владимирского источников в Своде 1305 г. Согласившись с гипотезой М.Д. Приселкова о существовании великокняжеского Свода 1281 г., составленного на ростовском материале, он пришел к выводу, что соединение источников произошло при создании именно этого Свода (но не в Переяславле, а во Владимире)8. По мнению Ю.А.Лимонова, соединение последовало на рубеже 1278-1279 гг., когда в Ростове на основе местного летописания была переработана владимирская летопись. Политическую цель этой переработки Ю.А. Лимонов видел в желании «доказать и обосновать» права ростовского князя Бориса Васильковича на великое княжение9 (при этом исследователь оставил в стороне тот факт, что Борис умер еще осенью 1277 г.).

Несмотря на разнообразие приведенных точек зрения, всех исследователей объединило желание как-то объяснить постепенное угасание череды ростовских известий в Своде 1305 г. на рубеже 70-80-х гг. XIII в. Учитывая, что летописание в Ростове продолжалось и после этого времени (на это указывают чтения Московско-Академической летописи и других летописей, отразивших ростовское владычное летописание), наиболее убедительным следует признать предположение, что ростовское летописание, доведенное до названного срока, было использовано в каком-то внешнем летописном центре. Теоретически, это могло случиться спустя годы и даже десятилетия (вплоть до начала XIV в.), но вероятнее всего, ростовский материал был употреблен вскоре после его перемещения из Ростова – при создании великокняжеского Свода 1281 г., гипотеза о существовании которого выглядит достаточно правдоподобно.

Что же представляла собой ростовская летопись, отразившаяся в Своде 1305 г.? Ответить на этот вопрос позволяет обращение к ее заключительным известиям. Как свидетельствует СЛ (основной источник для восстановления чтений Свода за конец 70-х – начало 80-х гг. XIII в.), а также сохранившиеся фрагменты ТЛ, начиная со второй части летописной статьи 6784/1276 г. ростовские известия становятся вдруг очень подробными, отличаясь от редких и лаконичных записей за предыдущие годы. Под 6484/1276 г. встречаем явно ростовское известие о смерти великого князя Василия Ярославича и «съезде великом», приуроченном к его похоронам; под 6485/1277 г. – известия об отъезде ростовского князя Бориса Васильковича с сыновьями Дмитрием и Константином, его брата белозерского князя Глеба Васильковича с сыном Михаилом и других князей в Орду; о болезни, смерти и похоронах Бориса; об участии Глеба с другими князьями в удачном походе хана Менгу-Темира на ясов; под 6486/1278 г. – известия о торжественном возвращении Глеба с сыном и племянником в Ростов; о свадьбе сына Глеба Михаила; об отправлении Михаила отцом в Орду на новую «воину»; о смерти Глеба на ростовском княжении, а также пространный некролог, посвященный почившему; под 6787/1279 г. – известие, что новый ростовский князь Дмитрий Борисович «съ грехомъ и неправдою» отнял у Михаила Глебовича его волости. Большая часть названных известий содержит точные даты. К этому княжескому по тематике блоку известий под 6788/1280 г. примыкает сообщение о ремонтной деятельности ростовского епископа Игнатия в городском соборе, а также подробный (и, возможно, неростовский по происхождению) рассказ о наказании епископа Игнатия митрополитом Кириллом II за незаконное перезахоронение останков Глеба в 1279 г.; под 6789/1281 г. читается заключительное сообщение, касающееся Ростова, – о ссоре ростовских Борисовичей и их примирении великим князем Дмитрием Александровичем. Точные даты в ростовских известиях за 6787/1279 – 6789/1281 гг. отсутствуют10.

Обращение к оригинальным сообщениям Никоновской летописи (которая, как уже говорилось, могла через памятник, предшествующий ТЛ, в некоторых деталях отразить Свод 1305 г. лучше, чем другие летописи) показывает, что объем летописной работы в Ростове на исходе 70-х гг. был, скорее всего, даже большим, чем его сохранили СЛ и ТЛ. К примеру, в известии Ник. о болезни Бориса читается подробность, что умирающий хотел принять постриг, но ему помешала жена, «чяаше бо живота его»; под 6785/1277 г. во вставном рассказе о женитьбе князя Федора Ростиславича (будущего тестя Михаила Глебовича) имеется уточнение, что согласие на брак Федор испросил не только у матери невесты, вдовствующей правительницы Ярославля, но и у ростовских Васильковичей – Бориса и Глеба11; в известии о походе на ясов Ник. подчеркивает, что хан «повеле» русским князьям идти с ним и вскоре («помале») выступил сам; свадьба Михаила Глебовича определена в Ник. как «съездъ велий отвсюду», кроме того сообщается, что после нее Глеб «сътвори у себя пиръ великъ въ Ярославле»; после сообщения о лишении Михаила Глебовича его волостей в Ник. читается эмоциональное рассуждение, в котором летописец говорит о неизбежности суда Божьего над обидчиком Михаила, ростовским князем Дмитрием Борисовичем12; и др. Можно предполагать, что какие-то из этих чтений Ник. (избыточных по сравнению с СЛ и ТЛ) восходили к Своду 1305 г. Без сомнения, имели к нему отношение и отдельные фрагменты некрологической статьи в Ник., посвященной Глебу Васильковичу. В СЛ-ТЛ и Ник. первоначальный текст статьи сохранился в разных редакциях. Каждая из редакций имеет по отношению к другой дополнительные чтения, притом зачастую связанные между собой (так, к примеру, в обеих редакциях имеются цитаты «блаженъ мужъ, милуя и дая» и «яко вода гасить огнь, тако и милостыня грехы», но только Ник. указывает на их авторство: в первом случае – «Давидъ», во втором – «великий Златоустъ»; цитата из 40-го псалма «блажен разумевааи нища и убога...» в СЛ ограничена 2-м стихом, а в Ник. включает и 3-й). Еще более существенно то, что летописные источники статьи (а ими были, прежде всего, некрологи отцу и деду Глеба Васильковича, фрагменты которых комбинировал автор), отразились и в общем тексте, и в дополнительных чтениях каждой из редакций13, что указывает на независимое восхождение редакций к первоначальному виду статьи, как она отразилась в Своде 1305 г.

Таким образом, не вызывает сомнения, что во второй половине 70-х гг. XIII в. в Ростове имел место всплеск летописной работы. Рассмотрение известий за 6785/1277 – 6788/1280 гг. позволяет назвать ее заказчика. Летописец, вдохнувший жизнь в почти что заброшенную местную летопись, с наибольшим вниманием относится к князю Глебу Васильковичу (брату умершего осенью 1277 г. ростовского князя Бориса Васильковича), княжившему в Ростове до своей кончины 13 декабря 1278 г. Летописец не только описывает все события, связанные с новым ростовским князем и его сыном Михаилом, но и явно предпочитает его почившему брату и его семье. Так, предельно краткому и не имеющему точной даты известию о женитьбе Борисова сына Дмитрия (под 6784/1276 г.) противостоит подробный и датированный рассказ о свадьбе Глебова сына Михаила (под 6786/1278 г.), а строгому, лишенному посмертной похвалы известию о смерти и погребении самого Бориса – пространное повествование о преставлении Глеба, украшенное торжественным некрологом по образцу некрологов прежних ростовских князей. (Некролог Глебу Васильковичу представляет интерес не только как показательный текстологический факт, но и как любопытный идейный памятник своего времени, запечатлевший элементы формирующейся во второй половине XIII в. идеологии «ордынского плена»14. Похвалив князя за то, что он «отъ уности своея, по нахожении поганыхъ татар и по пленении от нихъ Русскыа земля, нача служити имъ и многи христианы, обидимыа отъ нихъ, избави» (ср.: Иер.21:12; 22:3), летописец создает образ благочестивого князя-милостилюбца и храмоздателя – идеальный образ правителя с точки зрения названной идеологии). Симпатия летописца к Глебу выразилась также в резком обличении обидчика его сына князя Дмитрия Борисовича и в не менее резком осуждении епископа Игнатия, вынесшего останки Глеба из ростовского собора (если, конечно, последнее известие принадлежит руке того же летописца).

Какие политические задачи и какой характер имела летописная работа, развернувшаяся в Ростове при князе Глебе Васильковиче?

История вокняжения Глеба Васильковича в Ростове освещается источниками очень туманно. Второй сын ростовского князя Василька Константиновича, он родился в 6744/1236 г.15 В 1238 г. братья Борис и Глеб Васильковичи остались без отца. Обширное Ростовское княжество в годы малолетства братьев находилось под управлением их матери Марии. Впоследствии Борис занял ростовский стол, а Глеб (в 6759/1251 г.) сделался правителем Белозерского удела16, сохранив при этом тесную связь с Ростовом и со старшим братом; в источниках отсутствуют данные о каких-либо конфликтах между Васильковичами. В 1277 г. оба брата с сыновьями поехали в Орду, где 16 сентября Борис скончался. Вдова Бориса и его старший сын Дмитрий отправились с гробом в Ростов, Глеб с сыном Михаилом и племянником Константином Борисовичем – в упоминавшийся уже поход на ясов под началом хана Менгу-Темира. Поход оказался удачным, и 12 июня 1278 г. Глеб с младшими князьями торжественно въехал в Ростов. Летописи ничего не сообщают о действиях не участвовавшего в походе из-за смерти отца князя Дмитрия Борисовича, однако косвенные данные свидетельствуют о том, что Дмитрий во время отсутствия Глеба мог попытаться вокняжиться в Ростове (или по меньшей мере относился к дяде весьма неприязненно). Восходящие к Своду 1305 г. СЛ и ТЛ специально не фиксируют факта вокняжения Глеба, но сразу после смерти брата начинают именовать его «Ростовскии», подчеркивая тем самым естественность перехода власти от старшего брата к младшему17. Иную оценку событий содержат русские статьи «Летописца вскоре патриарха Никифора» – хронографического памятника, сохранившегося в Новгородской Кормчей конца XIII в. Согласно «Летописцу», после смерти Бориса в Ростове «седоста» его сыновья (sic!), «а Глебъ, приехавъ ис Татаръ, княживъ 6 месяць и умре»18. Следует обратить особое внимание на это последнее указание: срок княжения Глеба автор записи считает от его возвращения из Орды (правда, на самом деле Глеб прокняжил в Ростове 7 месяцев), а не от смерти Бориса, после которой он прожил еще 1 год и 3 месяца. То, что известно про Дмитрия в рассматриваемое время, не противоречит версии «Летописца». Дмитрий, согласно летописи, не встречает вернувшегося из Орды дядю, отсутствует (в отличие от брата Константина) на свадьбе Михаила Глебовича, не находится в Ростове во время кончины Глеба и его похорон, а затем, заняв ростовский стол, не только отнимает какие-то (или все?) волости у двоюродного брата Михаила, но и, по-видимому, добивается от епископа Игнатия перезахоронения останков Глеба из ростовской княжеской усыпальницы (в Успенском соборе) в один из городских монастырей, что, без сомнения, имеет политический смысл19. Примечательно, что для такого перезахоронения было избрано самое неподходящее время – первая неделя Великого поста20, когда Церковь предписывает особенно строго поститься и каяться в грехах. Подобная акция в эти дни должна была выглядеть кощунственно (впрочем, бурный нрав Дмитрия, насколько он становится понятен из его биографии и «Послания» Якова Черноризца21, не исключает такой выбор даты). Все эти факты свидетельствуют о конфликте между Глебом Васильковичем и его племянником, который, надо полагать, рассматривал Ростов в качестве собственной вотчины и не признавал прав дяди.

В этих условиях младшему Васильковичу было необходимо упрочить свое положение. В «активе» князя было благосклонное отношение Менгу-Темира (из Орды князья, участвовавшие в походе на ясов, были отпущены «съ многою честью», на следующий год Глеб вновь послал сына на ханскую службу22). Женитьба сына Михаила на дочери ярославского князя Федора Ростиславича летом 1278 г. должна была усилить позиции Глеба в системе межкняжеских отношений. Летописание не осталось в стороне от политических задач момента. Княжеский летописец не только пополнил ростовскую летопись рассказом о событиях последних лет, но и, видимо, занимался редактированием предыдущего материала. Незначительные следы этой редактуры уцелели в Своде 1305 г. Так, под 6761/1253 г. в известии об освящении церкви свв. Бориса и Глеба читаем, что событие произошло «при благовернем князи Борисе и Глебе» (в ЛЛ), «при благовернемъ князе Борисе и Глебе» (в СЛ); аналогичное чтение встречается и под 6770/1262 г. в СЛ в известии о поставлении нового епископа Игнатия, совершившегося «при благовернемъ князе Борисе и Глебе»23. Похоже, в обоих случаях в формулу, называющую правящего князя, было при редактировании добавлено «и Глебе», что должно было представить Глеба в качестве соправителя брата. Объем редакторской работы летописца Глеба выяснить невозможно. Не исключено, что в летопись были вставлены отдельные известия, касающиеся Глеба лично, но при этом заметно, что летописец ничего не знает о его активной деятельности в Белозерском уделе24 (за исключением туманного упоминания в некрологе о строительстве храмов, подтверждаемого позднейшими северными источниками25).

13 декабря 1278 г. во время морового поветрия, от которого «мнози человеци умираху»26, Глеб Василькович скоропостижно скончался. Учитывая враждебную позицию, занятую по отношению к нему и его сыну новым ростовским князем Дмитрием Борисовичем, а также, надо думать, и епископом Игнатием, трудно предположить, что летописец Глеба смог продолжить свой труд в Ростове. Заключительной записью его повествования стало, видимо, известие 6787/1279 г. о лишении волостей Михаила Глебовича, содержащее резкое порицание Дмитрия Борисовича. Возможно, его же перу принадлежало и известие о наказании Игнатия митрополитом под 6788/1280 г. (Московско-Академическая летопись, отразившая владычное летописание, сохранила другую версию этого события – не излагая существа дела, летопись утверждает, что Игнатий пострадал «по оклеветанью»27). Друг с другом эти два известия роднит мотив творимой неправды: Дмитрий Борисович действует «съ грехомъ и съ неправдою», епископ Игнатий – «неправо», «не по правиломъ». Впрочем, не исключено, что рассказ об инциденте с наказанием Игнатия мог восходить и к митрополичьему летописанию, на существование которого указывал М.Д.Приселков28 и которое должно было отразиться в великокняжеском Своде 1281 г. (митрополит Кирилл II скончался в декабре 1280 г. в Переяславле-Залесском, гостя у великого князя Дмитрия Александровича). Что же касается последнего ростовского (по содержанию) чтения Свода 1305 г. – о ссоре Борисовичей под 6789/1281 г., – то оно, учитывая ту роль, которую, согласно летописи, сыграл в их примирении великий князь, скорее всего, было составлено великокняжеским летописцем.

Таким образом, сделанные в настоящей статье наблюдения привели нас к выводу, что ростовское летописание второй половины XIII в. отразилось в Своде 1305 г. в редакции, которая возникла в период короткого княжения в Ростове князя Глеба Васильковича в 1278 г. и в последующие год или два была пополнена немногочисленными приписками.

  1. См.: Муравьева Л.Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII – начала XV века. М., 1983. С. 201-207 и далее.
  2. Лурье Я.С. Летопись Троицкая // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып.2. Л., 1989. Ч.2. С. 66.
  3. Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI-XVII вв. М., 1980. С. 134-146, 153-157.
  4. Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М., 2001. С. 515-517.
  5. Приселков М.Д. История русского летописания XI-XV вв. СПб., 1996. С. 151-154; Он же. «Летописецъ» 1305 г. // Века. Пг., 1924. Т.1. С. 30; Он же. История рукописи Лаврентьевской летописи и ее изданий // Ученые записки ЛГПИ. 1939. Т.19. С. 192, 195.
  6. Приселков М.Д. История... С. 136-159.
  7. Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 282-285.
  8. Насонов А.Н. История русского летописания XI-начала XVIII века. М., 1969. С. 192-199.
  9. Лимонов Ю.А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. С. 135-154.
  10. Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). СПб., 1913. Т.18. С. 75-78; Приселков М.Д. Троицкая летопись. М.; Л., 1950. (Далее – Троицкая летопись.) С. 333-338.
  11. Ср.: ПСРЛ. М.; Л., 1963. Т.28. С. 61, 220.
  12. ПСРЛ. СПб., 1885. Т.10. С. 154-157.
  13. Ср.: ПСРЛ. М., 1962. Т.1. Стб.442-444, 466-467; Т.10. С. 156; Т.18. С. 76; Троицкая летопись., С. 336.
  14. О ней см.: Лаушкин А.В. К истории возникновения ранних проложных Сказаний о Михаиле Черниговском // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1999. № 6. С. 18-24.
  15. ПСРЛ. Т.10. С. 104; М., 1965. Т.30. С. 87.
  16. ПСРЛ. Т.1. Стб.473.
  17. ПСРЛ. Т.18. С. 75; Троицкая летопись. С. 335. О вокняжении Глеба прямо сообщает только Ник. и косвенно – Пискаревский летописец, вообще очень расположенный к белозерским князьям (ПСРЛ. Т.10. С. 154-155; М., 1978. Т.34. С. 99). Однако время возникновения этих сообщений установить невозможно.
  18. Тихомиров М.Н. Забытые и неизвестные произведения русской письменности // АЕ за 1960 г. М., 1962. С. 239.
  19. Пресняков А.В. Образование великорусского государства. М., 1998. С. 350. Примеч. 125.
  20. Перезахоронение было проведено «по смерти за 9 недель» (ПСРЛ. Т.18. С. 77), т.е. около 14 февраля 1279 г. Великий пост в 1279 г. начался 13 февраля.
  21. Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т.5. С. 386-393.
  22. ПСРЛ. Т.18. С. 75-76.
  23. ПСРЛ. Т.1. Стб.473; Т.18. С. 70, 72.
  24. Копанев А.И. История землевладения Белозерского края XV — XVI вв. М.; Л., 1951. С. 20; Голубева Л.А. Весь и славяне на Белом озере. X — XIII вв. М., 1973. С. 195.
  25. См.: Прохоров Г.М. Сказание Паисия Ярославова о Спасо-Каменном монастыре // Книжные центры Древней Руси. XI — XVI вв. СПб., 1991. С. 155-156; Он же. Повесть о Устьшехонском Троицком монастыре и рассказы о городе Белозерске // Там же. XVII век. СПб., 1994. С. 165-167.
  26. ПСРЛ. Т.18. С. 76.
  27. ПСРЛ. Т.1. Стб.525-526.
  28. Приселков М.Д. История... С. 148-149.

В ноябре 2000 г. автор настоящей публикации обратился к ростовцам – участникам очередной конференции «История и культура Ростовской земли» – с просьбой заполнить анкету «Мой Ростов», посвященную недавнему прошлому их родного города и задуманную как продолжение ростовского цикла социолого-градостроительных исследований1. Около 10 человек согласились тогда это сделать. К сожалению, по почте пришло всего четыре заполненных формуляра. Причинами могли быть занятость потенциальных респондентов, их сомнения в смысле данной затеи, или, что особенно печально, плохая работа почты. Полученных анкет, безусловно, недостаточно для каких-либо серьезных обобщений. Однако их содержание, эмоциональный накал и эвристический потенциал все же заставили меня подготовить эту статью.

Вначале остановлюсь на причинах, побудивших меня к такому достаточно нетрадиционному исследованию. Первая причина связана с проблемой определения и понимания исторической городской среды. Считаю, что в это комплексное понятие входят не только старинная застройка и дошедшие до нас памятники, но и люди – живые и ушедшие субъекты этой среды. В таком понимании историческая среда предстает не просто многослойным, но многопоколенческим явлением. Укажем на три ее основных временных типа. Это, во-первых, «среда прошлого» с безвозвратно ушедшими субъектами, о жизненном наполнении которой можно судить лишь по материальным остаткам и вербальным свидетельствам. На противоположном конце исторической оси находится «среда настоящего», субъектами и носителями которой являемся все мы здесь и сейчас. И, наконец, «в промежутке» – среда недавнего прошлого, которая уже не существует в своей органичности и целостности, но деятели (участники, субъекты) которой живы, обладают особым, личностным видением ситуации и могут напрямую свидетельствовать о ней2. Рискну предположить, что изучение этого промежуточного (полувиртуального-полуреального) слоя среды и соответствующих «медиаторных» периодов городской истории могло бы поддержать утрачиваемую целостность исторической среды, скрепить прошлое и настоящее города.

Вторая проблема – проблема городской идентичности. Наши небольшие исторические города, в советский период дотировавшиеся и управлявшиеся из центра, утратили навыки самоуправления, и, будучи «отпущенными на волю», оказались слабыми и пассивными. Да и самостоятельные городские сообщества к сегодняшнему дню в них не оформились. Одновременно усилились процессы, которые принято обобщенно описывать словом «глобализация» – агрессивное давление внешнего мира с новыми соблазнами потребления, с навязываемыми поведенческими стереотипами, неорганичными для полутрадиционного-«полугородского» позднесоветского образа жизни. В результате эти города начали резко терять самоидентичность, еще сохранявшуюся в «застойный», относительно спокойный период. Только наращивание собственных смыслов города можно противопоставить этим процессам. И любой «кирпичик» здесь будет полезен – в том числе и воссоздание той модели последнего относительно устойчивого периода городской истории, которая проступает в ответах участников опроса.

Третью проблему обозначим как градостроительный аутизм. Большинство отечественных специалистов-градостроителей традиционно убеждены в абсолютной незначимости горожанина для процессов разработки, утверждения, реализации градостроительных документов. Нормальным делом считается выполнение градостроительного проекта без какого бы то ни было социального заказа на него, исходящего из города, и т.д. Так повелось со времен Екатерины II и продолжается по сей день. Но такие замкнутые внутри профессии работы все чаще встречают молчаливый отпор на местах. Социум на них просто никак не реагирует. Пока наши разработки не касаются прямо интересов тех людей, кто должен и может их продвигать на местах, они не будут реализовываться. Следовательно, нужно знать эти интересы, специально изучать «субъектную картину» среды на предварительных стадиях любой градостроительной акции. При этом опыт показывает, что учет некоего обобщенного «коллективного субъекта» на основе количественных, позитивистских социологических методов (массовые опросы и т.д.) недостаточен, хотя и добавляет порой новое содержание градостроительным проектам или программам. Нужен, на мой взгляд, непосредственный выход на рядового горожанина, прямой контакт с ним, установление с ним обратной связи. Соответственно, нужны качественные методы исследований городского социума, и опрос «Мой Ростов», надеюсь, находится в этом русле.

И четвертое – проблема «спящего» социума. Градостроитель не спрашивает, но и горожанин молчит. Массовая пассивность людей в отношении к той части их жизненной среды, которая связана с городом – повсеместна, характерна не только для Ростова. Однако работать даже в самом ценном с архитектурно-исторической точки зрения городе, но как бы «ни для кого», не только не эффективно, но и не интересно. Горожане сегодня не готовы к диалогу со специалистами, и наоборот, и «сам по себе» такой диалог не начнется. Значит, мы должны взаимно готовиться к этому диалогу, отрабатывать его методы – и данный опрос мог бы стать одним из шагов на этом пути.

Таков «бэкграунд» этого исследования, целью которого является теоретическая реконструкция «более естественного» состояния города (эпохи «до телерекламы», или «до глобализма»), составление «модели» (образа) такого состояния, которая могла бы помочь пониманию города и профессиональной работе с ним, и исследование причин ощущаемых изменений в общем характере городской среды, происходящих при относительной стабильности ее инерционных материально-пространственных составляющих.

Какие же черты «субъективного исторического образа» Ростова проступают в полученных мною текстах? Процитируем ответы первых участников опроса3, структурировав цитаты-описания в последовательности «свой дом – озеро Неро – Кремль», которая представляется своеобразной формулой освоения Ростова его уроженцем.

Родной дом. «Я жила в прекрасном деревянном доме с мезонином, построенном в конце 18 в. и купленном моим прадедом в 1880-х гг. <…> Помню водосточные трубы в виде раскрытых пастей дракона, мощные ворота <…>. Дом был «добровольно» отдан государству в 1928 г. Постепенно заселился разнообразной публикой. Всего, кроме нашей, в нем обитало 6 семей. Жили дружно. Дети росли стайкой со своими законами <…> Начиная с ранней весны, более старшие по возрасту женщины полдня проводили на лавочке во дворе. Друг с другом ладили, выручали в трудные минуты. Воровства не было <…> [Речь идет о конце 1950-х – 60- годах – А.И.]. Встречаясь сейчас, первым вопросом звучит: Ты давно была у дома?». «Перед окнами отец насадил жасмин, сирени, жасмины, берез – для красоты. Во дворе был «палисадник» с цветами. Возле «сарайки» – дуб, клен, березу, вишни, каштан, сирень, орешник – также для души. У нас была пара грядок, но это только для развлечения. Мы тогда [подчеркнуто респондентом – А.И.] не занимались приусадебным хозяйством». «Детство: прозрачный как стекло, ровный лед озера; Яковлевский, отражающийся в нем; кусочки ледышек, летящие по нему (их бросает отец); тихие волны, лодка, я за веслами (отец учит грести: равняйся на колокольню); Митрополичий сад Кремля, пруд, над ним склонилась ива, она цветет, аромат ее весны; я сижу на иве, ноги под водой; демонстрации через Кремль, веселье, народ, музыка, цветы, флаги; смотровая площадка Водяной башни, вид на Ростов». «Я родилась в частном доме. Он полностью принадлежит моей семье. Строили бабушка с дедом. Дед, а потом папа, занимались техникой. А потому во дворе всегда было много народу. Все праздники именно у нас собирались родственники. Особенно после демонстраций».

Озеро. «Наши родственники жили долгое время на берегу озера. Мы часто у них бывали. Там были мостки, где мы, дети, очень любили гулять, играть. Это около Рождественского монастыря. Других воспоминаний [об озере] нет». «Мои первые детские воспоминания связаны с озером. В детстве ходили ловить рыбу с плота, сначала с папой, а затем с подружкой. Рыбу я не ловила, мне было жаль червяков, а просто сидела с ней за компанию, а в юности – поездки на лодке». «Озеро вошло в мою жизнь медленно, постепенно, но навсегда. Никогда и не думала, какое место оно занимает. Просто оно есть, как часть меня. Потребность сидеть на берегу, ходить по воде. Вдыхать аромат его воды. Видеть отраженья». «О! Озеро – оно живое в любое время года! Насколько можно, знаю его историю (геологическую и пр.). Берега неудобные. Но вся котловина!!! Такого нет нигде!!!». «Ростов и озеро невозможно представить друг без друга, озеро оно всегда рядом, каждый день я вижу и слышу его, в нем есть что-то магическое и притягательное».

Кремль. «Кремль [в моем детстве] был частью центра города, с музеем не ассоциировался никак. В какой-то степени [он был] обыденным, но своим». «Центр города – это все около Кремля (магазины, рыночная площадь). [Посещала его] практически постоянно. Я училась в гимназии, она в центре, мы гуляли по центру после школы. А потом я работала в музее, т.е. в центре города». «В детстве я почти не помню Кремль. В школьные годы нас водили на экскурсии (слабо помню). А в 9-10 классах я стала ходить на занятия в музей и Кремль стал родным». «Вспоминается проход через кремль, когда был пролом в западной стене, было и красиво и очень удобно». «От моего дома виден Кремль. А потому у меня перед глазами постоянно город». «Сейчас, в силу обстоятельств, я работаю за пределами города. Мне очень не хватает Кремля, центра. Когда есть возможность, я обязательно бываю в центральной части города, только там я понимаю, что я действительно дома, в Ростове». «Горожане за годы существования ММЦ «Спутник» были «отучены», отстранены от Кремля. До сих пор в народе говорят не «в Кремле», а в «ММЦ». Притянуть горожан к Кремлю до сих пор трудно; даже детей, даже учителей истории. Грустно. Кремль – «и тогда в детстве, и сейчас – это символ Ростова; то, без чего нет Ростова; непременная часть моей жизни. Всегда».

Приведу и несколько фрагментов ответов на один из самых трудных вопросов анкеты о духе Ростова – субстанции трудноуловимой, но, судя по ответам, имеющей место быть. «Мне кажется, что дух города в Кремле, монастырях. Именно там понимаешь, что соприкасаешься с чем-то вечным. <…> Я проработала в Кремле 12 лет. Но каждый раз, заходя в храмы, у меня захватывает дух». «…Кажется, если душа города есть, то она здесь – в Кремле на берегу озера». Ростов – «это мой дом. Уже возвращаясь откуда-либо и выходя на перрон вокзала, я понимаю – я дома. Это мой город, и я его люблю. Город древний, но в то же время современный, красивый, близкий, неповторимый. Я люблю путешествия, но возвращение домой всегда самый приятный момент». «Душа Ростова – в его еще сохранившейся монументальной архитектуре; дух великого города живет и в ней, и в звонах ростовских колоколов; он развеян над озером, он был всегда, и чтобы чувствовать его, надо просто пустить город в свое сердце». Дух Ростова «прежде всего <…> в особом характере коренных ростовцев, который отличает их от приезжих. «Надменные гордостью ростовцы» – они таковы и до сих пор». «Ростов это единственное место на земле, где я бы хотела жить и поэтому живу. Хотя у меня были возможности уехать и даже в большие города, притяжение Ростова оказалось сильнее личных (в смысле выхода замуж) и карьерных интересов и побуждений».

Большее количество анкет позволило бы судить о любимых занятиях, играх и других способах времяпрепровождения ростовцев второй половины прошлого века, об их любимых, самых популярных местах, о «народной топонимике» Ростова, вообще о субъективных смыслах тех или иных частей городского пространства, о соотношении и рейтинге различных районов города (так, «…Куба для ростовцев это уже не Ростов» из-за того, что населена она людьми из села, нанятыми на РОМЗ), и т.д. Можно было бы больше сказать и о субъективном восприятии происшедших с городом изменений (к примеру, «Кремль [теперь] вечером и ночью закрыт. Жаль, что нельзя погулять»; «Ул. Ленинская <…> ранее считалась главной, парадной улицей города»; «…Постоянно ощущаю неприязнь коренных жителей к приезжим <…>, неважно к каким: русским, евреям, украинцам, чеченцам… Меня оскорбляют на первый взгляд безобидные, бытовые реплики в адрес нерусских людей»; изменения произошли «трагически важные. Город отдан на растерзание первым встречным «обещалкиным». Преступное разрушение центра. Безответственное отношение к традиционной архитектуре. Всеобщее равнодушие».

Несмотря на ретроспективную направленность анкет, все участники опроса высказали определенные суждения о будущем Ростова. Радует, что при вполне трезвом видении респондентами городских проблем эти суждения в целом конструктивны и оптимистичны. Еще раз подтвердилось: потенциал Ростова – прежде всего в его людях.

Что же касается исследовательской интерпретации ответов, нельзя не согласиться с одним из респондентов: «…Мне кажется, что не все можно объяснить логически, есть какие-то интуитивные, интимные нити, связывающие людей и город. Кто-то это чувствует, кто-то нет». Полученные анкеты, очевидно, требуют какого-то иного аналитического инструментария, чем простой подсчет процентов и рейтингов, свойственный обычному социологическому исследованию. И мне еще предстоит найти корректные пути «неразрушающего» анализа получаемых ответов, в которых и через которые «дышит» и проявляется Город Ростов как самостоятельно живущий, «живой», исторический субъект.

В заключение хочу поблагодарить откликнувшихся на анкету людей и выразить надежду, что исследование недавнего прошлого Ростова будет продолжено4. Уверен, что его результаты могут быть очень интересными.

  1. Иванов А.В. Ростовский Кремль в системе представлений жителей Ростова Великого о городском центре (по результатам социолого-градостроительного исследования) // История и культура Ростовской земли. 1999. Ростов, 2000. С. 87-93; Иванов А.В. Учет особенностей социального восприятия городского центра при разработке Федеральной целевой программы «Возрождение и развитие Ростова Великого» // Социальное участие при разработке и реализации региональных программ развития (теоретические и практические подходы). Мат-лы Всеросс. науч.-практ. конф. 7-9 октября 1999 г. Москва, 2000. С. 74-87; Иванов А.В. Ростов Великий: возможности участия населения в сохранении архитектурно-градостроительного наследия и возрождения // История и культура Ростовской земли. 2000. Ростов, 2001. С. 237-242.
  2. Разумеется, это весьма укрупненная картина. Все мы в той или иной мере одновременно являемся субъектами всех упомянутых типов исторической среды. Это тонко отмечено одним из моих респондентов: живу в Ростове «с детства, вот уже 50 лет реально, и лет 300 – виртуально, “там” у меня больше знакомых, чем “здесь”».
  3. Три респондента живут в Ростове с самого рождения или с детства, один – более 10 лет, у всех высшее образование, все по работе связаны или были связаны с Ростовским музеем. Все они дали разрешение автору статьи на цитирование своих ответов. Орфография и пунктуация ответов сохранены.
  4. Формуляры анкет можно получить в дирекции ГМЗРК.

Суеверные представления выступали на протяжении долгого времени одним из компонентов духовной жизни русских. Имеющее в основе культ сверхъестественных сил, существование которых осуждалось или не признавалось господствующей в феодальной России православной церковью, данное явление «народной религиозности» со времени принятия христианства представляло собой объект осуждения не только со стороны духовных иерархов, но и государства.

Например, в церковном уставе Владимира Святославича Красное Солнышко по списку XIII в. в качестве вида преступления называлось «чародейство»1. В составленной в 1150 г. смоленским князем Ростиславом Мстиславичем грамоте расследование проступков, связанных с обвинением в колдовстве, входило в круг дел как епископских, так и княжеских судов2. В 1227 г. в Новгороде, согласно летописи, «изъгоша волхвов четыре творяхуть я потворы деюща, а Бог весть и, сожгоша на Ярославле дворе». Согласно версии составителей Никоновской летописи казнь новгородских волхвов состоялась вблизи резиденции архиепископа3.

Достаточно показателен в рассматриваемом отношении факт созыва при Иване IV Грозном в 1551 г. Стоглавого Собора. Здесь в числе нарушений церковного характера назывались отмечания нехристианских (языческих) праздников, обращения к «волхвам и обавникам (колдунам.–А.К.)»4. Поставив под запрет названные явления бытовой жизни российских подданных, Собор предупреждал: «Аще же неисправлени будут и по запрещении еллинских (т.е. языческих. – А.К.) сих хитростей и не останутся, всячески о т ц е р к в и д а и з ж д е н у т с я (разрядка наша. – А.К.)5.

Период XVII-XVIII вв. характеризуется усилением борьбы с суевериями. Наиболее ярко это проявилось в колдовских процессах, количество которых в данное время значительно увеличилось. Материалы дел XVII в. позволяют выяснить некоторые детали обвинений. Так, «колдун» Терешка Малакуров «признался» в том, что насылал порчу на людей, которые начинали страдать психическими расстройствами: «а иной ичет, и себя ест и людей кусает»; в начале XVII в. крестьянин из Галицкого уезда Митрошка Хромой имел контакты с бесом, а «словет нечистой дух по их ведовским мечтам кикимора»; подследственный Васька Иванов в целях «чтоб з жонкою воровать (прелюбодействовать. – А.К.)» отрекался от Иисуса Христа. Для этого он «крест за спину клал, и в воду плевал, и дьявола в помощь к себе призывал»6.

Предметом нашего исследования служит политика государства и церкви по борьбе с суевериями в Ярославском крае в XVIII – начале XX вв. Цель работы – изучение вопросов, связанных с определением круга преступлений, объединенных термином «суеверные»; пониманием мотивов, которыми руководствовались производившие дела об «отступлениях от веры», характером контроля над исполнением «антисуеверных» постановлений в данный период.

В качестве источников для настоящего исследования выступают акты российского законодательства XVIII в., касающиеся изучаемого типа нарушений, и материалы судебных дел XVIII – начала XX вв. по обвинению в суевериях, определенная часть которых находится в архивах.

Рубеж XVIII в. отметился кампанией по борьбе против некоторых социальных категорий. Так, в 1705 г. предписывалось старостам и крестьянам «сотен» соседнего с Ярославским Вологодского уезда в своих селениях задерживать «татей и разбойников и смертноубийцов и зажигальщиков и волшебников и чародеев и ведунов и порчельников, которые продают вино, табак, пиво, мед и брагу»7. Обратив внимание на дату издания указа (1705 г.), предположим, что он выступал как один из аспектов политики по борьбе с народными движениями начала XVIII в., участниками которых нередко становились названые в указе люди. Любопытно упоминание «волшебников», «чародеев», «ведунов» и «порчельников» в числе уголовных преступников.

Регламентацию видов наказаний за «волшебство» мы считаем возможным связывать с предписаниями «воинского» (30 марта 1716 г.) и «морского» (13 января 1720 г.) уставов. Так, в первом запрещалось среди солдат «чародейство». Виновный в нарушении правила «приговаривался» к публичному церковному покаянию, а «по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицпрутен наказан или весьма сожжен имеет быть».Так же предусматривались аналогичные наказания не только «исполнителя», но и «заказчика» преступления, если факт «заказа» имел место8. Указ от 25 мая 1731 г., отмечавший случаи обращений российских подданных к «волшебникам», требовал первых «бить кнутом», а последних – сжигать. Однако при условии «явки с повинной» предусматривалось «отпущение вин без всякого изтязания»9.

«Устав благочиния или полицейский» от 3 апреля 1782 г. позволяет ответить на вопрос о признаках колдовства: ворожба здесь характеризовалась как способность к «начертаниям на земле», «пуганиям чудовищем», толкованию снов, «нашептываниям ( заговариваниям.–А.К.) на бумагу или траву», поискам кладов (очевидно, использованию при этом различных магических приемов), гаданиям10.

Ряд специальных статей законов был посвящен такому явлению, как «кликушество» (бесноватость). Известно, что указ, изданный 7 мая 1715 г. предписывал «страдавших» этой болезнью «имая приводить в приказы и розыскивать (т.е. допрашивать с применением пыток.–А.К.)»11. «Высочайшие резолюции на докладные пункты Синода», опубликованные 12 апреля 1722 г. требовали разглашающих «какое чудо притворно и хитро чрез кликуши или чрез другое что или подобное тому» ссылать на галеры «с вырезанием ноздрей»12.

В качестве инстанций в сфере надзора за «благочестием» выступали рядовое духовенство и архипастыри, совершавшие для этого периодические «обозрения» епархий. Закон от 25 ноября 1737 г. с целью выявления «суеверцов» обязывал епископов к учреждению должностей «десятоначальников» и заказчиков (благочинных). Последние под угрозой лишения сана, физических наказаний или ссылки в монастырь должны были в конце каждого полугодия посылать в Духовные правления и консистории «рапорты о суевериях», сведения из которых включались в архиерейские отчеты перед Синодом. В случае недонесения определенной информации епископы отдавались в синодский суд и штрафовались13. В качестве примера приведем выдержку из «рапорта» 1807 г. «Строитель иеромонах» Ростовского Петровского монастыря Серафим «с братиею» сообщал, что «во оном Петровском монастыре в течение первой сего 1807 года половины имелось благополучно никаких суевериев ложных чудес и кликуш неусмотрено»14. Таким образом, мы можем констатировать тенденцию к закреплению в XVIII в. юрисдикции на расследование дел, связанных с колдовством и различными категориями суеверий не только за духовными, но и гражданскими судебными органами.

Затронув тему, связанную с законодательством о суевериях, рассмотрим вопрос об его исполнении в различных местах Ярославского края в XVIII – начале XX вв. Чтобы раскрыть данную проблему, обратимся к изучению материалов «процессов» о колдовстве и суевериях.

Чаще всего, поводом к возникновению дела служило «доношение», автором которого выступал человек, хорошо знавший обвиняемого в преступлении. Последнее связывалось обычно с нахождением с подозреваемым в определенных (служебных, родственных) отношениях. Так, 23 августа 1779 г. в донесении архиепископу Ростовскому и Ярославскому Самуилу выполнявший функции благочинного протоиерей Соборной Воскресенской церкви г. Мологи Феодор, ссылаясь на слова прихожан, обвинил священника подведомственного с. Балабонова Рыбинского уезда Матвея Самсонова в «незаконном» лечении людей. Глава благочинного округа сообщал, что незадолго до этого приходские священники Косма и Иван, дьячок Неофит и два крестьянина встретили женщину Ефросинью, выходящую из дома Самсонова. В ответ на просьбу показать, что она несет, крестьянка «выняв из за пазухи тряпичку завязанную узлом подала из них священнику Козме, говоря: Вот де что дал мне священник Матвей лечить соседа ее крестьянина Михаила Яковлева у сына ево малолетнаго...за ухом болезнь и взявши то оные священники...увидяли что во оной тряпице имеется измятая солома и в ней несколко сушеной травы или сена»15. По решению епархиального правления обвинявшийся в «лечении больных травами и вылиями (окачиванием водой.–А.К.) и чтениями подрядных (неканонических.–А.К.) молитв» Матвей Самсонов был сослан в Пошехонский Адрианов монастырь16.

Нахождение заговорных писем также могло выступать поводом к началу процесса. 17 июня 1753 г. десятоначальник диакон Иван Васильев доносил ростовскому архиерею Арсению об обнаружении в доме его родного дяди, 54-летнего настоятеля церкви Иоанна Богослова c. Едомского Ярославского уезда Григория Акимова, «письма», причисляемого к таким, которых «держать у себя не надлежит»17. Изучение содержания оригинала «письма», приложенного к «доношению», позволяет охарактеризовать его как заговор. Вызванный на допрос священник, отрицая принадлежность заговора, объявил, что «богохульства еретичества волшебства расколу и никакого суеверия за собою не имеет». Однако вторичный допрос подозреваемого позволил выяснить следующее: «писал он поп (письмо.–А.К.) в малых и несовершенных летах прежде произведения ево в попа и до определения ево к … богословской церкви в пономари простотою и неразумением своим…». Согласно приговору, обвиняемый в «суеверии» священник Григорий Акимов был «священства лишен вовсе и во знак того ево лишения на голове и бороде ево волосы острижены» и передан для дальнейшего расследования в Ярославскую провинциальную канцелярию18. В развитие вопроса, связанного с данным следственным процессом, скажем, что в конце 1753 г. от находящегося в богадельне Борисоглебской слободы Ярославского уезда Григория Акимова в Ростовскую духовную консисторию было подано «прошение» о восстановлении священничества в связи с низким уровнем материального положения семьи. «Невозможно»,–таков был ответ Архипастыря19.

Отдельной темой судебных процессов выступали так называемые «чёрные» заговоры. В августе 1753 г. в ходе осмотра дома священника с. Никольского Пошехонского уезда Ивана Максимова было обнаружена тетрадь с заговорами, составленная его сыном священником Макарием. Следователям последний сообщил, что заговоры были им списаны шесть лет назад с оригинала, принадлежащего брату Стахею Иванову. К делу было приложено описание «богопротивного письма». Приведём отрывки из него: «на первой и на второй странице написан заговор как преклонять женский пол к блудодеянию и к прелюбодеянию…на второй странице во окончании того пис[ь]ма написаны слова а.д.к.н.и…на третьей странице сначала написано: стоит море окиян в окияне море остров буян и протчие забобонные (т.е. суеверные.–А.К.) речи написаны…на той же третьей странице сисподи (т.е. снизу.–А.К.) на обороте: «Аще кто сию тетрать возмет да утаит ее и тот человек на свете проклят». Также был проведен анализ содержания заговоров, некоторые элементы которого вызывает интерес. Так, заговор на «преклонение» женщин содержал следующие слова: «Стал неблагословясь пошел неперекрестясь»; «отрицаюсь от веры хр[и]стовы и отца своего и матери и прикасаюсь вам сатана аз есмь приимите меня раба Б[о]жия и я рад вам служить и работать…пять слов а:д:к:н:и:(означают.–А-К.) а тому делу ключь н[ы]не и присно»; «заговор к судьям» начинался так: «и иду наних аки волк а они передомной падайте аки овец»20. Кроме того, были найдены тетради, в числе которых упоминалась запись «суеверных вопросов и ответов»21.

Стахей Иванов «по плетьми» признался в том, что в 1749 г. был в гостях у дьячка церкви Николая Чудотворца «что на Лапушке» Ивана Козмина, дававшего списывать «волшебные писма»22. Несомненно, тяжесть приговоров и наказаний в приведённых следственных процессах связывалась с наличием «волшебных» и, даже, антихристианских заговорных «писем», факт которого, конечно, не соответствовал церковным правилам поведения. С другой стороны, следует сказать, что содержание заговоров, направленных на достижение, по мнению церковного учения, «земных», «суетных» благ (плотской любви, покровительство властей и т.п.) осуждалось как переосмысливающее аскетические принципы христианства23. В нашем случае положение усугублялось нахождением под следствием непосредственных представителей церкви.

Особое внимание уделялось обвинениям в связи с «нечистым». В ноябре 1765 г. в Ярославской провинциальной канцелярии состоялся допрос жительницы д. Тишино Ярославского уезда Екатерины Ивановой, вина которой, согласно доносу ее односельчан, состояла в порче свадьбы. В результате применения пыток, женщина сообщила, что с помощью какой-то «травки», полученной от умершей «уже лет з девять» жительницы соседней деревни, привлекала на службу себе являвшихся «во образе человеческом» двух «диаволов» Ивана и Андрея. «Не зная им никакова дать дела, – говорила крестьянка, – велела таскать им каменья в реку Молокшу и тогда оные диаволы…года с три часто под окошком ходили»24. По сведениям допрашиваемой, она, выполняя просьбу своих односельчан, посылала чертей в г. Выборг и Санкт-Петербург, чтобы посетить их родственников25. Между тем, организовав очную ставку подозреваемой со свидетелями, следователи заключили, что «волшебства за ней не оказуется», поскольку подсудимая «совершенно знатно о всем том прежде показывала…напрасно нестерпя причиненных ей побои и притеснений». По решению приговора, состоявшемся в октябре 1766 г. предписывалось «женку Катерину допустить входа церковного и постится ей елико (сколько. – А.К.) сей месяц»26.

В данном случае, привлекает внимание не только факт самообвинения, но и мотивы, с помощью которых крестьянка «излагала» свою связь с «нечистой силой»: использование «диаволов» в трудоемкой и практически невыполнимой, по физическим возможностям человека, работе (носить камни, отправляться на дальние расстояния). Отметим, что по русским поверьям, одним из известных признаков, присущих образу колдунов и ведьм, выступала связь с представителями демонологии, которых они обязаны были занимать определенной работой. В случае отсутствия последней, «нечистой силе» давались тяжелые и часто бессмысленные задания27. По-видимому, используемый при допросе названный «мифологический» сюжет был хорошо известен подозреваемой.

Как говорилось ранее, факты «кликушества» также служили условием для возникновения процессов о суевериях. Известно, что 27 сентября 1756 г. канцелярист Ярославского магистрата Василий Сретенский объявил, что живущую у него девяностолетнюю Ульяну Семёнову дочь «так жестоко ломает, что при том оная наподобие собаки лает, и от великого ломания она состоит уже близ смерти». Вина пала на квартиранта Сретенского посадского человека Степана Григорьева сына Старцева, который, по словам заявителя, испортил старуху «незнамо какими чарованиями и кореньями». Старцев, вызванный в магистрат, сообщил, что «зелье» приобрёл у крестьянина с. Козьмодемьянского (уезд неизвестен) Тимофея Григорьева Панова. 5 октября 1756 г. не избежавший пыток Панов объявил, что со Старцевым не знаком и колдовать не умеет. Как стало известно в процессе следствия, Панов ранее, в 1742 г., проходил по «волшебному» делу, когда «дал якобы заговорного коренья содержателю Ярославской полотняной фабрики Ивану Затрапезнову, в умысле к смертному убийству», но был оправдан28. Окончание следствия нам неизвестно. Тем не менее, приведённый пример показывает отчасти характер отношения властей к «порче» как преступлению и подозреваемому в нём.

Однако, как свидетельствует судебная практика рассматриваемого периода, нередко в качестве обвиняемого выступал сам объект порчи, что соответствовало требованиям законов (см. выше). В 1765 г. в Переславль-Залесской провинциальной канцелярии был возбуждён процесс против десяти «ямщичьих женок», которые во время церковной службы ложно «выкликивали на ямщика Ивана Короткого, что он их испортил». По указу Сената от 10 февраля 1766 г. «мнимых кликуш» следовало «учинить в страх другим, чтоб таковых же притворстве делать не дерзали наказание плетьми, и по наказании [о]свободить»29.

Как видим, процессы о «порче» часто заканчивались с различными результатами. Очевидно, аналогичных случаев было так много, что 14 марта 1770 г. Сенатом был издан закон, регламентирующий порядок вынесения приговоров по обвинению в порче. В целях пресечения случаев аналогичных дел в будущем, Сенат повелевал местным органам власти: «Буде бы где кликуши появились…чинить оным наказание, и показаньям их не только не верить, но и не принимать»30. Итак, данным постановлением практически отменялось понятие «порчи» как преступление, а «кликушество» подтверждалось незаконным. Примером последнего может служить отрывок из «Воспоминаний» ростовского краеведа, крестьянина А.Я. Артынова о существовании в его родном селе Угодичах женщин-«крикуш». Местный становой пристав «строго приказал им молчать или идти под арест, что же случилось? Нечистый дух не захотел быть под арестом и замолчал…нынче нечистый дух к нашему женскому полу уже не касается»31.

В качестве одного из объектов критики со стороны государственных и высших духовных органов (особенно последних) являлись производимые священниками различные нарушения церковной обрядности, которые часто носили характер «суеверий». В 1816 г. в Ростовском духовном правлении расследовались «противные церковному чиноположению вымыслы и поступки», совершенные настоятелем прихода с. Демьян Ростовского уезда Василием Семёновым для «своего корыстолюбия». Поводом к возникновению дела послужил рапорт благочинного пастыря с. Шульца Иакова, обвинявшего демьянского священника в суеверии. Приведём выдержку из донесения благочинного (с соблюдением особенностей орфографии): Василий Семёнов «как-то облаготворил никоторую икону Божия матери, называемая Ее Чудотворной ввёл обыкновение приэждят к оной с больными и бесноватыми людьми или кликушами разных приходов, вместо того, чтоб отслужить означенной иконе молебен, то он от сего благоугодного дела удаляет, а вместо сего внушает им за лучшее и полезное прочтение над оными в церькви заклинательных молитв, поставляет страждущего пред иконою над горшком с разженными угольями, полагая в оной ладан, закрывая больного пеленою, потом скачивает с иконы воду, соединяет оную с церковным вином, ладоном и елеем, даёт оную пить, и прочие делая неблагопристойности…сей суеверный поступок, как противный церкви святей, так и званию священства не согласный». По словам шулецкого благочинного, на его замечания обвиняемый внимания не обращал32. Проанализировав описание в процитированном отрывке «суеверного» обряда, исполняемого священником с. Демьян, выделим следующие его элементы: определённая заклинательная формула (молитвы»), использование «сакральных» предметов («чудотворная» икона, горшок с углями и ладаном) и действий (покрытие больного «пеленой», «скачивание» с иконы воды, смешанной с вином, ладаном и елеем). Наличие названных компонентов, присущих некоторым «лечебным» церемониям знахарей33, позволяет характеризовать ритуал как «магический». Последнее, несомненно, и вызвало составление «доношения».

Продолжая тему данного сюжета, скажем, что допрошенный 11 октября 1816 г. Василий Семёнов отверг обвинения в свой адрес. Однако свидетели, в качестве которых выступали члены демьянского причта, подтвердили слова благочинного. 2 июня 1817 г. Ростовское духовное правление, ссылаясь на отсутствие ранее аналогичных проступков со стороны подследственного, постановило сослать его на шесть месяцев в Угличский Алексеевский монастырь с последующим восстановлением в сане священника. Также был наказан (в форме выговора) благочинный, своевременно не сообщивший о нарушении34. 20 декабря 1817 г. Василий Семёнов вступил в должность дьячка при церкви с. Поникарова Ростовского уезда35. Таким образом, сохранив за собой духовный сан, подсудимый, однако, был понижен в звании.

Как показывает анализ источников изучаемый периода, XIX – начало XX вв. характеризуются как уменьшением количества «колдовских» дел, так и снижением степени наказаний за исследуемый вид проступков. Показательно в данном отношении дело о «предсказателях», рассматривавшееся в 1911 г. в Ярославской духовной консистории. 28 мая 1911 г. архиепископу Ярославскому и Ростовскому Тихону было подано «доношение» от крестьянина д. Мартынова Мышкинского уезда Ярославской губернии Адриана Иванова Сумарокова, сообщавшего о появлении в своей местности людей, «которые объясняют народу прошедшее, предсказывают что будет и в будущем на земли…», и приглашавшего в связи с этим Архипастыря навести порядок и сделать «наставления» священникам36. 11 августа 1911 г. благочинный протоиерей с. Ново-Никольского Мышкинского уезда Андрей Преображенский в присланном епархиальному начальству рапорте, сознавая «что великий грех вперёд узнавать сокрытую от нас волю Божию», характеризовал, тем не менее, живущих в своём округе «предсказателей» Петра и Ксению Красавину как «благочестивых» людей, чьи пророчества нередко сбывались. «Знаю,–писал Преображенский,–что многие к ней (Ксении.–А.К.) ходят и спрашивают всё о пустых предметах: о женихах, о невестах, о болезнях, о разных житейских неурядицах, но неизвестно, чтобы кто её спрашивал о спасении. Многих Красавина посылает служить молебны и молиться, и чтобы распространяла какие-либо лжеучения и суеверия, того неизвестно…Соблазном для народа Ксения не служит, и худых отзывов об ней не слышно, только говорят, что полюбливает деньги и подарки»37. Несмотря на это, 30 июня 1912 г. консистория, обнаружив факт «лжепророчествования», обязала благочинного установить контроль над Красавиной и провести беседы на тему о «незаконности» её деятельности38.

Итак, проведенное исследование позволяет говорить, что материалы судебных процессов являются очень важным источником для изучения поверий и суеверных представлений русских в XVIII – начале XX вв. Они позволяют нам говорить, что в России XVIII – начала XX вв. суеверие являлось одним из самых распространенных правонарушений. В качестве доказательств вины подозреваемого могли выступать случаи «незаконного» (обычно с применением народных средств) лечения, порчи, вещания, наличия произведений апокрифического характера, «заговорных» («волшебных») писем. Между тем, послабления религиозным «предрассудкам» были и очень тяжкими проступками. Данное утверждение должно рассматриваться в связи с наказаниями, степень которых за совершение рассматриваемого типа нарушений, согласно существовавшим законам, была достаточно высока: физические истязания, ссылка на галеры, тюремное заключение, смертная казнь, лишение сана и направление в монастырь (последние для представителей духовного сословия). В то же время, заметим, что изучаемый период отмечается ослаблением мер взысканий и ограничением к своему окончанию непродолжительным лишением свободы, установлением контроля и т.п. В этой связи приведем мнение Н.Н. Покровского, отмечавшего, что «просветительский взгляд о более мягких наказаниях за волшебство и заговоры» начал преобладать с правлением Екатерины II39.

Тем не менее, вызывает интерес факт распространения веры в колдовство и порчу, как мы видели, в среде, как непривилегированных сословий, так и представителей рядового грамотного духовенства и государственных, в частности судебных, органов. Какова же причина данного явления? По мнению французского исследователя Э. Леруа Ладюри, в периоды усиления страхов на поверхность общественной жизни выступал примитивный пласт сознания40. В самом деле, изучаемый период в истории России отмечен многочисленными фактами эпидемий, войн, неурожаев. По-видимому, страх за жизнь вызывал со стороны людей защитную реакцию и заставлял их искать воображаемых источников угрозы–людей, жизнь которых не соответствовала принятым общественным нормам. В свою очередь, это становилось поводом к возникновению «колдовских процессов». В данном контексте нужно обратить внимание на такую важную проблему, как случаи самооговоров подозреваемых. По мнению некоторых авторов, распространённость названного факта следует связывать с неосознанной тенденцией социально или умственно неполноценных людей самоутвердиться и привлечь к себе внимание41. Однако, как нам кажется, самооговоры являлись также результатом жестокости пыток, применяемым по отношению к обвиняемым.

С другой стороны, анализ источников позволяет сделать вывод об изменении в рассматриваемый период отношения в государственных верхах к некоторым религиозным «предрассудкам». Если законы Петра I и его ближайших преемников обязывали наказывать колдунов как лиц, способных нанести вред «волшебством», то затем объектом расправы стали выступать не только колдуны (уже как обманывающие людей, а не обладатели «тайных» знаний), но и их жертвы (как носители суеверий). Данный факт мы можем связывать с трансформацией сознания определенных групп российского общества. Однако, сделанное утверждение в основном не относится к духовной культуре русского крестьянства. Известно, что в среде сельского населения достаточно долго сохранялась вера в колдовство. Отрицательное отношение к последнему здесь не редко проявлялось в репрессиях «колдунов», возникновении конфликтных ситуаций и в разбирательстве дел в форме самосуда42.

  1. Карташов А.В. Очерки по истории Русской церкви. М.: Терра, 1993. Т.1. С. 195.
  2. Там же. С. 199. Не исключено, что изданиями настоящих постановлений подтверждалась ветхозаветная и, следовательно, христианская традиция считать колдовство преступлением. Так, в одном из законов, данных Богом Моисею говорилось: «Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мёртвых или волховать, да будут преданы смерти; камнями должно побить их, кровь их на них» (Лев.20.27.).
  3. Афанасьев А.Н. Колдовство на Руси в старину // Афанасьев А.Н. Происхождение мифа. Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. М.: Изд-во «Индрик», 1996. С. 36.
  4. Стоглав. Спб., 1863. С. 264.
  5. Там же. С. 264.
  6. Черепнин Л.В. Из истории древнерусского колдовства // Этнография. 1929. № 2. С. 100-101.
  7. ГАВО. Ф. 496. Оп. 1. Д. 151. Л. 1.
  8. ПСЗ. Т. 5. С. 320. № 3006; Там же. Т. 6. С. 49. № 3485.
  9. Там же. Т. 8. С. 466. № 5761.
  10. Там же. Т. 21. С. 479-480. № 15379.
  11. Там же. Т. 5. С. 156. № 2906.
  12. Там же. Т. 6. С. 652. № 3963.
  13. Там же. Т. 10. С. 363. № 7450.
  14. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2696. Л. 8.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 7280. Л. 10 об.
  16. Там же. Л. 36.
  17. Там же. Д. 1750. Л. 3.
  18. Там же. Л. 37.
  19. Там же. Л. 35 об.
  20. Там же. Д. 1323. Л. 149-149 об.
  21. Там же. Л. 76.
  22. Там же. Л. 148.
  23. Горелкина О.Д. К вопросу о магических представлениях в России в XVIII в. (на материале следственных процессов по колдовству) // Научный атеизм, религия и современность. Новосибирск: Наука, 1987. С. 304.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 4018. Л. 3.
  25. Там же. Л. 3.
  26. Там же. Д. 3973. Л. 60.
  27. Так, исследователь Мологского края второй половины XIX в. А. Фенютин, отмечая распространение в регионе поверий о ведьмах, следующим образом характеризовал связь последних с нечистой силой: «Колдунья непременно обязана задавать работу каждому бесёнку или всем вместе, иначе ей самой не сдобровать. Эта порода чертей пребеспокойная. От верных слуг колдунье житья нет; по ночам она не спит, всё ходит, всё ищет: «Какую бы работу дать «детушкам»?» В глухую полночь, чтобы никто не увидел, колдунья выходит на улицу, нагребёт в подол песку, снесёт его домой и заставит бесенят пересевать столько раз, сколько ей вздумается, или считать каждую песчинку». (Фенютин А. Заметки о нравах жителей города Мологи. Оттиск из «Ярославских губернских ведомостей». 1863. № 50. С. 3.)
    Аналогичные представления были зафиксированы в конце XX в. В 1999 г. нами сделана следующая запись: «У одной ведьмы черти. О них говорили. Там полички наделаны. По углам полочки, там пшено наложено. Мы переговаривали: «Она колдунья, насыпала и кормит чертей что-ли ?». Её все колдунья да колдунья [называли]. Говорит [колдунья]: «Они считают пшено-то». А че щитают ? Так работу даёт». (Запись сделана автором от А.Н. Булановой (уроженка д. Митино Ростовского р-на Ярославской обл.) в д. Малиновка того же р-на 10 апреля 1999 г.)
  28. Трефолев Л.Н. Ярославль при императрице Елизавете Петровне // Трефолев Л.Н. Исторические произведения. Ярославль: Верх.-Волж. кн. изд-во, 1991. С. 86.
  29. ПСЗ. Т.16. С. 559. № 12568.
  30. Там же. Т. 19. С. 25. № 13427.
  31. Воспоминания крестьянина села Угодич Ярославской губернии Александра Артынова. М., 1882. С. 58.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 3791. Л. 2.
  33. Максимов В.С. Нечистая, неведомая и крестная сила. Спб.: ТОО «ПОЛИСЕТ», 1994. С. 147.
  34. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 3791. Л. 21 об.
  35. Там же. Л. 23.
  36. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 3. Д. 3193. Л. 1-1 об.
  37. Там же. Л. 5.
  38. Там же. Л. 5 об.
  39. Покровский Н.Н. Тетрадь заговоров 1734 года // Научный атеизм…С. 246.
  40. Цит. по: Гуревич А.Я. Ведьма в деревне и пред судом (народная и учёная традиция в понимании магии) // Языки культуры и проблемы переводимости. М.: Наука, 1987. С. 21.
  41. См. Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.: Искусство, 1990. С. 319.
  42. См., например: Миненко Н.А. Русская крестьянская община в Западной Сибири. XVIII– первая половинаXIX века. Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1991. С. 152; Фрэнк С. Народная юстиция, община и культура русского крестьянства 1870-1900 // История ментальностей, историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996. С. 237; Зубарева В.С. «Даты не можем сказать, когда это было, но было…» // Живая старина. 2000. № 4. С. 46-47.

Приложение

Заговор, обнаруженный в деле по обвинению дьячка с. Вышеславское Ярославского уезда Фёдора Степанова во владении «приворотного» письма (1776 г.).

Лягу я не помолясь встану не перекрестясь умоюся я ни водою ни росою пойду из избы не дверьми з двора не вороты собачьею дирою спиною лазеею в чистое поле ни путем, ни дорогой навстречу мне лысой бес гой еси ты лысой бес куды бредешь иду я [говорит] лысой бес в чистое поле пещер зажигать песок пересыпать пепелом перевивать Гой еси ты лысой бес послушай ты меня добраго молодца имярек не ходи ты гор пещер зажигать песок пересыпать пепелом перевивать пойди ты к красной девице имярек зажги ты унее душу и тело и ретивое сердце хоть и плоть и юность и ярость в жаленье и раденье в совет ей и любовь тосковала б и плакала жалела бы и радела совет бы советовала всегда со мной добрым молодцом имрек по всяк день по всякой час по всякое время на всяком деле, на всяком месте во дни и в нощи в часу и вполучасу и в перечасье во всех «24» часах в еде бы не заедала в питье не запивала в гулянье не загуляла ветром бы не одувало дождем не обмывало на воде бы не тонуло на огне бы не горело казался бы я доброй молодец имрек краше краснова солнышка миляя б отца и матери и всего роду и племени, пойду я доброй молодец имрек к красной девице имрек выну из белаго тела ретивое сердце запру ея в «30-ь» замков в «30-ь» ключей в три ключа отнесу те ключи в окиян море под тот алатырь камень по те ключи никому не хаживать а от меня добраго молодца имрек красную девицу имрек никому не отпытывать и не отворачивать от моего слова по ея век и будте вы мое слова крепкии и твердыи в договоре и не в договоре все за едино слово-трижды.

РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 6315. Л. 29.

Изучение формирования русской нетитулованной знати до недавнего времени носило характер исследования преимущественно того круга семей, который издревле находился на службе у великих князей владимирских и московских. Судьба боярства других княжеств-государств Северо-Восточной Руси рассматривалась выборочно. Как правило, внимание к аристократической верхушке Рязани, Ростова, Суздаля или Твери обращалось чаще всего тогда, когда эти центры уже оказывались под непосредственным влиянием государя всея Руси. Исключение, пожалуй, составляет лишь новгородское боярство, что прежде всего связано с особой ролью данного региона в истории страны, известной сохранностью источников, а также многолетними археологическими раскопками, дающими богатый для научного анализа письменный и вещественный материал.

В настоящее время в историографии наметился процесс к более пристальному вниманию к судьбам региональных элит (см. работы В.Д. Назарова, Б.Н. Морозова, С. З. Чернова и др.). Ранее в работах Н.П. Лихачева, С. Б. Веселовского, А.А. Зимина и др. нашел отражение вывод, что большинство ее представителей не смогло пробиться в верхи столичной знати. Потомкам бояр, бывших еще недавно первыми лицами в независимых княжествах, в Москве пришлось довольствоваться куда менее значимой ролью, постепенно заполняя в XV-XVI вв. свободные ниши в развивающемся бюрократическом аппарате страны. Семьи ростовских землевладельцев в этом процессе исключением не были. Однако история последних за XII-XIV вв. имеет много лакун. Так, мало что известно о происхождении, родстве и преемственности политической элиты Ростовской земли XIII-XIV вв. с элитой доордынской эпохи. Даже для периода второй половины XII – первой трети XIII в. по существу нет развернутого ответа на вопрос, каким образом сложилась судьба потомков бояр, осмелившихся в 70-е гг. XII в. выступить против воли таких могущественных великих князей владимирских как Андрей Юрьевич Боголюбый († 1174) и его брат Всеволод Великое Гнездо († 1212). Между тем, сохранившийся до сего времени письменный материал частично дает возможность ответить, по крайней мере, на часть поставленных выше вопросов.

Во второй половине XII в. собирательное имя «Ростовци» начинает персонифицироваться. Так, в начале 20-х чисел июня 1177 г. князь Мстислав Ростиславич († 1178) слушал советы не своего родного дяди Всеволода Юрьевича, а «Добрыны Долгаго, Матея Шибутовича, и иныхъ злыхъ человекъ»1. В битве на Юрьевском поле у р. Липицы 27 июня сего года он был разбит. Дружина его бежала с поля боя. Среди павших в этом сражении летописцы называют Добрыну Долгого, Иванка Степанковича и Матея Шибутовича. «Инехъ, а Ростовци и боляръ все повязаша» люди Всеволода2.

Семьи указанных ранее бояр не были изгнаны с территории Северо-Восточной Руси. Путь в число великокняжеских слуг, очевидно, был для них закрыт. Однако, как показывают события первой трети XIII в., они смогли продолжить службу при дворе Константина († 1218) и его сыновей. Власть этих князей распространялась на значительную территорию. Помимо Ростова, они владели Ярославлем, Мологой, Угличем, Белоозером и Устюгом. Известно, что Воислав Добрынич в 1220 г. командовал судовой ратью ростовцев и устюжан в войне с волжскими болгарами. Они «отпущени беху преже еще вниз идуще воевати по Каме, и взяста по неи много градковъ, а селъ неколико, и пожгоша все, а люди изъсекоша, а иных въ пленъ поведоша»3. Дмитрий Иванович в 1230 г. сопровождал епископа Кирилла на утверждение в Киев4. Оба боярина служили ростовскому князю Васильку († 1238).

Иной была судьба боярина Еремея Глебовича. Впервые он упоминается в самом конце марта или начале апреля 1216 г. Тогда на предложение о союзе, переданного смоленским послом боярином Яволодом, старший сын Всеволода Великое Гнездо отправляет к Мстиславу Удатному и его «братьи» свое доверенное лицо. Как отмечают летописцы, им стал «воевода Еремеи от князя Костянтина из Ростова». Переговоры были удачными. И уже 9 апреля «на Великъ день» его сюзерен вместе «с Ростовъци» присоединился к объединенной смоленско-новгородской рати «на Городище на реце Сарре оу святои Марины» близ Переяславля Залесского5. Очевидно, в четверг 22 апреля того же года он мог принять участие в битве на р. Липице, где объединенная рать союзников нанесла поражение владимиро-суздальским войскам. Великим князем стал Константин Всеволодович. Его правление длилось недолго. 6 мая 1218 г. он умер6. Некоторые видные бояре, такие как Воислав Добрынич и Дмитрий Иванович, стали служить в Ростове у князя Василька Константиновича, а другие предпочли остаться при дворе его дяди и опекуна Юрия Всеволодовича († 1238). Среди них был и Еремей Глебович.

О службе Еремея Глебовича у владимирского князя сохранилось всего два упоминания в источниках. В 1220 г. «Юрьи Всеволодич посла брата своего Святослава на безбожные Болгары и с ними посла полкы своя». В этой рати великий князь «воеводство приказа Еремею Глебовичю». Поход был удачным7. В конце декабря 1237 г., узнав об осаде Рязани и Пронска, против войск Чингизидов великий князь Юрий собирает значительную силу. Ей назначен командовать его сын Всеволод († 1238). Вместе с ним с остатками дружин к Коломне пришли рязанский и пронский князья Роман Ингваревич и Кир-Михаилович. «Во сторожех» навстречу кочевникам выехал опытный воевода Еремей. В начале января 1238 г. они столкнулись с монголами. В ходе боя русская рать была отброшена к городским надолбам, где потерпела поражение. По словам летописца «бысть сеча велика, и убиша у Всеволода воеводу, Еремея Глебовича, и иныхъ мужии много убиша оу Всеволода»8.

Наряду с ростовцами, еще в княжение Юрия Владимировича († 1157) впервые у белозерской дружины упоминается в 1147 г. своя «тысяча» воинов9. Позднее в летописи фигурирует «Белозерскыи полкъ». В 1183 г. им командовал воевода Фома Ласкович10.

Судьба ростовцев в зиму 1237-1238 гг. сложилась по разному. Часть из них погибла вместе со своим князем на р. Сить, а другая предпочла сдать Ростов и Углич11. Оставшиеся в живых бояре и слуги Василька Константиновича позднее приняли участие в его захоронении «в церкви святыя Богородица в Ростове»12. В отличие от них, ярославцы оказали упорное сопротивление захватчикам. Их город после непродолжительной осады был сожжен. Часть местной дружины вместе с князем Всеволодом погибла 4 марта 1238 г., сражаясь на берегах р. Сить с войсками монгольского полководца Бурундая. Тогда с места боя из сыновей великого князя Константина вместе с остатками дружины удалось уйти лишь углицкому князю Владимиру († 1249)13. Прямой встречи с захватчиками удалось избежать лишь Белоозеру, где от нашествия укрылись княжеские семьи и ростовский епископ Кирилл14.

В Северо-Восточной Руси после переписи населения в 1257 г. появляется много ордынцев. Установление ига меняет политику местной знати по отношению к захватчикам. Она заводит нужные связи среди кочевой аристократии. Князья часто бывают в Орде. Однако и Ростов, и Ярославль, как и другие города Северо-Восточной Руси, все же собирают вече и выгоняют в 1262 г. имперских сборщиков налогов15. Независимость Орды от Монголии приводит ее к еще более тесным контактам с князьями Ростовской земли. Заключается ряд династических союзов. Наиболее известный из них – второй брак Федора Ростиславича († 1299) на дочери одного из ханов Орды. С его помощью князю удалось вернуть себе власть в Ярославле. Отголосок этих событий позднее запечатлен в легенде местных землевладельцев Долгих-Сабуровых16, чья родословная начинается в XIII в. от Атул-Мурзы17. Очевидно, одним из ее источников могло стать житие князя Федора.

Особенно много ордынцев было в Ростове. Часть из них перешла в православие. Сведения об этом сохранила повесть (или сказание) о житие царевича Петра, племянника хана Берке († 1266)18. Согласно ее версии, местный князь и епископ Кирилл женили Петра на дочери проживавшего в городе ордынского «вельможи». Сыну царевича Лазарю, внуку Юрию и правнуку Игнату позднее пришлось вести длительную борьбу с правителями Ростова за землю, отданную якобы прежним князем (Борисом или скорее всего Дмитрием) Петру для строительства монастыря и обеспечения его «жизни». При этом знатный ордынец изображен в повести как идеальный христианин19.

Исследователи повести, указывая на легендарность изложенных в нем событий, а также сетуя на его неизученность, тем не менее утверждают, что «в исторических документах не упоминается ни имя самого Петра, ни его потомков»20. Такой вывод представляется спорным, ибо еще А.А. Титов, описывая синодики Ростова, заметил, что в одной из рукописей Успенского собора записан «род игумена Петра царевича»21. Кроме того, недавно С. В. Сазонов опубликовал синодики церкви Воскресения и Иоанна Богослова, где также есть «род преподобнаго Петра царевича»22.

Текст повести обнаруживает незнание авторами ее письменной версии ряда штрихов биографии царевича. Так, например, синодики Ростовского Успенского собора содержат информацию, что Петр был игуменом в основанном им же монастыре. Духовную карьеру избрали и некоторые из его потомков. В «роде игумена Петра царевича» находятся имена «священноигумена Германа, инока Боголепа, иноку Иуолию». Сюда же, каким-то образом, был записан инок Антоний Ельчанинов. Его связь с родом Петра не ясна23.

По-видимому, Юрий, внук Петра, упоминается отдельно в одном из соборных синодиков Ростова. Он был женат на княгине Марии. В начале XIV в. (вероятно после смерти Кутлубуги в 1305 г.24) этот Юрий исполнял должность баскака Ростова25. Данное обстоятельство, если вспомнить историю о борьбе русских князей Олега и Святослава со слободами баскака Ахмата в Курском княжении в 80-е гг. XIII в., показывает, что причиной вражды местных правителей к потомкам Петра, скорее всего, могло стать отнюдь не их корыстолюбие. При поддержке местного населения князья вели упорную борьбу против экономического засилья ордынцев в своем отчинном городе.

В синодиках церкви Воскресения и Иоанна Богослова ростовского Кремля из рода «преподобнаго Петра царевича» поминали не только «Лазаря, Георгия, Игнатия», но и «князя Фому, Петра и княгиню Марфу»26. Этот перечень сильно отличается от лиц, находящихся в синодике Успенского собора. При этом три первых имени совпадают с теми, что даны потомкам царевича в сказании о Петре. По наблюдениям С. В. Сазонова, обе указанные ранее рукописи написаны одним почерком в 1680-е гг. Кроме того, они имеют вставки, сделанные рукой другого писца. В круг их входят поминальные записи рода Сергия Радонежского и царевича Петра27.

Источник этих записей в синодиках пока неизвестен. Поэтому трудно судить, являются ли упомянутые после Игнатия Фома, Петр и Марфа родственниками царевича Петра. Не исключено, что в протографе они могли быть записаны для поминания после его рода в конце свободной части листа рукописи. Такие случаи хорошо известны. Так, например, в синодике Коломенского Голутвина монастыря конца XVII в. к роду «чюдотворца Сергиu», где поминали «инока Кирилла, инwки Марии, Климонта, Стефанна, Петра, архiепископа Феодора» полууставом, другим, весьма корявым, почерком в начале XVIII в. приписали «Трафима» и «Димитрия»28. В данном случае именно палеографический анализ позволяет объяснить, почему в синодиках других соборов и монастырей два последних имени отсутствуют29.

Для изучения боярства Ростовской земли в конце XIII – начале XIV в. важное значение имеет перечень имен, сохранившихся в Устюжской кормчей. Эти лица связаны между собой семейными и кровными узами, а также временем смерти. Записи указывают о преставлении 18 мая раба божьего Петра Васильевича, а также Марины. Она была «Наумъкова сестра Лукzна». Очевидно, что Марина – жена Петра. Упоминание последнего с «-вич» свидетельствует о его знатности, происхождении из боярской среды. Кроме того, в рукописи есть записи о смерти 18 мая какого-то дьякона (?) и Елены. Она была «в землю положена» в январе следующего года. К сожалению, конец последнего предложения в рукописи практически полностью утрачен30. Впрочем, по смыслу можно догадаться, что здесь речь идет о месте их захоронения. Смерть всех лиц в один день могла быть связана либо с войной, либо с эпидемией. Первый вариант менее вероятен, так как ордынские рати и княжеские распри в конце XIII – начале XIV в. прошли мимо Устюга. Упоминание в записи, наряду с Петром Васильевичем, дьякона вряд ли должно сильно смущать. Исследование состава монашеской братии показывает, что до XVII в. основную ее часть составляли выходцы из привилегированных слоев служилого сословия страны31.

На этом фоне с точки зрения генеалогии более перспективной выглядит фигура одного из митрополичьих бояр. Так, в уставной грамоте Киприана Владимирскому Царево-Константиновскому монастырю от 21 октября 1391 г., наряду с Михаилом Биреевым, упоминается Юрий Протопопин32. Житие Сергия Радонежского отмечает, что вместе с боярином Кириллом из Ростова в Радонеж переселилась значительная группа знати. «От них же, – как отмечал Епифаний Премудрый, – есть Георгий, сынъ протопоповъ, с родом си, Иоаннъ, Феодоръ, Тормосовъ род, Дюдень, зять его, с родом си, Онисим, дядя его, иже послhди бысть диаконъ»33. М.Ф. Антонова и Д.М. Буланин толкуют данный фрагмент, будто Юрий был сыном простого протопопа34. Между тем, это не совсем корректно. Сам характер записи, первенствующее место, которое в перечне переселенцев он занимает, указание на «род сей», ближайших родственников и земляков выдают в Юрии Протопопове важную фигуру. Не был ли упоминаемый в 1391 г. Юрий Протопопин его сыном?

Такое тождество возможно. Как известно, в 1378 г. Сергий Радонежский и его племянник Федор Симоновский – важные адресаты посланий митрополита Киприана († 1406). С последним их объединяло неприятие великокняжеского выдвиженца на пост главы церкви – Митяя35. В Москве, будучи духовниками великого князя, они пользовались большим авторитетом. Не исключено, что Сергий и Федор могли рекомендовать Дмитрию Ивановичу († 1389) назначить в бояре к митрополиту Юрия, сына Юрия Протопопова.

Обращает на себя внимание и еще один факт. Это данная грамота 1390-1406 гг. некоего Юрия Юрьевича митрополиту Киприану на два починка – Березники и Трегизова – в Карашской волости Ростовского уезда36. Если указанное выше тождество верно, то можно предположить, что во всех трех случаях в источниках упоминается один человек. Следует учитывать, что в период, когда происходит переезд Юрия на земли Ивана Калиты, князю было отдано не только «княжение великое», но и «купно же и досталося княжение ростовьское к Москвh»37. Следовательно, переселение из одного княжества в другое, находившихся под властью одного правителя, вряд ли должно было повлечь за собой потерю бывшими ростовцами своих родовых земель.

О судьбе соседей Юрия Протопопина по Радонежу написано достаточно. В роде боярина Кирилла многие избрали духовную карьеру. У него с Марией было трое сыновей и одна дочь. Старший и младший сыновья Кирилла – Стефан и Петр женились при жизни родителей. Первый из них от брака имел двух детей – Климента и Ивана (будущий Федор Симоновский)38. Овдовев, он ушел в Покровский пречистой Богородицы монастырь, что в Хотькове. До 1342 г. здесь оказались и его родители. Очевидно, они постриглись незадолго до смерти. Память Кириллу и Марии отмечается 28 сентября39. В синодиках ростовской церкви Воскресения и Иоанна Богослова в разделе «род преподобнаго Сергия чудотворца» находится весьма ранний и оригинальный список из четырех лиц. Здесь записаны имена «схимонаха Илинарха, князя Андрея, Кирилла, Марии»40. Возможно, упоминаемый в синодиках Илинарх – отец боярина Кирилла; Андрей († 1353) – младший сын Ивана Калиты, владелец Радонежа, где позднее Сергий вместе со старшим братом Стефан основал на Маковце Троицкий монастырь. Таким образом, продолжателями рода боярина Кирилла могли быть только его сын Петр и внук Климент. От Стефана свой род выводили дворяне Иванчины41.

Наиболее полный перечень потомков Кирилла сохранил синодик Троице-Варницкого монастыря. Эта обитель основана на родине Сергия после обретения его мощей в 1422 г.42 А.А. Титов утверждал, что это произошло по инициативе ростовского архиепископа Ефрема († 1454)43. По летописи в 1427 г. он «поставленъ бысть епископомъ Ростову <…> априля 13, отъ Фотея митрополита»44. К сожалению, данный синодик довольно поздний. Его рукопись сохранилась в списке XIX в. На л. 1 об. для поминания первым указан род святителя Дмитрия Ростовского. Последняя вкладная запись на л. 43 об. относится к 1898 г. Основной перечень лиц здесь начинается после заголовка: «W успокоенiи душъ усопшихъ рабовъ Божiихъ». В разделе «Fамилiи вкладчиковъ» записан «Родъ Преподобнаго Сергiа, Радонежскаго Чудотворца». В Троице-Варницком монастыре поминали «схiмонаха: Кирилла, схiмонахини Марiи, Стефана, Климента, архiепископа Fеwдора, Петра, Матfа, Екатерины, Анны, епископа: Аfaнасiа»45. Несомненно, что все указанные лица имели прямое отношение к преподобному. Так, упомянутая источником Екатерина-жена его младшего брата Петра46. Отмеченный между ними Матвей, вероятно, их сын, а Анна – дочь Кирилла и Марии, жена Дюденя. Афанасий († 1363) – волынский епископ, митрополичий местоблюститель на Руси в 1353-1355 гг. Именно он во время поездки Алексия в Константинополь рукоположил Сергия в игумены основанного им монастыря47.

Дюденевы и Тормосовы в XV в. превратились в мелких землевладельцев в Радонеже. При этом они сохранили связи с Троице-Сергиевым монастырем. Иногда в качестве послухов обители они фигурируют в поземельных сделках. Небольшие вотчины Тормосовы в последней трети XV в. еще сохранили в волостях Корзеневе Московского и Кинеле Переяславского уездов48.

Пожалуй, лишь фигура тысяцкого Протасия, как это не покажется странным, достойного внимания пока не получила. Сведения об основателе московского боярского рода Воронцовых и Вельяминовых за XIV в., находившиеся в житие такого почитаемого в Москве святого, каким был Сергий Радонежский († 1392), в отличие от данных Киево-Печерского патерика и жития митрополита Петра († 1326), в роспись этой фамилии они не попали.

В житие Сергия, написанном Епифанием Премудрым в первой четверти XV в., сообщается, что родственник боярина Кирилла «Онисима же глаголют с Протасием тысяцкым пришедша [въ] тую же весь, глаголемую Радонhжь»49. Позднее в родословной росписи по Румянцевской редакции родословных книг 40-х гг. XVI в. утверждалось, будто «у Федора сын Протасей, приехал из Володимера с великим князем Данилом, да был у великого князя Ивана Даниловича тысетцкой»50. Частично это известие (в вопросе о службе) подтверждается данными житий митрополита Петра и Сергия Радонежского. Однако такие штрихи родословной легенды, как время и место выезда Протасия († после 1340), оказываются весьма сомнительными. Получается, что его связь во второй половине XIII в. с Владимиром и Суздалем житие Сергия не только не доказывает, но и опровергает. По источнику Протасий – уроженец Ростова, переселившийся в Москву лишь в конце первой трети XIV в. Поэтому достоверность легенды о его кровном родстве с потомками варяжского князя Шимона можно поставить под большой вопрос.

Еще одним знатным ростовцем был Аверкий. Житие Сергия Радонежского характеризует его, как «епарха градскаго, старoйшаго болярина ростовьскаго»51. По мнению В.А. Кучкина, Аверкий был наместником князя Константина Васильевича († 1365)52. В ростовском соборном синодике «вoчнаu памuть» читалась «Аверкiю Дмитрiевичю и с(ы)ном Георгiю, Матfею, Иваноу Аверкiевичемъ»53.

Имя Аверкия Дмитриевича в тексте синодика стоит после поминания великокняжеских бояр – Ивана Акинфовича, Семена Яковлевича, Константина Романовича, Алексея Петровича и Ивана Андреевича. Большинство из них служили в Москве. Иван, сын Акинфа Гавриловича Великого, последний раз был указан в источниках в 1348 г.54 Его внуки – крупные землевладельцы в Северо-Восточной Руси. Среди их вотчин в конце XIV в. можно обнаружить села и деревни под Ростовом, Угличем и Устюгом55. О Семене Яковлевиче летописи молчат. Однако в Москве в правление Семена Гордого († 1353) известен боярин Борис Семенович, возможно, его сын. В 1340 г. он был наместником в Торжке, а затем в течении 10 лет ту же должность Борис исполнял в Новгороде. Последний раз он упоминается в 1350 г. Сын Бориса Юрий – вотчинник Можайского уезда56. Нет никаких данных в источниках о Константине Романовиче и Иване Андреевиче. По-видимому, первый из них был сыном Романца, который в Орде 22 ноября 1318 г. «извлекъ великыи ножь и оудари въ сердце» великого князя Михаила Ярославича. Не исключено, что этот Романец служил у Юрия Даниловича († 1325)57. В 1297 г. князь женился в Ростове на дочери Константина Борисовича († 1307)58. Возможно, в связи с этим браком часть ростовцев могла перейти на службу в Москву. Впрочем, данное предположение нуждается в дополнительной аргументации.

Самым известным из указанных выше бояр был Алексей Петрович Хвост. У великого князя Ивана Красного († 1359) он занимал должность тысяцкого и был убит 3 февраля 1357 г. Среди причастных к заговору лиц летопись в 1358 г. называет «болших бояр» Михаила Александровича и его зятя Василия Васильевича59. Последний из них – внук Протасия-Вельямина. Благодаря анализу времени жизни упомянутых в синодике лиц, нетрудно установить, что Аверкий Дмитриевич и ростовский боярин Аверкий жили в первой половине XIV в. По-видимому, и синодик, и житие называют имя одного и того же человека. Запись Аверкия среди московских бояр, возможно, косвенно указывает на то, что и он по примеру Кирилла и его родственников также оказался на службе в Москве. Тогда становится очевидным, зачем Епифаний Премудрый называет Аверкия по имени в житии Сергия Радонежского.

С семьей тысяцких Вельяминовых тесные узы родства имел такой известный подвижник православной церкви как Кирилл Белозерский (в миру – Козьма, печатник боярина и окольничего великого князя Дмитрия – Тимофея Васильевича). Возможно, именно поэтому к представителю ростовского рода архимандриту Успенского Симонова монастыря игумен Махрищской обители Стефан († 1406) привел Кузьму († 1427), а Федор «приемлет его с радостию и тако постризает его съвръшено и дасть ему то же наименование Кириилъ»60. Таким образом, очевидно, что выходцы из Ростова и в конце XIV в. были связаны между собой не только в светской, но и духовной жизни.

Постепенный переход крупных землевладельцев на службу к великому князю владимирскому и московскому в XIV в. можно наблюдать и в соседнем Белоозере. Так, сохранившиеся до сего дня источники позволяют судить, по крайней мере, о двух крупных родах – Лихаревых и Монастыревых. Землевладение обеих фамилий разобрано А.И. Копаневым. В общих чертах исследователь описал процесс постепенного раздела и перехода по частям большинства вотчин Лихаревых во владение Кирилло-Белозерского монастыря. По актам А.И. Копанев установил земли, которыми в XV в. владели Роман Иванович Лихарев, его сын Семен; в конце XV – первой половине XVI в. их ближайшие родственники – Федор Никитич Лихарев и его сын Угрим61. Однако при работе с источниками он не полностью проанализировал летописный материал. В результате от его внимания ускользнуло очень важное известие о службе у великого князя Василия († 1425) предка фамилии – Ивана Лихоря. 25 октября 1395 г. в Нижнем Новгороде во время его взятия войсками ордынского царевича Ентяка и князя Семена Дмитриевича Суздальского находилось трое московских воевод. Это были Владимир Данилович Красный Снабдя, Григорий Владимирович Холопище и Иван Лихорь62. Сын последнего – боярин Роман, как отмечает житие Кирилла Белозерского, материально поддерживал обитель, жалуя ей в разные годы от 50 до 100 мер зерна. После смерти игумена Кирилла Роман Лихарев передал свое село «манастырю Пречистыя, иже есть и донынh в память его»63.

Однако не все местные крупные землевладельцы поддерживали начинания Кирилла. В его житие содержатся примеры, как «нhкый же человhк, Андрhй именемъ» (Андрей Захарьич или Андрей Кормилицын?), а также «нhкый боляринъ Феодоръ именем», наоборот, им противодействовали64.

Не менее интересна судьба смоленского по происхождению рода Монастыревых. История землевладения и переход вотчин этой фамилии в распоряжение Кирилло-Белозерского монастыря подробно разобраны в трудах А.И. Копанева и С. Б. Веселовского65. По источникам хорошо известно, что во второй половине XIV в. Монастыревы стали активно родниться с представителями московской нетитулованной знати. Они служат великим князьям, в следствии чего теряют свой титул. Однако до этого у них была не менее интересная судьба, о которой до сих пор достоверно мало что известно, так как противоречивая версия А.И. Копанева при самом тщательном разборе родословных источников оказывается несостоятельной.

Дело в том, что А.И. Копанев фактически учел в работе сведения только одной – поздней, третьей (Пространной) редакции – росписи Монастыревых. Она была ему известна по тексту родословной, открывавшей приписные главы к Румянцевской редакции родословных книг (40-е гг. XVI в.), а они возникли не ранее 60-х гг. XVI в.66 Между тем, данные двух других редакций росписи Монастыревых, сохранившихся в большинстве списков редакций – 43 главы с приписными, Компилятивной, Патриаршей, редакции в 81 главу, им для исследования привлечены не были. Поэтому А.И. Копанев не смог проследить ни развитие, ни трансформацию легенды о родственных связях Монастыревых с княжескими семьями Северо-Восточной Руси в XIV в.

Между тем, в первой (Краткой или Сокращенной?) редакции росписи Монастыревых, размещенной в списках редакции в 43 главы с приписными и Компилятивной, кроме записи о выезде из Смоленска, нет ни слова о степени родства этой фамилии с правящей в Москве династией. Здесь находится лишь информация о браках дочерей Д.А. Монастырева († 1378).

Более подробны Патриаршая и близкая к ней редакция в 81 главу. Они содержат вторую редакцию росписи Монастыревых. Здесь находится подробный рассказ о родственных связях фамилии с великокняжеской семьей, но не в том ключе, как это дано в Румянцевской редакции. В одном из списков росписи отмечается: «А у княз Федора С[вя]тославича брат был меньшои княз Юрье, а женился, взял за себя княз Васильеву дочь Ярославского. А у княз Юрья сын Олександр и после отца своего купил вотчину на Белеозере у княз Федора да у княз Романа. А жил княз Олександр Юрьевичь у бабки своеи у княгини Настасьи Ярославскои в монастыре, и потому и прозвали ево Олександръ Монастырь»67. Итак, оказывается, что первоначально в двух редакциях росписи Монастыревых нет ни слова о родстве с семьей белозерских князей. Более того, именно Александр Юрьевич, а не его бабка Анастасия покупает для себя вотчину у белозерских князей. Его прозвище вызвано не тем, что он был вскормлен в монастыре, а тем, что Александр позднее здесь жил сам. Таким образом, казалось бы стройная версия А.И. Копанева в ряде деталей по данной редакции росписи Монастыревых не находит подтверждения. И это неслучайно, ведь исследователь при работе с источниками сделал ряд весьма спорных отождествлений. Так, по мнению А.И. Копанева, княгиня Анастасия была женой князя Василия Васильевича, который умер после 1375 г., но до Куликовской битвы 1380 г. Однако, такой вывод не подтверждается источниками. На самом деле, князь Василий умер не позднее 1391 г. Правителем Ярославля в это время впервые был назван его сын Иван68. Поэтому незаслуженно отвергнутое А.И. Копаневым родство Василия Давыдовича Ярославского († 1345) и Ивана Калиты, как о том упоминает Комиссионный список середины XV в. младшего извода Новгородской I летописи, остается в силе69. Впрочем, источники знают Евдокию († 1342), а не Анастасию70. Следовательно, последняя не была женой Василия. Поэтому из всех ярославских князей на выбор остаются лишь двое, либо сын Всеволода Константиновича Василий († 1250), либо его внук Василий Васильевич.

Определенные сомнения вызывает и предложенная А.И. Копаневым реконструкция родственных связей Монастыревых с белозерскими князьями. Если Феодора-Феодосия – жена Федора Романовича, как на том настаивал исследователь, то у нее не могло быть сыновей по имени Федор и Роман, продавших земли Анастасии. А.И. Копанев оставил без внимания факт, что в данном случае речь идет о князьях, правивших на Белоозере в первой трети XIV в. С такими именами в это время в Северо-Восточной Руси действуют лишь дети Михаила Глебовича († 1293). Этот князь был женат на дочери ярославского князя из смоленской династии Федора Черного71. Если родословная Монастыревых не путает имен, то выясняется, что ее звали Феодорой. Правда, такое же имя носила и жена князя Глеба Васильковича. Никакого отношения к Феодосии († после 1389), дочери Ивана Калиты, она не имела72. Итак, оказывается, что отцом Александра Монастыря, если и был Юрий Святославич, то он точно никак не мог быть братом дорогобужско-вяземского князя Федора73. У последнего, согласно харатейному синодику московского Успенского собора, известны братья Иван, Михаил и Глеб († 1340)74. Однако данный источник ничего не знает о Юрии. Это весьма странно, если он, действительно, брат Федора Святославича и родственник великокняжеской семьи, но вполне объяснимо, если данного родства не было. Реальный Юрий, отец Александра Монастыря жил в конце XIII в. – начале XIV в., т.е. на несколько десятков лет раньше, чем это считал А.И. Копанев75. Появление этого выходца из Смоленска на Белоозере, возможно, обусловлено родством Юрия с князем Федором Черным, а, следовательно, и его зятем Михаилом. Таким образом, можно прийти к следующим выводам:

  1. к образованию вотчин Монастыревых на территории Белозерского княжества в первой трети XIV в. Иван Калита и его дочери никакого отношения не имели;
  2. составители первоначальной родословной легенды фамилии ничего не знали о земельной сделке предков Монастыревых;
  3. составители второй редакции, очевидно, использовали какой-то документ из семейного архива (купчую грамоту на землю?), где не было ни слова о княгине Феодоре и ее родстве с Иваном Калитой; сюда вписывается лишь летописное известие о втором браке Семена Гордого; при этом предок Монастыревых – Юрий Святославич – становится под пером автора данной редакции росписи родным братом тестя великого князя – Федора Святославича.
  4. составители третьей (Пространной) редакции росписи несколько изменяют характер ее информации, покупателем становится не Александр Монастырь, а его бабка Анастасия, причем у последней появляется сестра Феодора, мать князей Федора и Романа.
  5. Таким образом, как и в случае с выходцами из Ростова, крупные землевладельцы из Белоозера постепенно в XIV в. переходят на службу к великим князьям владимирским. Отсюда становится понятным великое оскудение людьми и богатством местных князей, их временные кормления, а затем и постоянная служба в пределах и за границами Московского княжества.

    Приложение № 1
    Глава 77.
    Род Долъгих-Сабуровых.
    Прииде из Болшие Орды со князем Федором Мстисловичем Атул-Мурза Алдановичь, а с ним пришло тотар дватцать тысечь царева двора в Ярославь провожати княз Федора Мстисловича. И Отул-Мурза в Ярославъле крестился, а во крещение имя ему Борис. А тотар отпустил из Ярославля в Болшую Орду, а сам Борис приехал из Ярославля в Володимер к великому князю Олексанъдру Невъскому. И княз великии у себя велел ему быт[ь] в боярех. А у Бориса сын Осип. А у Осипа сын Матвеи. А у Матвея сын Федор Сабур.
    А у Федора дети: Петр, был околничеи у великого князя Дмитрея Ивановича Дансъкова, да Федор, да Григореи, да Симон, да Яков, да Иван; и у тех четырех детеи не было.
    А у Петра Федоровича дети: Микита да Яков. А у Микиты дети: Онъдреи да Дмитреи. А у Якова дети: Данило да Темер, да Пятои.
    А у Федора Федоровича дети: Дмитреи Голова, да Федор, да Тимофеи Клюр, да Костенътин, да Роман, да Иван. А у Федора Федоровича сын Тимофеи. А у Тимофея дети: Юрье да Захар[ь]я. И Захарья был в Суздоле у Спаса в чернцах, детеи у нево не было.
    (См.: РГАДА. Ф.181. Рукописное собрание библиотеки МГАМИД. № 173/278. Родословная книга 1664 г. князя А.И. Лобанова-Ростовского. Л.393.)
    Приложение № 2 (а)
    Глава1 12.
    РОД МАНАСТЫРЕВЫХ БЕЛОЗЕ-
    рьцов.
    Из Смоленска пришли. Александр Монастырь, а у него были три сына: большои Дмитреи, другои Иван, третеи – Василеи.
    А у Дмитрея сынов не было, 6 дочерей была у него: 1-я – Огрофена – за Иваном за Ондреевичем за Хромово, другая – за Чепенком2 , третья – за Олександром за Белеутовым, четвертая – за Семеном за Меликовым. // 
    А у Ивана дети: Федор да Григореи.
    А у Василья дети: Василеи да Дмитреи, да Давыд, да Роман.
    А у Федора Иванова сына Олександрова дети: Василеи, бездетен, другои Олександр, третеи Борис, четвертои Судук3 , пятои Костентин, шестои Василеи Безногои, семои Микула.
    А у Григорья дети: Иван Ельда да Федор, да Юрьи, да Иван Манастырев.
    А у Васильева сына у Василья Александрова сын Данила.
    А у Дмитрея дети: Ондреи да Иван.
    (См.: РГАДА. Ф.181. Рукописное собрание библиотеки МГАМИД. № 174/280. Л.112-112 об.)
    Приложение № 2 (б)
    Род1 Манастыревых Белозерцов.
    Из Смоленьска пришли. Александро Манастырь, а у него были 3 сыны: большои Дмитреи, 2-й Иван, 3-й Василей.
    А у Дмитрея сынов не было. А было у него 6 дочерей: 1-я Огрофина – за Иваном за Ондреевичем за Хромым, 2-я – за Чепечкою, 3-я – за Олекса[н]дром Белеутовым, 4-я – за Семеном за Ми[лю]ковым.
    А у Ивана дети: Федор да Гаврила.
    А у Василья дети: Василеи да Дмитреи, Давыд да Роман.
    А у Федорова сына Александрова дети: Василеи, бездетен, 2-й Александр, 3-й Борис, да Судок, 5-й Костянтин, 6-й Василеи Безнос, 7-й Микула.
    А у Григорья дети: Иван Елда, да Федор, да Юрьи, да Иван [Мона]стырев.
    А у Василья Васильевича Александрова сына сын Данило.
    А у Дмитрея дети: Ондреи да Иван. // 
    А у Петра2 дети: Григореи да Василеи, да Александро Кнут, да Повивъка, да Иван Чорнои, да Бируха3 , да Онъдреи Горбатои, да Онъдреи Немои, да Михаило, да Васюк.
    А у Михаила дети: Лета да Обора, да Федор.
    А у Олександра сын Александр же Сирота да Федор, // да Башина.
    А у Судока дети: Василеи Ерш да Федор, да Офонасеи.
    А у Костянътина дети: Федор да Онъдреи, да Матфеи, да Онъдреи Меньшик.
    А у Васил[ь]я дети: Тимофеи да Иван.
    (См.: РГАДА. Ф.181. Рукописное собрание библиотеки МГАМИД. № 67/90. Л.99 об., 106-106 об.)
    Приложение № 2 (в)
    Глава 66.
    Род Монастыревых Белозерцов.
    В лето 6853-го году княз великий Семион Ивановичь Гордои женился у княз Федора С[вя]тославича. И княз Федор С[вя]тославичь приехал к великому князю Семиону Гордому служит[ь] с Вязмою и з Дорогобужем. И княз великий дал князю Федору вотчину Волокъ со всем.
    А у княз Федора С[вя]тославича брат был меньшои княз Юрье, а женился, взял за себя княз Васильеву дочь Ярославского. А у княз Юрья сын Олександр и после отца своего купил вотчину на Белеозере у княз Федора да у княз Романа. А жил княз Олександр Юрьевичь у бабки своеи у княгини Настасьи Ярославскои в монастыре, и потому и прозвали ево Олександръ Монастырь. А у него три сына: болшои Дмитреи, да Иван, да Василей.
    А у Дмитрея сынов не было, а было у нево шесть дочереи: первая – Огрофена – была за Иваном Ондреевичем Храмова, другая – за Иваном за Пенъкою, трет[ь]я – за Олександром за Белеутом, четвертоя – за Семеном за Милюковым.
    А у Ивана дети: Федор да Григореи.
    А у Васил[ь]я дети: Василеи, да Дмитреи, да Довыд, да Роман.
    А у Федора Иванова сына Олександрова дети: Василеи, бездетен, да Олександр, да Борис, да Иван Судок, да Костентин, да Василеи Безносои, да Микула.
    А у Григор[ь]я дети: Иван Елда, да Федор, да Юрье, да Иван Монастырев.
    А у Васил[ь]я Васильева сына Олександрова сын Данило.
    А у Дмитрея дети: Ондреи да Иван.
    А у Давыда дети: Василеи, да Олександр Внук, да Полинка, да Иван Чернои, да Буруха, да Ондреи Горбатои, да Ондреи Немои, да Михаило, [да] Васюк.
    А у Романа Васил[ь]ева сына Монастырева дети: Лето, да Обора, да Федор.
    А у Олександра Федорова сына дети: Олександро Сорока, да Федор, да Бошина.
    А у Ивана Судака дети: Василеи Ерш, да Федор, да Офонасеи.
    А у Костентина Федорова ж сына дети: Ондреи, да Мотвеи, да Ондреи Меньшои. А у брата их у Васил[ь]я дети: Тимофеи да Иван.
    (См.: РГАДА. Ф.181. Рукописное собрание библиотеки МГАМИД. № 173/278. Родословная книга 1664 года князя А.И. Лобанова-Ростовского. Л.359.)
    1. ПСРЛ. Т.I. Вып.2. М.,1997. Стб.381. Л.129.
    2. Там же. Стб.382. Л.129; См. также: Там же. Т.VI. Вып.1. М.,2000. Стб.242-243. Л.209 («Михея Шибутовича»); Т.XV. Вып.1. М.,2000. Стб.261; Т.XXIV. М.,2000. С. 83. Л.118 об. и др.
    3. Там же. Т.XXV. М.; Л.,1949. С. 117. Л.145; См. также: Там же. Т.XV. Вып.1. Стб.331, под 6729 г.
    4. Там же. Т.X. М.,2000. С. 99.
    5. Там же. Т.I. Вып.3. Стб.493. Л.220; Т.VI. Вып.1. Стб.264-265. Л.228-228 об. и др.
    6. Там же. Т.I. Вып.2. Стб.441. Л.151.
    7. Там же. Т.XXV. С. 116. Л.143 об.
    8. Там же. Т.I. Вып.2. Стб.460. Л.159 об.-160; См. также: Там же. Вып.3. Стб.515-516. Л.239 об.-240; Т.VI. Вып.1. Стб.290. Л.251 об.-252; Т.II. М.,1998. Стб.779. Л.263; Т.III. М.,2000. С. 75. Л.122-122 об., 287. Л.159 об. и др.
    9. Там же. Т.II. Стб.338. Л.124 об.
    10. Там же. Т.I. Вып.2. Стб.389; См. также: Там же. С. 90. Л.110-110 об.
    11. «Ростовъ же и Суждаль разидеся розно» (Там же. Т.III. С. 76. Л.124). Мнение А.Н. Насонова о том, что, помимо Ростова и Углича, монголам без боя сдались Ярославль и Тверь не подтверждается источниками и результатами археологических исследований (Насонов А.Н. Монголы и Русь (История татарской политики на Руси). М.; Л.,1940. С. 35, 36-37, 39).
    12. ПСРЛ. Т.I. Вып.2. Стб.467. Л.163.
    13. Там же. Т.I. Вып.2. Стб.469. Л.164-164 об.; Вып.3. Стб.521. Л.244 об.-245.
    14. Там же. Т.I. Вып.2. Стб.465-466. Л.162 об.-163. Вып.3. Стб.520-521. Л.244-244 об.
    15. Там же. Т.I. Вып.2. Стб.476. Л.167 об.-168; Вып.3. Стб.524. Л.247 об.
    16. Кроме Ярославля, Долгие-Сабуровы имели вотчины в Костроме (Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М.,1963. С. 208). Это наводит на мысль, что они первоначально могли служить у великих князей владимирских, чья власть на костромские земли была безусловной.
    17. Подробнее см.: Приложение № 1.
    18. О татарах в Ростовском и Ярославском княжествах и взаимоотношениях местных князей с Ордой подробнее см. в кн.: Насонов А.Н. Указ. Соч. С. 56, 58-68.
    19. Сказание о блаженном Петре, царевиче ордынском // Православный собеседник. Казань,1859. Ч.I. С. 360-376; Повесть о Петре, царевиче ордынском // Памятники литературы древней Руси: Конец XV – первая половина XVI века / Сост. и общ. ред. Л.А. Дмитриева и Д.С. Лихачева. М.,1984. С. 20-37.
    20. Дмитриева Р.П. Повесть о Петре, царевиче ордынском // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып.2 (вторая половина XIV-XVI в.). Ч.II: Л – Я / Отв. ред. Д.С. Лихачев. Л.,1989. С. 257.
    21. Титов А.А. Синодики XVII и XVIII веков Ростовского Успенского Собора. Ростов Великий,1903. С. 17.
    22. Сазонов С. В. Синодики надвратных церквей ростовского архиерейского дома // Сообщения Ростовского музея. Т.III. Ростов,1992. С. 142. Л.13 об., 149. Л.13 об.
    23. ГМЗ «Ростовский Кремль». Р-225. Синодик Ростовского Успенского собора [рукопись середины XVII в.]. Л.143 об. В связи с этим интересно отметить, что реальный предок Ельчаниновых жил в конце XIV – начале XV в. Правда, сами они об этом толком не знали, полагая, что выезд «ис Полши» состоялся только «во дни великого князя Василья Васильевича Московского». Однако это не совсем верно, так как внук легендарного Александрока – Константин Александрович – служил у волоцкого князя Бориса Васильевича († 1494). О кровных связях Ельчаниновых с потомками царевича Петра в их родословной не говорится (РГАДА. Ф.286. Герольдмейстерская контора. Опись 1. Книги решенных дел. Кн.259/I. Л.127 (список 1741 г.)).
    24. ПСРЛ. Т.III. Вып.3. Стб.528. Л.251.
    25. Конев С. В. Синодикология. Ч.II: Ростовский соборный синодик // Историческая генеалогия. Вып.VI. Екатеринбург; Нью-Йорк,1995. С. 106. Л.68 об.
    26. Сазонов С. В. Указ. Соч. С. 142. Л.13 об., 149. Л.13 об.
    27. Там же. С. 132, 147. Прим.7-7, 161. Прим.17-17.
    28. РГАДА. Ф.196. Рукописное собрание Ф.Ф. Мазурина. Опись 1. № 1710 («Книга-синодикъ града Коломны с(вя)тыu обители преподобнаго отца нашегw Сергiu чудотворца, Голутвина монастыря»).
    29. См. например: ГМЗ «Ростовский Кремль». Р-226. Синодик Ростовского Успенского собора [рукопись 1-й трети XVII в.]. Л.55 об.
    30. Столярова Л.В. Записи исторического содержания XI-XIV веков на древнерусских пергаменных кодексах // Древнейшие государства Восточной Европы: Материалы и исследования. 1995 год / Отв. ред. Е.А. Мельникова. М.,1997. С. 33-34, 68-69. № 12; Она же. Древнерусские надписи XI-XIV веков на пергаменных кодексах. М.,1998. С. 178.
    31. Николаева С. В. Троице-Сергиев монастырь в XVI – начале XVIII века: состав монашеской братии и вкладчиков: Автореферат диссертации <…> канд. ист. наук. М.,2000. С. 20-21.
    32. Акты феодального землевладения и хозяйства XIV-XVI вв. Ч.I / Подг. к печати Л.В. Черепнин; Отв. ред. С. В. Бахрушин. М.,1951. № 201. С. 180. Л.241.
    33. Цит. по кн.: Клосс Б.М. Избранные труды. Т.I: Житие Сергия Радонежского. М.,1998. С. 304. Л.300.
    34. Житие Сергия Радонежского // Библиотека литературы древней Руси. Т.VI. XIV – середина XV века / Под ред. Д.С. Лихачева, Л.А. Дмитриева, А.А. Алексеева, Н.В. Понырко. СПб.,1999. С. 284-285.
    35. Прохоров Г.М. Повесть о Митяе: Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Л.,1978. № I-III. С. 195-202 (Приложения).
    36. За передачу данных земель в распоряжение митрополита Киприана Юрий Юрьевич просил его «написати въ вечное поминание и у святаго Василья священникомъ напишетъ мене поминати и мою жену и мои дети во векъ» (АФЗиХ. Ч.I. № 10. С. 28). Недавно Г.В. Семенченко высказал предположение о подложности данного акта, находящегося в одной из книг митрополичьей кафедры 1520-х гг. Безусловно, признавая наличие в нем поздней интерполяции – включения упоминания митрополита Алексия «чудотворцем», тем не менее, все же заметим, что приводимых исследователем аргументов (весьма, кстати, косвенных) в пользу подложности данного документа явно недостаточно. Отсутствие анализа формуляра данной грамоты делает его вывод весьма шатким (Семенченко Г.В. Митрополичья кафедра в борьбе за землю (об одной подделке 1460-1490-х годов) // Церковь, общество и государство в феодальной России: Сборник статей / Отв. ред. А.И. Клибанов. С. 164-167).
    37. Цит. по кн.: Клосс Б.М. Указ. Соч. С. 303. Л.299.
    38. См. например: Кучкин В.А. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский в канун Куликовской битвы // Церковь, общество и государство в феодальной России. С. 103-126; Он же. Сергий Радонежский // ВИ. 1992. № 10. С. 75-97; Он же. Сергий Радонежский и борьба за митрополичью кафедру всея Руси в 70-80-е годы XIV века // Культура славян и Русь: Сборник статей / Ред. кол.: Ю.С. Кукушкин и др. М.,1998. С. 353-360; Клосс Б.М. Указ. Соч. и др.
    39. Никон, архимандрит. Житие и подвиги преподобного и богоносного отца нашего Сергия, игумена Радонежского и всея России чудотворца. Изд. 5-е, испр. и доп. Троице-Сергиева Лавра,1904. С. 243. Прим.36.
    40. Сазонов С. В. Указ. Соч. С. 142. Л.13 об., 149. Л.13 об.
    41. Никон, архимандрит. Указ. Соч. С. 240. Прим.9.
    42. Там же. С. 1, 240. Прим.9.
    43. Титов А.А. Историческое описание Троице-Варницкого заштатного мужского монастыря близ Ростова Великого, Ярославской губернии. Родина преподобного Сергия, Радонежского Чудотворца. С приложением двух рисунков. Сергиев Посад,1903. С. 16.
    44. ПСРЛ. Т.XXIV. С. 182. Л.254 об., 184. Л.257.
    45. ГМЗ «Ростовский Кремль». Р-1135. Л.2.
    46. Никон, архимандрит. Указ. Соч. С. 243. Прим.38.
    47. Житие Сергия Радонежского. С. 318-320.
    48. Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI века / Сост. С. Б. Веселовский; Отв. ред. Б.Д. Греков. М.,1952. Т.I. № 15-17. С. 33-35, № 81. С. 69, № 255-256. С. 184-186, № 425-426. С. 314-315.
    49. Цит. по кн.: Клосс Б.М. Указ. Соч. С. 304. Л.300. В тексте жития Сергия Радонежского, который составил Пахомий Логофет, этот фрагмент текста отсутствует (Там же. С. 347. Л.214 об., 382. Л.78).
    50. РИИР. Вып.2 / Сост. М.Е. Бычкова. М.,1977. С. 65. Л.620 об.
    51. Клосс Б.М. Указ. Соч. С. 304. Л.299-299 об.
    52. Кучкин В.А. Сергий Радонежский. С. 76.
    53. Конев С. В. Указ. Соч. Ч.II. С. 106. Л.69.
    54. ПСРЛ. Т.XV. Вып.1. Стб.58-59. Л.280.
    55. Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М.,1969. С. 60-62 и др.
    56. Кузьмин А.В. Московский посол и наместник в Новгороде в середине XIV века (историко-генеалогические заметки) // Прошлое Новгорода и Новгородской земли: Материалы научной конференции / Сост. В.Ф. Андреев. Новгород,1998. С. 55-56.
    57. ПСРЛ. Т.XV. Вып.1. Стб.39-40. Л.267.
    58. Там же. Т.I. Вып.3. Стб.528. Л.250 об.
    59. Там же. Т.XV. Вып.1. Стб.65-66. Л.284-285.
    60. Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы древней Руси. Т.VII: Вторая половина XV века / Под ред. Д.С. Лихачева, Л.А. Дмитриева, А.А. Алексеева, Н.В. Понырко. СПб.,1999. С. 140.
    61. Копанев А.И. История землевладения Белозерского края XV-XVI вв. М.; Л.,1951. С. 176-177.
    62. ПСРЛ. Т.IV. Ч.I. Вып.2. Л.,1925. С. 379. Л.250 об.-251.
    63. Житие Кирилла Белозерского. С. 178.
    64. Там же. С. 154, 156, 158.
    65. Копанев А.И. Указ. Соч. С. 24-36; Веселовский С. Б. Указ. Соч. С. 374-396.
    66. Бычкова М.Е. Родословные книги XVI-XVII вв. как исторический источник. М.,1975. С. 19-31.
    67. РГАДА. Ф.181. № 173/278. Л.359. Подробнее см.: Приложение № 2 (а-в).
    68. Кучкин В.А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X-XIV вв. М.,1984. С. 288. Прим.139.
    69. ПСРЛ. Т.III. С. 349-350. Л.206-206 об.; См. также: Там же. Т.VI. Вып.1. Стб.410. Л.352.
    70. Там же. Т.XV. Вып.1. Стб.54. Л.277; Т.X. М.,2000. С. 215.
    71. Кузьмин А.В. Генеалогия ростовских князей XIII – середины XIV века // История и культура Ростовской земли. 1999 / Гл. ред. А.Г. Мельник. Ростов,2000. С. 115-116.
    72. Имя Феодора отсутствует в перечне белозерских княгинь, находящегося в синодике Череповецкого музея. Первой здесь была упомянута Анна, затем Феодосия и Мария Голендука (Копанев А.И. Указ. Соч. С. 35. Прим.2). Очевидно, что если Феодосия – дочь Ивана Калиты и жена Федора Романовича, то стоящая перед ней Анна, скорее всего, ее теща – жена Романчука Михайловича или его брата – Федора.
    73. Среди смоленских князей середины – начала второй половины XIII в. известны «Князь Святослав» и «Князь Святослав другий во крещении Стефан» (Родословная книга по трем спискам // Временник имп. МОИДР. 1851. Кн.X: Материалы. С. 37). Последний из них вполне мог быть отцом князя Юрия, дедом Александра Монастыря.
    74. ДРВ. 2-е изд. М.,1788. Ч.VI. С. 449.
    75. Синодик Спасо-Преображенского монастыря г. Рязани // Вышенский паломник. 1998. № 1 (6). С. 87. Л.99 («Род Никиты Васильевича Оладьина: князя Юрья (курсив мой – А.К.), Александра, Дмитрея убиеннаго, Ивана, Василия, Данила, Льва, Феодора, Григория, Ивана, Федора, Василья» и т.д.).
    1. Буква «Г» в этом слове выделена киноварью.
    2. Так в ркп., должно быть: «за Чепочкою».
    3. Так в ркп., должно быть: «Судок».
    1. Буква «Р» в этом слове выделена киноварью.
    2. Так в ркп., должно быть: «А у Давыда».
    3. Так в ркп., должно быть: «Буруха».

В июне 1943 г. в д. Псарево Ростовского района был найден глиняный горшок с серебряными монетами. Первоначальный вес клада составлял 3 кг. С 1956 г. 476 монет весом 2 кг 100 г хранятся в ЯИАМЗ за № 17899. Первая краткая публикация об этом кладе сделана М.Г. Мейеровичем1. Сейчас монеты атрибутированы по каталогу В.В. Узденикова 1992 г., составлено каталожное описание клада, данные занесены в компьютер. Монет Екатерины II – 2 экз.; Павла I – 2; Александра I – 357; Николая I – 115 экз. Номиналы: рубль – 1 экз.; 3/4 рубля – 5 злотых – 2; полтина – 36; 30 копеек – 2 злотых – 18; 25 копеек – 24; 20 копеек – 304; 15 копеек – 1 злотый – 2; 10 копеек или гривенник – 89 экз. Общая сумма клада – 101 р. 90 к. Обозначение места чеканки: СПБ – 452 и СМ – 2 экз. (С-Петербург), MW – 22 экз. (Варшава). Монеты с инициалами минцмейстеров: TI – I экз.; МБ – I; ОМ – I; АИ – I; ФГ – 18; МФ – 31; ПС – 121; ПД – 186; НГ – 93 экз. Без инициалов – 23 экз. Старшая монета – гривенник 1768 г., младшие – 25 и 20 копеек 1838 г. В кладе есть не совсем обычная монета – 10 копеек 1802 г. и редкая полтина 1826 г. (по каталогу В.В. Узденикова 1992 г.) Пять старших монет свидетельствуют о хождении серебряных денег XVIII и самого начала XIX в. в конце 1830–х гг. Из этих 5 монет рубль 1800 г. и 10-копеечник 1802 г. были выпущены временным монетным двором, который располагался в здании Петербургского Ассигнационного банка и работал чуть более 6 лет.

Самые ранние представители основной части клада – 20-копеечники 1810 г. Возобновление чеканки этих монет после долгого перерыва связано с проведением в 1810-1812 гг. финансовой реформы, когда произошло снижение пробы мелких серебряных номиналов, увеличение их «штата» за счет 20-копеечника, а также прекращен выпуск полуполтинника. Казна стремилась создать более выгодную систему разменных монет при серебряном рубле, провозглашенном в 1810 г. главной монетной единицей. Но два года спустя основным законным платежным средством были объявлены ассигнации, и с l813 г., во избежание полного хаоса в денежном хозяйстве, младшие серебряные номиналы стали чеканиться прежней 83 1/3 пробы.

Возможно, именно благодаря сниженной 72 пробе, 20-и 10-копеечникам 1810-1811 гг. удалось «дожить» в обороте в значительном количестве до момента скрытия клада, несмотря на вторжение Наполеона, следствием чего стал сильный отток из обращения наиболее полноценных монет из благородных металлов. Война затруднила работу Петербургского монетного двора, но она продолжалась, хотя часть предприятия была подготовлена к эвакуации2. 1812 г. представлен в кладе только полтиной. В условиях военного времени требовались крупные серебряные номиналы; на выпуск младших правительство предпочло «не размениваться».

Увеличение в кладе числа монет двух следующих лет отражает их значительный тираж и свидетельствует о попытке казны в условиях денежной системы, основанной на ассигнационном рубле, не сводить оборот наличных средств лишь к ассигнациям с приданной им в качестве разменных денег медной монетой, которая в рассматриваемый период окончательно утрачивает в русском денежном обращении самостоятельное значение. После 1815 г. началось повышение курса ассигнаций, и население стало задерживать их на руках. Металлические деньги переходят в активное обращение. Усиливается обращаемость монет из драгоценных металлов. В 1815-1816 гг. нe было необходимости увеличивать выпуск 20-и 10-копеечников. Тираж же 5-копеечника в 1815 г. возрос в 3 paза3. Вероятно, он должен был частично заменить при самых мелких расчетах медную монету, утратившую самостоятельное значение.

В 1817-1818 гг. резко увеличился выпуск серебра, прежде всего за счет крупных номиналов, а после 1818 г., когда началось сокращение количества ассигнаций в обороте, постепенно, хотя и с колебаниями, растет доля тиража мелких номиналов. Серебряная монета получила в обращении широкое распространение. В нашем кладе к 1817-1823 гг. принадлежит почти половина всех монет, причем 3/4 из них 20-копеечники.

Именно на 20-копеечнике, самом многочисленном номинале клада (304 из 476 экз.) удобно проследить влияние тиража на распределение монет по годам.

Графики процентного содержания выпуска 20-копеечников 1810-1838 гг. и этих монет клада четко показывают сильную, хотя и не абсолютную, зависимость хронологического распределения 20-копеечников от колебания тиража, причем зависимость эта выражена ярче, чем в рассмотренных ранее кладах медных пятаков4 и даже чем в кладе серебряных рублей5, который по количеству монет близок к числу 20-копеечников псаревского клада, и объем чеканки обоих номиналов в среднем на порядок ниже тиража медных пятаков. Но в данном случае зависимость усилена еще и более коротким периодом времени, которым датируются 20-копеечники, и тем, что выпуск производился лишь в одном месте – в Петербурге.

В 20-30-е гг. XIX в., Россия вступила в полосу промышленного переворота. Внутренний рынок требовал увеличения денежной массы. Интенсивная чеканка монет из драгоценных металлов не решила проблемы денежных средств. Правительство допускает к обращению в пределах Российской империи золотые и серебряные иностранные монеты; использует новый вид внутреннего займа в форме выпуска билетов государственного казначейства, придав им в значительной мере характер денежных знаков6. Кроме того, после подавления польского восстания, в Варшаве и в меньшем объеме в Петербурге был начат выпуск общегосударственных монет с двойным (русским и польским) обозначением номинала7 как промежуточного варианта в условиях постепенного вовлечения Польши в орбиту общероссийского денежного обращения. В нашем кладе есть 22 такие монеты 1834-1837 гг. – все варшавской чеканки.

В кладе четко отражено еще одно изменение в системе серебряных монет – возобновление в 1827 г. выпуска четвертаков, следствием чего, возможно, стало отсутствие в нем полтин, выпущенных после 1829 г., так как акцент чеканки сместился с них на этот возрожденный номинал. За первые 5 лет возобновления выпуска в денежный оборот четвертаков поступило почти в 50 paз больше, чем за такой же отрезок времени непосредственно перед прекращением чеканки. В 1827-1831 гг. их было отчеканено на сумму значительно превосходящую как общий выпуск 20-и, 10-и 5-копеечников, так и полтин. Причиной тому был повышенный спрос на восстановленную монету, связанный со сложившимся курсом ассигнационного и медного рублей к рублю серебряному – 4:1. И хотя соотношение ассигнаций и серебра в разное время и в разных районах страны колебалось, отклонения без труда могли покрываться мелкой монетой, и четвертак являлся удобным для разменов. Но только теперь он не мог быть однотипен с серебряными монетами старших номиналов, так как мошенники легко выдавали бы позолоченный четвертак за золотой полуимпериал. И поэтому монету стали чеканить однотипной младшим номиналам. Возвращение четвертака в семью крупных монет произошло лишь в 1832 г., когда изменился внешний вид всей золотой и серебряной монеты8. Но, получив однотипный с рублем и полтиной рисунок аверса, он официально навсегда сохранил свое новое название «25 копеек».

Самый младший номинал клада – 10-копеечник. Последние его представители датируются 1827 г. Отсутствие этих монет более поздних лет есть следствие не только уменьшения их тиража в 1828-1829 гг., но, возможно, и результат увеличения числа серебряных номиналов в русской денежной системе. Внутренний рынок в сфере мелких расчетов должен был частично переориентироваться на новые номиналы. Как бы «перенастроился» на них и наш клад. Из 49 его монет 1830-1838 гг. на новые номиналы приходится 36 экз., и лишь 13 – на 20-копеечник, почти бессменного лидера прежних лет. А в отношении 10-копеечника можно предположить, что в новой системе номиналов значение его уменьшилось, обращаемость замедлилась, и поэтому, возможно, 10-копеечников последних лет чеканки перед скрытием клада в нем нет.

Итак, из 10 номиналов общегосударственных серебряных монет, находившихся в обороте к моменту скрытия кладового комплекса, в нем присутствуют 8, и хотя ведущее место в чеканке серебра в рассматриваемый период принадлежало рублям, в кладе доминирующее положение занимают 20-и 10-копеечники. Причину следует искать в особенностях денежного обращения того времени.

Несмотря на медленное повышение курса ассигнационного рубля, обладавшая внутренним достоинством серебряная монета по-прежнему пользовалась значительно большим доверием населения. Простонародный курс серебряного рубля, выраженный в ассигнациях, был выше официального и зависел от того, в какой монете, крупной или мелкой, он находил свое реальное воплощение. Так, в центральных губерниях за 1 рубль крупным серебром давали 4 рубля ассигнациями, а за 1 рубль мелким серебром – 4 рубля 20 копеек9. Мелкая серебряная монета пользовалась особым спросом рынка, на котором производилось множество мелких оборотов, и возникали трудности с разменом золота, крупного серебра и ассигнаций10. Вероятно, именно разменным кризисом объясняется приверженность владельца нашего клада мелким серебряным номиналам, но так как младший из них, 5-копеечник, был не удобен для тезаврации, предпочтение отдавалось 20-и 10-копеечникам.

Испытания, выпавшие на долю русского денежного обращения в 30-x гг. ХIX в., проявились в российской глубинке. Из-за нехватки любых денежных средств даже ассигнации по ходячему курсу превышали свою номинальную стоимость, причем их отношение к звонкой монете существенно не изменялось, и это, в свою очередь, повышало ходячий курс денег из благородных металлов, выраженный в номинальных ассигнационных рублях. Ярким свидетельством тому служат воспоминания крестьянина Ростовского уезда А.Я. Артынова, где есть сведения о ходячем курсе ассигнаций и монет из драгоценных металлов в это время11.

К этому следует добавить, что курс серебряного рубля, выраженный в ассигнациях различался еще и в отдельных функциях, например, в продажах и покупках – 400 копеек ассигнациями, при размене на ассигнации – 370, a при уплате податей – 360 копеек12. До крайности запутанная ситуация требовала проведения денежной реформы.

Манифест от 1 июля 1839 г. провозгласил серебряный рубль главной денежной единицей и узаконил курс, как в крупной, так и в мелкой монете, в 3 рубля 50 копеек ассигнациями. Лаж строжайше воспрещался13. Это частично обесценило сбережение нашего кладовладельца, вызвало недоверие к реформе и к новым бумажным деньгам, разменным на серебро. Он скрыл скопленный капитал, так и не воспользовавшись им.

Сохранилась легенда о происхождении названия деревни Псарево в кратком пересказе ростовского краеведа Хлебникова, а затем А.А. Титова. В давние времена здесь жил волшебный пес со змеиными головами, которого колдун Каур кормил человеческим мясом и которого князь Небослав привел к ростовскому наместнику, варяжскому князю Хоже14. К сожалению, дальнейшая судьба пса-мутанта неизвестна, а деревня с названием Псарево подарила нам не только эту легенду, но и интересный нумизматический памятник XIX века.

  1. Мейерович М.Г. Hовые монетные клады Ярославского краеведческого музея. // Краеведческие записки. Ярославль, 1957. Вып.2. С. 269.
  2. Смирнов М.И. К истории эвакуации Санкт-Петербургского монетного двора «по военным обстоятельствам» 1812 г. // Шестая всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений. СПб., 1998. С. 174.
  3. Уздеников В.В. Объем чеканки российских монет на отечественных и зарубежных дворах. 1700-1917. М., 1995. С. 41.
  4. Максимов А.В. Медный клад ХVIII в. из Любимского района. // Пятая всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений. М., 1997. С. 86-88. Он же. Еще раз о медных кладах. // Шестая всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений. СПб., 1998. С. 165-168.
  5. Он же. Серебряный клад ХVIII в. // Восьмая всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений. М., 2000. С. 166-168.
  6. Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Бумажные денежные знаки России и СССР. М., 1991. С. 33.
  7. Дьячков А.И., Уздеников В.В. Монеты России и СССР. М., 1978. С. 78-79.
  8. Бартошевич В.В. Возобновление чеканки четвертаков в 1827 г. // Памятники русского денежного обращения XVIII-XХ вв. НС. Ч.7. Труды ГИМ. М., 1980. Вып. 53. С. 109-116.
  9. Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Указ. соч. С. 29-30.
  10. Дьячков А.И., Уздеников В.В. Указ.соч. С. 78.
  11. Артынов А.Я. Воспоминания крестьянина С. Угодичи Ярославской губернии Ростовского уезда. М., 1882. С. 117.
  12. Миронов Б.Н. Хлебные цены в Россия за два столетия (XVIII-XIX вв.). Л., 1985. С. 43.
  13. Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Указ.соч. С. 34.
  14. Титов A.A. Ростовский уезд Ярославской губернии. М., 1885. С. 476.

Собор Петра и Павла Ростовского Петровского монастыря неоднократно в общих чертах описывался или просто упоминался в популярных изданиях XIX – начала XX вв.1 Но в поле зрения исследователей русской архитектуры он тогда не попал. В 1933 г. данный храм был снесен2 и в последующем надолго подвергся почти полному забвению3. В 1990 г. вышла в свет моя статья, посвященная, в основном, истории формирования ансамбля указанного монастыря. В ней с опорой на обмерные чертежи собора, выполненные в 1830-е – 1840-е годы, кратко была охарактеризована его архитектура4. Позже в музее архитектуры им. А.В. Щусева я обнаружил фотографии (ил. 3) и обмерные чертежи того же храма, составленные в 1932 г., незадолго до его уничтожения (ил. 4, 5, 6, 7)5. Эти графические источники позволяют с еще большей полнотой и отчетливостью представить как внутренний, так и наружный облик собора Петра и Павла.

Необходимо отметить, что в литературе фигурируют сходные, но все же не вполне одинаковые его датировки. Чаще просто говорится о построении данной церкви в 1684 г.6 и о ее освящении 24 августа того же года, «как это видно из стенной надписи»7. Очевидно, имелась в виду надпись, существовавшая на стене собора. И. Троицкий дал несколько иную трактовку истории его создания: «Соборный храм в честь первоверховных апостол Петра и Павла... построен в 1682 году и освящен Ростовским митрополитом Ионою Сисоевичем в 1684 году, августа 24 дня, как это видно из надписи»8. Какая здесь имелась в виду надпись, автор не уточнил. В последующем в литературе собор Петровского монастыря обычно фигурировал с датировкой – 1682-1684 гг.9

Встает вопрос: насколько надежно документированы обе эти даты и что они означают? Действительно ли собор был построен в 1682 г. и освящен позднее, в 1684 г., или в 1682 г. лишь начали его строить, а завершили в 1684 г.?

Для ответа на поставленные вопросы потребовалось обращение к источникам, хранящимся в архивных и музейных хранилищах. Оказалось, что и та, и другая даты фигурируют в документах Петровского монастыря, но относящихся, в основном, лишь к XIX – началу XX вв. В частности, «Книга для записок о случившихся достопамятностях исторических... в Ростовском Петровском монастыре» свидетельствует: «Строение первоначальныя церкви и монастыря было деревянное. Потом около 7190-го лета от Адама, а от Христа 1682-го устроися церковь во имя первоверховных же апостолов Петра и Павла каменная о пяти главах, которая освящена в 1684-м году Августа 23-го дня Митрополитом Ионою»10. Через несколько страниц в той же книге указано, что престол собора освящен «Ионою митрополитом в 1684-м году, августа в 24-й день как из Летописи сохранившейся на освященном кресте видно»11. К счастью, мне недавно удалось обнаружить этот крест, который без какой-либо атрибуции хранился в фондах Ростовского музея. Вот «летопись», имеющаяся на нем: «Ос[вя]тися олтарь Г[о]с[по]да Б[о]га и Сп[а]са нашего Иис[ус]а Х[рист]а и водружен бысть кр[е]ст сий в ц[е]ркви с[вя]тых славных верховных ап[ос]тол Петра и Павла лета 7192 год августа в... [24]12 при державе благочестивейших великих г[осу]д[а]рей наших ц[а]рей и великих кн[я]зей Иоанна Алексиевича, Петра Алекси[еви]ча всеа Великия и малыя и Белыя России самодержцев и при великом Г[о]с[по]дине св[я]тейшем Иоакиме патриархе Московском и всеа России и при митрополите Ионе Ростовском и Ярославском и при игумене Антонии, а осв[я]тил сию с[вя]тую ц[е]рковь сам пр[е]ос[вя]щеннейший Иона митрополит со всем осв[я]щенным собором»13.

Итак, теперь мы имеем надежнейшее подтверждение второй даты, чего не скажешь о первой. Но и ее нельзя сбрасывать со счетов. Уже одно то, что она фигурирует в «Книге для записок...» (см. выше) в форме записи «от Адама», то есть от сотворения мира, заставляет верить в ее подлинность. Скорее всего, она выписана из какого-то монастырского документа XVII в. Остается только не вполне ясным, что значат слова «устроися церковь» (см. выше) – начало или окончание строительства?

Интересно, что буквально через несколько месяцев после освящения собора он был кратко описан в следующем фрагменте писцовой книги, составленной в ноябре 1684 г.: «А на монастыре церковь каменная построена вновь святых верховных апостолов Петра и Павла и царевича Петра о пяти главах на старом церковном месте»14.

Ниже приводится наиболее раннее развернутое описание храма, содержащееся в Описи Петровского монастыря 1748 г.: «В том монастыре имеется соборная церковь каменная во имя святых первоверховных апостол Петра и Павла о пяти главах, те главы паяны белым железом, кресты железные опаяны железом белым, крыта тесом в зубец, на кровле слух. На средней главе на шее четыре окошка, в них окончины слудяные. На оной же соборной церкви на передней стене вверху написан образ явление святых первоверховных апостол Петра и Павла Петру царевичу. Около ево киоть деревянная. На стенах тоя церкви церковных и олтарных двенадцать окошек в них решетки железные окончины слудяные. При той же церкви прикладены каменная паперть крыта тесом и на оной же соборной церкви главы и кровля и на паперти кровля весма обветшали от которой имеется в церковь святую течь. Да на той же соборной церкви на южной стороне на главе креста не имеется, а в болшой главе в четырех окошках окончин не имеется. В тое церковь входные двери, над ними образ господа нашего Иисуса Христа на цке писан на красках. Другие сторонние двери затворы во обоих деревянные, у сторонних дверей запор деревянной з железом, а у входных дверей замок нутряной»15.

Судя по данному описанию, собор к середине XVIII в. сохранял многие черты своего первоначального облика. В целом архитектура храма мало изменилась, первоначальным, видимо, было покрытие глав луженым железом (аналогичное покрытие имели в конце XVII в. церкви Ростовского архиерейского двора) и слюдяные окончины окон. Упоминание слуха на кровле собора свидетельствует, что она уже в 1748 г. была четырехскатной. О том же говорит и ее покрытие тесом «в зубец». Трудно сказать, когда возникло такое покрытие. Нельзя исключать его устройства сразу после строительства храма, но все-таки более вероятно, что он первоначально был покрыт по закомарам или щипцам, как упомянутые церкви Ростовского архиерейского двора. Нельзя также уверенно утверждать, была ли западная паперть или, другими словами, притвор, который мы видим на чертеже 1838 г. (ил. 1), первоначальным элементом храма, или она «прикладена», как сказано в описи (см. выше), к нему позже.

Из дальнейшей истории собора известно следующее. Между 1790 и 1802 годами он был покрыт железом16. В 1812 г. «в соборной Петропавловской церкви разделаны двенадцать окошек со вставкою новых железных окошек и оконичных со стеклами рам»17. В 1838 и 1842 годах в связи с предполагавшейся перестройкой собора был обмерен его план (ил. 2) и западный фасад (ил. 1). Как видим, к этому времени собор существенно не изменил своего древнего облика. Очевидно, лишь более крутой, чем в XVIII в., стала крыша четверика и повышенными – окна центрального барабана. Окна западного фасада в 1838 г. еще сохраняли свою древнюю арочную форму, но, судя по плану 1842 г. (ил. 7), окна апсид и нижние окна четверика уже были растесаны.

Существенные изменения в облике собора произошли в 1842 г. Тогда были широко растесаны древние оконные проемы и пробиты два новых в нижних частях стен четверика (ил. 3, 4), а также с севера и юга к старому притвору, реконструированному тогда же, пристроили дополнительные объемы ризницы и библиотеки, причем лицевой фасад всей этой западной части храма получил отделку в стиле классицизма18. Данные работы выполнялись по проекту губернского архитектора П.Я. Панькова. Любопытно, что за четыре года до того он подготовил проект перестройки указанного западного притвора в стиле псевдоготики. Этот проект почему-то оказался не реализованным. Но идея его не пропала даром и была воплощена при перестройке, как полагают, тем же Паньковым19, западной паперти Зачатьевской и Яковлевской церквей Ростовского Яковлевского монастыря.

Облик собора, сложившийся в 1842 г., видимо, без существенных перемен просуществовал до 1932 г., и был зафиксирован тогда неким техником, фамилия которого на чертежах неразборчива (ил. 4, 5, 6, 7). Опираясь на эти чертежи, а также на упоминавшиеся обмеры XIX в. (ил. 1, 2), опишем интересующий нас памятник.

Сначала укажу его основные размеры. Длина без притвора – 22 м, с притвором – 28,5 м, ширина – 16,7 м. Длина интерьера – 19,1 м, ширина – 12,9 м. Размеры подкупольного квадрата – 4,2 х 4,2 м. Ширина восточного поперечного нефа – 2,2 м, ширина западного поперечного нефа – 5,9 м. Высота от пола до шелыг сводов пространственного креста – 11 м, высота от пола до зенита свода центрального барабана – 19,1 м. Высота четверика снаружи – 12,3 м, высота снаружи до верха центрального барабана – 19,5 м, высота до яблока центрального барана – 29,2 м, высота до верха креста центрального барабана – 33 м. Характерно, что длина собора в интерьере равнялась высоте от пола собора до зенита центрального барабана.

Петропавловский собор представлял собой четырехстолпное, крестово-купольное, трехапсидное пятиглавое здание. Четыре подкупольных прямоугольных в плане столпа имели значительное смещение к востоку. Световым являлся лишь центральный барабан, остальные четыре барабана были глухими. Рукава пространственного креста имели перекрытие в виде полулотковых сводов без выявленных подпружных арок. От столпов к стенам были переброшены пониженные подпружные арки, на которые опирались упомянутые лотковые своды и своды угловых ячеек четверика. Форма сводов этих ячеек неизвестна, но, скорее всего, они были лотковыми, как и у ближайших аналогов данного храма: Троицкого (1686 г.) и Преображенского (конец 1680-х гг.) соборов соответственно Яковлевского и Спасо-Песоцкого монастырей. Апсиды были перекрыты конхами. Кроме окон апсид и центрального барабана храм освещался двумя ярусами сильно растесанных оконных проемов. Первоначальные же окна четверика, судя по чертежу 1838 г. (ил. 1), были неширокими и располагались лишь в верхних частях стен. Почти полное отсутствие архитектурного декора являлось характерной чертой данного интерьера. Только в основании центрального барабана имелся узкий карниз. Изначально собор не был расписан.

Каким был первоначальный иконостас храма, мы точно не знаем. Согласно описи 1748 г., иконостас в соборе был резным золоченым, шестиярусным (снизу вверх – местный, праздничный, деисусный, пророческий, праотеческий и страстной ряды)20. Вероятнее всего, он появился не позже рубежа XVII – XVIII веков и создавался по образцу иконостаса ростовского Успенского собора 1690-х годов21. Первоначальный же иконостас Петропавловского храма, по-видимому, был тябловым. Значительную роль в образе интерьера играла гробница преподобного Петра царевича, располагавшаяся перед иконостасом у южной стены.

Снаружи собор первоначально выглядел подчеркнуто строго и монументально. Каждый из фасадов четверика был расчленен лопатками на три прясла, которые завершались полукруглыми архивольтами закомар. На западном и восточном фасадах эти лопатки отвечали внутренним столпам, тогда как на боковых фасадах совершенно им не соответствовали. Северное и западное прясла боковых фасадов имели одинаковую ширину в отличие от соответствующих размеров восточного и западного поперечных нефов. Между апсидами также располагались плоские прямоугольные лопатки. По вертикали четверик был расчленен горизонтальными карнизами на два яруса, причем на уровне расположения первого снизу карниза лопатки ступенчато сужались кверху. Первый снизу карниз, располагавшийся несколько ниже середины здания, состоял из отлива и валика над ним, второй карниз находился чуть ниже пят архивольтов закомар. Он состоял (снизу вверх) из отлива и поребрика между двумя валиками. Закомары опирались на находившиеся чуть выше узкие тонкие карнизы. Первый снизу карниз переходил на апсиды, которые выше него были украшены фризом из пятиугольных неглубоких ниш. Первоначальные узкие арочные окна находились в промежутке между упомянутыми двумя карнизами. В тимпане средней закомары западного фасада имелась небольшая ниша-киот, в которой было изображение «Явления апостолов Петра и Павла Петру царевичу».

Западный притвор обладал предельно скупым внешним оформлением, его украшали лишь плоские угловые лопатки и подкровельный скромный карниз.

Барабаны собора сходным образом были украшены аркатурно-колончатыми поясами, над которыми у малых барабанов располагались узкая (очевидно, валиковая) тяга и многоуступчатый карниз, а у центрального барабана – три аналогичные тяги и сходный венчающий карниз. Барабаны завершались массивными луковичными главами с восьмиконечными крестами.

Теперь обратимся к выяснению истоков основных архитектурно-художественных форм собора. Сразу бросается в глаза, что для конца XVII в. он выглядел необыкновенно строго и даже архаично. Его общая структура восходит к четырехстолпным пятиглавым соборам XVI в., в наружном оформлении отсутствует характерное для XVII в. «кирпичное узорочье». Даже на окнах собора не было излюбленных в то время наличников с килевидным завершением. Ранее уже было показано, что многое в облике храма проистекает от ростовского Успенского собора 1508-1512 гг. И, в частности, крестово-купольный тип перекрытия, ступенчато сужающиеся вверх лопатки, расчлененность фасада на ярусы, декор барабанов и апсид22. Но это не значит, что все в облике собора восходит лишь к XVI столетию. В духе XVII в. были трактованы своды рукавов пространственного креста. Они не коробовые, как в древности, а характерные именно для этого столетия. Профили наружных горизонтальных тяг четверика также типичны для XVII века. Например, нижняя горизонтальная тяга полностью аналогична соответствующей тяге церкви Архистратига Михаила (1657-1658 гг.) Ростовского Белогостицкого монастыря23, а верхняя встречается у большинства ростовских церквей второй половины XVII в.

В целом же собор примыкает к особому подчеркнуто архаизирующему направлению в зодчестве Ростова, представленному Введенской церковью (около 1650 г.) Авраамиева монастыря24, Благовещенским собором (1657 г.) и церковью Архистратига Михаила Белогостицкого монастыря25.

  1. Толстой М. Древние святыни Ростова Великого. М., 1847. С. 48; Описание Ростовского Петровского монастыря, что на поле. Ростов, 1887. С. 3; Чуфаровский Н. Ростовский Петровский монастырь и его основатель преподобный Петр царевич. Ярославль, 1891. С. 9-10; Титов А.А. Описание Ростова Великого. М., 1891. С. 84; Ярославская иерархия в описании прот. Иоанна Троицкого с предисловием и примечаниями А.А. Титова. Ярославль, 1901. С. 18-20; Ляхоцкий В. Преподобный Петр царевич, и основанный им Ростовский Петровский монастырь. Ростов-Великий, 1912. С. 15-19; Иванов Д.А. Спутник по Ростову Великому Ярославской губернии. Ростов Великий, 1912. С. 100.
  2. РФ ГАЯО. Ф. Р-6. Оп. 1. Д. 230. Л. 160 об.
  3. Вскользь он был упомянут лишь в кн.: Безсонов С.В. Ростов Великий. М., 1945. С. 10.
  4. Мельник А.Г. Ансамбль ростовского Петровского монастыря // ПКНО. 1989. М., 1990. С. 400-401.
  5. Государственный научно-исследовательский музей архитектуры им. А.В. Щусева. РV 16588/1-3.
  6. Толстой М. Указ. соч. С. 48; Крылов А. Историко-статистический обзор Ростово-Ярославской епархии. Ярославль, 1861. С. 69; Описание Ростовского Петровского... С. 3; Краткие сведения о монастырях и церквах Ярославской епархии. Ярославль, 1908. С. 6.
  7. Чуфаровский Н. Указ. соч. С. 9; Ляхоцкий В. Указ. соч. С. 15.
  8. Ярославская иерархия в описании... С. 18-19.
  9. Иванов Д.А. Указ. соч. С. 100; Безсонов С.В. Указ. соч. С. 23; Мельник А.Г. Указ. соч. С. 400.
  10. ГМЗРК. Р-455. Л. 25 об.
  11. Там же. Л. 44.
  12. Число не читается, но, очевидно, это 24 августа.
  13. ГМЗРК. Ц 917/23.Текст на подобном же кресте позволил уточнить датировку церкви Похвалы Богородицы того же Петровского монастыря. Теперь мы знаем, что она была освящена 10 ноября 1695 г. (ГМЗРК. Ц 917/24).
  14. РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Д. 839. Л. 286.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 1079. Л. 29-29 об.
  16. ГМЗРК. Р-455. Л. 26.
  17. Там же. Л. 43 об.
  18. Там же. Л. 51.
  19. Баниге В.С. , Брюсова В.Г., Гнедовский Б.В., Щапов Н.Б. Ростов Ярославский. Ярославль, 1957. С. 130-131.
  20. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 1079. Л. 30 об.-32.
  21. Ср.: Мельник А.Г. Интерьер ростовского Успенского собора в XVI – XVIII вв. // СРМ. Ростов, 1993. С. 72-73.
  22. Мельник А.Г. О влиянии ростовского Успенского собора на местную архитектуру второй половины XVII века // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С. 72.
  23. Мельник А.Г. Церковь Архистратига Михаила Ростовского Белогостицкого монастыря // Макарьевские чтения. Можайск, 2001. С. 421.
  24. Мельник А.Г. Введенская церковь Ростовского Авраамиева монастыря (предварительное сообщение) // Уваровские чтения-III. Муром, 2001. С. 222-223.
  25. Мельник А.Г. Памятники XVII в. Белогостицкого монастыря // ПКНО. 1993. М., 1994. С. 389.

Целью данной работы является рассмотрение вопроса о возникновении и развитии в селе Поречье Ростовского уезда консервного производства. Оно имеет целый ряд причин. К ним следует отнести давнее занятие крестьян огородничеством, то есть наличие определенной сырьевой базы; начало технической обработки овощей (цикория, душистых трав и т.д.) в первой половине XIX в.; предпринимательскую деятельность крестьян, в частности рода Коркуновых. Рамки исследования охватывают период последней четверти XIX в. до 1918 г.

В литературе XIX в. первое упоминание о консервном производстве в Поречье приходится на 1885 г. в работе Н.П. Столпянского: «Приготовление консервов – промысел только еще зарождающийся: варят консервы два хозяйства: Павел Алексеевич Коркунов и Сергей Никифорович Никифоров. Коркунов – ученик француза Мальона…»1.

В историографии указанной темы, в статьях и публикациях советского периода Мальон упоминается как «потомок француза, оставшегося в нашей стране после Отечественной войны 1812 года»2. Исследователи отмечают, что первый шаг к основанию консервного производства был сделан им: «В 1875 г. француз Мальон, приехав в Поречье, привез с собой медный котел и автоклав для стерилизации консервов и начал в простой крестьянской избе консервирование овощей…»3. Работа на его небольшом полукустарном предприятии, в частности изготовление жестяных банок, производилась в ручную. Горошек скупался у огородников в лущеном виде. В первые годы производство составляло 10-15 тысяч банок за сезон4.

Дата основания предприятия в литературе XX в. трактовалась по-разному. В работе М.Н. Тюниной указан 1875 г.5 В труде И. Ковалева также упомянут данный год6. Однако, в 70-е годы XX в. руководство завода и общественность поселка не считали 1875 г. за дату основания предприятия. Благодаря статьям Н.С. Еланского, Р.А. Гаджиева, а также краеведа И.Л. Маринина, устанавливается новая дата – 1879 г. Упомянутые авторы мотивировали перенос на несколько лет основания предприятия, вероятно, тем, что: «В 1879 г. Мальон, накопив достаточный капитал, открыл консервную фабрику в Москве, а все несложное оборудование по консервированию овощей передал (в некоторых работах «подарил» – М.А.) своему мастеру Павлу Алексеевичу Коркунову»7. Поэтому в конце 1979 г. на заводе торжественно праздновали столетие предприятия. Однако, проведенное нами исследование источников позволяет сейчас опровергнуть 1879 г. как дату основания8.

Источниками для настоящего исследования послужили: 1. Документы фонда Ростовской уездной земской управы, где в частности имеются списки, сведения по всем промышленным предприятиям уезда практически за каждый год. 2. Документы фонда Поречского волостного правления в Ростовском филиале Государственного архива Ярославской области.

Самое раннее упоминание консервного производства в источниках встречается в ведомости о заведении по изготовлению консервов за 1888 г., где значится: «Находится в селе Поречье Ярославской губернии. Учреждено заведение в 1879 году принадлежит крестьянину Рязанской губернии Никифорову Сергею Никифоровичу…»9. Казалось бы, вот веский аргумент в защиту версии 1879 г. Очевидно, что празднование столетия завода в 1979 г. и основывалось на приведенном выше документе. Ошибка упомянутых авторов заключалась в том, что существующий консервный завод ведет свое начало не от предприятия С. Н. Никифорова, а от консервного заведения П.А. Коркунова. О последнем говорится в другом источнике – в анкете о состоянии завода за 1889 г. значится, что предприятие было основано «…по промысловому свидетельству крестьянином села Поречья Павлом Алексеевым Коркуновым в 1880 г. для переработки зеленого горошка, бобов, шпината»10.

Таким образом, из источников ясно, что к середине 80-х годов XIX в. в Поречье функционировали два разных предприятия по выработке консервов – Коркунова и Никифорова и дата основания последнего ошибочно была воспринята за основание ныне существующего завода.



По таким источникам как ревизские сказки 5-й – 8-й ревизий11, списки лиц проживающих в селе Поречье в 1876 г.12, а также метрическим книгам мы смогли довольно точно выявить генеалогическое древо П.А. Коркунова, установить дату его рождения13. Прадед Павла Алексеевича – Михаил Степанович (1759-1824), дед Дмитрий Михайлович (1801-1849), и отец Алексей Дмитриевич (1827-1868) были огородниками, как и большинство поречских крестьян. В 1849 г. у Алексея Дмитриевича и Ольги Ивановны родился первенец – сын Дмитрий. В феврале 1856 г. родились близнецы Петр и Павел, однако, Павел умер младенцем, не дожив и до двух лет. И только 23 марта 1862 г. у них родился сын, которого и нарекли Павлом. Крещение было совершено 24 марта в зимней церкви св. великомученика Никиты иереем Яковом Георгиевским и дьячком Иваном Борисоглебским. Восприемниками, т.е. крестными отцом и матерью, стали поречский крестьянин Николай Иванович Ковалев и крестьянская девица Екатерина Николаевна Ковалева14. Павел рано лишился отца: из метрических книг известно, что Алексей Дмитриевич Коркунов умер 4 января 1868 г. от простуды15.

В 1875 г., в момент приезда в Поречье Мальона, Павлу исполнилось 13 лет. В данном возрасте сверстники уходили «в мальчики» – учиться огородничеству и торговому делу к односельчанам в Петербург, Москву, Ригу. Мать Павла, Ольга Ивановна, отдала его в ученики к Мальону. Подчеркнем, что в 1880 г., на момент регистрации собственного предприятия, П.А. Коркунову было всего лишь 18 лет. Налаживание производства проходило с определенными трудностями. Помощь ему оказали: Поречское общество, имевшее капиталы собственного банка; владельцы поречской цикорной фабрики Пыховы16; Мальон; братья Петр и Дмитрий Коркуновы, мать Ольга Ивановна и сестры – Любовь, Анна, Мария17. В производстве консервов принимала участие вся семья. В своих воспоминаниях старожил п. Поречье Фаина Никитична Тучина (1901-1992.) рассказывает о семье П.А. Коркунова: «…женат был Коркунов два раза. Первая-то его жена – это дочь француза Мальона. Умерла она рано, оставила сына и дочь. А вторую жену Коркунова звали Анна Петровна. Познакомился он с ней в Москве, где его дети учились. Миша Коркунов, их сын учился в университете. Они очень любили Поречье, приезжали сюда на каникулы. У Анны Петровны был говорящий попугай, который кричал: «Анна Петровна – горошек несут!». Павел Алексеевич – человек был добрый и справедливый, не пил, читал много. Да с утра до вечера все на фабрике»18. Важно отметить, что П.А. Коркунов находился в главе предприятия с момента его основания до большевистской национализации.



Одной из причин, задерживавших рост выпуска консервов, являлось ручное производство и пайка жестяных банок. Поэтому в 1882-1883 гг. П.А. Коркуновым и С. Н. Никифоровым были выписаны из Англии различные приспособления: ножницы, штампы, вальцовки для более быстрого их изготовления. Там же закупалась и жесть. Новое оборудование позволило удвоить выпуск консервов и использовать наемную рабочую силу. В таблице приведены данные по двум консервным заведениям в 1884 г.:

Владелец предприятия Выпуск продукции за сезон Ассортимент Число рабочих
П.А. Коркунов до 30 000 банок в 1 и в 2 фунта 32 сорта консервы и сушеные овощи Члены семьи, 13 постоянных наемных рабочих, поденщики
С.Н. Никифоров до 100 000 банок прейскуранта нет Члены семьи, наемные рабочие, поденщики

«У Коркунова для варки консервов,– отмечает Столпянский, – отведен нижний этаж каменного двухэтажного дома. В большой лицевой комнате на расстоянии аршина от стены установлены два медных котла в 4 ведра каждый, где варится горошек. Затем, сварившийся горошек промывают в реке в проточной воде в течение 5-6 минут, промытый горошек раскладывают в приготовленные жестянки, запаивают и снова варят в большом котле, проверяя, хорошо ли запаяны банки. Хорошим банкам дают остыть, передают паяльщикам, чтобы те начищали жесть мелом, далее банки укладываются в коробку и отправляются на продажу»20. Консервы реализовывались в основном в Санкт-Петербурге и Москве, а небольшая их часть в последующие годы шла на экспорт. «Коркунов с Абрамовым и Никифоров за огородные овощи, а также за их очистку, лущение и крошку в 1884 году уплатили поречским крестьянам около 30 000 рублей, но тогда этот доход еще не установился»21.

В 1890 г. по распоряжению Ярославского губернатора была создана комиссия для осмотра консервных фабрик Ростовского уезда. При осмотре заведений в с. Поречье оказалось, что «…медные котлы, существующие для варки овощей, никогда не лудятся. Стенки их покрыты накипью серо-зеленого цвета. Огурцы найдены плавающими в мутной жидкости, темно-зеленый цвет которой, как было дознано, зависит от прибавляемого к воде медного купороса в приблизительной пропорции 3-х золотников на три ведра воды для придания овощам зеленого цвета. С этой же целью купорос употреблялся и при варке горошка, бобов и шпината. Проведенное химическое исследование консервов, взятых из осмотренных фабрик села Поречья и Дубняки показало, что в банке гороха весом около фунта содержится от 1/2 до 3/4 грана меди. По заключению Врачебного Отделения Ярославского Губернского правления такая примесь меди к гороху при употреблении его в пищу не может остаться без влияния на здоровье потребителей...»22. Поэтому летом 1891 г. для владельцев пищевых предприятий инспектор сельского хозяйства В.В. Черняев прочел в г. Ростове несколько публичных лекций и поставил ряд опытов по обработке овощей. Меры были приняты серьезные и качество переработки овощей улучшилось. Доказательством этого служит участие данных предприятий в ежегодно проводившейся Ярославской сельскохозяйственной выставке. Так в 1893 г. в павильоне огородничества, садоводства и лесоводства были представлены консервы из овощей С. Н. Никифорова. П.А. Коркуновым, в павильоне сельскохозяйственных технических производств демонстрировались сушеные овощи23. Вместе с упомянутыми предприятиями в 1895 г. в Поречской волости значатся пять консервных заведений, изготавливающих «консервы из огородных овощей»24. В работе «Огородничество в селе Поречье…» В.М. Колесникова отмечает: «Бобы и зеленый горошек начинают продаваться поречскими крестьянами по мере их сбора. Продаются эти продукты в Поречье, во время базаров, бывающих здесь еженедельно по средам, а также – на местные консервные заведения во всякое время»25.

В 1905 г. в поречской волости продолжали функционировать пять консервных заведений26, данные по которым приведены в таблице 2.

Владелец предприятия Оценка здания в рублях Доходность действительная и капитализирированная из 8% Сумма стоимости и доходность разделенные пополам Годовой оклад земского сбора
Павел Алексеев Щелягин 848 70/875 861.50 23.68
Яков Николаев Пыхов 7926 150/1875 4900.50 134.76
Павел Алексеев Коркунов 7635 -/- 7635 209.90
Егор Ермилов Солесин 190 30/375 282.50 7.76
Петр Матвеев Зубков 481 55/687.50 584.25 16.76

Через пять лет П.А. Коркунов реконструировал свое относительно небольшое производство. Из-за границы были выписаны усовершенствованные ножницы для резки жести, пресс для выбивания донышек и крышек банок, фальцовка, отладка, закаточные машины, автоклавы, медные паровые котлы для бланжировки и т.д. Для приведения в действие оборудования установили паровой двигатель, а также выстроили каменный корпус-цех, сохранившийся до настоящего времени. В июне 1910 г. губернская газета «Голос» писала: «За прошедший год консервная фабрика П.А. Коркунова купила свыше 5000 пудов, а завод Я.Н. Пыхова до 3000 пудов сырого горошка, а количеству сушеного горошка в деревнях и счету нет»27. По поводу реконструкции предприятия та же газета отмечала: «На предстоящий горошный сезон фабрика П.А. Коркунова выписывает из-за границы огромную машину для шелушения гороха, которая будет шелушить в день до 1200 пудов горошка… Машина стоимостью 3000 рублей будет приводиться в движение приводом от паровой машины»28. Из Тулы были приглашены для работы на фабрике мастер жестяных изделий А.А. Антонов и слесарь А.С. Грачев. С 1907 г. начал работать на фабрике Н.В. Седов – мастер по консервированию овощей. Его сын, С. Н. Седов, вспоминает: «Отец мой был родом из Гжатска. Жили мы тогда в Поречье в деревянном двухэтажном доме дачного типа с резными крыльцом и наличниками. Перед домом на территории фабрики был фонтан. Коркунов взял отца на должность мастера, посылал его учиться во Францию. Занимался отец и конторским делом, постоянно расширял ассортимент. После его ухода из жизни мне достались его рецепты числом более 45. За консервы из зеленого горошка на выставках в Бельгии и Голландии фабрика получила золотые медали. Была блестящая, красочная, хрустящая этикетка и на ней было изображено, наверное, восемь медалей...»29.

С 1910 г. по 1918 г. предприятие именовалось: «Производство консервов – Акционерное общество П.А. Коркунова»30. Капитал акционеров использовался в ходе реконструкции, которая позволила увеличить выпуск консервов до 500 тыс. условных банок в год31, повысила рыночную конъюнктуру зеленого горошка. Это быстро почувствовали крестьяне-огородники, расширившие его посевную площадь. В работе «Огородное хозяйство в Ростовском приозерном районе» отмечено, что посевная площадь зеленого горошка в поречской волости в 1913 г. составляла более 47 десятин32, в других волостях уезда – менее 10% названной площади. На огородах под посев горошка отводилось по 40-50 двадцатисаженных (42,6 м.) гряд33: «Сбывают сырой горошек в селе Поречье фабриканту Коркунову, который консервирует его в жестяных банках. Сушеный горошек сбывают тому же Коркунову, а также и в городах…»34. В 1913 г. цена за фунт сырого горошка составляла 9-20 копеек35.

В 1913-1916 гг. в Поречье действовало пять подобных заведений. Кроме фабрики П.А. Коркунова, консервы выпускали: завод Я.Н. Пыхова; заведения Е.Р. Герман, А.С. Жарковой и Т.П. Никифоровой, которые возникли в 1916 г. и были очень небольшими. Производство консервов на этих предприятиях было в десять раз меньше, чем у П.А. Коркунова36.

На 1 января 1918 г. годовой оборот предприятия П.А. Коркунова составлял 100.000 руб. Здесь числилось 65 рабочих. Имя Павла Алексеевича, как фабриканта, в архивных документах последний раз встречается в первой половине 1918 г. На предприятии возник фабричный комитет, установивший контроль над производством37. После национализации П.А. Коркунов навсегда покинул Поречье. По мнению И.Л. Маринина он эмигрировал во Францию. По воспоминаниям Ф.Н. Тучиной Коркуновы в конце 1918 г. уехали в Москву38. Остается открытым вопрос об их дальнейшей судьбе после отъезда из Поречья.

Консервное производство, выросшее на базе огородничества, возникло и органично развивалось вместе с ним, как две взаимодополняющие составные части – сырьевая база и техническая переработка овощей. Как правило, спрос потребителей на те или иные консервы из овощей почти мгновенно приводил к расширению в Ростовском уезде посевных площадей данных культур и их переработке на консервных заведениях, к получению прибылей, позволявших расширять и совершенствовать производство. В настоящее время консервный завод полностью оторван от сырьевой базы, что рано или поздно приведет к его ликвидации.

  1. Столпянский. Н.П. Промыслы в селе Поречье-Рыбном // Труды комиссии по исследованию кустарной промышленности в России. СПб. 1885. С. 8-10. Далее Столпянский… С…
  2. Маринин И.Л. Исконно ростовская продукция // Газета «Путь к коммунизму» 4 августа 1984 г.; Птицын Г. Прошлое и настоящее // Газета «Путь к коммунизму» 13 октября 1989 г.
  3. Маринин И.Л. Юбилей Поречского консервного // Газета «Путь к коммунизму» 23 декабря 1989 г.
  4. Столпянский… С. 8-10.
  5. Тюнина М.Н. Ростов Ярославский (Путеводитель по городу и окрестностям) Ярославль, 1979. С. 187.
  6. Ковалев И.А. Ростов Ярославский. Ярославль, 1957. С. 50.
  7. Гаджиев Р.О. Еланский Н.С. Поречскому консервному заводу – 100 лет // Журнал Консервная и овощесущильная промышленность. 1980. № 8. С. 35-36; Еланский Н.С. Этапы векового пути. (К 100-летию ПКЗ) // Газета «Путь к коммунизму» 1979. 14 декабря; Маринин И.Л. Юбилей Поречского консервного // Газета «Путь к коммунизму» 23 декабря 1989 г.
  8. Морозов А.Г. // Ростовская старина № 93. Приложение к газете «Ростовский вестник» 2000. 26 сентября.
  9. ГАЯО. Ф. 642. Оп. 1. Д. 23287. Л. 23.
  10. РФ ГАЯО. Ф. 34. Оп. 2. Д. 388. Л. 26, 29.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 113. Оп. 1. Д. 1. Л. 112; Д. 2. Л. 7; Д. 4. Л. 32.
  12. РФ ГАЯО. Ф. 113. Оп. 1. Д. 8. Л. 127.
  13. Морозов А.Г. Павел Алексеевич Коркунов – 130 лет со дня рождения // Газета «Ростовский вестник» 6 июля 1992 г.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 372. Оп. 2. Д. 265. Л. 218 об.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 372. Оп. 2. Д. 265. Л. 498.
  16. Ярославский календарь на 1889 год, Ярославль 1888. С. 31; Справочная книжка по Ярославской губернии на 1898 год, Ярославль, 1898.
  17. Воспоминания Тучиной Ф.Н. (1901-1992). Записано Морозовым А.Г. в августе 1991 г.
  18. Там же.
  19. Ковалев И.А. Ростов Ярославский. Ярославль, 1957. С. 50.
  20. Столпянский… С. 8.
  21. Там же. С. 9.
  22. ЯГВ. 1892. № 22. 17 марта, вторник.
  23. ЯГВ. 1893 г. № 63, 13 авг.; № 77, 1 окт.
  24. Обзор Ярославской губернии. Вып. II. Отхожие промыслы крестьян. Ярославль, 1896. С. 99.
  25. Колесникова В.М. Огородничество в селе Поречье Ростовского уезда Ярославской губернии. Часть II. Ярославль, 1897.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 593. Л. 219 об.
  27. Газета «Голос» 1910. № 121. 3 (16) июня.
  28. Там же.
  29. Воспоминания Седова С. Н. Записано Морозовым А.Г. в июле 1999 г. Аудиозапись.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 937. Л. 131 об. Путеводитель по фабрично-заводскому отделу показательной выставки Ярославской губернии. Ярославль, 1913. С. 19.
  31. Маринин И.Л. Исконно ростовская продукция // Газета «Путь к коммунизму» 4 августа 1984 г.
  32. Огородное хозяйство в Ростовском приозерном районе Статистического отдела Ярославского губернского земства. Ярославль, 1914.
  33. Давыдов В.А. О формах землевладения у Ростовских огородников // ЯГВ. 1887. № 92, 93, 95. Ч. Неоф.
  34. Отчет о деятельности мастера по технической переработке плодов и овощей А.А. Королева за 1909-10 год. Ярославль, 1911. С. 16.
  35. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 498. Л. 36.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 937. Л. 131 об.
  37. Морозов А.Г. Село Поречье-Рыбное в первые годы Советской власти // Сообщения Ростовского музея. Вып. XI. Ростов, 2000. С. 53-65.
  38. Воспоминания Тучиной Ф.Н. (1901-1992). Записано Морозовым А.Г. в августе 1991 г.

Как известно, разрешение вопросов, связанных с основанием или закрытием, строительством или ремонтом приходских храмов, напрямую зависело от воли епархиального архиерея. Однако порой случалось, что архиерейское намерение об упразднении той или иной церкви сталкивалось с активным противодействием прихожан, проявлявших завидные упорство и целеустремленность в намерении сохранить свой храм. Одна из таких историй более двухсот лет назад произошла в Мышкинском уезде, когда на рубеже 1770–х – 1780–х годов жители села Козлово не пожелали смириться с архиерейским указом об упразднении находившейся в их селе Благовещенской церкви. В результате, несмотря на то, что ростовский архиепископ Самуил неоднократно повторял им свое распоряжение о закрытии храма и причислении их села к другим приходам, церковь в селе Козлово продолжала оставаться действующей, а козловский приход сохранял свою самостоятельность. С некоторыми подробностями этой любопытной истории, которую донесли до нас страницы архивного дела (РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 7107. Л. 1 – 69), мне бы хотелось вас познакомить.

В ноябре 1778 г. настоятель и причетник деревянного Благовещенского храма в селе Козлово – священник Тихон Никифоров и пономарь Емельян Семенов обратились к архиепископу Самуилу с просьбой о ремонте своей церкви, которая, по их словам, «по древности строения лет ее, несколко уже приходит в ветхость». Козловский приход был небольшим и небогатым, в селе насчитывалось тридцать дворов, но, невзирая на безденежье, его жители были твердо настроены привести храм в порядок и испрашивали на то архиерейского дозволения. Подавая свое прошение, поп и пономарь, вероятно, даже не предполагали, чем это может обернуться для них самих, их храма и прихода. И вот вместо ожидаемого благословения на восстановление храма, священник и прихожане получают архиерейский указ об упразднении их церкви. Архиепископ Самуил приказывал: «как во оном селе указанного числа приходских дворов нет, то в силу указов ни строить, ни починивать прописанную церковь не можно, и для того приписать ее к селу Никольскому, в одной версте состоящему, а священнослужителем дозволить других мест искать в моей епархии» (Л. 1 – 2. Здесь и далее в скобках указаны номера листов вышеназванного архивного дела).

Следует пояснить, что в XVIII столетии, начиная со времени правления Петра I, в области церковного законодательства государственные власти предпринимали достаточно решительные меры, направленные на сокращение неоправданно большого количества приходских храмов. В качестве примера можно привести следующие синодальные распоряжения: указ от 25 ноября 1757 г., запрещавший строить малоприходные церкви, или указ от 10 декабря 1770 г., по которому архиереям дозволялось разрешать ремонт или возобновление сельских церквей только при том условии, если в приходе состоит не менее сорока дворов. По всей видимости, этими постановлениями и руководствовался ростовский архиепископ Самуил, когда принимал решение об упразднении храма в мышкинском селе Козлово.

Итак, 26 января 1779 г. архиерей приказал закрыть козловскую церковь. Следуя архиерейскому указу, священник Тихон Никифоров вскоре добился для себя получения нового назначения и в марте 1779 г. покинул свой приход. Хотя он был еще молод, ему приходилось содержать большую семью – помимо жены и новорожденного сына, на его иждивении состояли мать, бабка, да теща со своей дочерью. Узнав, что в церкви села Никольского на Молокше Мышкинского уезда священническое место оказалось свободно, Тихон Никифоров предложил свою кандидатуру и, получив дозволение архиепископа Самуила, был определен к новому месту (Л. 13, 14, 17 об.).

Спустя год после того, как Благовещенская церковь села Козлово лишилась священника, оставшийся при храме причетник – пономарь Емельян Семенов, заручившись поддержкой прихожан, в мае 1780 г. осмелился вновь обратиться к ростовскому владыке. Интересно, что в этом доношении опровергались показания их прежнего священника Тихона относительно ветхости храма и малочисленности прихода. Пономарь заявлял, что Благовещенская церковь, будучи построена не более сорока лет назад, то есть около 1740 г., ныне «находится в твердости»; «хотя и деревянная, однако, украшением и благолепием снабжена доволно; и недостатка ни в чем не имеется», а в приходе насчитывалось не тридцать, а сорок семь дворов, в которых проживало 350 человек. От имени всех прихожан пономарь Емельян просил архиепископа Самуила: «Благовещенскую церковь в том селе Козлово оставить по–прежнему и повелеть ко оной для исправления священнослужения и мирских треб определить безместнаго священника или на оное место выбрать к произведению во священника достойнаго человека» (Л. 21, 35).

15 мая 1780 г., выслушав это прошение, ростовский архиерей вновь ответил отказом, поскольку, по его мнению, села Козлово и Никольское располагались слишком близко друг к другу, а содержать по соседству два храма было не только нерационально, но и противозаконно. Однако владыка милостиво позволил временно отправлять богослужение в Благовещенском храме священнику села Никольского Михаилу Иванову (Л. 21 об.).

Козловских прихожан это не устроило, поскольку никольский священник пришелся им не по нраву. 25 июня 1780 г. на имя архиерея было отправлено доношение, подписанное жителями села Козлово: двумя помещиками – прапорщиком Василием Васильевичем Бьюстовым и капитаном Петром Дмитриевичем Селифонтовым, церковным старостой Севастьяном Григорьевым и мирским старостой Семеном Кондратьевым. Просители жаловались на никольского попа Михаила Иванова, который не только в их храме, но и в своей то церкви служит редко и мирские требы отправляет неохотно; и на этом основании просили разрешить служить в их церкви священнику другого соседнего села Фроловского (Л. 23 – 23 об.).

На этот раз архиепископ Самуил счел необходимым более обстоятельно войти в курс дела. Владыка поручил благочинному, протоиерею угличского собора Гавриилу, на месте разобраться и с настойчивыми прихожанами, и с нерадивым священником. Протоирей Гавриил произвел настоящую ревизию, он тщательно исследовал нравственный облик угличского и мышкинского приходского духовенства, после чего, в январе 1781 г., представил архиепископу Самуилу перечень духовных лиц, уличенных в неподобающем поведении. В этот черный список попали три священника и два диакона Угличского уезда, шесть священников, дьячек и пономарь Мышкинского уезда. Основным обвинением было запойное пьянство, и напрямую связанные с ним различные «упущения в должности». В качестве наказания архиепископ Самуил приказал разослать провинившихся на месяц «в подначальство» по угличским монастырям (Л. 50 – 51 об.).

О священнике Никольской церкви Михаиле Иванове в отчете благочинного было сказано, что он действительно «воздержания весма слабаго и состояния средственнаго, да и священнослужение имеет подлинно редкое и во исправлении мирских треб остановку делает». За это архиерей повелел отправить его в Ростовский Троице–Варницкий монастырь на три месяца «в труды церковныя и монастырския» без права священнослужения (Л. 24, 26, 29 – 29 об. 31 об., 41 об.)

Весной 1781 г. козловские прихожане вновь пошли в наступление. В очередном обращении к архиепископу Самуилу, датированном первой половиной марта, они писали: «мы имеем прекрайнее сожаление, что та наша церковь, не имеющая ни в чем недостатка и до велика всем украшеная, остается без священнослужения». Заявив, что они не желают числиться при других храмах, прихожане села Козлова снова настоятельно просили владыку об определении к их церкви священника (Л. 35 – 35 об.). Скупые строки церковной описи, составленной в 1781 г. и приложенной к вышеупомянутому прошению, свидетельствуют, что Благовещенская церковь была крыта тесом и имела трапезу. В местном ряду иконостаса находились иконы: (справа от царских врат) Спаситель, Богоявление и Воскресение, (слева от царских врат) Казанская Богоматерь, северные двери с изображением Архидиакона Стефана, Богоматерь Всем Скорбящим Радости, Николай Чудотворец и Воскресение. В храме использовались священные сосуды из олова. На престоле лежали три креста: чеканный серебряный, деревянный в медном окладе и деревянный расписной. Для освещения храма служило деревянное паникадило. На колокольне насчитывалось три колокола (Л. 36 – 39 об.).

Между тем, ростовский архиерей был тверд, он не уставал повторять козловским просителям, что в их селе «ныне священника нет, и впредь не будет». 18 марта 1781 г. архиепископ Самуил приказал приписать приход села Козлово к церкви села Фроловского (Л. 31 об., 41 об.).

Очередной поворот сюжета связан с никольским священником Михаилом Ивановым, которого, как мы помним, по архиерейскому указу ожидала трехмесячная ссылка. Видимо решив, что лучшая оборона – это нападение, он отправил архиепископу Самуилу донос на прихожанах села Козлово, обвинив их в том, что они не ходят на исповедь и позволяют себе самовольно распоряжаться церковными деньгами. Таким образом, священник из главного обвиняемого превращался в основного свидетеля. Его ссылка в монастырское подначальство была отложена, а церковные власти были вынуждены заняться проверкой его показаний (Л. 48, 64 – 65).

Кстати, по делу самого никольского священника было проведено повторное следствие. О его поведении допросили более двадцати крестьян разных сел и деревень, которые, «каждый порознь, все единственно засвидетельствовали, что де вышеписанной священник Михаил, иногда, ходя по их домам, в праздники хмелных напитков по наподчиванию упивается допьяна, а в прочем де состояния хорошего» (Л. 65). Иными словами, пил, но служить не отказывался. Основываясь на этих показаниях, представители церковных властей сочли возможным заменить монастырскую ссылку взятием со священника Михаила письменного обязательства в исправлении своего поведения. 11 октября 1781 г. в Ростовской духовной консистории священник села Никольского Мышкинского уезда дал подписку в том, что «отныне и впредь житие иметь будет трезвенное и постоянное, и во всем соответствующее своему званию, и должность свою исправлять станет безостановочно» (Л. 67 об., 69).

Впрочем, мы слишком увлеклись нерадивым священником и забыли о главном – ведь, начиная с ноября 1778 г., шел третий год сопротивления козловских прихожан архиерейскому намерению упразднить их церковь. В мае 1781 г. прихожане и церковные причетники села Козлово решились в очередной раз обратиться с прошением к архиепископу Самуилу. Оставив прежние планы о ремонте деревянной церкви, они объявили о «всеусердном желании» возвести в своем селе новый каменный Благовещенский храм (Л. 59 об.). Это было смелое и благородное предложение, но архиерей остался непреклонен. 12 июня 1781 г. архиепископ Самуил собственноручно начертал на поданном прошении: «Каменную церковь построить по скудости прихода дозволить не можно». Самое малое, на что он соглашался – это разрешить священникам Успенской церкви села Фроловского время от времени совершать службы в Благовещенской церкви села Козлово (Л. 60).

О том, как дальше разворачивались события вокруг козловской церкви, известные мне источники, к сожалению, умалчивают. Однако, главный результат известен. Прихожанам села Козлово Мышкинского уезда в конце XVIII столетия удалось сохранить свой храм. Спустя сто лет, после той истории, в 1872 г. в селе Козлово на месте старой деревянной Благовещенской церкви была возведена новая каменная.

В августе 2000 г. Русский архиерейский собор утвердил канонизацию ростовского митрополита Арсения. Период его правления в Ростове приходится на середину XVIII в., он был поставлен во главе Ростовской епархии в 1742 г., а спустя двадцать лет, в 1763 г., попав в опалу, лишился и кафедры, и сана. Поскольку рамки небольшого сообщения не позволяют всесторонне охватить многообразную и разностороннюю деятельность митрополита Арсения по управлению Ростовской епархией, в настоящей работе мы рассмотрим его первые шаги в качестве ростовского архиерея и отметим начальные преобразования и реформы, задуманные и осуществленные им в Ростове.

Ростовский период жизни митрополита Арсения нашел достойное отражение в литературе. Создателем наиболее известной биографии этого архиерея в дореволюционной историографии является М.С. Попов1. В своей книге деятельности митрополита Арсения по управлению Ростовской епархией автор посвятил несколько глав, в которых основное внимание уделил отношению владыки к состоянию духовенства, заботе о церковном благочинии и нравственном состоянии паствы, борьбе с расколом и защите имущественных прав церкви. Следует отметить, что М.С. Попов дал весьма точную и образную оценку деятельности митрополита Арсения: «новый митрополит ростовский начал свое служение в Ростове с изумительным рвением и в продолжение двадцати лет проводил с неослабевающей настойчивостью свои убеждения»2. Во второй половине XIX – начале XX вв. о ростовском митрополите Арсении писали Г. Мстиславский, В. Иконников, Н.И. Барсов, А.А. Титов3 и ряд других авторов. Недавняя канонизация митрополита Арсения способствовала активному привлечению внимания исследователей к личности этого незаурядного человека. Из последних изданий следует отметить историко-религиозный очерк епископа Диомида, опубликованный в 2001 г.4

Источниками для настоящей работы послужили документы, отложившиеся в фонде Ростовской духовной консистории РФ ГАЯО: указы и распоряжения митрополита, предоставляемые ему отчеты и подаваемые на его имя доношения. Важно подчеркнуть, что некоторые источники, имеющие прямое отношение к данной теме, еще во второй половине XIX в. были опубликованы на страницах Ярославских неофициальных ведомостей.

В мае 1742 г. митрополит Арсений был переведен из Тобольской епархии на Ростовскую кафедру и введен в состав членов Синода5. 31 мая он отправил в Ростов указ о своем утверждении в качестве Ростовского архиерея, адресовав его управителям архиерейского дома – казначею и эконому. Митрополит Арсений требовал «опубликовать» этот указ, то есть зачитать его при собрании народа в кафедральном храме епархии – Ростовском Успенском соборе и «отправить молебен о здравии Ея Императорскаго Величества и нашего архиерейства», а для ведома разослать указы во все церкви Ростовской епархии, с тем, чтобы «за наше архиерейство Бога молить и по чиноположению на проскомидиях, и на ектениях, и на многолетиях имя нашего архиерейства вспоминать всегда неотменно». Благодарственный молебен в честь нового архиерея был отправлен в Ростове 4 июня 1742 г.6

В Ростов из Тобольска митрополит Арсений направлялся через Москву, где был намерен задержаться на некоторое время. В конце мая того же 1742 г. он вызывает в Москву из Ростовского архиерейского дома казначея иеродиакона Феофилакта с требованием взять с собой «приличное число денежной казны на росход и на пропитание харчевых всяких припасов безскудостно…, также и служителей сколько принадлежит». Владыка приказывал привести священно-церковнослужителей с ризницей, двух искусных поваров и приспешника, умелого портного, кучеров и конюхов, приказных служителей, да архиерейских дворян, которых он намеревался использовать «для услуг и посылок». Из Ростова также ожидалась «карета с цугом хороших лошадей». Примечательно, что наряду с деньгами и припасами, митрополит Арсений распорядился прислать к нему «окладные книги всем домовым служителям», чтобы заблаговременно получить точное представление о составе архиерейских служащих и размере их жалованья7.

По данным Летописца о Ростовских архиереях, в Ростов митрополит Арсений прибыл в конце декабря 1742 г., накануне празднования Рождества Христова8. Здесь его ожидал обширный архиерейский дом. При кафедральном соборе и домовых церквях состояло более 70 священно-церковнослужителей, резиденцию обслуживали более двухсот светских работников, в архиерейской казне числилось около двух с половиной тысяч рублей9.

1 января 1743 г. митрополит Арсений утвердил новый штат для архиерейского дома, который он «соблаговолил по собоперсональному своему разсмотрению сочинить». В штатном расписании были названы должности светских домовых служителей и приказных служащих ростовских церковно-административных учреждений, а также четко определены размеры заработной платы. Строго подтверждалось, что право на изменение штата, под чем подразумевалось упразднение каких-либо должностей или ввод новых, имел только архиерей. Кандидаты на замещение служительских вакансий вводились в штат только после архиерейского одобрения и утверждения. Проявление самоуправства со стороны архиерейских подчиненных грозило суровой расправой: «А ежели кто дерзнет представлять не по силе сего нашего определения, тот штрафован будет не легко жесточайшим штрафованием»10.

Интересно отметить, что размеры служительских окладов митрополит Арсений рассчитывал с математической точностью. К примеру, управитель духовной консистории получал 20 руб. и, соответственно этому, по 20 четвертей ржи и овса. Каждому из канцеляристов выделялась ровно половина управительского оклада, подканцеляристы получали треть оклада управителя, а копиисты четверть. Приставы и сторожа довольствовались десятой частью управительского оклада – двумя рублями и двумя четвертями ржи и овса.

В апреле 1743 г. в Ростовском архиерейском доме произошла замена эконома. Прежний эконом игумен Иосиф получил отставку, а его место занял архимандрит Иосиф, бывший ранее настоятелем Ярославского Толгского монастыря, который был переведен Ярославля в Ростов и встал во главе Авраамиевского монастыря. Новый эконом принял под свою ответственность все имущество Ростовского архиерейского дома, в связи с чем было произведено его тщательное описание11. Опись 1743 г. сохранилась и позволяет составить довольно полное представление о состоянии Ростовской архиерейской резиденции начального периода правления митрополита Арсения.

Вскоре после своего прибытия на Ростовскую кафедру, митрополит Арсений реформировал систему епархиального управления. По его указу путем объединения двух самостоятельных учреждений, действовавших при архиерейском доме – Экономической канцелярии и Казенной канцелярии, была образована единая Канцелярия экономического и казначейского правления. 27 февраля 1743 г. владыка обнародовал разработанную им особую должностную инструкцию для служащих данного учреждения12.

Большое внимание митрополит Арсений уделял состоянию приходского духовенства своей епархии. По данным М.С. Попова, уже в первый год своего пребывания на Ростовской кафедре он успел не только осмотреть и «освидетельствовать» все церкви в кафедральном городе – в Ростове, но посетить и ярославские храмы13. Архиереем были разработаны подробные и обстоятельные инструкции заказным старостам поповским, которые следили за состоянием приходских храмов, поведением духовенства и благочинием прихожан14.

Заботился владыка и об образовании духовенства. Как отмечал М.С. Попов, митрополит Арсений в 1747 г. перевел ростовскую славяно-латинскую школу в Ярославль и объединил с ярославской славяно-российской грамматической школой. На основе слияния двух школ возникла семинария – единое духовное учебное заведение, готовящее кадры священнослужителей для нужд епархии15.

В мае 1745 г. митрополит Арсений, основываясь на требованиях Духовного регламента, отдал распоряжение о введении в монастырях своей епархии общежитийного устава и учреждении общей трапезы. Данное нововведение было призвано упорядочить уклад монастырской жизни, регламентировать расходы и упрочить дисциплину16.

Летом 1743 г. архиереем был установлен крестный ход из Ростовского Успенского собора в Ярославль с одной из главных святынь кафедрального храма – иконой Владимирской Богоматери, осуществляемый 2 июля. Кроме того, по воле владыки появился новый крестный ход в самом Ярославле – 3 июля, в день памяти ярославских князей Василия и Константина, их мощи обносились вокруг старинного центра Ярославля – рубленого города17.

Уместно упомянуть некоторые из многочисленных распоряжений митрополита Арсения, свидетельствующих о его деятельном участии в управлении епархией:
1744 г., 15 июня. Указ о запрещении носить иконы из монастырей и приходских церквей в дома обывателей18.
1744 г., 30 июня. Указ о штрафовании священно-церковнослужителей «за укрывательство детей от школьного учения»19.
1744 г., 23 августа. Указ от обязанности сельских священников наблюдать за сохранностью икон в своих храмах20.
1745 г., 20 июня. Указ настоятелям монастырей и приходским священникам о запрещении в храмах епархии «службы церковные и молебны двоегласно и многогласно петь»21.
1745 г., 23 декабря. Указ настоятелям монастырей о запрещении без разрешения архиерея принимать бельцов и белиц с обещанием пострижения22.
1746 г., 19 сентября. Указ, предписывающий священникам обучать своих прихожан Символу веры и основным молитвам и призывать их посещать храмы в праздничные и воскресные дни23.
1747 г., 29 сентября. Указ о необходимости монашествующим и священнослужителям исповедываться и принимать причастие не менее четырех раз в год24.

Итак, митрополита Арсения без преувеличения можно назвать наиболее энергичным и деятельным церковным реформатором Ростовской епархии XVIII столетия. Составление нового штата служащих архиерейского дома и приказных служителей; реформирование церковно-административного аппарата; разработка должностных обязанностей для различных категорий лиц, занятых в системе епархиального управления; изменения в сфере церковного образования; введение в монастырях общежитийного устава; многочисленные и разнообразные распоряжения в области церковного благочиния – это далеко не полный перечень преобразований, которые ростовский архиерей успел осуществить на протяжении первых лет своего пребывания в Ростове.

Во всей деятельности митрополита Арсения, явно прослеживалось его намерение быть в курсе всех значимых дел и событий, связанных с церковной сферой, принимать живое, непосредственное участие в разрешении разнообразных проблем, оставаться настоящим хозяином своей епархии. В отдельных указах, выходивших из-под пера митрополита Арсения, об этом утверждается напрямую. Так, в его распоряжении от 31 мая 1742 г., адресованном к управителям Ростовской архиерейской резиденции, говорится о желании владыки «быть о всем достоверно известны и старание иметь к лучшему поправлению епархии и дому нашего»25.

  1. Попов М.С. Арсений Мациевич, митрополит Ростовский и Ярославский. СПб., 1905.
  2. Там же. С. 16-17.
  3. Мстиславский Г. А. Мациевич // «Современная летопись». 1862, № 32; Иконников В. А. Мациевич // «Русская старина». 1879; Барсов Н.И. Арсений Мациевич // «Русская старина». 1876. Т. XV; Титов А.А. Летописец о Ростовских архиереях. СПб., 1890. Примечания. С. 47-53.
  4. Диомид, епископ. Митрополит Арсений (Мациевич). М., 2001.
  5. Титов А.А. Летописец о Ростовских архиереях…С. 18.
  6. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 46. Л. 1-1об., 3.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 46. Л. 1об.
  8. Титов А.А. Летописец о Ростовских архиереях… С. 18.
  9. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 416. Л. 9-9об.
  10. ЯЕВ. 1868. Неоф. ч. С. 216-218.
  11. ЯАХМЗ-15268 (Р-515). Л. 1-1об.
  12. ЯЕВ. 1868. Неоф. ч. С. 226-231.
  13. Попов М.С. Арсений Мациевич… С. 17; РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 951. Л. 1-22.
  14. Попов М.С. Арсений Мациевич... С. 17; ЯЕВ. 1868. Неоф. ч. № 30-31. С. 255-258, 262-266.
  15. Попов М.С. Арсений Мациевич... С. 41-42.
  16. РНБ. Ф. Новгородская духовная семинария. Д. 6835. Л. 117; РФ ГАЯО. Ф. 190. Оп. 1. Д. 1. Л. 392-393.
  17. Титов А.А. Летописец о Ростовских архиереях. С. 18.
  18. ЯЕВ. 1890. Неоф. ч. С. 199-201.
  19. Там же. С. 201-203.
  20. Там же. С. 253-255.
  21. РФ ГАЯО. Ф. 190. Оп. 1. Д. 1. Л. 216-216об.
  22. Там же. Л. 232об.-233.
  23. ГМЗРК. Р-275. Л. 73.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 190. Оп. 1. Д. 1. Л. 303-304.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 46. Л. 1об.

Приложение

1745 г., 6 мая. Указ митрополита Арсения об учреждении в монастырях Ростовской епархии общей трапезы, отправленный 18 мая из духовной консистории в Рождественский монастырь.

Л. 392.

«Указ Святейшаго Правительствующаго Синода члена Великаго господина Преосвященнаго Арсения митрополита Ростовскаго и Ярославскаго из домовой Его Преосвященства Ростовской консистории в Ростовской Рожественской девич монастырь игуменьи Евдоксии с сестрами.

Сего мая 6 дня Его Архипастырство Великий господин Преосвященный Арсений митрополит Ростовский и Ярославский, имея разсуждение о сем, что в епархии Его Преосвященства во многих монастырях общей трапезы братии не имеется, а доволствуются каждой монах пищею особливо по келиям своим, и многия монахи от слабости настоятелей в худых рубищах ходят, а определенное им денежное жалованье и доходы они, настоятели, им самим отдают, а они ис того жалованья на одежду и обувь мало употребляют, а по болшей части, употребляют на пропойство и на снабдение родственников своих, от чего монашеству не без зазрения имеется. А в Духовном регламенте, в прибавлении о житии монахов, на листу 34 на обороте в правилах начертано тако: а именно в 24: Братии и всем настоятелем (иметь) общия трапезы, собственно по своим кельям не ясти, кроме сущия немощи или иныя благословныя вины; в 25: Пища, и питие, и одеяние всем в равенстве да будет, аще бо не тако, что всяк тщатися

Л. 392 об.

будет красти лишних ради пищи, и пития, и одеяния; обаче во одежде различать, иная алтарным, а иная по разсмотрению служебным. Того ради повелел отныне во всех епархии Его Преосвященства монастырях братии общую иметь трапезу; ежели каковыя где будут от христолюбцов подаяния на раздел братии, то как тех доходов, так и жалованья отнюдь им не выдавать, и на свою персону настоятелем не употреблять, а употреблять те денги на одежду по силе показанного в Духовном регламенте 25 правиле неотменно, и в том иметь о них настоятелем крепкое смотрение и попечение, ежель же сверх того снабдения от тех доходов и от жалованья оставаться будет что в излишестве, то ис того числа давать по рассмотрению настоятелей тем, которые житие препровождают добропорядочное, а которые упиваются, или другие какие делают шалости, или же полученное им послушание не весма тщательно и радетелно исправляют, таковым отнюдь, кроме одежды, не давать. И о том ко всем епархии Его Преосвященства монастырским настоятелем послать указы.

И во исполнение онаго указного Его Преосвященства повеления в реченной консистории определено о действителном

Л. 393.

вышеявленнаго исполнения епархии Его Преосвященства во все мужския и женския девичьи монастыри и пустыни, в состоящия по Ростову из реченной консистории, а протчих городов из духовных правлениев указы послать немедленно, и Ростовскаго Рожественского девич монастыря игуменьи Евдоксии с сестрами о том ведать и чинить по сему Его Преосвященнаго митрополита указу.

Архимандрит Иосиф Богоявленский
Иринарх Игумен Троицкий
Правящий секретарскую должность канцелярист Иаков Ильин
Канцелярист Иван Курохтанский
Маия 18 дня 1745 года».

РФ ГАЯО. Ф. 190. Оп. 1. Д. 1. Л. 392-393.

Между Русью и Византийской империей с давних пор существовали тесные связи. После принятия Русью Христианства от Византии можно говорить даже о наступлении периода особых отношений между одной из крупнейших держав тогдашнего мира и молодым восточно-славянским государством. В первые века после принятия Православия и во времена монгольского ига Византия была своеобразным духовным светочем для Руси, откуда, также как из Болгарии и Сербии, на Руси привозили литературу, приезжали иерархи Церкви, мастера-живописцы, архитекторы.

Во времена же упадка великой империи ее взаимоотношения с набирающей силы Русью вышли на принципиально новый уровень. На Русь ехали от ужасов внутренних междоусобиц и от зверств захватчиков турок не только церковные деятели, но и многие представители знати. Широко известен выходец из Византии – Михаил Триволис, более известный как Максим Грек (1470-1556), приехавший на Русь около 1480 года.

После падения Константинополя в 1453 году Русь приняла тысячи знатных греков, среди них особенно следует выделить Софью Палеолог, приехавшую на Русь с большой свитой из знатных греков и итальянцев в 1473 году. Среди них был князь Константин Макнувский, впоследствии сменивший княжеский титул на монашеское служение и прославленный Церковью в лике святых2.

Биографические сведения о князе Константине до его приезда на Русь очень скупы. Достоверно известно, что он был выходцем из рода византийских императоров Комнинов, правивших империей до династии Палеологов. Их потомки были владетельными князьями различных провинций Византии в XIII-XIV веках. Так, например печальную известность приобрел один из предков Константина – Фома Комнин, деспот Эпира, живший в середине XIV века. В хронике инока Комнина, тоже, кстати, из этого рода, о Фоме сказано буквально следующее: «Кто тайно бежал от него, кто явно уезжал и переселялся в другое место, не будучи в силах переносить его неистовую злобу...Всякая порочность оказалась бы слабой в сравнении с порочностью Фомы... Этот христоненавидец был до того жаден, что кажется больше всех людей накопил в себе этого крайнего из всех зол»3.

Князь Константин всей своей жизнью представлял полную противоположность своему жуткому предку. Родился он около 1427 года в области Готфии на южном берегу Тавриды близ города Макнув (по другим источникам – Магнуп), находившегося в 25 километрах от нынешнего Севастополя и в 28 километрах от Бахчисарая4. В достаточно раннем возрасте он уехал в Морею (местность в Греции) к деспоту Фоме Палеологу. Затем, после захвата турками Константинополя и других областей, он перебрался в Рим. После кончины Фомы Палеолога его дочь Софья с большой свитой, в которой был и князь Константин, отправилась на Русь, в Москву византийское посольство прибыло в 1473 году. После бракосочетания Софьи с Великим князем Иваном Третьим многие дворяне из ее свиты остались на Руси, где были наделены богатыми вотчинами. Князь же Константин выбрал иной путь. Скорбя об участи своей родины и православных христиан под гнетом иноверцев, Константин тяготился славы и блеска мира сего и роскоши княжеского дворца предпочитал уединение. Как пишет летописец, на предложение Великого князя Константин ответил: «Аз убо, господине Великий княже, свое отечество оставих Бога ради, и хощу яко же Господь Бог изволит и Пресвятая Пречистая Богородица»5.

Получив согласие Ивана Васильевича, Константин был отправлен боярином к ростовскому архиепископу Иоасафу. В скором времени архиепископ оставил труды по епархиальному управлению и удалился в Ферапонтов монастырь на Белом озере. Вместе с ним в Ферапонтов монастырь отправился и Константин. Живя там, он являл собой пример монашеской добродетели, проводя время в молитве и уединении под руководством старца священномонаха Филарета. Там же Константин принял монашеский постриг. В его житии это событие описывается так. Однажды Константин уснул и увидел сон, в котором ему явился игумен Мартиниан6 и призвал его принять монашеский постриг. Житие святого Кассиана так описывает рассказ самого святого об этом видении:

«Видел я церковь каменну велию, украшену, и монахов множество предстоящих и среди церкви престол превознесен, на нем же седяще преподобный Мартиниан, в руце своей имея жезл, и глаголаше: постригися! И отвещах ему: не постригуся. И паки глаголаше божественный Мартиниан: аще сего не сотвориши, начну бить тя жезлом сим»7.
Вскоре архиепископ и игумен постригли князя и дали ему имя Кассиан. В то же время в монастыре жил преподобный Нил, будущий основатель Сорского скита. Кассиан проводил многие часы в беседах с преподобным.

В 1477 году Кассиан по благословению игумена Ферапонтова монастыря отправился с двумя иноками Филаретом и Ефремом в лодке по реке Шексне и далее по Волге. Вечером 23 июня (ст. ст.), в день Рождества Иоанна Предтечи, Кассиан со спутниками остановился на ночлег у впадения в Волгу речушки Учмы, в 22 верстах ниже по течению от Углича и в 8 верстах выше по течению от Мышкина. Именно в том месте преподобный основал свою обитель. История основания обители такова. Проведя всю ночь в молитве, на рассвете Кассиан увидел яркий свет, ниспадающий на него с неба, а в лучах света образ святого Иоанна Предтечи. Житие преподобного Кассиана так описывает это событие: «И предстал пред ним святой Предтеча Господень Иоанн, блистающий ярче солнца. Святой Предтеча, став близ него, сказал ему: «Встань, Кассиане, и не ужасайся меня. Я послан к тебе от Бога, которого ты ныне призывал в своих молитвах, воздавая мне хвалу... Ныне я пришел навестить тебя. На сем месте уже поселишься ты, во имя Рождества моего поставишь здесь храм и после трудов твоих получишь вечный покой. Не уходи отсюда. Во все дни жизни твоей я буду помогать тебе и не отступлю от храма твоего во веки»8.

Преподобный в точности исполнил все, как ему было заповедано. На месте явления ему Иоанна Предтечи он поставил деревянный крест и начал жить с двумя иноками, положив тем самым начало Учемской обители. Известность о благочестивой жизни Кассиана быстро распространялась по окрестным местам, к преподобному приходили новые люди, желавшие посвятить свою жизнь служению Богу. В монастырь приезжали даже послушники из других стран9. Поэтому вскоре иноками были возведены деревянная церковь во имя Успения Богоматери с приделом во имя Рождества Иоанна Предтечи, а также трапезная и келейный корпус. При этом заслуживает внимания скромность и смирение самого Кассиана. Когда монахи выбирали игумена, то преподобный пожелал остаться простым монахом, в Синодике Учемского монастыря он именовался «рода начальник и строитель святыя обители сей»10.

Очень быстро слава о подвижнической жизни преподобного Кассиана дошла до угличского князя Андрея Васильевича Большого (1446-1493), родного брата Иоанна III. Князь приезжал в обитель на богомолье, часто встречался с Кассианом, делал богатые вклады в монастырь. Преподобный был крестником княжеского сына Димитрия.

Спустя несколько лет после основания обители (предположительно после 1480 года) монастырь и братию постигло тяжкое испытание – в результате необычайно сильного наводнения после весеннего паводка почти все монастырские постройки оказались разрушены. Как писал протоиерей Петр Васильевский – приходской священник села Учма и одновременно краевед и исследователь истории Учемской обители, – «монашествующие очень испугались, пришли в отчаяние и хотели разойтись. Тогда преподобный Кассиан стал утешать братию свою: «Не скорбите, братия мои, и не унывайте... Не оставит нас Бог, собранных во имя Его. Аще скорби не стерпим, како покой обрящем? Мало зде претерпим, да во веки возрадуемся»11.

Очень скоро обитель была устроена заново. Князь Андрей Васильевич, ставший с самого зарождения монастыря его покровителем, наделил монастырь землями с деревнями, назначил ругу (денежное довольствие на содержание церковного причта), послал мастеров и материалы для восстановления построек. Так, в 1494 г. был освящен новый храм во имя Успения Божией Матери, в то же время был построен каменный храм во имя Рождества святого Иоанна Предтечи, а также надвратная церковь во имя святых равноапостольных Елены и Константина.

Во вновь отстроенной обители преподобный Кассиан жил до самой своей кончины, последовавшей в 1504 году. Как гласит его житие, Кассиан заранее узнал о конце своего земного пути, незадолго до кончины он призвал к себе всех иноков и напутствовал их такими словами: «Се уже, братия моя возлюбленная, приходит день скончания моего, аз убо отхожу от вас к Богу... И по моем отшествии имейте между собою мир и любовь Божию, собрания не отлучайтеся сиречь пения церковного, молебны пойте и на литиях умерших поминайте и синодик чтите, то бо суть книги животныя... Старннолюбия не забывайте, молю вас, нищих питайте, христиан же своих берегите, государю же и вельможам пожалуйтеся о них»12.

Похоронен преподобный Кассиан был в одном из каменных приделов Успенской церкви. По описаниям 19 века, на наружной стене храма находилась кафельная плита с фамильным гербом князей Макнувских – черный орел с опущенными крыльями без корон, а по бокам от него – два сосуда с цветами13. В житии святого Кассиана Грека и в синодике Учемского монастыря приведены многочисленные случаи исцелений, получаемых прихожанами у гроба святого, а также чудес, связанных с защитой обители от посягательств разбойников и завоевателей. Так, в книге протоиерея Петра Васильевского приведены случаи небесного заступничества святого Кассиана за свою обитель во время польского нашествия в 1609 году:

«Разорив Углич, поляки устремились в Учемский монастырь... Один из литовских воинов хотел проникнуть в монастырь не иначе, как на коне и через Святые врата. Связанные монастырские христиане поведали ему, что в монастырь в Святые ворота не ездят. Он не хотел послушаться их, обнажил свой меч и хотел всех изрубить... Даже многие товарищи злого ляха останавливали его, чтобы не въехал, он не послушал также и их и хотел силою въехать в Святые врата обители. Лишь только конь его ступил через подворотню, как некая сила Божия внезапно оттолкнула воина и вместе с конем поразила его о землю»14.
«И ворвались в монастырь поганые поляки, нашедших тут людей порубили и устремились к соборной церкви, хотели ломать двери церковные, тогда заступлением преподобного Кассиана, пораженные слепотой и одержимые ужасом, не зная, куда идти, едва от обители были отведены своими и возвратились назад»15.
В 1629 году ростовским митрополитом Варлаамом преподобный Кассиан Грек был прославлен в лике святых, дни его памяти отмечаются 4 октября (день кончины) и 21 мая (день тезоименитства). Почитание святого Кассиана не ограничивалось ростовским регионом, по свидетельству Дмитрия Струкова – крупного исследователя православной культуры, икона преподобного Кассиана в конце 19 века находилась в частности в Свято-Даниловом монастыре в Москве16.

В 1764 году указом императрицы Екатерины монастырь был закрыт, а его церкви были сделаны приходскими.

В годы большевистского ига это святое место не избежало участи сотен тысяч храмов и монастырей России. В 1930-е г.г. все монастырские постройки были уничтожены.

Но все возвращается на круги своя. В 1993 году на месте древней обители стараниями местного краеведа В. Г. Смирнова была восстановлена часовня, старейшее сооружение обители, в 1994 году на окраине села Учма был поставлен храм во имя преподобного Кассиана Учемского и святой Анастасии Узорешительницы17. Память народа священна, и Бог поругаем не бывает.

  1. Историческое сказание инока Комнина и инока Прокла о разных деспотах Эпирских, о тиране Фоме Прелумбове Комнине, деспоте. СПб, 1858, С. 2.
  2. Историческое сказание инока Комнина и инока Прокла о разных деспотах Эпирских, о тиране Фоме Прелумбове Комнине, деспоте. СПб, 1858, С. 12-13.
  3. Струков Д. Благоверный князь Константин Магнупский, в иночестве Кассиан. СПб, 1874. С. 1.
  4. Васильевский П.В. Преподобный Кассиан Грек, угличский чудотворец и основанная им Учемская обитель, Мышкин, 1997, С. 10.
  5. Игумен Ферапонтова монастыря Мартиниан скончался в 1483 году.
  6. Струков Д. Цит. произв., С. 3.
  7. Васильевский П.В. Цит. произв., С. 12-13.
  8. Струков Д. Цит. произв., С. 5.
  9. Васильевский П.В. Цит. произв., С. 42.
  10. Васильевский П.В. Цит. произв., С. 18.
  11. Струков Д. Цит. произв., С. 5-6.
  12. Струков Д. Цит произв., С. 12.
  13. Васильевский П.В. Цит. произв., С. 23.
  14. Васильевский П.В. Цит. произв., С. 24.
  15. Струков Д. Цит произв., С. 12.
  16. Карсаков О.Б. Мышкин – город классической провинции. Мышкин, 1997, С. 68.

Ансамбль Богоявленского женского монастыря относится к числу наиболее интересных и хорошо сохранившихся архитектурных памятников Углича. На его территории имеется несколько каменных храмов: церковь Смоленской Богоматери (1700 г.), летний Федоровский собор (1818 г.) и зимний – Богоявленский (1853 г.). Кроме того, в монастыре сохранились практически без изменений келейные и хозяйственные корпуса, возведенные на протяжении XVIII-XIX вв. Среди наиболее значительных утрат этого архитектурного ансамбля, понесенных в советский период, стоит назвать ярусную колокольню Федоровского храма, каменную ограду по всему периметру монастыря и въездные ворота с трех сторон – северной, восточной и южной.

Ансамбль угличского Богоявленского монастыря известен специалистам. Он неоднократно упоминается в путеводителях по Угличу и других аналогичных изданиях научно-популярного характера. Среди наиболее ценных в научном отношении трудов следует упомянуть статьи и публикации В.И. Серебренникова в «Ярославских губернских ведомостях»1, К.М. Ярославского в «Ярославских епархиальных ведомостях»2, брошюры игуменьи Измарагды3 и А.Н. Ушакова4. Конечно, список литературы по Богоявленскому монастырю не столь обширен, как по другим ярославским обителям, но, в целом, он позволяет исследователям получить наиболее общие представления о его истории и архитектурном ансамбле.

Однако существует ряд вопросов, связанных с историей формирования архитектурного ансамбля Богоявленского монастыря, которые практически не были затронуты предшественниками, либо рассматривались без должного внимания к проблеме. Так, например, в литературе очень мало сведений о состоянии монастырского ансамбля в начальный период существования в XVII-XVIII вв., об основных этапах увеличения размеров территории обители, о характере деревянной застройки: культовых, жилых и хозяйственных помещениях. Таким образом, угличский Богоявленский монастырь представляет собой весьма интересный и ценный объект исследования для специалистов самого разного профиля.

Существенную помощь в изучении архитектурного ансамбля монастыря могут оказать письменные источники. В них содержится информация о деревянных и каменных постройках, не сохранившихся до настоящего времени, об изменениях в облике существующих храмов, происходивших в различные периоды истории обители, и целый ряд других, важных для науки фактов. Среди наиболее ценных опубликованных источников можно назвать несколько редакций «Угличского летописца»5, а также «Писцовые книги М.Ф. Самарина и М. Русинова по Угличу» 1674-1676 г.6 Основной массив неопубликованных источников сосредоточен в Угличском филиале Государственного архива Ярославской области, где находится на хранении документальный фонд Богоявленского монастыря7.

Угличский Богоявленский женский монастырь было основан, вероятно, в первые годы XVII в. и первоначально находился в юго-западном углу кремля. «Тогда же и монастырь девичь Богоявления Господня на старом месте за прудом в крепосьти же городовой, построен был назади прудища, к полуденной стороне пригорожен был к острогу зобором. Во оном монастыре вновь построены были церкви и кельи деревянныя: церковь Богоявления Господня, шатровая на подклетах и с пределом Иоанна Милостивого; вторая церковь – Смоленские пресвятые Богородицы, теплая, и с пределом святых триех святителей Василия Великаго, Григория Богослова и Иоанна Златоустаго»8. Древнейшее описание Богоявленского монастыря позволяет нам выявить истоки традиции, связанной с наименованием монастырских храмов и сохранявшейся в дальнейшем.

В 1661 г. обитель была выведена из крепости и возобновлена на новом месте, где находится и по сей день. Первое по времени описание Богоявленского монастыря, сделанное стольником М.Ф. Мезецким, относится к 1663 г.9 Документ вызывает затруднения для исследователей, поскольку в нем упоминается Богоявленский каменный храм с приделами Иоанна Богослова, Андрея Первозванного и Иоанна Милостивого, который на самом деле возводился в самом конце XVII в. Более точны в описании обители писцовые книги 1674-1676 гг., в которых упоминаются деревянная церковь Богоявления Господня, колокольня на столбах и забор10. И, наконец, исключительно важным источником является рядная запись на строительство каменного Богоявленского храма, датированная 18 марта 1689 г.11 Таким образом, данные об архитектурном ансамбле Богоявленского монастыря за вторую половину XVII в. весьма немногочисленны и позволяют составить лишь самое общее представление о его состоянии в указанный период.

Значительно более интересны для исследователей описания монастыря, сделанные в XVIII в. Показательно, что все они относятся к 1760-1770 гг. Самое раннее из них датируется июлем 1763 г. и было сделано поручиком Бутырского пехотного полка Евдокимом Петиным12. В это время в монастыре имелась одна каменная церковь Богоявления Господня, пять глав которой были покрыты зеленой поливной черепицей. С левой стороны находился придел Смоленской Богоматери, а под церковью – престол во имя Иоанна Милостивого. К храму была пристроена одноглавая каменная колокольня. В подклете также размещалась кладовая палатка.

Из деревянных строений на территории Богоявленского монастыря в этом документе упоминаются жилые и хозяйственные помещения. Так, например, настоятельнице принадлежали две кельи: теплая и холодная, объединенные общими сенями. В длину они имели 5 саженей с аршином, в ширину 3 сажени с аршином. Кельи были старого строения, покрыты тесом, но за ветхостью они не использовались. В обители имелось 10 монашеских келий. Практически все они имели в длину 4 сажени, а в ширину – 3 сажени. Кельи были крыты тесом или дранью. Более половины из них относились к новым постройкам и использовались по своему первоначальному предназначению. Меньшую часть составляли старые и ветхие кельи.

Монастырская житница имела размеры 1 сажень с аршином на 1 сажень. Размеры богадельни составляли 6 саженей с аршином на 3 сажени с аршином. Два амбара несколько отличались по размерам: первый имел в длину 2 сажени с аршином и в ширину 1 сажень, второй – в длину 2 сажени и в ширину 1 сажень. Все здания, крытые дранью, также были ветхи.

Относительно монастырской ограды в документе имеются следующие сведения. С западной стороны в клетке до Святых каменных ворот насчитывалась 21 сажень с аршином, ширина ворот составляла 33/4 сажени, и за воротами ограда продолжалась еще на 17 саженей. С южной и восточной сторон длина ограды составляла 30 саженей, с северной – рублена в клетки на 58 саженей.

Следующее по времени описание Богоявленского монастыря относится, вероятно, к сентябрю 1768 г. Оно в значительной степени повторяет информацию, содержащуюся в предыдущем документе, однако по некоторым объектам сделаны существенные уточнения.

Так, например, более подробно описана каменная Богоявленская церковь: «о пяти главах древняго здания, по левую сторону предел во имя Смоленския Пресвятыя Богородицы единоглавной, под оною ж церковью теплая во имя Святых апостол Иоанна Богослова и Андрея Первозванного в них престолов три, в коих и ныне во всех служба производится»13. Автором описания также было указано, что стены и свод памятника находятся «в твердости», а вот тесовая кровля обветшала. «На той же церкви и пределе главы по кирпичу обиты были черепицею зеленою, те главы совсем обветшали и во многих местах обвалились, и та ветхость травой поросла, от чего не без опасности чтоб во время дождевой погоды не могло учиниться сводам повреждения»14.

Против церкви имелся выход, настланный кирпичом по деревянному накатному потолку, а под ним дверь в теплый нижний храм. Накат и бревна подгнили от времени, а потому находились в плохом состоянии. Над папертью Богоявленской церкви стояла одноглавая каменная колокольня, ее глава была опаяна белой жестью. Автор описания затруднился указать дату ее постройки, однако отметил прочность сооружения.

На территории монастыря упоминаются те же две настоятельские кельи, соединенные сенями и крытые тесом. Кельи были построены давно, а потому на момент составления описания сильно обветшали, «и та кровля погнила и бывает теча, а в одной келье за крайнею ветхостию и жить неможно, и в переделку негодные»15. Число монашеских келий в этом документе возросло до 13. Из общего числа 8 келий были отнесены к старой постройке и названы ветхими. Одни кельи названы новыми, но покрыты старою дранью, одни – «старого строенья, токмо до ветхости не пришли»16. Из двух келий, построенных вновь, одни были крыты тесом, а другие дранью. Весьма любопытна приписка автора документа, о том, что за неимением средств в монастырской казне все кельи строились на средства монахинь.

В числе деревянных хозяйственных строений на территории Богоявленского монастыря упоминается одна житница, крытая дранью и весьма ветхая. Здание богадельни с сенями длиной 5 саженей 2 аршина и шириной 3 сажени 1 аршин, было покрыто тесом и дранью и находилось в ветхом состоянии. В таком же состоянии находились два амбара старой постройки. Новым сооружением стала монастырская баня с предбанником длиной 2 сажени 2 аршина и шириною 1 сажень 2 аршина.

Вокруг монастыря имелась деревянная ограда, описание которой также сделано более подробно, чем в предыдущих документах. С западной стороны она была рублена в клетки длиной до каменных Святых ворот 20 саженей, шириной в клетках 21/4 аршина. Каменные ворота длиной 1 сажень 1 аршин 12 вершков и шириной 2 аршин. От ворот далее еще 17 аршин ограды в клетках. С южной и восточной стороны огорожено заборником в столбы на 30 саженей. С восточной и северной сторон ограда рублена в клетки на 58 саженей, вся она, кроме заборника, крыта тесом и весьма ветхая.

Следующее по времени описание Богоявленского монастыря относится к июлю месяцу 1776 г. Оно, в основном, повторяет сообщения предыдущего документа, поскольку за этот период значительных изменений в ансамбле монастыря не произошло. То же можно сказать и об описании, сделанном в январе 1779 г., которое, к сожалению, сохранилось не полностью.

В архивном фонде Богоявленского монастыря имеется также аналогичный документ, год составления которого неизвестен, однако в заголовке имеется упоминание о месяце и дне – 29 июля. Тщательный анализ содержания источника позволяет предположительно датировать его началом 1780-х гг. На это указывают ссылки на события прошлых лет, наиболее позднее из которых относится к 1777 г., а также указания об изменениях основных архитектурных памятников.

Так, например, в описании каменной Богоявленской церкви имеется следующее уточнение: «На оной церкви главы были прежде обиты черепицею зеленою, но за ветхостию... кроются белым железом»17. Настоятельские кельи были построены заново после 1774 г., на средства, полученные из Государственной коллегии экономии. Монашеских келий насчитывалось 16, их строительство оплачивалось из собственных средств монахинь. Богадельня оставалась прежней, в ней «на подаяния христолюбцев» содержалось 8 человек. «Вокруг того монастыря ограда деревянная старая, рублена в клетки, в коей с западной стороны святые ворота имеются каменные»18. В целом необходимо отметить, что для изучения архитектурного ансамбля Богоявленского монастыря в период XVIII в. письменные источники имеют исключительно важное значение. В них зафиксирована информация о деревянной застройке обители, которая впоследствии полностью была утрачена. Поэтому в настоящее время только на основе архивных документов исследователи могут произвести реконструкцию монастырского ансамбля.

В период ХIХ – начала XX в. роль письменных источников в изучении архитектурного ансамбля Богоявленского монастыря существенно изменилась. Практически все основные постройки этого периода дошли до наших дней в неплохой сохранности и без существенных переделок. Кроме того, памятники этого монастырского комплекса имеют точную датировку, что снимает целый ряд вопросов при их изучении. Документы по архитектурным сооружениям Богоявленского монастыря составляют лишь небольшую часть архивного фонда и хранятся подшитыми в общих делах по хронологическим периодам.

Описаний монастыря за первую половину XIX в. встречается лишь несколько листов. Они очень краткие по содержанию, а сведения об архитектурном ансамбле обители занимают только незначительную часть от общего объема. Описания монастыря, сделанные во второй половине XIX в., были опубликованы в периодической печати и отдельными брошюрами и давно известны специалистам.

Значительно более интересна для исследователей переписка, в которой сохранились материалы о состоянии культовых, жилых и хозяйственных построек, согласования по отводу участков под новое строительство, разрешения на проведение ремонтов и поновлений. Так, например, сохранились письма 1835-1836 гг. по выбору места для строительства каменной ярусной колокольни, которую впоследствии возвели с западной стороны Федоровского храма19. В январе 1840 г. в монастырь поступило письмо с предложением приобрести чертежи архитектора Тона, по образцовому проекту которого был возведен новый Богоявленский собор20. 1844 г. датируется документ, свидетельствующий о плохой сохранности древнейшего каменного сооружения монастыря21. В августе 1881 г. завязалась переписка о перезолочении глав нового Богоявленского собора22, а в марте 1884 г. – о поновлении фасадов и интерьеров Федоровской церкви23.

В заключение можно сделать вывод о том, что письменные источники имеют большое значение для изучения архитектурного ансамбля угличского Богоявленского женского монастыря. Они позволяют существенно дополнить и уточнить результаты натурных обследований памятников, а также являются основанием для реконструкции утраченных построек монастырского комплекса.

  1. Серебренников В. Богоявленский девичий монастырь в Угличе // ЯГВ. 1853. Ч. неофиц. № 44.
  2. Ярославский К. Об основании и месте первоначального существования Угличского Богоявленского женского монастыря // ЯЕВ. 1886. Ч. неофиц. № 41; Он же. Угличский Богоявленский монастырь // ЯЕВ. 1886. Ч. неофиц. № 50.
  3. Исмарагда, игум. Угличский Богоявленский женский монастырь. Ярославль: Тип. Г.В. Фальк, 1873. С. 41; Она же. Угличский Богоявленский женский монастырь // ЯЕВ. 1873. Ч. неофиц. № 10-13.
  4. Ушаков А.Н. Угличский Богоявленский женский монастырь в Угличе, Ярославской губернии. Ярославль: Тип. Губ. Правления, 1891. С. 29.
  5. Угличский летописец / Под ред. А.А. Севастьяновой. Ярославль: УИХМ и Ярославская старина, 1996. С. 82.
  6. Писцовые книги стольника Михаила Федоровича Самарина и подьячего Михаила Русинова 1674 года // Труды ЯГУАК. Вып. 2. М.: Тип. А.И. Снегиревой, 1892. С. 1-297.
  7. УФ ГАЯО. Ф. 37. Оп. 1, 2.
  8. Угличский летописец. С. 85.
  9. Там же. С. 107.
  10. Писцовые книги. С. 99, 102.
  11. Кириков Б.М. Углич. Л.: Художник РСФСР, 1982. 212 с. с ил.; Ерохин В.И. Углич: фотопутеводитель. М.: Планета, 1991. 159 с. с ил.
  12. УФ ГАЯО. Ф. 37. Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 2.
  13. Там же. Л. 6.
  14. Там же. Л. 6 об.
  15. Там же.
  16. Там же. Л. 7 об.
  17. Там же. Л. 9.
  18. Там же. Л. 9 об.
  19. Там же. Ед. хр. 9. Л. 107, 169.
  20. Там же. Ед. хр. 11. Л. 71.
  21. Там же. Ед. хр. 12. Л. 42-42 об.
  22. Там же. Ед. хр. 18. Л. 20.
  23. Там же. Л. 76.

Произведение принадлежит к числу самых известных среди сохранившихся русских икон XIII в. Но, в сущности, о нем известно и не так много. За годы, прошедшие со времени реставрационного раскрытия, памятник так и не удостоился монографического исследования, и существующие характеристики оказывались большей частью как бы попутными.

Икона
Рис. 1. Спас Вседержитель. Начало XIII в. Ярославль, Художественный музей.

Икона с погрудным изображением Христа Пантократора (рис. 1) происходит из Успенского собора в Ярославле1. По преданию, она была моленной иконой ярославских князей Василия (1238-1249) и Константина (1249-1257), и поэтому поставлена возле их гробницы. А. Лебедевым записано предание, согласно которому эта икона Спаса и икона Богоматери Ярославской «были дворцовыми князей и поступили в собор после пожара, разрушившего дворец, 1501 г.»2. Обе версии не противоречат друг другу, и, судя по всему, отражают действительное положение дела.

Произведение, о котором идет речь, раскрыто в Ярославском филиале Центральных государственных реставрационных мастерских Ф.А. Модоровым и Г.О. Чириковым в 1919 г.3 С того времени упоминания об иконе, иногда сопровождаемые характеристикой, можно встретить в самых различных работах по истории древнерусского искусства, преимущественно общего характера.

А.И. Анисимов без каких-либо колебаний отнес памятник к первой половине XIII в.4 И.Э. Грабарь восторженно отметил: «Эта прекрасная икона, написанная в живописной, реалистической манере… не имеет ничего общего от новгородской шумливой деловитости, как бы написана под сурдинку, мечтательно и скромно, но очень тонко, с большим чувством формы»5. А.И. Некрасов склонен видеть в иконе образец произведения, выполненного в плоскостной, хотя и несколько живописной манере6. Г.И. Вздорнов считает маловероятным, чтобы эта мягкая по живописи икона, с благостным и кротким по выражению ликом Спаса, могла быть создана непосредственно после татарского нашествия; более подходящей датой написания ему представляются 1220-1230-е гг.7 Кроме того, исследователь допускает, что икона написана в Ростове. Однако В.Н. Лазарев продолжал настаивать на ранее принятой им датировке серединой XIII в.8 Соглашаясь с мнением А.И. Анисимова, С.И. Масленицын полагал, что икона могла быть создана в годы правления князя Всеволода либо «сам Всеволод получил такой богатый образ из рук отца в знак возведения на стол нового Ярославского удела»9. Приведенные мнения показывают, что наиболее дискуссионным оставался вопрос датировки, преимущественно в связи с общими представлениями об эволюции художественного стиля или на основании косвенных соображений.

На иконе из Ярославля в углублении ковчега, как уже отмечено, погрудное изображение Христа, благословляющего правой рукой перед грудью, держа в левой раскрытый кодекс Евангелия; перстосложение именословное. Колорит построен на сочетаниях красновато-коричневых и синих тонов, соотнесенных со сверкающим золотом фона и широкой орнаментальной полосы хитона (ворот и клав на рукаве). Положение фигуры строго фронтальное, но голова изображена в едва уловимом повороте влево, тогда как откинутая за левое плечо прядь волос и силуэт как бы опущенного правого плеча создают иллюзию легкого поворота в противоположную сторону. Длинные темно-русые волосы разделены пробором посредине, отдельные их пряди обозначены светлыми мазками, нанесенными по коричневой подкладке. От лица волосы ограничены темной контурной линией, с двумя упавшими на лоб выбившимися прядями. Правое ухо закрыто волосами, оставляющими видимой лишь одну мочку; левое – большое, переданное довольно схематично. Лицо с удивительно мягкими чертами. Большие, со скошенными зрачками глаза имеют тяжелые веки, очерченные темной линией. Брови тонкие, плавно изогнутые. Нос удлиненный, с характерным вырезом ноздрей. Губы отмечены разбеленным коричневым тоном с небольшим добавлением киновари. Небольшая окладистая борода раздвоена на конце. Лицо написано по оливковой санкирной подготовке, с легкой едва заметной подрумянкой. Следы линейной моделировки заметны на правой щеке и вполне различимы на шее. Поскольку верхний красочный слой на лице частично смыт – карнация кажется более плоской.

В сходной манере выполнены и кисти рук, насколько об этом можно судить по уцелевшим фрагментам живописи (от поддерживающей кодекс кисти левой руки, в сущности, осталось пятно коричневатого оттенка, неопределенной формы). Христос облачен в красный хитон с обозначенными золотым ассистом складками и глубокого синего тона гиматий. Борт хитона и клав имеют разновидность широкой золотой полосы, заполненной тонко выполненным травяным узором с мотивом изогнутого стебля с отходящими от него завитками. Складки гиматия выявлены путем наложения пробелов на основной тон, и их рисунок носит почти орнаментальный характер. От изображения раскрытого кодекса уцелел лишь киноварный обрез. В верхних углах глубокого ковчега на золотом фоне сохранились киноварные монограммы Христа – IC ХС.

Икона
Рис. 2. Богоматерь Умиление. Начало XIII в. Москва, Государственный историко-культурный заповедник "Московский Кремль" Рис. 3. Богоматерь Ярославская. XVI в. Ярославль, Художественный музей.

Судя по всему, первоначально левкас не был нанесен на нимб и на поля иконы, имеющие гнезда для хрусталей или самоцветов10. Случаи, когда в замысел мастера входило включение ювелирных украшений, известны11. Остатки медных и латунных кованых гвоздей и крохотные фрагменты листков серебра под их шляпками, а также характер покрытия нимба и отсутствие живописных звезд на челе и правом плече, а также кистей мафория на иконе Богоматери Умиление из Успенского собора Московского Кремля, датируемой началом XIII в., свидетельствуют о подобном же оформлении12 (рис. 2). Пример украшения нимба линзами хрусталя, в частности, дает псковская икона первой половины XIV в. с изображением Деисуса, из церкви Николы от Кожи13. На торцах немного покоробленной доски ярославской иконы Спаса можно заметить следы гвоздей, некогда крепивших металлический оклад. Следовательно, нет никаких поводов для сомнений в существовании прежде драгоценного убора, покрывавшего нимб и поля.

Поясные изображения Христа Пантократора прослеживаются по памятникам византийского искусства с доиконоборческого периода, и одним из лучших его образцов служит икона VII в. в монастыре св. Екатерины на Синае14. Вариант этого иконографического образа, с благословляющей рукой перед грудью и раскрытым кодексом, известен по памятникам грузинской металлопластики X – первой четверти XI вв.15 Аналогичные примеры дают также произведения XII в. Наиболее близкой типологической аналогией для описываемой иконы из Успенского собора в Ярославле может быть воспринята небольшая по размерам (19,5 х 14,9 см) икона Христа Эвергетиса в упомянутом монастыре св. Екатерины на Синае, отнесенная вместе с парной ей иконой Богоматери в молении (размером 19,5 х 15,1 см) к XIII в.16 (рис. 4). Вместе они, по-видимому, могли составлять диптих, подобный датируемому тоже XIII в., происходящему из церкви Святой Софии в Охриде, в Македонии17. Такое сочетание образов Христа и Богоматери в молении соответствует схеме расположения этих фигур в стенописях храмов, на западных гранях алтарных столпов18. Синайская икона XIII в., как можно видеть, сходна с ярославской в принципах расположения фигуры и даже в рисунке, но она выполнена в более широкой манере. Греческий мастер работал хорошо усвоенными приемами, без нарочитой тщательности, тяготеющей к изысканности.

Икона
Рис. 4. Богоматерь. Христос Пантократор. XIII в. Синай, Монастырь Св. Екатерины.

Сохранившиеся византийские иконы не всегда позволяют судить о периодах особой популярности определенного иконографического варианта образа Христа Пантократора. Здесь более надежный материал дают нумизматика и сфрагистика, отражающие прежде всего локальные традиции. Встречающиеся в сопроводительных надписях эпитеты (Человеколюбец, Жизнедавец, Эвергетис) не всегда идентичны особенностям иконографии. Тем не менее не следует обойти молчанием такие аналогии, как икона в монастыре Панагии Аракос в Лагудере на Кипре (воспроизводит фреску 1192 г.)19 и икона Христа Филантропоса (Человеколюбца) в монастыре св. Неофита на Кипре, имеющая парное ей изображение Богоматери в молении, с эпитетом Элеусы20. Иконы датируются тоже XIII в.

Следует заметить, что иконы в монастыре св. Неофита на Кипре – со следами отпиленных рукоятей, свидетельствующих о том, что они первоначально помещались за престолом по сторонам креста либо перед алтарем, как наместные. То обстоятельство, что на их оборотной стороне изображены геммированные кресты21, говорит об использовании и в качестве литийных, выносных. Однако независимо от функционального назначения византийская икона прежде всего являлась моленным образом. Весьма вероятно, что ярославской иконе Спаса тоже соответствовала первоначально изображавшая Богоматерь в молении или с младенцем, как ее представляли на фресках алтарных столпов22. В пользу такого предположения свидетельствует то обстоятельство, что после утраты ее в пожаре 1501 г. в XVI в. была написана близкая по размерам (44,0 х 35,0 х 2,8 см), с изображением Богоматери Ярославской23 (рис. 3). В ней вряд ли надо предполагать копию или имитацию утраченного произведения раннего XIII в., но уже само стремление найти своеобразную замену утраченной семейной княжеской реликвии говорит о многом. Небольшие размеры иконы Спаса и парной ей с изображением Богоматери, скорее всего также первоначально украшенной ювелирным окладом с хрусталями или самоцветами, более всего отвечают характеру домового княжеского храма или часовни. Таким образом, предание о дворцовом происхождении ярославских икон не лишено оснований.

Если икона Спаса была последовательно моленной ярославских князей Василия и Константина, то это говорит об ее существовании в 1238-1257 гг., но, конечно, не исключает более раннего происхождения. Византийские иконы начала XIII в. довольно разнохарактерные, и поиски среди них ближайших стилистических аналогий не внушают оптимизма24. Тем более, что среди них есть и отмеченные следами явного взаимодействия с художественной культурой Запада25. Если учесть реальные результаты отражения этого процесса на Руси после захвата Константинополя крестоносцами в 1204 г., то речь должна идти прежде всего об элитарном течении26. В таких иконах, как изображение Богоматери Умиление из Успенского собора Московского Кремля (рис. 2), ощутимы традиции живописного стиля XII в., что представляется вполне закономерным. Ярославская икона Спаса даже при своей далеко не идеальной сохранности живописи имеет все основания быть включенной в этот же ряд, как отличающаяся признаками того же художественного стиля. Рисунок и технические приемы говорят о классической традиции. Мягкость и лиричность образа не были противопоказаны и византийской практике, и судить о национальной принадлежности мастера на этом основании бессмысленно. Достаточно уяснить общую атмосферу начала XIII в., способствовавшую появлению таких произведений на Руси, а также историческую связь данной иконы с Ярославлем.

Владимирский великий князь Константин Всеволодович, сын строителя Дмитриевского собора во Владимире, в 1218 г. отдал Ярославль в удел своему сыну Всеволоду – отцу Василия и Константина. Получил ли тогда родоначальник ярославских князей иконы Христа и Богоматери – трудно сказать, тем более, что имеем дело не с патрональными изображениями, легче привязываемыми к историческим личностям. Однако это обстоятельство, с другой стороны, не говорит и против выполнения именно в эти годы. Именно в течение первой четверти XIII в. можно заприметить присутствие греческих мастеров среди художников, обслуживающих княжеские дворы Владимира и Ростова. В частности, они выступают в роли миниатюристов, украсивших рукописи, вышедшие из ростовского скриптория27. Несколько позже, около 1230 г., художники, которые прекрасно осведомлены относительно новейшей константинопольской иконографии и виртуозно владеющие техникой золотой наводки, украшают западные и южные двери собора в Суздале28. В этом контексте ярославская икона Спаса никак не выглядит изолированным явлением. Вместе с тем отпадает какая-либо необходимость видеть в ее мастере художника, противостоявшего классической византийской традиции.

  1. Ярославский художественный музей. Инв. н. И-1205. Размер 44,7 х 37,5 х 2,7 см. Доска липовая, с ковчегом, без шпонок; паволока, левкас, яичная темпера. Оборотная сторона обработана довольно грубо. Живопись покрыта мелкими кракелюрами; красочный слой местами потерт вплоть до обнажения левкаса; левкас на нимбе и на полях более поздний, наложенный после утраты ювелирных украшений. Лит.: Гос. Ярославо-Ростовский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник: каталог. М., 1964. № 1. Рис. 1; Ростово-суздальская школа живописи: Каталог выставки. М., 1967. № 6. С. 78-79. Илл. на с. 37; Болотцева И. Ярославская иконопись XIII-XVIII веков: каталог выставки. Ярославль, 1981. № 1; Живопись домонгольской Руси: каталог выставки (сост. Корина О.А.). М., 1974. № 25. С. 111-112; 1000-летие русской художественной культуры: Каталог выставки. М., 1988. № 59. С. 332. Илл. на с. 47.
  2. Лебедев А. Успенский кафедральный собор в Ярославле. Ярославль, 1890. С. 20.
  3. Анисимов А. Реставрация памятников древнерусской живописи в Ярославле. 1919-1926. М., 1926. С. 12. Илл. на с. 5.
  4. Там же. С. 12.
  5. Грабарь И. Андрей Рублев // Вопросы реставрации. М., 1926. Вып. 1. С. 52, 58; То же: Грабарь И. О древнерусском искусстве. М., 1966. С. 157, 162.
  6. Некрасов А.И. Возникновение московского искусства. Т. 1. М., 1929. С. 150. Рис. 75; Он же Древнерусское изобразительное искусство. М., 1937. С. 128. Рис. 74 (икона отнесена к 1238-1257 гг.).
  7. Вздорнов Г. О живописи Северо-Восточной Руси XII-XV веков // Искусство. 1969. № 10. С. 58.
  8. Лазарев В.Н. Живопись Владимиро-Суздальской Руси // История русского искусства. М., 1953. Т. 1. С. 492. Илл. на с. 489; Он же. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. М., 1983. № 23. С. 43-44, 168.
  9. Масленицын С.И. Ярославская иконопись. М., 1973. С. 10; Он же. Живопись Владимиро-Суздальской Руси. 1157-1238 годы. М., 1998. С. 148-150. Илл. (с датировкой около 1218 г.). См. также: Антонова В.И. Станковая живопись средневековой России // Триста веков искусства. М., 1976. С. 161. Илл. 162.
  10. Стерлигова И.А. Драгоценный убор древнерусских икон XI-XIV веков: Происхождение, символика, художественный образ. М., 2000. С. 147-148. Илл. 44.
  11. Там же. С. 128-166.
  12. Лазарев В.Н. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. № 8. С. 165.
  13. Псковская икона XIII-XVI веков: Альбом-каталог. Л., 1991. № 9. С. 293; Стерлигова И.А. Драгоценный убор древнерусских икон XI-XIV веков. С. 195-197. Илл. 70, 71.
  14. Chatzidakis M. An Encaustik Icon of Christ at Sinai // The Art Bulletin. Vol. XLIX. 1967. № 3. P. 197-207.
  15. Чубинашвили Г.Н. Грузинское чеканное искусство. Тбилиси, 1959. Табл. 68, 71.
  16. Weitzmann K. Icon Painting in the Crusader Kingdom // Dumbarton Oaks Papers. Vol. 20. Washington, 1966. P. 77. Fig. 59.
  17. Djuriи V.J. Icфnes de Yougoslavie. Belgrade, 1961. № 5-6. P. 86. P1. VII, VIII.
  18. Различные примеры см.: Бабич Г. О живописном украсу олтарских преграда // Зборник за ликовне уметности. Кнь. 11. Нови Сад, 1975; Grabar А. Les reprйsentations d’icones sur les murs des йglises et les miniatures byzantines // Зборник за ликовне уметности. Кнь. 15. Нови Сад, 1979.
  19. Сокровища Кипра: Каталог выставки. М., 1970. № 116. С. 79.
  20. Mango C., Hawkins E.J.W. The Hermitage of St. Neophites and its Wall Painting // Dumbarton Oaks Papres. Vol. 20. P. 201-202. Fig. 51, 52, 55, 57.
  21. Там же. Илл. 54-59.
  22. Подробнее см.: Chatzidakis M. L’йvolution de l’icone aux 11e-13e siиcles et la thansformation du templon // XVe Congrиs International d’йtudes Byzantines: Rapports et co-rapports. Athиnes, 1976; Джорджевич И.М. О фреско-иконама код Срба у средньем веку // Зборник за ликовне уметности. Кнь. 14. Нови Сад, 1978.
  23. Болотцева И. Ярославская иконопись XIII-XVIII веков. № 19.
  24. См. Xyngopoulos A. Icones du XIIIe siиcle en Grece // L’art byzantin du XIIIe siиcle: Symposium du Sopoжani, 1965. Beograd, 1967; Velmans T. Rayonnement de l’icone au XIIe et au debut du XIIIe siиcle // XVe Congrиs Intarnational d’йtudes byzantines: Rapports et co-rapports. Athиnes, 1976.
  25. Weitzmann K. Byzantium and the West around the Year 1200 // The Year 1200: A Symposium. New York, 1975. P. 53-93.
  26. См.: Попова О.С. Две русские иконы раннего XIII в. // Древнерусское искусство: Художественная культура X – первой половины XIII в. М., 1988. С. 231-243.
  27. Пуцко В.Г. Византийские художники – иллюминаторы славяно-русских рукописей начала XIII века // Сообщения Ростовского музея. Вып. X. Ростов, 2000. С. 79-85.
  28. Овчинников А.Н. Суздальские златые двери. М., 1978; Медынцева А.А. Подписные шедевры древнерусского ремесла: Очерки эпиграфики. XI-XIII вв. М., 1991; Grabar A. Une source d’inspiration de l’iconographie Byzantine tardive: les cйremoinies du culte de la Vierge // Cahiers Archйologiques. T. XXV. Paris, 1976. P. 147-162.
Источники иллюстраций:

Рис. 1, 3: Болотцева И. Ярославская иконопись XIII-XVIII веков. Ярославль, 1981. № № 1, 19.
Рис. 2: Лазарев В.Н. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. М., 1983. Вып.: Иконы XI-XIII веков. № 8.
Рис. 4: Вейцман К. Иконопись в Королевстве крестоносцев. Илл. 58-59.

В собрании Ростовского музея хранится икона с изображением Богоматери с Младенцем1. С 1999 года икона находится на реставрации в мастерских имени И.Э. Грабаря. Реставрация ее завершается, и в ближайший год икона займет достойное место в экспозиции древнерусского искусства в Ростовском музее.

Целью нашего сообщения является рассмотрение иконографии, а так же, определение возможного времени создания иконы.

Икона поступила в музей из ростовской городской Одигитриевской церкви в 1926 году, где почиталась как чудотворный образ с названием Богоматери Одигитрии, о чем сообщают историческая литература конца XIX – начала XX вв2 и архивные источники. В начале XX века на ростовскую икону обратили внимание исследователи древнерусской живописи Никодим Павлович Кондаков и Николай Петрович Лихачев. Авторы опубликовали икону без оклада и исследовали ее особенности иконографии, отнеся ее к иконографическому типу «Умиление»3.

Икона большая, размеры 134 х 96 см. Иконная доска тонкая, состоит из пяти частей, соединенных двумя встречными шпонками. Оборот иконы обработан скобелем. На живописной поверхности нет кракелюр, что объясняется высоким уровнем технологии при изготовлении мелового левкаса.

На иконе было три записи на фоне и личном, два слоя на мафории Богоматери. Наблюдения реставраторов соответствуют архивным источникам, рассказывающих, что икона имела басменный оклад, замененный позднее на чеканный и жемчужную ризу, украшенную драгоценными камнями в золотых запонах4. У иконы было две рубашки, первая – шелковая, вторая – бархатная.

Обратимся к самой иконе. Фигура Богоматери вписана в иконную плоскость так, что голова ее близка к верхнему полю. Киноварная опушь верхнего поля обходит нимб Богоматери. Левой рукой Мария поддерживает Младенца-Христа.

Младенец, приподнявшись слегка на руке Богородицы, прижался своим правым плечом к груди Богоматери, прильнул своей щечкой к ее лику. Голова его энергично поднята, лик и взгляд Младенца обращены к Матери. Правой рукой, согнутой в локте, он берется за мафорий Марии и тянет его на себя, а левая ручка протянута к правой руке Богоматери и тыльной стороной своей ладошки прикасается к пальцам раскрытой ладони Марии. Обнаженные ножки Младенца скрещены, в них присутствует начальное движение шага левой ногой. Правая нога Младенца слегка упирается в складки мафория Богородицы в стремлении приподняться на руке Марии, так что она поддерживает не столько Младенца, сколько складки его одеяния. Сложная драпировка гиматия еще более наполняет движением фигуру Младенца-Христа.

Богоматерь отвечает движению Младенца чуть развернутой к нему фигурой и слегка склоненной головой. Правая рука Марии согнута в локте, ладонь раскрыта пальцами вверх и обращена к руке младенца и на предстоящего. Образ в иконе строится на контрастности экспрессии Младенца и сдержанности Матери.

Богомладенец, традиционно, представлен отроком пяти-семи лет. Юный лик Христа-Эммануила округлый, с высоким лбом, по детски трогательны завитки волос на лбу и шее около маленького ушка Младенца.

Лик Марии удлиненный, суживаюшийся книзу, большие миндалевидные глаза, тонкий и длинный нос, чуть сгорбленный, маленький рот, слегка выступающий подбородок.

Лики, глаза, нос, губы, пальцы изображенных очерчены прозрачной красновато-коричневой линией. Личное в иконе написано с незначительным перепадом светлых тонов зеленоватого санкиря и охры с мягкой подрумянкой без явных границ. Пробела были очень тонкие, они сохранились на правом коленке Младенца и мизинце правой руке Богоматери. Цветовая мягкость подрумянки, пробелов объясняется многослойными лессировками.

Плавное вохрение по светло-зеленому санкирю с мягкой подрумянкой и тонкими пробелами – особенности ростовской иконописи, встречающиеся на таких иконах как «Ростовские святители Леонтий, Исаия, Игнатий», конец XV в., выносной иконы начала XVI века Богоматери Владимирской и ряда других памятников живописи конца XV – первой половины XVI века.

В колористическом отношении очень богато решена одежда Младенца. Согласно традиции на Младенце апостольское одеяние: хитон и гиматий. Хитон написан холодным красным с фиолетовым оттенком цветом (органические краски – кашиниль)5. Разделка на высветленных участках прописана зеленым цветом. Крупный геометрический орнамент, выполненный золотом по красновато-фиолетовому с зеленым оттенком фону дает цветовое богатство без красочной яркости. Золотым орнаментом выделен и клав на рукаве хитона Младенца. Золотой ассист гиматия еще более подчеркивает колористическое богатство хитона, фрагменты которого видны из-под гиматия на ножках младенца и правой ручке.

Образ самой Богородицы очень сдержанный в движении, которое здесь почти отсутствует, если и можно говорить о движении, то это внутренний отклик души на порыв младенца. Сдержанность подчеркивается и ее одеянием, где отсутствуют какие либо декоративные украшения. Звезды на голове и правом плече Марии по сравнению с фигурой кажутся миниатюрными. На Богоматери мафорий сложного красновато-корисневого цвета холодного оттенка, складки мафория отрисованы тем же цветом, но более темным. Узкая кайма мафория, написанная охрой с золотым ассистом, украшает лишь верхнюю часть его. Из под мафория чуть виден изумрудного-зеленого цвета чепец. Складки светло-зеленого подклада прописаны подцвечеными белилами и прозрачными коричневыми линиями. Мафорий на руках Марии прогибается, образуя светло-зеленым подкладом почти полукружие.

Складки мафория Марии, как говорилось выше, прописанные темными линиями, не так ярки по цвету, они деликатно выявляют форму, подчеркивают движение. Именно складки-линии выявляют движение Христа, потянувшего на себя мафорий, выявляют полукружие, где размещены ножки Младенца.

Необычным является жест правой руки Богородицы. Раскрытая ладонь, обращенная пальцами вверх, выделена рукавом изумрудно-зеленого цвета платья, украшенного двумя золотистыми полосами. Красив и изящен рисунок ладони, длинных гибких пальцев. Ни взгляд Марии, ни взгляд Богомладенца, ни его жесты не соприкасаются с предстоящим молящимся человеком. Лишь открытая ладонь, сдерживающая, останавливающая, принимающая испуг Младенца открыта и для предстоящего перед образом Божией Матери.

Фон иконы золотой, в верхних углах в круглых медальонах – поясные изображения архангелов. Архангелы изображены в повороте к Богоматери, в руках – атрибуты (посох и зерцало). Крылья, выполненные охрой с золотым ассистом, опущены вниз. На архангеле Михаиле одежды изумрудно-зеленые, на архангеле Гаврииле – красные с фиолетовым оттенком (органический красный), анналогичного цвета хитона Младенца. Хитоны архангелов по вороту украшены охряной отделкой с жемчугом по краям. Головы их с пышной шапкой волос сильно наклонены вперед в молитвенном служении. Фон медальонов, на которых изображены архангелы, зеленый с облачным орнаментом.

В иконе Богоматери с Младенцем, как в характерных ростовских иконах, чувствуется отпечаток аристократической культуры древнего духовного центра, солидные художественные традиции, «чрезвычайно высокое качество живописной культуры иконописцев»6.

Нами не были найдены точные аналогии ростовской иконы Богоматери, но отдельные редкие иконографические особенности можно увидеть в иконах русских, и критских. Жесты в ростовской иконе все необычны.

Жест Младенца, ухватившегося за одежду Марии встречается в греческих и критских иконах. Аналогичный жест его левой руки нами не был найден, но в греческих иконах часто встречается изображения, на которых Младенец вложил свою левую ручку в руку Богоматери.

Обнаженные ножки Младенца мы видим в иконах Богоматери Белозерской, Богоматери Донской, Богоматери Феодоровской. Освобожденные от одежды ножки Богомладенца представляют детскую живость и тем самым украшают образ7.

В сюжете ростовской иконы явно выражен испуг Младенца, который, увидев орудия страстей, предназначенные для Него, бросился к Матери, ища у нее укрытие и защиту: прижавшись личиком к лицу Матери, он по-детски ухватился за одеяние Матери, движение левой руки испуганного дитя здесь не имеет своего завершения. Мария жестом как бы останавливает это движение Младенца. Если Младенец только, что узнал о грядущих человеческих страданиях, Мария узнала о будущих страстях своего сына – младенца раньше, еще при Сретении Симеон Богоприимец сообщил Ей: «И тебе Самой оружие пройдет душу». (Лк. 2; 35). И этим объясняется, что испуг Младенца не передался Матери.

Испуг Младенца, непосредственность его движения, в стремлении найти защиту у Матери являются «демонстрацией наглядности воплощения, причастности Христа человеческой природе»8, «…реальность человеческой природы Христа проявляется в детских ласках, и она же оборачивается реальностью Голгофы»9.

Здесь звучит тема искупительной жертвы Христа. Мафорий Марии, провисший на руках Ее, где находятся ножки Младенца, образует и колыбель для него, и напоминает собой жертвенную чашу. В ростовской иконе тема «Умиление» объединяется с темой страстей Христовых. Страстная тематика передана и в испуге Младенца, и в скорби Матери, и изображении в углах иконы двух ангелов, в молении обращенных к Марии. Такие иконы «представляют собой образ небесного служения, совершаемого ангелами перед Богородицею, символизирующей Небесный Престол с вознесенным на него Предвечным Агнцем – младенцем Христом»10.

Для современного зрителя страстная тематика более известна Страстными иконами Божией Матери, где Младенец, испугавшись, повернул голову на слетающих ангелов с орудиями страстей. В испуге он двумя руками схватился за руку Матери. Такие Страстные иконы Божией Матери известны и в критском искусстве, и русском. Иконографический тип Страстной Божией Матери с ангелами, держащими орудия страстей, и повернувшимся к ним Младенцем получил широкое распространение благодаря художнику Андреосу Рицосу (ум. ок. 1492 г.). Здесь сюжет легко читается, он передан повествовательно, близко к реализму11.

В ростовской иконе страстная тематика предана «на уровне догматического понимания образа»12.

Согласно исследованиям последних лет в византийском искусстве страстная тематика появляется в конце XI – XII вв.13 На Руси первой Страстной иконой была Владимирская икона Богоматери, где нет традиционных изображений ангелов, но на обороте иконы написан «Престол с орудиями страстей». «Скорбный взгляд Богородицы как будто предвидит будущие крестные страдания Сына, которые представлены на обороте иконы»14.

Еще в 1911 году Никодим Павлович Кондаков подчеркнул, что у Пресвятой Богородицы в ростовской иконе «пропорции носа и черты лица сближают настоящую икону с Владимирскою и Феодоровскою иконами Божией Матери»15. Сближает с Владимирской иконой и содержание образа Богоматери ростовской иконы, где лик Богородицы полон печали и скорби, взгляд ее направлен не столько в сторону, поверх головы Младенца, сколько во внутрь себя. Исследователи к ранним Страстным иконам Богородицы относят Белозерскую икону Богоматери, XIII век, Феодоровскую икона, XIII век и Кашинскую, XIII век16. Интересно, что создание Белозерской и Кашинской исследователи относят к Ростову17. Возможно, страстная тема в ростовских иконах имела какое-то особое почитание, связанное с местными духовными традициями, с местными чтимыми святыми образами18.

Ни Н.П. Кондаков, ни Н.П. Лихачев не назвали дату создания иконы. Единственно, где указана эта дата, XVI век, – в книге А.А. Титова «Ростов в его церковно-археологических памятниках»19. Икона с изображением Богоматери с Младенцем укладывается во время создания первой половины XVI века.

Думается, что в определении времени создания можно идти от датированной известной иконы Богоматери Одигитрия 1502-1503 гг. из Феропонтова Рождества Богородицы монастыря (собрание ГРМ).

Обе иконы больших и близких размеров: ростовская 134 х 96, феропонтовская 141 х 105см.

Здесь есть некоторые близкие художественно-смысловые приемы, такие как внимание на необычный жест правой руки Марии, по смыслу они разные, но формально близки. Близки и по цвету и по рисунку подклад мафория Богородицы.

Экспрессивность движений Богомладенца не позволяют отнести икону ко времени создания феропонтовского образа в начале XVI века, по нашим наблюдениям ростовская икона могла быть создана несколько позднее, в первой трети XVI века.

Почитание иконы Богоматери Одигитрии, как чудотворной, очевидно, было местное, в ежегодном Церковном календаре икона не названа, из чего можно сделать вывод, что всероссийского прославления икона не имела.

Документально обоснованная история иконы начинается лишь с первого упоминания ее в описи 1777 года Одигитриевской церкви.

«Из замечательных предметов по древности существуют: 1. Икона Смоленской Божией Матери, почитаемой чудотворною. Хотя при церкви нет письменных свидетельств, но до сего времени у жителей г. Ростова сохранилась вера в чудотворныя пособия от Божией Матери являемые в разных болезнях и несчастьях являемых чрез сию икону. Старожилы уверяли, что в прежнее время посещали храм многия богомольцы из далека, особенно в соборной ярмарке, при проезде в монастырь Богоявленский, когда существовала близ храма Московская мостовая дорога»20.

Каменная церковь построена в 1775 году по благословению Афанасия, епископа Ростовского (Вольховский, 1763-1776). До 1775 года храм был деревянный. В 1775 году храм был освящен в честь иконы Богоматери «Одигитрии», в честь мучеников Косьмы и Дамиана был освящен правый придел, а левый придел – во имя святых равноапостольных Константина и Елены21. Церковь мучеников Косьмы и Дамиана находилась при бывшей Московской мостовой дороге, которая пролегала с южной стороны храма (после регулярной планировки Ростова конца XVIII в. дорога проходит с северной стороны). В промежуток между 1760-1774 гг к Косьмо-Демиановскому храму была присоединена древняя Троицкая церковь22. И хотя, с 1774 года храм в документах именовался Одигитриевским, до сего дня в народе его называют Косьмо-Дамиановским.

Переосвящение главного престола древнего Косьмо-Дамианского храма в церковь в честь иконы Богоматери «Одигитрия» в 1775 году, говорит о почитании во второй половине XVIII века этой иконы Божией Матери, имеющейся в храме. Но икона почиталась и в первой половине XVIII века, о чем свидетельствует продолжение церковной летописи. «Икона сия глубокой древности, что видно из надписи на иконе того же имени, писанной на кипарисной доске «Лета 1735 месяца июлия 31 дня сий святый образ во граде Ерославле написан с образа Пресвятые Богородицы, что в граде Ростове церкви святых бессеребряников Космы и Дамиана, мерою и подобием»23.

Опись 1794 года сообщает: По левую сторону Царских врат «Образ Одигитрии Смоленской Пресвятой Богородицы. На нем венец с выпоркою, серебряный, кованный с разными изображениями. Поле и на оном Ангеле венец серебряный, чеканный, позолоченный. На Богоматери убрус, риза и две цаты низаны жемчугом правским мелким. По верху ризы и цаты Богородичной 19 запанков золотых с изумрудами и яхонтами. Ко венцу привешаны лопасти, шитые по малиновому золотом и серебром. На концах шито по краю прорезном серебром… простыми камушками и плашками»24.

Опись 1842 года сообщает: «В холодной церкви на икону Одигитрии Смоленской Божией Матери сделан венец серебряный чеканный, позолоченный с разными изображениями святых и вся риза серебряная, чеканная позолоченная, весом двадцать пять фунт, в которую употреблены венец и поля весом четырнадцать фунт двадцать золотников. За работу уплачено доброхотным деянием»25.

«По левую сторону Царских врат Образ Одигитрии Божией Матери Смоленской, на нем венец с короною серебряные кованные с разными изображениями… На Богоматери убрус, риза и цата низаны жемчугом… мелким. Поверх ризы и цаты Богородичной шестнадцать запон золотых с изумрудами и яхонтами. К венцу привешаны лопасти бархатные алые, на них вышиты золотом архангелы. Сверху завес парчовый по белой земле с разными цветами…»26.

Надо отметить, что иконография иконы редчайшая. Иконы подобной иконографии не были обнаружены в крупных собраниях ГТГ, ГРМ, ГЭ, Музеях Московского Кремля. Найдены были лишь две иконы этой иконографии, но они связаны с нашей иконой, это списки со святыни Одигитриевской церкви.

Первая икона – список с чудотворной ростовской святыни, хранится в Ростовском музее, имеет точные размеры, рассматриваемой иконы. Надпись на окладе сообщает, что икона написана с чудотворной святыни церкви Одигитрии: «Лета 1735 месяца июлия 31 дня сий святый образ во граде Ерославле написан с образа Пресвятые Богородицы, что в граде Ростове церкви святых бессеребряников Космы и Дамиана, мерою и подобием»27. Происхождение иконы неизвестно, но архивные источники сообщают, что в XVIII-XIX вв в Одигитриевской церкви была икона с подобной надписью, и это позволяет нам отнести ее происхождение к этой церкви. Описи 1920-х годов указывают, что находилась икона в приделе царя Константина и царицы Елены. Любопытно, что описи 1920-х годов как чудотворную, так и список с нее называют «икона Божией Матери Одигитриевская»28 или «Икона Одигитриевской Божией Матери»29.

Вторая икона опубликована в каталоге выставки, проходящей в Германии в музее Реклингхаузен30. Согласно каталожным данным, икона Богоматери названа «Смоленская-Ростовская», датирутся икона нач. XVIII века, размеры 38,5 х 31,1см. Икона прошла коммерческую реставрацию, золотой фон выбран, так, что архангелы остались без медальонов. Поля нераскрытые, темно-зеленые. Внизу на боковых полях на красном фоне представлены в рост, в молении Андрей Стратилат и преподобная Нонна. Очевидно, это патрональные святые заказчика и его супруги. Список хороший с точной передачей иконографических особенностей. Но рисунок силуэта несколько упрощен. Цветовые отношения очень верно переданы, как будто художник видел ее до записи, что наводит на мысль, что икона написана в конце XVII века.

Не исключено, что особое почитание иконы Богоматери «Умиление» началось во второй половине XVII века. В Переписных книгах второй половины XVII века, икона не названа: «Храм древян клецкий Козмы и Дамиана; а в храме Божие милосердие, образ месной Козмы и Дамиана, да образ Пречистыя Богородицы Благовещения, оба на празелени»31. Храм Косьмы и Дамиана в XVII веке входил в Троицкую сотню. Троицкий храм был расположен рядом с церковью Козьмы и Дамиана, а в 1774 году Троицкий храм был приписан к Козьмо-Демианской церкви. Каталожная статья не сообщает, на основе каких сведений дано название иконы «Смоленская-Ростовская», возможно, на обороте есть надпись.

Несколько слов о названии иконы в XVIII – нач. XX вв. «Богоматерь Одигитрия». Кондаков и Лихачев писали, что это название не подходит к иконе. Никодом Павлович попытался объяснить это названия, используя исторический материал, присланный ему из Ростова главным хранителем Ростовского Музея Церковных Древностей Иваном Александровичем Шляковым. А Шляков получил этот материал из церковной Летописи Одигитриевской церкви, составленный в 1902 году на основе изданных к тому времени исторических источников.

Летописи сообщают, что в XIII веке в Ростове почиталась икона Пресвятой Богородицы «Одигитрия». В 1290 году из Ростова в Великий Устюг на освящение Успенского собора приезжал епископ Тарасий (+ 1304, епископ ростовский 1288-1396), он привез с собой икону Богоматери «Одигитрия» и колокол32. По рукописям А.А. Титова епископ Тарасий ушел на покой в ростовский Косьмо-Демианский монастырь33. Тарасий во епископы был назначен из ростовского Иоанно-Богословского монастыря, но, очевидно, у него какая-то связь была с монастырем мучеников Косьмы и Дамиана. Вполне возможно, что в этой обители и почиталась икона Богоматери «Одигитрии». Обитель упразднена в такой глубокой древности, что ни предания, ни летописи не сохранили о том известий. На месте монастыря находился храм мучеников Косьмы и Дамиана.

Исследования искусствоведов последних лет выделяют особое почитание на Руси иконы Богоматери Одигитрии. Для сравнения, можно сказать, что в каждом древнем русском городе был освящен престол в честь иконы Божией Матери Одигитрии.

Одигитрия – имя древней особо чтимой иконы Пресвятой Богородицы из константинопольского храма Одигон. На Руси название «Одигитрия» переводилось как «путеводительница», «наставница», «помощница». История почитания чудотворных икон свидетельствует, что особо чтимые иконы Казанскую, Тихвинскую называли «Одигитрией». Владимирскую икону Пресвятой Богородицы, которая казалось бы относится к иконографическому типу «Умиление», на Руси так же называли «Одигитрией»34. «На смысловое тождество Владимирской иконы с константинопольской Одигитрией указывают и ее наименования «Одигитрией», которые, хотя и не часто, но все же встречаются в летописях. Так, 25 июня 1682 года, в день венчания на царство царевичей Иоанна и Петра Алексеевичей в Успенском соборе праздновали «со всенощным бдением Пречистому образу Пречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии Одигитрия Владимирская»35.

Думается, что ростовскую икону Богоматери называли «Одигитрией» как особо чтимую икону, а конкретизация «Смоленская», едва ли имела за собой какое-то основание, это дань традиции, если Одигитрия, то Смоленская.

Н.П. Кондаков высказал предположение о наличии в Ростове древнего почитаемого образа Одигитрии, который по каким-то причинам не сохранился, а преемницей стала икона, где Младенца поддерживает Богоматерь левой рукой как в Одигитрии, к тому же очень редкой иконографии.

Итак, ростовская икона, известная в XVIII-XX веках как чудотворная икона Богоматери «Одигитрия», происходит из городского храма, освященного в 1775 году в честь этой иконы.

Уникальностью иконографии ростовской иконы Пресвятой Богородицы является объединение образа Богородицы типа «Умиление» с темой страстей Христовых.

Икона написана в первой половине, вероятнее всего, в первой трети XVI века, создана ростовским иконописцем в лучших местных традициях, несомненно, с уникального образца, и относится к выдающимся произведениям русской средневековой живописи, как по мастерству исполнения, так и по иконографической уникальности.

  1. Инв. № И-645; размеры 134 х 96 см. В настоящее время икона находится на реставрации в ВХНРЦ им. И.Э. Грабаря, реставратор Марина Александровна Скутте, г.р. 1963.
  2. Титов А.А. Ростов Великий Ярославской губернии и его святыни. Путеводитель. М., 1909. С. 64; Титов А.А. Ростов Великий в его церковно-археологических памятниках М., 1911. С. 63.
  3. Кондаков Н.П. Иконография Богоматери. Связи греческой и русской иконописи с итальянской живописью раннего Возрождения. СПб., 1911. С. 50-52, Илл. 42 (далее – Кондаков,1911); Лихачев Н.П. Историческое значение итало-греческой иконописи, изображение Богоматери в произведениях итало-греческих иконописцев и их влияние на композиции некоторых прославленных икон. СПб., 1911. С. 171-173. Илл. 386 (далее – Лихачев, 1911).
  4. Архив г. Ростова. Ф. 371. Оп.1. Д.393. Л. 5, 5 об.
  5. Исследования химиков реставрационной мастерской им. И.Э. Грабаря.
  6. Государственная Третьяковская галерея. Каталог собрания. Т. 1. Древнерусское искусство X– начала XV века. М., 1995. С. 31.
  7. Кондаков, 1911. С. 42.
  8. Этингоф О.Е. Образ Богоматери. М., 2000. (далее: Этингоф, 2000).
  9. Этингоф, 2000. С. 77.
  10. Сарабьянов В.Д. «Богоматерь Страстная» из Дмитриевского монастыря в Кашине // Древнерусское искусство. Русь. Византия. Балканы. XIII век. СПб., 1997. С. 318 (далее: Сарабьянов, 1997).
  11. Сарабьянов, 1997; Сидоренко Г.В. Чудотворный образ «Богоматерь Страстная» в России // Искусство христианского мира. Сборник статей. Выпуск 3. М., 1999. С. 96-104.
  12. Сарабьянов, 1997.
  13. Подробнее см.: Сарабьянов, 1997. С. 312 и 323.
  14. См. Сарабьянов, 1997. С. 320.
  15. Кондаков, 1911. С. 52.
  16. Сарабьянов, 1997.
  17. Антонова В.И. К вопросу о первоначальной композиции иконы Владимирской Богоматери // Византийский временник. Л-М., 1961. Т. 18. С. 204-205; Сарабьянов, 1997. С. 323.
  18. Хранитель собрания икон ГТГ Г.В. Сидоренко поделилась с автором статьи своими наблюдениями, что именно для ростовских Богородичных икон характерны изображения ангелов в углах иконного поля.
  19. Титов А.А. Ростов Великий в его церковно-археологических памятниках М., 1911. С. 63.
  20. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 24. Л. 2.
  21. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп.1. Д 24. Л. 1.
  22. Там же. Л.1 об.
  23. Там же.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 361. Л.3 об.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 24. Л. 3 об.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 393. Л. 5, 5 об.
  27. Инв.№ И-1003.
  28. ГМЗРК. А-539. Л. 31, 32 об.
  29. ГМЗРК. А-707. Л. 21, 27.
  30. Ivan Bentchev und Eva Haustein – Bartsch. Muttergottesikonen. Museen der stadt Recklinghausen. 2000. (Иван Бенчев и Ева Хауштайн-Берч. Иконы Богоматери. Реклингхаузен. 2000. С. 114. Илл. № 68 на стр. 115).
  31. Переписные книги Ростова–Великого второй половины XVII века. Издание А.А. Титова. СПб., 1887. С. 45.
  32. Устюжская летопись. М., 1889. С. 11; Никоновская летопись. Ч. III. С. 87.
  33. Летописец о ростовских архиереях. С примечаниями члена-корреспондента А.А. Титова. СПб., 1890. С. 10. Ссылка на рукопись собрания А.А. Титова № 2768. Рукописное собрание А.А. Титова хранится в Публичной библиотеке Санкт Петербурга.
  34. См. подробнее: Щенникова Л.А. Чудотворная икона «Богоматерь Владимирская» как «Одигитрия Евангелиста Луки» // Чудотворная икона в Византии и Древней Руси. Редактор-cоставитель А.М. Лидов. М., 1996. С. 252-303.
  35. ПСРЛ.Т. 31. М., 1968. С. 200-201. Цит. По Щенникова Л.А. Указ. выше соч. С. 279.

После завершения в 1965 г. крупномасштабных исследований Белоозерской экспедицией ИА АН СССР под руководством Л.А. Голубевой системное обследование памятника возобновилось в 1990 г. Белозерским отрядом Онежско-Сухонской экспедиции ИА АН СССР под руководством Н.А. Макарова. Возобновление в 1990 г. работ на Белоозере было вызвано прежде всего необходимостью спасения уникального вещевого комплекса. Особенности происхождения находок, их перемешанность, нестратифицированность, трудность в выделении комплексов – чрезвычайно усложняют обработку этого материала и снижают его ценность для исторических построений. Но ключевая роль Белоозера в средневековой истории огромного региона заставляет продолжать изучение этого уникального памятника. А поскольку подъемный материал является в настоящее время основным источником новых знаний по истории Белоозера, необходимо было повысить его информативные возможности. Этим целям отвечает проведение широких исследований предметов из черного металла на основе металлографического метода.

По итогам работ Л.А. Голубевой древнейшие материалы Белоозера датируются X веком. Ее данные коррелируются результатами дендрохронологических анализов1. Исследованная мной коллекция кузнечных изделий, по мнению авторов полевых работ, относится к XI-XIV вв.

Уже на ранних этапах своего существования Белоозеро представляло собой поселение, базирующееся на ремесле и торговле. Существенную роль в его жизнедеятельности играли черная металлургия и металлообработка.

Кузнечное производство в Белоозере документировано остатками шести кузниц. Прослеживается преемственность в работе мастерских (три из них сменяли друг друга на одном и том же месте) и сосредоточение металлургического производства в одном районе города2. Производственные комплексы сопровождались находками шлаков, руды, обломков сопел, обмазки и кузнечного инвентаря: клещей, молотков, напильника.

Общее количество категорий железного инвентаря из раскопок Белоозера составляет более 60 наименований. Представлены все классы изделий: орудия труда, оружие, предметы быта. По числу категорий, их разнообразию и количеству находок из черного металла коллекция из Белоозера вполне сопоставима с коллекциями из таких ведущих восточноевропейских ремесленных центров как Новгород, Киев, Смоленск.

Для металлографического исследования были отобраны все находки из железа из сборов 1992-1994 гг. Почти все они за редким исключением оказались пригодны для микроструктурных анализов. Таким образом, выборка практически полностью совпадает с генеральной совокупностью, что делает полученные выводы статистически обоснованными. Общее количество предметов составило 173 единицы. Исследованы почти все известные в Белоозере категории железного инвентаря. Орудия труда представлены 10 категориями, оружие (в том числе и охотничье-рыболовное) – 5, конская упряжь – 1, крепеж – 4 и предметы быта 21 категорией предметов. По количеству исследованных предметов наиболее многочисленными оказались орудия труда: исследовано 86 экземпляров; охотничье оружие и орудия промысла представлены 20 экземплярами, предметы быта – 56, конская упряжь – 2, крепеж – 7 (Рис. 1).

Сравнение состава классов железного инвентаря из раскопок Белоозера (1949-1965 гг.) и подъемного материала (1992-1994 гг.), который использовался для металловедческого исследования, показывает большое сходство обеих коллекций (Рис. 2). Набор категорий и распределение их по классам тождественны, что свидетельствует о правомерности использования подъемного материала в качестве вполне информативного источника. В исследованном материале присутствуют практически те же категории, что и в коллекции из раскопов.

Инструменты в исследованной коллекции представлены топорами, скобелями, резцом, долотом, молотком, иглой и пинцетом.

Топоры. Среди четырех топоров лишь один сохранился целиком. Три других представлены обломками лезвий. Целый топор относится к типу V по классификации А.Н. Кирпичникова (Рис. 3, ан.7748). Прослеживаемые на продольной поверхности сварочные швы позволяют предположить, что это орудие было изготовлено следующим способом. Полоса железа – основа топора – была сложена на оправке пополам для формования проушного отверстия. Между концами полосы на всю длину топора была вставлена малоуглеродистая (0.2-0.3%С) стальная пластина (Рис. 4). Полученную заготовку сварили, оттянули и заточили лезвие. Кузнечные операции не отличались высоким качеством. На рисунке 5-1 хорошо виден широкий сварной шов. Следует отметить, что подобный способ изготовления топоров типа V был широко распространен в северной зоне Восточной Европы3.

Вварное лезвие имел еще один топор (Рис. 4, ан.8363). Но в отличие от вышеописанного экземпляра стальная пластина у него была вварена лишь в самое острие. Тело топора было сварено из пластин малоуглеродистой (0.1-0.3%С) стали и фосфорного железа. Сварка проведена на высоком уровне. Лезвие топора было закалено с последующим высоким отпуском (структура сорбита).

Топор № 8136 был изготовлен по технологии косой боковой наварки стального лезвия на железную основу. Наварная пластина представлена высокоуглеродистой сталью с содержанием углерода до 0.8% (Рис. 5-2). Это орудие также демонстрирует высокое качество работы.

Топор № 8364 изготовлен по технологии V-образной наварки стального лезвия на основу из высокофосфорного железа. Орудие подверглось резкой закалке.

Клинышки. Принадлежностью топора являлись клинышки для расклинивания топорища (Рис. 3). Из четырех исследованных предметов три были откованы из кричного железа (Рис. 4, ан.8134, 8135, 8366), а заготовка одного клинышка была предварительно сложена пополам и сварена (Рис. 4, ан.8368). Вдоль сварного шва у этого образца наблюдается феррито-перлитная структура с содержанием углерода до 0.5%.

Скобели. Оба скобеля (Рис. 3, ан.7749, 8131) изготовлены по сходной технологической схеме. Они были откованы из кричного железа с последующей цементацией лезвия (Рис. 4). В качестве сырья использовалось фосфорное железо. Как известно, повышенное содержание фосфора в железе препятствует проникновению углерода при химико-термическом процессе. Это наблюдается и на исследованных образцах: содержание углерода в феррито-перлитных зонах не превышало 0.2-0.3% у образца 7749 и 0.3-0.4% у образца 8131.

Тесло. Небольшое проушное тесло (Рис. 3, ан.8367) было отковано из цельностальной заготовки. Структура стали в метастабильном состоянии (мелкоигольчатый мартенсит) обнаружена как на лезвии, так и на обушке орудия.

Резец (Рис. 3, ан.7747). Лезвие резца по всей видимости не сохранилось. Но, судя по характеру структуры на черенке изделия (Рис. 5-3), технологией изготовления инструмента была цементация. Основа орудия откована из кричного железа. Металл характеризуется повышенным содержанием фосфора. Микротвердость феррита 221-274 кг/мм2. В данном случае распределение фосфора в металле было крайне неравномерно (наряду с участками феррита с высокой микротвердостью встречены участки с микротвердостью 116 кг/мм2). Проникновение углерода вглубь металла незначительно (не превышает 1-1.5 мм), что, вероятно, и привело к полному стачиванию стального лезвия.

Долото. Цельнометаллическое долото (Рис. 3, ан.8132) отковано из стальной заготовки. Содержание углерода достигает 0.7-0.8%. Следует отметить сильную засоренность металла шлаками, что нехарактерно для изделий из высокоуглеродистой стали. Вероятно, это следствие недостаточно тщательной проковки заготовки. Лезвие долота было закалено с последующим низким отпуском.

Пила (?). Предмет (Рис. 3, ан.7750), который предположительно идентифицируется как пила, имел черенок с бронзовой заклепкой. На шлифе обнаружена одна структурная зона – феррит. Инструмент не сохранил зубцов, поэтому говорить о технологии изготовления его режущей части не представляется возможным. По границам зерен феррита прослеживается коррозия.

Ювелирный молоток (Рис. 3, ан.8142) откован из мягкого кричного железа (микротвердость 110-151 кг/мм2). Для улучшения рабочих качеств остряк инструмента был процементирован. Содержание углерода составляет 0.3-0.4%. Металл отличается чистотой от шлаковых включений.

Пинцет. Для ювелирных работ использовался пинцет (Рис. 3, ан.7746). Предмет был откован из кричного железа с последующей цементацией рабочего края (Рис. 5-4). Содержание углерода на внешней поверхности доходит до 0.3%.

Сельскохозяйственные орудия в исследованной коллекции представлены серпом (Рис. 3, ан.8133). Это орудие было изготовлено по технологии вварки стального лезвия (вварная полоса составила более 3/4 ширины клинка). Лезвие было вварено только в клинок, черенок при этом оставался цельнометаллическим (ан.8133Б). Заключительной операцией по улучшению рабочих качеств орудия была закалка с последующим низким отпуском. Следует отметить, что подобная технология изготовления серпов является довольно редкой, и серпы с вваренными или трехслойными лезвиями встречены в основном в коллекциях из памятников Северного и Западного регионов Восточной Европы4.

Полученные результаты археометаллографического исследования орудий труда из Белоозера свидетельствуют, что местными кузнецами были освоены все основные технологические схемы, известные в древнерусском кузнечестве. В основе изготовления предметов из черного металла лежал принцип соединения твердого стального лезвия с железной основой посредством кузнечной сварки – основной принцип северорусского кузнечного ремесла домонгольской эпохи.

  1. Колчин Б.А., Черных Н.Б. Дендрохронология Восточной Европы. М., 1977. С. 57.
  2. Голубева Л.А. Весь и славяне на Белом озере. М., 1973. С. 119.
  3. Завьялов В.И. Железные изделия из памятников Белозерья // РА. 1996. № 4. С. 158.
  4. Носов Е.Н., Розанова Л.С. Технология обработки железа на поселениях IX-X вв. Приильменья // КСИА. 1989. Вып.198. С. 105. Станкус Й. Технология производства железных орудий в Литве в IX-XIII вв. // Труды АН Литовской ССР. Серия А (32). Вильнюс, 1970. С. 130. Хомутова Л.С. Технологическая характеристика кузнечных изделий из раскопок Тиверска и Паасо по результатам металлографического анализа // Древняя корела. Л., 1982. С. 194.

В обсуждении проблем атрибуции огромного разнообразия предметов русского декоративно-прикладного искусства начала ХХ века, украшенных живописной и расписной эмалями, тема ростовских эмалей почти не звучит. Но между тем, это время в истории ростовской финифти отмечено поиском стиля и направлений дальнейшего развития промысла. Проблема сегодня представляется актуальной еще и потому, что рассматриваемые разделы в коллекциях музеев мало, либо совсем не изучены. Особенно интересен вопрос атрибуции объемных предметов (ларцев, рамочек для фотографий, чернильных приборов, тарелочек) с росписью по эмали, выполненных художниками Учебно-показательной финифтяной школы-мастерской (далее УПФШ). Собрания произведений учеников школы находятся в Ярославском1 и Ростовском музеях-заповедниках, коллекции народного искусства Государственного Русского музея в С-Петербурге и Всероссийском музее декоративно-прикладного и народного искусства в Москве (коллекция бывшего музея народного искусства при Научно-исследовательском институте художественной промышленности).

Творческое наследие УПФШ чрезвычайно интересно, но не достаточно изучено. Первые сведения о произведениях УПФШ дала Лариса Львовна Полушкина, сообщив о коллекции из ЯИАМЗ2, отдельные предметы из собрания ГРМ опубликовала Валентина Игнатьевна Борисова3, обзор документов из РФГАЯО по истории школы за 1917-1931 гг. сделала Марина Михайловна Федорова4 и, наконец, миниатюры ученика школы Ивана Паутова, рассмотрела автор настоящей статьи5.

Л.Л. Полушкина датировала свою коллекцию первыми годами советской власти, хотя она же и указывала, что некоторые произведения имеют подписи, относящиеся к началу 1917 года6. В научных описаниях ГМЗРК вещи из коллекции УПФШ отнесены главным образом к 1930-м годам. По нашим же наблюдениям произведения школы из обоих музеев более ранние.

Обратимся к записям в инвентарных книгах, по которым в дальнейшем складывались представления первых исследователей о месте и времени создания экспонатов. Первичная запись в Ярославский музей была произведена 10 июля 1924 года7. В последовавшей в 1954 году инвентаризации, даты и источники поступлений не указаны вовсе, либо указаны на основании подписей на вещах или домыслены. Некоторые вещи приписываются финифтяной артели, но была ли таковая в Ростове в 1918 году? Автор единственной монографии о ростовской финифти И.М. Суслов пишет, что была8. Однако, документы РФГАЯО это не подтверждают9. Существовала лишь школа. Известно, что в ней не только обучались финифтяному ремеслу и рисунку, но и производили продукцию на продажу. Таким образом, роль артели в 1920-е годы отчасти выполняла Учебно-показательная школа. Со времени закрытия УПФШ в 1931 году мастера живописи по финифти работали при артели инвалидов, а первая самостоятельная артель «Возрождение» возникла в 1936 году. После 1917 года УПФШ, видимо, является единственной организацией (если не считать «кустарей-одиночек»), в которой занимаются финифтью. Следовательно, все произведения учеников и мастеров УПФШ, а не артели, как указано в инвентарной книге Ярославского музея.

В книге поступлений ГМЗРК сведения о времени поступления и датировке произведений крайне скупы, коллекция поступила главным образом в 1940-е годы10 в качестве «работ учеников финифтяной школы нач. ХХ в.». Позже она пополнилась отдельными предметами, полученными от частных лиц11.

Внутри коллекций из Ярославского и Ростовского музеев, так же необходимо понять какие вещи исполнены до, а какие после 1917 года.

Обратимся к истории первых лет работы УПФШ. С 1912 года ею заведовал Ф.Г. Сергеев, в 1918 – Н. Смирнов, а с 1919 – А.И. Звонилкин. Деятельность Сергея Васильевича Чехонина (1878-1936) в качестве руководителя художественной частью УПФШ начинается в 1914 году12. В делах учебно-показательной школы за 1917 год, хранящихся в РФ ГАЯО имеются упоминания о приездах С. В. Чехонина13. В своем отчете Сергей Васильевич последовательно рассказывает об этапах знакомства с ростовским финифтяным промыслом и ясно указывает на то, что он разработал ряд образцов, которые даже прилагает в качестве иллюстраций (к сожалению, пока не обнаружены). Тем не менее, нет сомнений, что образцы существовали, т.к. в известных нам работах учеников УПФШ мы находим явные стилистические интерпретации ala Чехонин. Не без влияния С. В. Чехонина, стремившегося расширить кругозор ростовских мастеров, в финифти появляются цветочная роспись, копии картин западно-европейских живописцев, и все чаще пейзажные мотивы, продолжает также развиваться иконописная миниатюра, но в духе древнерусской иконописи, а не традиционной финифти XVIII-XIX вв. Это характерно для большей части произведений из ЯИАМЗ. Именно С. В. Чехонин привил ростовцам любовь к белому фону14 эмали с тонко графично очерченными цветами и гирляндами. Утонченная стилистика Чехонина, это справедливо замечали многие исследователи, явно прослеживается в работах учеников второй половины 1910-х годов. Но в последующие годы в работах школы отмечаются иные влияния, а именно – новорусского стиля, нашедшего свое развитие в творчестве московских художников. Через кого же эти влияния могли придти в финифть? Предполагаем, что этим художником вполне мог быть Александр Иванович Звонилкин (1883-1937). Произведения учеников времени заведования Звонилкина отличаются не только стилистически, но и по способу построения формы, орнамента, по назначению предметов.

В первые годы существования школы (1913-1917) много экспериментировали с объемом. Так, все без исключения объемные изделия (вазы, чернильницы, ларцы и тарелки), выполненные в эти годы, отличаются сплошным покрытием белой глазурью изнутри и снаружи. Затем по глазури наносилась цветочная роспись, нередко дополненная пейзажем или сюжетной сценой. Позже (в 1920-е гг.) стали использовать отдельные относительно гладкие пластины со сплошными цветными фонами и ярким цветочным орнаментом. Ларцы, чернильницы, шкатулки, теперь уже не покрывались изнутри и снаружи эмалью, а лишь украшались накладными финифтяными пластинами, помещенными чаще на всей площади грани, либо по центру.

Руководивший школой в 1920-е гг. А.И. Звонилкин – выпускник Императорского Строгановского Центрального Художественно-промышленного училища, он, несомненно, прошел курс «проектирования в разных стилях и в современных формах», что соответствовало программе обучения училища. Благодаря полученным за годы учебы навыкам и своим разносторонним способностям15, он вполне мог создать новые образцы для финифти, разительно отличающиеся от изящных эстетских чехонинских эмалей с гирляндами и цветами. Догадка находит себе подтверждение. Новые произведения учеников в 1923 году экспонировались на Первой Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве. Школа получила диплом второй степени16, а заведующий – диплом признательности «за восстановление умиравшего промысла и композицию рисунков для финифти»17.

Итак, два различных художественных въдения отразились в коротком промежутке истории ростовской Учебно-показательной мастерской. В конце 1917, в 1918 годах приезды С. В. Чехонина, судя по всему, прекратились, так как в 1918 году он становится руководителем художественной части фарфорового завода Петербурга. Но непосредственные отклики на его творческие посылы продолжали появляться и в 1918 году как естественное последовательное развитие идей художника. Если влияния С.В. Чехонина можно отчетливо проследить во всей полноте на произведения из коллекции ЯИАМЗ, то в большей части коллекции из ГМЗРК, напротив, слишком явные черты иного почерка, за исключением отдельных вещей (двух тарелок и пары запонок). Близки стилистике Чехонина тарелки Ивана Соколова и Дмитрия Агафонова (илл. 1) из ГМЗРК, но в последней, более очевидной представляется связь с печным изразцом18.

Отметим наиболее характерные иконографические моменты, ярко проявившиеся как в годы руководства Чехониным промыслом, так и в последующие. Таковы изобразительные мотивы: цветы в вазе, гирлянда из цветов, букет. Мотив – цветы в вазе, находим в работах учеников в качестве доминирующего изобразительного момента19 и элемента декора20. Цветочная гирлянда окаймляет портретные изображения, а в некоторых произведениях выступает частью декора (илл.2). Характерный букет, состоящий из крупных разнообразных, но не слишком ярких цветов в соседстве с тонкими изящными листьями, напоминает графику С. В. Чехонина и неизменно узнаваем почти во всех пробах учеников и мастеров школы.

В двадцатые же годы заметно изменяется внешний вид изделий. Общая цветовая гамма становится яркой, декоративно-насыщенной. Меняется стилистика. Утонченность и нежность уходят, – появляется устойчивость и пышность орнаментальных мотивов. Наблюдаем и формообразующие изменения. Крупные сложные предметы, покрытые эмалью сплошь, (илл. 3) достаточно сложны по технологии изготовления (эмаль ровно не спекается, с каких-либо граней стекает, оголяя их, таким образом, превращая в брак), поэтому, сплошная заливка формы эмалью заменяется декором из отдельных финифтяных пластин, прикрепленных к граням (илл. 4).

Таким образом, было найдено удачное решение о замене эмалирования всего объема предмета на эмалирование отдельных пластин. Хотя и была хороша идея сплошного покрытия эмалью изделий, но экономически она была не выгодна. А поскольку тогда задача «выживаемости» промысла стояла очень остро, то на практике ее решили гениально просто. Применение отдельных финифтяных пластин вместо сплошного покрытия эмалью всего объема предмета упростило технологию изготовления и позволило хоть и небольшими партиями, но стабильно выпускать подобные вещи.

Подтверждение тому находим в делах архива, где есть упоминания о том, что рамки для фотографий, чернильные приборы, ножи для резки бумаги не только изготавливались для выставок, но тиражировались небольшими партиями. Более того, разработка их новых видов была включена в программу обучения21.

Не только формообразование, но и декор изделий школы до 1917 года и после – совершенно различны. Если в ранних прослеживаются мирискуснические тенденции, то во вторых – явные признаки неорусского стиля22, трансформации модерна на национальной почве (илл. 5, 6). Если первые со сплошным покрытием предмета эмалью свидетельствуют об эксперименте, хотя и успешном, но трудно исполнимом в массовом производстве, то вторые, – об удачно найденном приеме наложения финифтяной пластины на грань предмета. В 1920-е годы такие предметы изготавливались целыми комплексами, функционально связанными между собой. Происходит некая эволюция: во-первых – отделение финифтяной пластины от тела предмета, во-вторых – изменение стилистики и декора и, в-третьих, предмет мыслится не отдельной вещью, а комплексно. Белый цвет эмали, служащий фоном, становится цветным, он сплошь покрывается насыщенным темным коричневым, синим, краплачным, зеленым цветом, на котором контрастирует сочный яркий декоративный орнамент крупных форм.

Итак, стилистика и способ построения формы финифтяных изделий второй половины 1910-х и 1920-х гг. существенно различны. Согласно нашему представлению, указанную часть коллекции из ЯИАМЗ, датируем главным образом второй половиной 1910-х годов, а коллекцию из ГМЗРК – началом и серединой 1920-х годов, исключая отдельные поступления последних десятилетий, о которых говорилось выше. При сравнении групп произведений 1910-х и 1920-годов ясно чувствуются стилистическая самодостаточность и цельность каждой из них. Во главе художественного руководства УПФШ второй половины 1910-х гг. стоял С.В. Чехонин, в 1920-х – А.И. Звонилкин. Появление новой стилистики и формообразования мы связываем с именем Звонилкина, но пока не достаточно изучено его собственное творчество и не известны работы в области декоративно-прикладного искусства, вопрос нельзя считать полностью решенным.

  1. Благодарю коллег из ЯИАМЗ за предоставленную возможность работы с коллекцией музея.
  2. Полушкина Л.Л. Ростовская финифть 1917-1920-х годов из коллекции Ярославского историко-архитектурного музея-заповедника. Доклад на конференции «70 лет советской ростовской финифти» в ГМЗРК. 1988. Машинопись. Ростов. ГМЗРК. А-1303. Л. 26-34.
  3. Борисова В.И. «Гризайль» в ростовской финифти // Народное искусство. Исследования и материалы. К 100-летию ГРМ. СПб., 1995. С. 116, 3 абз., С. 120, сн. 4. Илл. С. 118. Она же. Ростовская финифть. Альбом. М., 1995. С. 17, 2 абз. С. 63, 64, 107. Кат. № 62-64, 142, 143.
  4. Федорова М.М. Ростовская финифтяная учебно-показательная мастерская в 1917-30-е годы /обзор архивных материалов/. ГМЗРК. А-1544. Машинопись. 1990.
  5. Пак В.Ф. Художник Иван Паутов (1882-1961) // История и культура Ростовской земли. 1997. Ростов, 1998. С. 222-227.
  6. Полушкина Л.Л. Указ соч. С. 31, 32.
  7. В старой инвентарной книге № 36, указано, что 10.07-1924 года от С. Н.Х. в кустарный отдел Ярославского музея переданы по акту произведения финифти из Ростова. Заметим, большая часть из указанных в книге миниатюр, сохранилась.
  8. Суслов И.М. Ростовская эмаль. Ярославль. 1959. С. 24.
  9. Федорова М.М. Указ. Соч. С. 3.
  10. Не исключено, что поступление было более ранним.
  11. В нее вошли две тарелки и панно от Л.Д. Халиловой (поступление 1970 года), а также две пластины от В.С. Ивановой (поступление 1984 г.), портрет А.И. Звонилкина и запонки от А.А. Звонилкина (дар, поступление 1998 г.).
  12. Чехонин С. В. В отдел сельской экономики и сельскохозяйственной статистики. С. 153-156. Публикации Л.Я. Супрун, Н.Ю. Лянда. См.: Лянда Н.Ю. Новые материалы о дореволюционном периоде творчества С. В. Чехонина // Проблемы развития русского искусства. Вып. VI. Л., 1974. С. 73-77. Супрун Л.Я. С. В. Чехонин о ростовской финифтяном промысле начала ХХ века // Научно-исследовательский институт художественной промышленности. Сборник трудов. Вып. 8. М., 1975. С. 149-153.
  13. РФГАЯО. Ф.2. Оп.1. Д.1272. Л.78,81
  14. Хотя и в ранней ростовской финифти иногда встречался белый фон
  15. Известны живописные, графические и скульптурные произведения художника.
  16. Звонилкин А.И. Краткая история существования Ростовской живописно-финифтяной учебно-показательной мастерской с основания до настоящего времени. Публикация М.М. Федоровой // Сообщения Ростовского музея. Вып. III. Ростов, 1992.С. 167.
  17. Диплом хранится у родственников А.И. Звонилкина, ксерокопия в архиве автора статьи.
  18. ГМЗРК. КП-27229. Благодарю хранителя В.Б. Ермолову за предоставленные сведения.
  19. Миниатюра Николая Старчикова «Мадонна с младенцем» из ЯИАМЗ.
  20. Шкатулки Николая Дубкова, Варвары Лебедевой и др. из ЯИАМЗ.
  21. РФ ГАЯО. Р-423. Оп. 1. Д.38. Л.13.
  22. Типичный для русского стиля орнамент из цветов, листьев, «шишек» и ананасов, пышных гирлянд характерен и для финифти 1920-х годов. Эти элементы нередко главенствуют в декоре изделий Виктора Тулякова, Ксении Богатовой и других учеников.

За более чем столетнюю историю существования Ростовский музей стал обладателем обширного собрания. Значительную часть его фондов составляют коллекции декоративно-прикладного и народного искусств. Кроме широко известной финифти, в музее значительное собрание тканей, включающее древние ткани и предметы из них; фонды народных набойки и ткачества; коллекцию вышивок и кружева, платков, шалей и костюма. Сюда входят и церковные облачения, небольшие, но интересные по составу собрания женских головных уборов и городского костюма.

Помимо стекла и фарфора, музей имеет замечательную по красоте коллекцию керамической посуды и глиняных игрушек.

В фондах хранятся также небольшие собрания резьбы по кости, народной деревянной резьбы и росписи по дереву, ювелирных украшений, металлической посуды, в том числе коллекция самоваров, светильников и многое другое.

Общее число предметов декоративно-прикладного характера в музее на настоящий момент насчитывает около 20000 единиц хранения.

Мы не ставим себе невозможную задачу в рамках одной работы проследить процесс создания каждой коллекции, но попытаемся осветить процесс сложения этой части собрания в целом. История комплектования музея, на наш взгляд, делится на ряд этапов, логично увязывающихся с различными его реорганизациями.

Первый период – 1883-1918 гг. – время существования Музея Церковных Древностей. Мы назовём его «Отцы».

Второй период – 1919-1930 гг. «Марш энтузиастов».

Третий период – 1930-1969 гг., когда музей был чисто краеведческим и находился в подчинении Ярославского областного музея. «Тёмное царство».

Четвёртый период – с 1969 и по начало перестройки по 1985 год. «Возрождение».

В соответствии с этими периодами и будет рассматриваться предложенная тема.

Настоящая работа посвящена первым двум указанным периодам существования музея.

Период 1.
Музей церковных древностей.

Основа большинства коллекций была заложена ещё Музеем Церковных Древностей. Путеводитель 1886 года сообщает, что:

«Ввиду того, что в числе пожертвований встречались и встречаются предметы достойные внимания, но относящиеся не до церковной археологии, а до истории и этнографии вообще и в частности местного края, а потому не могущие быть помещенными в Музей Белой Палаты…то все подобные предметы размещены в возобновлённых Теремах, находящихся в кремле, близ Палат.»1.

Путеводитель же 1911года устами автора, учёного секретаря музея И. Н. Богословского замечает:

«В количественном отношении самый незначительный в этих помещениях отдел церковный и самый значительный бытовой. Он настолько велик и разнообразен, что то или другое описание его является прямо-таки обременительным, в особенности для одного лица, а в некоторых случаях и даже невозможным…»2.

Хотя, как вытекает из вышеприведённых цитат, сложение этой части собрания носило несколько стихийный характер, всё же многие предметы целенаправленно закупались на ярмарке в Нижнем Новгороде и у владельцев антикварных лавок. Об этом свидетельствуют книги поступлений.

При поступлении экспоната источник пополнения обозначался разными, иногда не очень ясными формулировками: «в дар от такого-то …», просто: «от такого-то», «посредством такого-то», «через такого-то», «покупкою» и, иногда, покупкою с указанием затраченной суммы. Проанализировав все встреченные варианты, мы предполагаем, что все формулировки, кроме ясных «в дар» и «покупкою», также означают покупку. Как правило, при поступлении вещи не датировались. Лишь в 1891 году у небольшого количества закупленных вещей указаны датировки. Однако, проанализировав вещи визуально, мы пришли к выводу, что подвижность временных рамок ограничивалась первой половиной XIX века3.

В это время в музей поступили отдельные предметы металлической, глиняной посуды XVII-XVIII вв. и фарфоровой посуды XVIII-XIX вв.

Уже тогда была закуплена значительная коллекция пуговиц (более 150 экземпляров XVIII-XIX вв.).

Получило начало формирование собрания чернильниц и часов. Складывалась интереснейшая коллекция ювелирных изделий 18 – начала 19 вв.

На протяжении 1883-1891 гг. сформировались коллекции вязаных, шёлковых и бисерных кошельков и ридикюлей, платков и концов полотенец, лоскутов старинных тканей, было положено начало собранию золото-серебряных кружев, сложилась коллекция металлических и деревянных ларцов, ларчиков, сундуков и подголовников.

Среди пожертвований в музей в 1888 году значилось собрание из 30 старинных люстр и подсвечников.

В этом же году в экспозиции музея числилось домашней утвари и предметов этнографических 270 экземпляров4.

В коллекции музея за 1889 год в разделе церковных облачений находились фелони XVI, XVII, и XVIII вв., сшитые из разных образцов набойки, покровцы, украшенные золото-серебряной вышивкой, резные деревянные царские врата и брачные венцы.

Среди предметов домашней утвари и этнографических значились хрустальные бокалы, медные чернильницы, глиняные кувшины, головные женские уборы, кружевные ткани, сундуки.

Несмотря на то, что формирование прикладной части коллекции носило характер историко-бытовой, большая часть этих предметов обладает несомненными, художественными достоинствами.

В отчёте о закупках Музея Церковных Древностей за 1888-1889 годы значилось: «Предметов этнографических:

1) 25 № № головных женских уборов, шитых золотом и серебром; 2) 11 сундуков дубовых (подголовник, укладка), окованных железом с прорезною орнаментациею; 3) 4 сундучка костяных архангельской работы и 4) 25 остатков парчовых и шёлковых от старинных женских одежд и церковных облачений (лоскут) и разные мелкие вещи домашнего обихода»5.

В 1896 году в отдел древнебытовых предметов музея поступили: деревянный ларчик, обитый снаружи прорезным из железа орнаментом, положенным на цветную слюду, высотой 5 вершков, старинная мужская шапка из тёмно-зелёного тиснёного бархата с козырьком, два женских головных убора, в виде круглой повязки «корона», вышитые в узоре стеклярусом, бусами, цветными камнями, приобретённые продавцом в Шенкурском уезде Вологодской губернии, на границе Архангельской губернии, медный «кунган» старинной бухарской работы, украшенный чеканным травчатым узором, высотой 6,5 вершка. Ещё были закуплены деревянная ендова диаметром 10, высотой 5 вершков с рыльцем, по борту расписанная орнаментом XVII века, старинный светец6.

Особенно осознано формировалась коллекция тканей, в которых явным знатоком был И.А. Шляков. В архиве музея сохранились его краткие заметки и описания на поступившее собрание древних тканей и других предметов русской старины в Ярославскую Губернскую Архивную комиссию7.

Характер экспонирования в это время был ближе всего к открытым фондам, поскольку практически всё, что имелось, было выставлено. Деление всего собрания проводилось по трём разделам: церковному, бытовому и этнографическому. Некоторых принципов придерживались и при показе. Бытовые предметы размещались соответственно в бывших жилых покоях, существовала систематизация по материалу и функциональному назначению. По музею проводились экскурсии, но, судя по всему, экскурсовод был только один: Иван Александрович Шляков. Об этом свидетельствуют письма даже из дальних мест, хранящиеся в архиве музея.

Естественно, что принципы экспонирования этого времени оставляли желать лучшего. Недостатки эти являлись следствием неизученности экспонатов. На это указывали уже преемники – работники музея 20-х годов. Позднее об этом писал В.В. Зякин в статье «Экспозиция Ростовского Музея Церковных Древностей». Однако, на наш взгляд, необходимо учитывать, что музей долгое время не располагал оплачиваемым научным штатом и вся научная работа, проводилась исключительно за счёт личного времени и средств основателей музея8.

II период.
Марш энтузиастов

С марта 1917 года по 1 сентября 1918 года музей никому не подчинялся и управлялся комитетом из числа членов Московского археологического общества. С 1 сентября он перешёл в ведение местного отдела Народного Образования, а с 1 января 1919 года попал в непосредственное подчинение Отдела Музеев Наркомпросса9.

В своём письме в финансовую комиссию по народному образованию ещё в 1918 году музей сообщает, что за 30 лет своего существования обогатился всевозможными бытовыми коллекциями.

Этот период – время процветания прикладных коллекций, время активной деятельности по постройке экспозиций, формированию отделов, описанию и систематизации10.

Главной заслугой своей деятельности сотрудники музея периода 20-х годов считали выявление «собственного лица» музея в следствии систематизации коллекций. Большую роль отводили также научному изучению. Была разработана новая система регистрации экспонатов, предусматривающая помимо продуманной простой и удобной нумерации предметов, несколько вариантов регистрационных карточек. Планировалась также разработка каталожных карточек.

К началу 1922 года в музее уже существовало разделение на отделы. Для нас наиболее интересен отдел быта, который заключал в себе собрание народного шитья, народной резьбы по дереву, народных работ по металлу, народной керамики, мебели XVIII-XIX вв., фарфора, фаянса, хрусталя, оружия.

При создании его сотрудники руководствовались следующими соображениями: «…отдел должен давать яркое и отчётливое представление о быте и производстве обиходных вещей в прошлом вообще и в отдельных этапах, вследствие чего коллекции необходимо было сгруппировать так, чтобы 1) отдельные производства были представлены во всей их эволюции и 2) отдельные памятники были сосредоточены по эпохам иллюстрируя их быт. В связи с этим все коллекции были размещены по производствам: шитьё, работы по дереву, работы по металлу, керамика, а затем в ряде комнат были собраны бытовые ансамбли: народного жилья (18 ст.), конца 17 ст., Елизаветинского времени, времени Александра I, 40-60-гг.»11.

Экспозиции размещались следующим образом: в 4-х комнатах 2-го этажа Княжьих Теремов находились (народная резьба по дереву и изделия из металла и кувшины из чёрной глины, комната Петровской эпохи и комната Елизаветинской эпохи). В помещениях Ионинской Палатки (фарфор и хрусталь), верха Садовой башни (оружие), комнатах Круглой и Водяной башен (мебель). После передачи в сентябре того же года здания Самуилова корпуса, принадлежавшего прежде духовному училищу, для бытового отдела были отданы практически все комнаты и залы, кроме одного в третьем этаже полученного здания, причём были сохранены и прежние помещения, за исключением Ионинской палатки и помещения круглой башни. Шитьё и мебель находились в фондах12.

К маю 1923 года отдел быта размещался по следующей схеме: верх Садовой башни – оружие. Терема (4 комнаты). Первая – элементы народного жилья, вторая и третья – комнаты XVII столетия и четвёртая – комната Елизаветинского времени. Третий этаж Самуилова корпуса: первая комната – комната начала XIX в. (ампир), вторая комната 40-е годы XIX в., третья комната 1860-х годов, четвёртая – прихожая – портретная первой половины XIX в., пятая – собрание шитья, шестая – работы по металлу, седьмая – деревянные изделия, восьмая – глиняные изделия, девятая – хрусталь и иностранный фарфор, десятая – русский фарфор. Во втором этаже Самуилова корпуса – собрание шитых картин XVIII-XIX столетий.

Собрание мебели в комнате круглой башни считалось фондовым и было закрыто для обозрения. В 1923 году собрание это было расформировано по отделам в виде обстановки13.

На 1922 г. в музее значилось 250000 единиц хранения. Большую их часть составляли предметы прикладного характера14.

В 1922 г. у музея существовал филиал – Музей Прикладного Искусства, который помещался в Спасо-Яковлевском монастыре, в ризнице. Здесь находились предметы, принадлежавшие прежде монастырю: церковная утварь, облачения, митры и т.д15.

Вообще в 20-30 гг. после закрытия церквей и национализации их имущества в фонды музея поступило значительное количество культовых предметов.

В этот период времени большое значение придавалось развитию кустарной промышленности. Правительство считало, что большую просветительскую роль здесь должны были сыграть музеи. В 1924 г. музей поступило письмо из Московского отделения центрального Бюро Краеведения при Российской Академии Наук, где разъяснялась необходимость организовывать и развивать кустарно-промышленные секции при общественно-экономических отделах краевых музеев, образовывать постоянные выставки торговых образцов кустарных изделий, собирать исторические и современные коллекции кустарных изделий, собирать опросные документы по истории, технике и хозяйственном значении кустарных промыслов и хранение всего этого в научном архиве музея для научных занятий и практического их использования16.

В январе того же года на заседании учёного совета музея постановили: «…обратить внимание и направить все усилия в сторону изучения уезда в этнологическом отношении. Признать крайне необходимым пополнение музея местными этнографическими материалами. Работу в данном направлении вести в согласовании с работой предполагающейся этнологической экспедиции Академии Наук и возникающего Ростовского Общества по изучению местного края. Для работы наметить 4 района для производства работы в наиболее удалённых местах уезда: 1 – район села Вощажникова с пунктом остановки в совхозе Петровское, 2 – район б. Новосёлко – Пеньковской волости (пункт в Новосёлке – Зюзиной), 3 – район Карашской волости (пункт деревня Хмельницы), 4 – район Нажеровской волости»17.

В 1924-1925 гг. были проведены этнографические экспедиции в Заозерье и Карашскую волость. Эти экспедиции обследовали там также состояние кустарных промыслов. Экспедиции проходили под руководством сотрудников РАИМК (Российская Академия Истории Материальной Культуры) и Русского музея. Было сделано много зарисовок. В Карашской волости обследованы жилища, домашние производства: ткачество, рукоделия; бытовой уклад населения. Собран огромный материал по фольклору. Одновременно привезено большое количество предметов характерных для крестьянского быта18.

В 1925 г. была проведена экспедиция в Борисоглебскую волость.

Во время экспедиций научный работник музея Сосфенов И.О., занимавшийся специально постройками, за 40 дней обследовал 63 селения. Он выявил преобладающие типы жилой постройки волости в определённых промежутках времени за XIX в. и в настоящее время, обследовал холостые стройки и установил их типы, обследовал и изучил приёмы стройки изб и их конструктивных деталей, начал обследование украшений построек, обследовал приёмы планировки селений. Сделал более 100 зарисовок, чертежей и схем по постройкам волости19.

Сотрудники Сахарова Е.К. и Стрижникова Е. Ф. были заняты изучением «духовного и материального» быта и промыслов, что дало возможность проследить постепенную смену одежды на протяжении 100 лет от сарафана до современного, почти городского, костюма.

Было собрано большое количество образцов костюмов разных эпох.

Изучены украшения одежды и предметов домашнего обихода, техника этих украшений и ее эволюция.

Детально обследована обработка льна, собрана большая коллекция образцов домашних тканей, пестряди и исчезающих уже на тот момент, браных узоров.

Обнаружена бывшая мастерская набивных тканей, закуплена оставшаяся часть инструментов мастерской и целая коллекция сохранившихся набивных досок. Привезены образцы набойки, которые можно было отнести к этой мастерской, т.к. узоры на них повторялись на набивных досках.

Собраны предметы домашнего обихода из дерева, как старые с великолепной резьбой, так и новые. Особый интерес представляли дуги резные и расписные, приобретённые в количестве 7 штук, почти все датированные и подписные.

Изучены гончарное, кирпичное и корзиночное производства, играющие в волости большую роль. Собраны образцы производств. Причём гончарный промысел был представлен не только в образцах современного производства, но и приобретен значительный материал по старому производству, существовавшему здесь с незапамятных времён – великолепные по форме и украшениям кувшины из чёрной глины и прочее.

Собран большой материал по фольклору: записывались верования, обычаи, приметы, гадания, частушки, песни, рассказы о нечистой силе, сказки.

Сделаны были записи о повседневном будничном и праздничном укладе жизни и о ряде работ в крестьянской среде20.

Позднее, на заседаниях Краеведческого Общества участниками экспедиций были сделаны доклады об одежде, украшениях, ткачестве, постройках, трудовом и праздничном дне крестьянина, обрядах.

Экспедиция по обследованию кустарной промышленности, также как и этнографическая экспедиция, проходила по району Карашской волости, в которой кустарные промыслы разнообразны и многочисленны: имелся развитой гончарный промысел, кирпичный, корзиночный, овчинно-шубный, деревянно-посудный. В экспедиции участвовали сотрудники музея Бурмистров С. И., Иванов В.Н. и сотрудник музея Сосфенов И.О., который делал зарисовки. Были обследованы все работавшие в волости кустарные предприятия и кустари-одиночки. Собран материал о технике производства, с чертежами и зарисовками, статистический материал о количестве продукции, местах сбыта, системе получения сырья, условиях работы21.

В Борисоглебской волости производства обследовались по тому же плану, что и в Карашской.

В 1924-25 гг. в составе музея, помимо Бытового отдела, появились отделы Этнографический и Оружия. Заведующей отделом этнографии и отделом быта была Сахарова Е.К. (работала в музее с 1923 года). Научными сотрудниками её отделов были также Стрижникова Е.Ф. – практикантка (работала с 1925 года) и Сосфенов И.О. – практикант (работал с 1925 года). В 1925 году, после изменения структуры музея, отделы Бытовой и Этнографический стали входить в культурно-историческую часть музея. Заведующим Бытовым отделом стал Иванов С.Н22.

В период с 1917 по 1925 гг. были проведены выставки финифти и народного шитья23.

В 1927 г. было начато обследование уезда и Научным Обществом по изучению местного края. Работы по обследованию кустарной промышленности проводились в Ильинской волости членом общества Бурмистровым С.И. В Приозёрной волости в районе Белогостицкого райсовета культурно-бытовое обследование выполнялось Ивановым П.С. А в январе того же года членом общества Рыньковым И.О. намечено дообследование кустарных промыслов и сельского хозяйства в Ильинской и Приозёрной волостях24.

В 1930 г. в отделе Этнографическом были представлены предметы быта, народные промыслы, их описания и детали жилищ крестьян.

Результатом всех этих экспедиций стало обширное пополнение коллекций произведениями народного искусства.

К сожалению, эти коллекции в последующие периоды понесли утраты. Книги поступлений и исключений бесстрастно, без объяснения причин, фиксируют исключения огромного ряда бывших единиц хранения. Катастрофически поредела коллекция народного костюма, образцов деревянной резьбы, куда входила домовая резьба, авторские шаблоны для нее, маскарадные костюмы для свадебных обрядов, исчезли карета и ландо, и только в отношении одной пары саней указано, что они изъяты «согласно несохранившегося акта»25.

Но в этот период музей комплектовался не только за счёт экспедиций. В 20-е годы из государственного фонда были обширные поступления фарфора. Приобретено собрание народной вышивки в строчевой технике коллекционера Тюлина. Из окрестных купеческих домов и дворянских усадеб свозилась мебель. Музей проводил закупки отдельных предметов. К сожалению, и коллекции фарфора и мебели ждала та же участь: добрая их половина исчезла без следа.

Лишь в отношении одной коллекции дело представляется ясным. В 1925 году была закуплена у разных хозяев коллекция фигурных сиропных пряников, которая насчитывала около 90 образцов, а уже в 1930 году было зафиксировано её отсутствие. Но, к счастью сохранилось их подробное описание26.

В 1931 году в работе музея: «… произошёл решительный сдвиг и переход от старой музейной традиции к построению музейной экспозиции по принципу диалектического материализма на основе 1-го музейного Съезда РСФСР»27. Новая структура музея включала в себя шесть отделов:

  1. История общественных формаций с подразделами:
    доклассовое общество
    феодализм
    крепостничество
    промышленный капитализм
    историко-революционный
    социалистического строительства
  2. Антирелигиозный
  3. Природы
  4. Производительные силы района
  5. Отдел обороны
  6. Охоты и рыболовства Ростовского р-на.

В этот период музей пополнялся, в основном, чучелами животных.

Таким образом, из вышеприведённого материала видно, что в музее уже с момента создания имелись обширные коллекции декоративно-прикладного и народного искусства, составлявшие его неотъемлемую часть, активно пополнявшиеся и демонстрировавшиеся, но к сожалению не в достаточной мере изучавшиеся. В период 20-30 гг. эти коллекции значительно пополнились и активно демонстрировались. Сотрудниками этого периода был внесён большой вклад в изучение этих коллекций. Но, к сожалению, их активная деятельность была прервана на самом взлёте.

  1. Бычков Ф.А. Путеводитель по Ростовскому Музею Церковных Древностей. Ярославль, 1886. С. 4.
    Музей Церковных Древностей вёл регулярную отчётность о затраченных средствах, в том числе и на вновь поступившие экспонаты. Отчёты эти публиковались как самостоятельные издания и помещались также в Ярославских епархиальных ведомостях.
    Анализ этих отчётов указывает на стойкое стремление к приобретению предметов прикладного характера.
  2. Богословский И.Н. Путеводитель по Ростовскому Музею Церковных Древностей. М., 1911. С. 73.
  3. ГМЗРК. Инвентарные книги отделов церковного, бытового и этнографического за указанный период; ГМЗРК. А-108. Л. 4 об. Здесь во вступительной части к отчёту музея за 40 лет существования заведующий музеем Д.А. Ушаков приводит цифровые соотношения по годам добровольных пожертвований и музейных закупок.
  4. Отчёт Ростовского Музея Церковных Древностей находящегося в Белой Палате г. Ростова Ярославской губернии за 1888-1889 гг. составлен секретарём музея И.А. Шляковым. М., 1890.
  5. Там же. С. 18.
  6. Отчёт по Ростовскому Музею Церковных Древностей за 1896 г. б. м. и., С. 10, 12.
  7. ГМЗРК. Ар.-331.
  8. Зякин В.В. Экспозиция Ростовского музея Церковных Древностей // ИКРЗ. 1993. Ростов, 1994. С. 3-8; ГМЗРК. А-108.
  9. ГМЗРК. А-108. Л.5.; А-71. Л. 54, 58.
  10. ГМЗРК. А-108. Л. 4. ГМЗРК. А-113. Л. 8, 8 об., Л. 14, 14 об.
  11. ГМЗРК. А-97. Л. 49; А-114. Л. 116 об., 117; ГМЗРК. А-113. Л.17-18 об. Автор считает нужным указать на статью М.К Павлович «В.Н. Иванов и Ростовский музей» // ИКРЗ. 1998, Ростов, 1999. С. 12-17. В ней приводятся интересные отрывки мемуаров одного из сотрудников музея тех лет – Владимира Николаевича Иванова, принадлежавшего к династии Ивановых, много сделавших для музея. И, хотя он проработал в музее менее полугода (А-127), его воспоминания относятся к тому возрастному периоду, когда всё воспринимается особенно ярко. Так, интересно приводимое им в мемуарах описание экспозиции бытовых комнат музея, процитированное М.К. Павлович. Но, вместе с тем, вероятно в силу того, что воспоминания писались уже в преклонном возрасте, в отношении имён некоторых работников музея допущены неточности. Так, у Екатерины Константиновны Сахаровой изменено отчество на Александровна, а Геннадий Константинович Шляков назван Геннадием Яковлевичем. Упоминающийся в мемуарах брат Владимира Николаевича, Сергей Николаевич Иванов, действительно много сделал для музея за свою короткую жизнь. Об этом свидетельствует протокол траурного заседания Учёного Совета от 28 августа 1928 г. В нём указывается, что Сергеем Николаевичем Ивановым организовано 75% экспозиций этого периода. Им были написаны и подготовлены к печати ряд научных исследований и сделано многое другое.
  12. ГМЗРК. А-114 Л. 116 об.-117.
  13. Там же.
  14. ГМЗРК. А-86. Л. 37.
  15. Там же. Л. 21.
  16. ГМЗРК. А-112. Л. 3.
  17. ГМЗРК. А-104. Л 62.
  18. Там же. Л. 65; А-103. Л. 29; А-131. Л. 297; А-112. Л. 15 об. Автор должен отметить, что в составе экспедиции 1924 года, проводимой совместно с Русским музеем, упоминается Стрижникова М.В., в последующих по времени документах упоминается Стрижникова Е.Ф. (Елена Фёдоровна), имя которой с разночтением в инициалах, также упоминается М.К. Павлович (ук. соч. С. 13). По имеющимся документам трудно определить, является ли это опечаткой или речь идёт о разных лицах.
  19. ГМЗРК. А-125. Л. 19 об.
  20. Там же. Л. 20. 20 об.
  21. ГМЗРК. А-693.
  22. ГМЗРК. А-104; А-125. Л. 9 об.
  23. ГМЗРК. А-131. Л. 271.
  24. ГМЗРК. А-693.
  25. ГМЗРК. Инвентарные книги. Э-924/ 111; Э-931/1.
  26. Там же.
  27. ГМЗРК. А-253. Л. 27.

Проблемам комплектования, хранения и экспонирования собрания русского искусства XVIII-XX вв. в Ростовском музее посвящено несколько статей1, но история бытования этой коллекции в 1950-60-е гг. еще не изучалась. В данной работе собраны и обобщены документы музейного архива по указанной теме, что важно для каталогизации коллекции, для восстановления истории музея и художественной жизни Ростова.

Как известно, открытая 4 сентября 1921 г. картинная галерея Ростовского музея активно развивалась вплоть до конца 1920-х гг., когда в связи с ориентацией музейной деятельности на историко-тематические и пропагандистские формы, интенсивность ее работы заметно снизилась, а в 1930 г. картинная галерея была закрыта.

В следующие два десятилетия картинной галереи как самостоятельного отдела в Ростовском музее не существовало, не было и отдельной экспозиции живописи. Художественный фонд музея не изучался, почти не пополнялся и не экспонировался. Отдельные картины, попадавшие на различные исторические выставки в музее, служили вспомогательным материалом как «наглядные пособия». Многие произведения в это время были утрачены: списаны, украдены, переданы в другие музеи.

Ситуация изменилась в конце 1940-х гг., когда работа краеведческих музеев начинает «перестраивается на основе исторических решений ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам». Документы I музейного съезда (1930 г.), служившие «установками» для музейных работников почти два десятилетия признаны «ошибочными, порочными», их необходимо «раскритиковать, чтобы двигаться вперед». Музеи теперь призывают к удалению из экспозиций схем, планов, других подсобных материалов и к возвращению подлинных предметов; к использованию местных краеведческих материалов вместо обращения к «общеисторическим моментам».

В 1948 г. Комитет по делам культурно-просветительных учреждений при Совете Министров РСФСР утвердил «Положение об областном, краевом, республиканском (АССР) краеведческом музее». В разделе III определена «Структура музея»: отдел природы, отдел дореволюционного прошлого, отдел советского периода. Кроме того, вне этой структуры, в музее могут быть созданы самостоятельные отделы: художественный (картинная галерея), литературный и др.2

К началу рассматриваемого периода в Ростовском музее были созданы два из названных в «Положении» отдела экспозиции3, а 1 мая 1950 г. открыт отдел живописи русских художников4. Согласно составленной в 1952 г. описи, экспонировалось 48 картин XVIII-начала ХХ вв. Больше всего произведений было представлено в разделе искусства второй половины XIX в. – 24, в том числе и целый ряд картин, например, П.И. Петровичева, Н.П. Богданова-Бельского, написанных уже в ХХ в. Экспозиция картин была дополнена мебелью красного дерева, в шкафу экспонировался фарфор русских заводов5.

10 августа 1952 г. из этой экспозиции были украдены полотна «Стадо» и «Ялта» А.В. Маковского (1869-1924) и «Крестьянская девочка за шитьем» А.С. Степанова (1858-1923)6. «Кража произошла в результате того, – констатирует приказ по Ярославскому отделу культурно-просветительной работы, – что руководящие работники музея потеряли чувство ответственности за порученную им охрану государственного достояния. Директор музея тов. Паутов, отпустив часть работников на сельхозработы, не принял необходимых мер по организации наблюдения за открытыми залами музея…»7.

Крайне плохо было организовано и хранение произведений живописи и графики, о чем свидетельствуют материалы проверки, проведенной областными отделами искусств и культурно-просеветительной работы в октябре 1951 г. Многочисленные недостатки, как выяснилось при повторной проверке в августе 1952 г., не были устранены: «Стеллажи в фондохранилищах не оборудованы, иконы и картины хранятся бессистемно, не по размерам; не выделен основной фонд. Экспозиция живописи развернута в неисторической последовательности <…> На картинах нет этикеток, имеющиеся составлены неправильно, залы не полностью оборудованы штангами, в результате чего развеска картин произведена технически неверно»8.

Возможно, результаты проверки повлекли смену директора. 4 ноября им стала Анна Александровна Соловьева, 1903 года рождения, член КПСС9.

Смерч 24 августа 1953 г. изменил планы работы музея. Экспозиции отделов советского периода, исторического и художественной выставки были нарушены и все экспонаты этих отделов перенесены в Белую палату10. Для посетителей музей был открыт в начале ноября 1954 г., «к годовщине октября»11.

В апреле 1954 г. из Управления культуры Ярославского облисполкома пришло распоряжение передать «из собрания картин и портретов художественного отдела Ростовского музея в Ярославский художественный музей картины: В.И. Верещагин. Осада. Н.А. Касаткин. Рабочий. К.П. Брюллов. Мальчик с собакой (Рис. 2). Н.И. Аргунов. Портрет Шереметьева. В.А. Тропинин. Автопортрет». Сотрудники Ростовского музея пытались не допустить этой передачи, и в обком КПСС, за подписью секретаря райкома КПСС Бодулева, было направлено письмо следующего содержания: «Жители города Ростова и района имеют такое же право видеть подлинные произведения великих русских художников, как и жители других городов. Ростовский краеведческий музей в течение 70 лет комплектует и собирает свои собрания экспонатов. Но все это подчас проходит прахом, т.к. придет еще какое-нибудь новое распоряжение областного Управления культуры и снова что-нибудь надо будет передавать. Т.о. музей лет через 10-15 придется закрыть из-за бедности экспонатов. Ростовский райком КПСС <…> просит Обком КПСС направить письмо в Управление по делам музеев Министерства культуры РСФСР с просьбой пересмотреть распоряжение № 380 от 10.03.1954». Но вскоре последовал очередной приказ Управления культуры, в котором сотрудникам музея указано на «недисциплинированность»12, и картины, кроме портрета Н.П. Шереметьева кисти Н.И. Аргунова, были переданы в Ярославский художественный музей13.

Были в это время и новые поступления. Так, в 1955 г. в Ростовский музей передано пять произведений советских художников, в том числе две копии и две работы с изображением Сталина14. Тогда же из Ярославского областного художественного музея в Ростов переданы 5 картин ярославских живописцев15.

Кроме того, были заказаны картины для экспозиций музея. Так, в 1955 г., по эскизам ярославского художника П.Г. Потемина в Ярославском отделении худфонда СССР написаны картины для отдела природы «Электростанция на р. Саре», «Исаковские разливы»16. Для исторической экспозиции «Ростов в период феодальной раздробленности» тому же П.Г. Потемину «музей заказал творческую картину, изображающую последние минуты жизни патриота князя Василька» (Рис. 3). В ГИМ был направлен запрос об особенности одежды, оружия этого времени17.

Предпринималась попытка «в порядке обмена экспонатов» получить картину К.Ф. Юона «Ростов Великий» (1906) из Рязанского областного художественного музея. «Для нашего музея, пишет А.А. Соловьева, эта картина имела бы очень большую ценность, так как она отражает архитектурное сооружение Ростовского кремля, которого нет в нашем собрании». Рязанский музей произвести обмен не счел возможным, так как «картина К.Ф. Юона находится в экспозиции и относится к лучшим произведениям русской дореволюционной живописи картинной галереи музея»18.

5 ноября 1955 г. в музее открывается, наряду с отделом советского периода, восстановленная после смерча художественная выставка. В 2-х ее первых залах экспонировалась иконопись (10), живопись XVIII – начала ХХ вв. (51) и ростовская финифть (190). Третий зал занят выставкой фарфора (313)19.

Одновременно открылась и выставка местных художников-любителей. На ней было представлено 65 картин, акварелей, рисунков 22 авторов. Цель этой выставки, как сказано в документе, «оказать творческую помощь для дальнейшего роста». Выставка работала до марта 1956 г.

Более документированной оказалась выставка ростовских художников, открытая в 1957 г. «к 40-й годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции». Её автор, зав. отделом природы Л.П. Толпыгина, отмечала: «Всего 123 работы 7 художников, среди которых имеются этюды, копии с работ известных художников, творческие работы, портреты. Уже сейчас можно выделить профиль возможностей того или иного участника выставки»20.

Сохранилась также опись экспонатов выставки, согласно которой в Белой палате, на стенах и в витринах, были представлены этюды (картон, масло) Н.М. Хрыкова, Одинцова, И.И. Солдатова; три пейзажа (холст, масло) С.И. Мельникова; три картины – оригинальная композиция «Вид на Яковлевский монастырь» и две копии – с картин И.И. Шишкина «Лес» и И.Е. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» работника Паточного завода В.И. Шиканова. Наибольшее количество произведений представили А.В. Орлов (36 этюдов, картину «Первый успех» и портреты) и Г.Н. Макаров (34 этюда, акварельные и карандашные портреты, натюрморты, а также две работы маслом «Портрет матери» и «Портрет Циолковского»)21.

Тиражом 100 экземпляров была заказана афиша, приглашающая посетить следующие экспозиции и выставки: «Отделы дореволюционного прошлого, советский период. Стационарная художественная выставка (древнерусское искусство, живопись XV-XVIII вв., картины-подлинники русских художников, финифть, фарфор. Выставка вышивок Ростовчан и работ самодеятельных художников»22.

В этом же году четыре произведения были направлены на реставрацию в Государственные центральные художественно-реставрационные мастерские (далее – ГЦХРМ)23.

В октябре 1957 г. Ростовский музей откликнулся на просьбу о помощи в построении экспозиции разрушенного во время войны Московского областного краеведческого музея: был подготовлен список из 143 предметов, в который, помимо этнографических предметов, архитектурной графики, были включены и произведения живописи, в частности духовный портрет и авангард. К счастью, Управление музеев Министерство культуры РСФСР передачу произведений живописи не утвердило24.

В 1958 г. в районной типографии издан «Путеводитель по залам музея и архитектурному ансамблю Ростовского кремля». Его составители: архитектор В. Баниге, директор музея А. Соловьева и заведующие отделами И. Морозов (дореволюционного прошлого), Л. Толпыгина (природы), Н. Шмонина (социалистического строительства). В статье констатировано: «Реставрация кремля близится к завершению. <…> В 1959 году построение экспозиции будет закончено. Музей стал иметь три основных отдела: Советского периода, истории дореволюционного прошлого и природы края, а также стационарную художественную выставку».

В статье содержатся сведения о том, как экспонировались картины в отделе дореволюционного прошлого. Так, над стендом № 6, «отражающем культурное развитие края в период феодальной раздробленности (XII-XV вв.) и борьбу с татаро-монгольскими захватчиками <…> помещена картина художника П.Г. Потемина «Подвиг князя Василько». <…> На стенде и в витрине у стенда экспонируется оружие XII-XIII вв.» «На стенде № 2, посвященном строительству Ростовского кремля, экспонируются: портрет митрополита Ионы Сысоевича и принадлежавший ему клобук (на подставке)».

Зал художественной выставки музея. 1957 г.
Рис. 1. Зал художественной выставки музея. 1957 г.

Далее следует достаточно подробное описание художественной выставки: «В зале № 1, на южной и западных стенах, расположены художественные произведения древнерусской темперной живописи – иконы ростовской школы XV-XVII вв. <…> На северной, восточной и южных стенах – произведения масляной живописи – портреты и картины русских мастеров XVIII и начала XIX вв. Здесь работы А. Бруни «Скульптурные амуры», Шумова «Голова старухи», А.В. Тыранова «Ангел мира». В этом же зале выставлена копия с картины Рубенса «Христос и грешница» и копии работ неизвестных художников. В витринах этого зала экспонируется ростовская финифть работы известных мастеров XVIII-XIX веков.

Изделия советских мастеров финифти выставлены во втором зале, в витрине у южной стены. В зале № 2 экспонируются подлинные произведения масляной живописи русских и советских художников конца XIX-ХХ вв. (Рис. 1).

На восточной стене привлекает внимание большая картина К.Ф. Юона «Собор в Ростове Великом». Художник особое внимание уделил архитектурному пейзажу, основанному на прочувствованной передаче красоты памятников старинного русского зодчества. На северной стене выделяется работа выдающегося русского художника М.В. Нестерова «В обители». Его картина проникнута необычайной задушевностью – поэтические образы русской природы сливаются здесь с глубокой характеристикой духовного мира человека.

На западной стене внимание посетителя останавливается на картине Н.В. Неврева – «Монахи», наполненной острым социально-критическим содержанием. Здесь же выставлен большое полотно А.К. Саврасова – «Пейзаж». Скромная голубовато–бело-коричневая цветная гамма картины богата оттенками, движением светотени. А.М. Корин правдиво и проникновенно изображает тяжелую жизнь трудового народа в картине «Бурлаки». На южной стене представлены работы выдающегося русского мариниста И.К. Айвазовского – «Прибой» – и замечательного пейзажиста И.И. Шишкина – «Лес»25.

Издание путеводителя связано с юбилейной датой – 75-летием музея. 23 октября 1958 г. состоялось торжественное заседание, посвященное этому событию. Представитель Министерства культуры РСФСР зам. начальника Управления музеями А.П. Гарщенко сообщила о том, что «музей утвержден заповедником»26.

Надо отметить, что еще в начале 1958 г. Министерство культуры РСФСР издало приказ «Об уточнении профиля Районного краеведческого музея», согласно которому музеи должны разработать «Положение об историко-художественном музее»27. Для Ростовского музея этот документ разработал В.С. Баниге28. В составленном им документе собрание живописи и графики среди основных коллекций музея не упоминается.

В 1959 г. Ростовский районный краеведческий музей стал филиалом Государственного Ярославо-Ростовского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника на правах отдела29. Заведующей филиалом назначена Нина Александровна Помылева30. Тогда и возник в музее художественный сектор, а реэкспозицию художественной выставки готовила профессиональный искусствовед М.А. Чайковская31.

Эта работа велась в течение длительного времени. Реставратор музея-заповедника Е.П. Юдина промыла иконы, отобранные для экспозиции. В ГЦХРМ была проведена расчистка 10 портретов XVIII-первой половины XIX вв. 25 ноября 1961 г. прошло заседание «приемочной комиссии», на которой возглавлявший художественный отдел музея-заповедника В.П. Митрофанов, в частности, сказал: «В художественном отделе все должно воспитывать эстетический вкус. А у вас оформление очень плохое. Чудесный фарфор выставлен в страшных витринах. Нужен ли «Ангел» Тыранова? Не знаю. Очень хороший портрет крестьянской девочки, надо повесить на другое место, а здесь за дверью его можно не заметить. Я думаю, эскиз Репина вывешивать не следует, это отход великого художника от реалистического искусства. Модернизм. Надо показывать лучшие из этих картин. Я категорически против этих колосьев (имеется в виду картина Д.П. Штеренбурга «Колосья» – Е.К.). Надо снять Кончаловского и уменьшить количество картин Дмитриева».

М.А. Чайковская отстаивала свою точку зрения: «Надо учесть, что потом у нас будет не три, а 8 комнат. Если снять многие картины, тогда не будет отдела. В будущем надо будет совершенствовать отдел путем приобретения новых картин. Тыранов – известный художник-академист. Если его картину снять, то мы не сможем показать академическое течение. А когда придут школьники, им надо будет рассказывать об академизме. Кроме того, эта картина была недавно реставрирована, государство затратило средство на нее, если же мы ее уберем в фонды, то эта работа пойдет насмарку, ибо у нас в фондах плохие условия для хранения живописи. А эскиз Репина я бы оставила из тех соображений, что к нам приезжают туристы, которые смогут увидеть эту картину только у нас». Тем не менее, аргументы автора экспозиции не были приняты во внимание, и произведения, которые назвал В.П. Митрофанов, были сняты32.

Художественный отдел музея в это время занимал 3 зала. В 1 зале древнерусского искусства представлено 36 икон, шитье (13), мелкая пластика (50). Экспозиция живописи XVIII-начала ХХ вв. дополнена портретами XVIII в., работами П.И. Петровичева, П.П. Кончаловского, В.А. Фаворского. Всего было представлено 65 произведений живописи, в комплексе с фарфором и финифтью33.

С 18 июня по 20 августа 1961 г. в Ростовском музее экспонировалась передвижная выставка произведений советских художников (из фондов художественного отдела Ярославля). Организовала работу выставки М.А. Чайковская34.

В 1962 г. Ростов отмечает 1100-летие. Юбилейными мероприятиями в музее руководит Георгий Георгиевич Жильцов, назначенный на должность заведующего Ростовским филиалом 2 августа 196235. Среди событий, посвященных круглой дате, надо отметить выставку «Ростов в произведениях советских художников», которая работала в музее до апреля 1963 г.

В июне 1963 г. открыта выставка советской графики, экспонировалось 48 работ36.

В начале 1964 г. художественный отдел закрыт в связи с ремонтом залов второго этажа Самуилова корпуса, а в ночь с 13 на 14 марта этого года от печки времянки, установленной ведущими ремонт рабочими, случился пожар. В 3 зале художественного отдела и в рабочей комнате н/с отдела фондов Н.Д. Тяпаевой прогорел пол и обрушился потолок. Пострадали некоторые музейные предметы37.

Вскоре после этого происшествия Г.Г Жильцов уходит из музея «по собственному желанию», а заведующим становится Михаил Савельевич Кулаков38.

К наиболее заметным событиям этого года относится выставка Р.Н. Галицкого и И.В. Соколовой, посвященная 10-летию целины. Было представлено 144 этюда 1954-55 гг., выполненных художниками, тогда студентами МГХИ им. В.И. Сурикова, во время их летней практики в Казахстане39.

Середина 1960-х гг. отмечена всплеском интереса к отечественной истории, к Ростову. Город становится базой международного туризма, на территории кремля размещен Международный молодежный центр40. Ростовский музей работает в новых условиях, 13 марта 1966 г. его заведующим становится Николай Анатольевич Мосеевский41.

Положение дел в Ростовском филиале вызывает беспокойство у руководства музея. «Срыв планов научно-исследовательской работы 1965 г. и угроза невыполнения плана 1966 г., а также серьезные нарекания со стороны ряда организаций и отдельных посетителей на качество экскурсий» повлекли за собой проверку. Результаты работы комиссии под председательством зам. директора по научной части М.Г. Мейеровича изложены в документе: «За 7 лет существования филиала в нем сменилось 4 заведующих, 4 хранителя. <…> Проверка 1965-66 гг. выявила недостатки во всей постановке фондовой работы. В 1959 и 1962 гг. списанные как недостающие предметы, а они есть. В 1962 г. зав. филиалом Жильцов и н/с фондов Тяпаева некоторые экспонаты, не имевшие инвентарного номера и, по их мнению, не представлявшие музейного значения (самогонный аппарат, галстуки, гнездо сороки, сани и т.п.) были сожжены. В экспозиции экспонируемые вещи несколько лет не подвергались чистке, выставлены подчас вверх ногами (зал 3). В витринах грязь, пыль, дохлые мухи, живая плесень, сети паутины. Этикетки набиты прямо на экспонат. В рукописном отделе, который передавался пачками (200 шт.), найдены Указ Петра I с личной подписью, старейший список повести «О Ерше Ершовиче», несколько сот столбцов-свитков. Там же шкаф с сотнями препарированных птиц, под лестницей ящики с вонючим материалом, сотни фотонегативов, бюсты неизвестных лиц и 4 Евангелия в серебряных окладах, которые разыскивал отдел фондов»42.

«Большая работа по упорядочению фондов» привела к списанию в 1966 г. 200 произведений живописи43.

В III квартале 1966 г. снова идет передача фондов, что отрицательно сказывается на работе филиала. «Зато в состав научных работников, сказано в отчете, включились два искусствоведа, что должно резко улучшить работу филиала»44.

Среди немногочисленных поступлений конца 1950-х – первой половины 1960-х гг. нужно назвать три работы ученика А.И. Куинджи Е.И. Столицы (1870-1929) 1920-х гг., переданных в дар музею наследниками художника (1966); картины и рисунки А.И. Дмитриева (1893-1921) 1910-х гг., дар сестры художника К.И. Шухвастовой (1959). В 1962 г. приказом по Ярославскому Управлению культуры были переданы 7 работ ярославских живописцев. В этом же году закуплены картины Р.Н. Галицкого и И.В. Соколовой. В 1962 г. от А.М. Глускина поступила в дар картина «Башня Ростовского кремля», написанная художником в 1961 г.

К 1966 г., после окончания ремонта в Самуиловом корпусе, вновь открыт художественный отдел: «Древнерусское искусство XVI-XVII вв.», «Русское и советское искусство», т.е. впервые в этот период средневековое искусство и искусство Нового времени представлено в разных экспозициях45. Ее авторы – сотрудники из Ярославля В.П. Митрофанов и Т.А. Эдельсон46. По составу произведений экспозиция русского и советского искусства в основном повторяет экспозицию М.А. Чайковской, но дополнена 21 картиной ярославских художников из фондов художественного отдела музея-заповедника47.

Эта экспозиция просуществовала до начала 1968 г., когда на 2 этаже Самуилова корпуса была размещена экспозиция древнерусского искусства (В.Г. Пуцко, Г.С. Никитин, художник)48. В 8 зале, наряду с поздними иконами, экспонировались и «парсуна Петра I, портреты Царевича Алексея. Я.Я. Мордвинова, Урусовой, а так же Димитрия Ростовского Боровиковского (?)». «Это была попытка показать судьбы древнерусского искусства, проследить смену его новыми формами и существующие традиции древнерусского искусства в народном»49.

В мае 1969 г. состоялась выставка ярославских художников Ф.В. Новотельнова и А.Ф. Булдыгина50. По свидетельству последнего, на выставке были представлены работы, выполненные художниками во время поездки в Ферапонтово.

Другой работы «по собирательству и разработке экспозиций» в 1969 не велось, поскольку ждали «определения профиля» музея. Только 1 декабря 1969 г. Ростовский филиал был преобразован в Ростово-Ярославский архитектурно-художественный музей-заповедник, который возглавил Иван Алексеевич Жаров. Заведующей образованного художественного отдела стала Татьяна Александровна Гагарская, ранее работавшая в музее экскурсоводом51. Это стало начало нового этапа в изучении, развитии и популяризации художественной коллекции музея.

  1. Колбасова Т.В. История комплектования коллекции живописи Ростовского музея // ИКРЗ. 1993. С. 33-40; Ее же. «Русская живопись XVIII-XX веков из собрания Ростовского музея-заповедника» М., 1990. Алитова Р.Ф. Произведения художников «левых» направлений из собрания Ростовского музея // ИКРЗ. 1997. С. 204-215. Ким Е.В. К истории картинной галереи Ростовского музея. 1930-40-е гг. // ИКРЗ. 1999. С. 260-267.
  2. См.: Очередные задачи перестройки работы краеведческих музеев. М., 1950. С. 10, 185, 200.
  3. «В 1950 г. для посетителей открыты: Памятники архитектуры Ростовского кремля, исторический отдел с экспозицией с XVII по ХХ в., до периода Февральской революции; отдел природы; выставка, посвященная жизни и деятельности Сталина; выставка, посвященная 26-летию со дня смерти Ленина». Отчет за 1950 г. ГМЗРК. А-305. Л. 30.
  4. Там же.
  5. «Планы экспозиции художественной и финифтяной выставки». ГМЗРК А-794. Л. 8, 9.
  6. «Стадо» 0,17х0,29. Пост. из ГТГ в 1933 г. Х-933/3. «Ялта» 1887. К., м. 0,25х0,19. Пост. из ГМФ в 1921. Х921/3; «Крестьянская девочка за шитьем». Х., м. 0,10х0,11. пост. из ГМФ в 1924 г. Х-924/10.
  7. ГМЗРК. А-777. Л. 84.
  8. Приказ № 64 от 8 августа 1952 г. по Ярославскому областному отлелу культурно-просветительной работы. ГМЗРК. А-310. Л. 37.
  9. ГМЗРК. А-761. Б/п.
  10. Приказ по отделу культуры Ростовского горисполкома от 28 августа 1953 г. ГМЗРК. А-1556. Л. 18.
  11. 5 ноября 1954 открыты для обозрения Белая палата и архитектурные памятники. ГМЗРК. А-754. Л. 21.
  12. ГМЗРК. А-786. Л. 46, 47, 49.
  13. См.: Каталог художественных отделов Государственного Ярославо-Ростовского историко-архитектурного музея-заповедника. М., 1964. Авторство Тропинина (Ж-576) под вопросом, авторство Брюллова (Ж-575) отведено, неизвестный художник середины XIX в. (круга Ф.Н. Рисса)
  14. Приказ по Управлению культуры от 19 января 1955 г. Полученные от Министерства культуры РСФСР 44 картины приказываю передать: Ростовскому краеведческому музею – 30. Титов. Сталин. Творец мира. Х., м. 117х130; 31. Черкес. Лосось пошел. Х., м. 70х111; 32. Руков. Цветы. Х., м 61х79; 33. Налбандян. Сталин у Горького. Копия. Х., м.; 34. Саврасов Грачи прилетели. Копия. Х.,м.; 35. Шиндиков. Пейзаж. Х., м. 16х20. ГМЗРК. А-753. Л. 2
  15. Приказ по Министерству культуры РСФСР № 27 от 21.01.55 о передаче художественных произведений из Ярославского областного художественного музея в Ростовский краеведческий музей: Красотин А.Д. Ростов. Кремль. Х., м. 31х46; Батюков А.П. Поемные луга. Х., м. 76х52; Чурин А.А. Семафор открыт. Х., м 80х140; Шитов С. Ф. Счастливое детство. Х., м 100х150; Васильев А.М. Портрет Ленина. 134х100. ГМЗРК. А-798. Л. 5, 6.
  16. Отчет отдела природы. ГМЗРК. А-804. Л. 10.
  17. Письмо от 17 февраля 1955. ГМЗРК. А-798. Л. 10.
  18. Там же. Л. 8, 9.
  19. ГМЗРК. А-1060. Б/п.
  20. Отчет отдела природы. ГМЗРК. А-804. Л. 11, 12, 13-14.
  21. Покомнатные описи экспозиций. ГМЗРК А-755. Л. 28.
  22. ГМЗРК. А-808. Л. 177
  23. Дубовской Н.Н. Ладожское озеро; Маковский К.Е. Гладильщица; Боровиковский В.Л. Портрет Димитрия Ростовского; Тыранов А.В. Ангел мира . Акт передачи картин в ГЦХРМ от 6 июня 1957 г. ГМЗРК. А-695. Б/п.
  24. ГМЗРК. А-808. Л. 163, 164, 171.
  25. «Путеводитель по залам музея и архитектурному ансамблю Ростовского кремля». Ростов. 1958. С. 4, 16, 19, 41-44.
  26. Материалы по 75-летию музея. ГМЗРК. А-323. Л. 9.
  27. Приказ по Министерству культуры РСФСР от 20.02 1958. ГМЗРК. А-320. Л. 8-10.
  28. В.С. Баниге – старший архитектор Ярославской специальной научно-реставрационной мастерской под руководством которого с 1953 г. проводилась реставрация кремля.
  29. Приказ по Управлению культуры от 3 июня 1959 г. ГМЗРК. А-324. Л. 1; Положение о Ярославо-Ростовском историко-архитектурном и художественном музее-заповеднике. ГМЗРК. А-1343. Л. 2.
  30. ГМЗРК. А-324. Л. 2. Н.А. Помылева освобождена от занимаемой должности 25 января 1961 г. «за неудовлетворительное руководство коллективом, что привело к серьезным недостаткам и упущениям в работе» А-1338. Л. 27.
  31. См. письмо С.А. Баулина – М.Н. Тюниной. РФ ГАЯО. Р-1130. Оп. 1.
  32. Черновик протокола заседания «приемочной комиссии». ГМЗРК. А-1060. Б/п.
  33. Там же.
  34. Приказ № 62 от 25 мая 1961 г. ГМЗРК. А-1338. Л. 8.
  35. ГМЗРК. А-325. Л.16.
  36. Отчет за 1963 г. ГМЗРК. А-772. Б/п.
  37. В полную негодность пришли: Линогравюра Осташева Э.И. Чабан Салибаев. Картина Кичигина М.А Башня Чен-лин. 1930. Х., м. Диван красного дерева. Икона Иоанн Предтеча. Частично попорчены гравюры с выставки «Советская графика». Из докладной на имя директора В. Матвеева. ГМЗРК. А-1044. Б/п.
  38. ГМЗРК. А-1066. Акт передачи от 1 сентября 1964 г. от и.о. И.А. Морозова – М.С. Кулакову.
  39. См. план и отчет за 1964 г. ГМЗРК. А-772. Л.12, 22.
  40. По распоряжению Совета министров РСФСР от 4 юиля 1966 г. Управлению делами ЦК ВЛКСМ переданы Красная палата, корп. 3 и 4, ц. Одигитрии. С территории кремля перевели жильцов, плодоовощную базу и квасильно-засолочные цехи.
  41. Акт передачи музея от 1 сентября 1964 г. от М.С. Кулакова – Н.А. Мосеевскому. ГМЗРК. А-1066. Б/п.
  42. Справка о работе музея. Подписана директором музея В. Матвеевым 18 августа 1966 г. ГМЗРК. А-1142. Л.10.
  43. Колбасова Т.В. История комплектования коллекции… С. 39.
  44. Отчет о работе в III квартале 1966 г. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 219. Л. 11.
  45. Акт от 3 февраля 1966 г. ГМЗРК. А-1062. Б/п.
  46. ТЭП раздела «Русское и советское искусство». 1966 г. ГМЗРК. А-1357.
  47. В свою очередь, в 1968 г. некоторые картины, в основном передвижников и мастеров «Союза русских художников», были взяты из Ростова для экспонирования в Ярославль.
  48. См.: Пуцко В. Образ. Пространство. Типология. «Декоративное искусство». № 9. 1976. С. 21.
  49. ТЭП «Древнерусское искусство». ГМЗРК. А-1149. Л.16.
  50. Книга отзывов. 1969. ГМЗРК. А-1206. Л.42.
  51. Приказ МК РСФСР № 660 от 29 августа 1969, Решение облисполкома № 776 от 25 ноября 1969, приказ Управления культуры № 217 от 28 ноября 1969. ГМЗРК. А-1067. Л. 2.

В начале 1980-х гг. А.В. Куза, разрабатывая социально-историческую типологию древнерусских городов и в целом признавая существование большого домонгольского Ростова, не счел нужным включить его в число известных городских центров Древней Руси, как археологически не подтвержденного1. Ранняя история города продолжала оставаться загадкой. Проблема его происхождения стояла уже перед историками XVII в. Квинтэссенцией их взглядов можно считать отрывок из «Географического описания Ярославской губернии...», в котором сообщалось, что «о начале сего города... и по какому случаю построен... в летописи не упоминается, но известно только то, что Ростов был за долгое время прежде избрания и прихода князя Рюрика в пределы Российские», а народ меря «имел тот город столичным»2. В XIX в. М.П. Погодин увидел в Ростове один из центров власти славянских племен в землях чуди, заселяемых силой3. Скудость источников и ограниченность возможностей их интерпретации вынудили историков обратиться к общетеоретическому вопросу о происхождении древнерусских городов вообще, выйти в плоскость сравнительно-исторических параллелей и сопоставить города древней Руси с античными полисами. Такой подход стал одной из особенностей историографии Х1Х – нач. XX вв. Новая концепция «превратила» древнерусский город в центр волости (округи), государственное образование общинного типа, управлявшее «тянувшими» к нему территориями, как и античные города-государства4. С. М. Соловьев высказал мысль, что «Ростов Великий... при самом начале русской истории находился в тесной связи с Новгородом и его князьями, поэтому Ростовской области с главным ее городом суждено было стать государственным ядром Великороссии5.

Мысль о возможном сходстве происхождения Ростова и Новгорода утвердилась в исторической литературе. Ее разделял ростовский краевед А.А. Титов, полагавший, что новгородцы основали город в земле мери6. Известный ярославский краевед П.А. Критский замечал, что точное время постройки Ростова определить уже невозможно7.

Это попытался сделать В.О. Ключевский. По его мнению Ростов был «восточным форпостом» славянской торговли в направлении Каспия и возник в VIII в. в результате успехов этой торговли, будучи «пунктом склада и отправления русского вывоза», центром «промышленного округа», со временем сделавшись «политическим центром» городовой волости8.

А.А. Шахматов, тщательно изучавший русские летописи, сделал сенсационный вывод: летописные статьи 862 и 907 годов с упоминаниями Ростова являются вставками сводчика начала ХII в.9 К концу 1920-х гг., были получены новые данные о Сарском городище. Как выяснилось, оно существовало в летописное время и действительно участвовало в международной торговле. Выходило, что не Ростов, а другой населенный пункт возглавлял огромную округу. В 1934 г. В.И. Равдоникас предположил, что Сарское городище и есть первоначальный Ростов, «перенесенный» на новое место10. Идею «переноса города» подхватили многие исследователи11.

Однако в исторической науке утвердилась разработанная М.Н. Тихомировым концепция, согласно которой города на Руси, в том числе и Ростов, возникли в результате выделения ремесла и торговли в самостоятельные отрасли хозяйства в густонаселенных районах, где имелся хороший сбыт ремесленной продукции. К дате 862 г. М.Н. Тихомиров относился крайне осторожно и соглашался с существованием в X в. 25 летописных городов, причисляя к ним и Ростов, относимый им к категории «больших городов»12.

В 1955-56 гг. Н.Н. Воронин произвел первые серьезные археологические раскопки в Ростове и обнаружил остатки построек из бревен, датировав их IX-X вв.13 В дальнейшем он отверг идею В.И. Равдоникаса о «переносе» Ростова с Сарского городища14.

Сводку памятников и подведение итогов исследования городов Северо-Восточной Руси сделала Е.И.Горюнова15. Она предположила, что Ростов возник «не в IX в., а несколько позднее», а на его месте с VIII века находился мерянский поселок16.

В 1969 г. одновременно вышли две статьи. В одной сообщалось о том, что в 1968 г. в результате раскопок в Ростовском Кремле обнаружен мощный домонгольский культурный слой и делался вывод, что археологическое изучение Ростова, хотя и трудоемко, но эффективно17. Во второй статье подчеркивалось, что первые достоверные сведения о Ростове относятся к рубежу X-XI вв.18, то есть ко времени прекращения существования Сарского городища Теория «переноса города» получила дополнительный стимул для своего развития. А.В. Дубов, изучая материалы раскопок на Сарском городище за 100 лет, пришел к выводу, что это многоэтничное поселение заселяли в основном славяне, и оно уже в X в. развивалось в раннегородской древнерусский центр. Выводы Н.Н. Воронина были подвергнуты критике19.

Далеко не все придерживались взглядов М.Н. Тихомирова. А.Н. Насонов высказал мысль, что города-это оплоты феодального властвования и сосредоточения знати, собиравшей сюда дань, которые лишь по мере дальнейшего развития становились экономическими центрами20. В.В. Мавродин и И.Я. Фроянов доказывали, что ранние города появились на базе племенных центров, позже, с оживлением внешней торговли на транзитных магистралях возникли поселения городского типа, и лишь в XI в. развитие ремесла и внутреннего обмена становятся фактором градообразования21. О.Г. Большаков и В.А. Якобсон, определили город «как населенный пункт, в котором концентрировался и перераспределялся прибавочный продукт», изымаемый феодалами, в большинстве своем пребывавшими здесь, перерабатывался ремесленниками и реализовывался на международных рынках22. А.В. Куза конкретизировал данное определение применительно к древнерусским условиям. Он показал, что город аккумулировал средства и способы реализации продукта и имел достаточное для выполнения этой задачи население. В этом состояла суть его административно-хозяйственной функции. Поэтому у истоков города стояли феодалы, а завершили процесс купцы и ремесленники23. А.В. Куза отнес к городам городища площадью более 2,5 га24. В начальное звено цепочки всех этих положений вполне укладывается Сарское городище, занимавшее в конце Х в. площадь в 2,7 га25 и имевшее отчетливо выраженные в археологическом материале военную и торговую функции, свидетельствовавшие о сосредоточении здесь племенной знати и ремесленников26. События, предшествовавшие появлению города Ростова, во многом не ясны.

В этом отношении интересен параллельный материал, связанный с изучением происхождения Новгорода, В.Л. Янин и М.Х. Алешковский предположили, что он возник из нескольких разноэтничных поселков – племенных центров, группировавшихся вокруг языческого капища и погоста-кладбища27. А.В. Куза добавил, что политическое и административное устройство Новгорода ХП-ХШвв. подтверждают возможность появления последнего путем слияния поселков-концов28. Чудской конец известен и в Ростове29.

Археологические раскопки подтвердили, что города не были только центрами ремесла и торговли30. Возникновению их способствовали многие причины. Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин сочли реальными городскими признаками набор функций, свойственный не отдельному раннегородскому поселению, а всей городской сети в которую входили открытые торгово-ремесленные поселения (ОТРП) VIII-Х вв., расположившиеся на магистральных путях сообщения, типа Гнездова или Тимерева31 У ОТРП отсутствовали укрепления, население было разноэтничным, наличествовал дружинный элемент, а в хозяйственной деятельности преобладали как раз ремесло и торговля. С переходом на волостную систему управления объединенной Русью, они прекратили существование32. Но все ли?

В 1975-1 981 гг. археологическое обследование бассейна о. Неро выявило 20 поселений 2-й пол. I – нач. II тыс. Мерянская поселенческая структура возникла за 100 лет или, скорее всего, меньший срок после появления в конце VII в. Сарского городища33 Археологи открыли культурный слой 2-й пол. X в. городского и славянского облика с усадебной застройкой и срубной строительной техникой в самом Ростове. Итоги практической полевой работы и теоретических разработок за 150-200 лет, касающихся дославянского населения Ростовской земли подвел А.Е. Леонтьев в монографии, вышедшей в 1996 г.34 В одной из ранних работ он уточнил, что Сарское городище являлось оплотом мери, а Ростов – опорным пунктом княжеской власти35. Леонтьев предпочитает вести речь не о «переносе города», а о смене политического, экономического и социального центра в новых исторических условиях36. Он полагает, что летописный Ростов – это еще не город, а местность с целым рядом поселений на Неро, самое крупное из которых – укрепленное Сарское городище – предшественник Ростова – города 37.

На рубеже VIII-IX вв. на север Восточной Европы хлынуло арабское монетное серебро. Вместе с ним на прилегающие к Ростову территории начали поступать предметы роскоши из Византии и Прибалтики. Путь «из варяг в греки» еще не функционировал38, волжский торговый путь также не использовался на всем его протяжении39. Поэтому включение мери в международную торговлю могло произойти только через владения новгородских славян, и ее территория во 2-й пол. IX в. вошла в состав Древней Руси. П.Н. Третьяков думал, что мерянская земля подверглась славянской колонизации в 1-й пол. IX в.40 В.С. Баниге и другие авторы путеводителя по Ростову отнесли ее начало на конец этого столетия41. Ю.А. Кизилов вообще считал, что первый этап проникновения славян в землю мери охватил Х-XI вв.42 И.В. Дубов и А.Е Леонтьев по материалам Тимеревских курганов и кладу куфических монет 860-х гг. датировали начало славянской колонизации земли мери концом IX в.43 Сюда же в IX в.через о. Ильмень, р. Полу и о. Селигер или по системе рек Волхов-Мста-Тверца пробирались и скандинавы44. В районе Ярославля в IX в. возникло славяно-скандинаво-финское торгово-ремесленное поселение-Тимерево, испытавшее особый подъем в X в., связав Северо-Западную Русь с Ростово-Суздальским опольем45, Начавшаяся в конце IX в., славянская колонизация широко развернулась спустя полстолетия, и заселение Ростовской земли шло со стороны Новгорода и, в меньшей степени, из земли кривичей. А.Е. Леонтьев допустил, что включение мери в состав державы Рюрика, означавшее установление дани и выполнение союзнических обязательств без затрагивания этно-социальной структуры финского племени, могло привести к возникновению государственного центра новой территории – Ростова – и поселений типа Тимерева с военизированным населением. Становление города Ростова отнесено им к концу X в.46 А.Е. Леонтьев отметил особенности славянской колонизации: поселения колонистов возникали либо на местах мерянских памятников, либо близко от них. Ростов появился в наиболее обжитом районе47. Дославянский слой Ростова датирован серединой X в. С этого времени началась новая история поселения, о чем свидетельствуют, помимо традиционной для русских городов усадебной планировки, новые формы лепной керамики48. Примерно во 2-й пол. X – 2-й пол. XI вв. в Ростове появляется и утверждается круговая керамика49, 963 г.– наиболее ранняя дендрохронологическая дата, относящаяся к Ростову-городу50. Два центра сосуществовали при очевидном господстве Ростова и возглавляли две несхожие этносоциальные структуры в процессе их смены51.

Археологи нашли городской слой Ростова, относящийся ко 2-й пол. X в. Однако, по выражению Б.А.Рыбакова, «рождающиеся города – это не сказочные палаты, возникающие в одну ночь, будучи воздвигнутые неведомой волшебной силой»52. Ростов прошел длительный путь развития, занявший многие десятилетия. И. Ковалев – автор одной из немногих монографий, посвященных Ростову, разделил его историю на два этапа На первом этапе – это мерянское торгово-ремесленное поселение, на втором – в Х-XI вв. – славянский город53. Однако, определение мерянского поселка как торгово-ремесленного сделано в русле взглядов М.Н. Тихомирова и весьма спорно. Ремесленный характер его ранней стадии явно преувеличен54.

Итак, Сарское городище появилось в конце VII в.55 Мере понадобилось менее 100 лет, как отмечал А.Е. Леонтьев, чтобы освоить приозерную котловину. Напрашивается вывод: поселение в устье р. Пижермы на месте будущего Ростова – назовем его условно Прото-Ростов – возникло не позднее конца VIII в.или, скорее всего, раньше. Раскопки 1983 и 1985 гг. показали, что оно занимало край береговой террасы к западу от устья р. Пижермы. Прото-Ростов походил на древнерусские ОТРП: его искусственных укреплений той поры мы не знаем. Но естественной защитой со стороны суши служили р. Пижерма, непроходимый лес с буреломами и засеками, топкие болота и заболоченная низина р. Ишни. Существовали разные способы сигнального оповещения и осуществлялись особые меры оборонительного свойства Исследователь мордовских древностей Б.Е. Смирнов сообщил, что родственная мере мордва-мокша для ловли рыбы в небольших озерках создавала в воде специальные лабиринты с помощью вбитых в дно кольев56. Он уверен, что и в Ростовской земле они применялись. Не исключено, что подводный частокол создавался на р. Которосли и на озере в момент опасности.

Место, где впоследствии вырос город Ростов, имело для мери сакральное значение57, находилось напротив острова – огромного камня-останца, почитавшегося аборигенами. Среди основных мерянских божеств числился аналог славянскому Велесу. Его можно сопоставить с мокшанским «Велезь-шкаем» – «Покровителем населения» и «Волозьшкаем» – «Покровителем земной природы и урожая». Оба эти божества выступали помощниками Шкабаса – создателя мира58. Корни представлений о Велесе восходят к медвежьему культу, распространенному у мери. Генетически с ним сходен образ демона Валу из ведийской мифологии – пожирателя скота Долго сохранялись в Ростове представления о злобности Велеса, следы которых дожили до XIX в. в поговорке: «Он зол, как идол Велес»59. Велес сделался хозяином и покровителем животных, а значит и богатства, достигаемого посредством торговли. Как бог торговли и богатства Велес находился там, где происходили контакты мери и славян. Можно предполагать, что одной из таких точек соприкосновения двух культур стал Прото-Ростов. Обнаруженный еще Н.Н. Ворониным при раскопках в митрополичьем саду Кремля толстый слой навоза свидетельствует о скоплении здесь скота, который мог, во-первых, принадлежать жрецам языческого капища, во-вторых, мог выступать в качестве одной из статей выплачиваемой дани. Именно пункт сбора продуктов дани, как полагали А.Н. Насонов, В.Л. Янин, А.В. Куза и другие, имел перспективу превращения в город.

Секрет «мирности» мери в предприимчивости. Ее первые контакты со славянами произошли где-то на Волге, поскольку клады куфических монет, обнаруженные на Сарском городище и в районе С. Угодичи, относятся к 1-й четверти IX в., когда славяне еще не проникли в район Ростовского озера. Сведений о том, что меря способствовала вокняжению Рюрика, нет. Видимо, это племя продолжало жить обособленно, сохраняя выгодные связи с Новгородом так прочно, что это отразилось на облике Ростова, в котором ряд историков увидел упомянутый в восточных источниках третий центр складывающейся Руси-легендарную Арсу60. Не допуская даньщиков к себе, меря везла дань, видимо, в Тимерево, пережившее по этой причине значительный подъем. На пути к Волге Прото-Ростов, возможно, стал одним из главных промежуточных пунктов хранения дани, поступающей из окрестных поселений, обладая функцией ее сбора, являясь местом обитания сборщиков из числа племенной знати, и постепенно приобретал главенство над поселениями у западного побережья озера.

В конце IX в. на месте будущего города Ростова появился форпост центральной власти61. Это несомненно создавало предпосылки перехода поселения к самостоятельному участию в транзитной торговле. Жрецы, игравшие большую роль в жизни племени, первыми должны были приступить к реализации своих богатств, приобретая взамен, судя по археологическим материалам Сарского городища и других поселений мери, пряности, некоторые виды инструментов, украшения, оружие. Связанная союзническими обязательствами, меря находилась в вассальных отношениях с Новгородом, куда поступали все положенные выплаты. Прото-Ростов являлся новгородским форпостом в земле мери и начал приобретать городские черты: ведал сбором дани, контролируемым пребывавшими здесь представителями племенной знати, опиравшимися на военную силу, был сакральным центром, занимался торговлей и, благодаря всему этому, неизбежно развивался как ремесленный центр.

Лишь административно-политическая функция оставалась пока целиком у Сарского городища, там же сосредотачивалась основная военная сила. Как отмечают медиевисты, подлинные города раннего средневековья имели резко выраженный деревенский характер62, поэтому отсутствие данных о наличии у Прото-Ростова военных укреплений особого значения не имеет.

После смерти в 912 году Олега, при котором «в Ростове сиде князь, под Олегом суще»63, «держава Рюриковичей» временно распалась и очередному Великому князю Игорю пришлось покорением древлян заново ее восстанавливать64, отстранившись от северо-восточных дел. В этот период Сарское городище, вполне вероятно, искало возможность завязать торговлю вниз по Волге, и не обязательно через р. Которосль, что не соответствовало интересам Новгорода и части обитателей Прото-Ростова – славян, немногочисленная колония которых уже могла проживать здесь и заниматься торговыми делами или от имени центральной власти контролировать сбор дани. Этот небольшой островок иного этнического элемента в Прото-Ростове и стал плацдармом для расширения славянского присутствия в крае. Большинство исследователей считает, что славянская колонизация началась в конце IX в., но массовой стала через полвека65, то есть примерно в 920-930-е годы. Союзнические обязательства мери аннулировались. Ее уже нет в войсках князя Игоря во время столкновений с Византией в 941 и 944 гг. Прото-Ростов превратился в славянский Ростов, включенный в общерусскую городскую сеть по реформе княгини Ольги, отмеченной в летописи под 947 г.66

Расцвет Сарского городища к середине X в. был бы невозможен без развития сети поселений на пути к Новгороду, таких как Тимерево, Михайловское, Петровское и Прото-Ростов. Последний оказался в числе тех «прогрессивных образований», которые «синтезировали функции торгово-ремесленных и княжеско-административных центров и центров местной округи»67. Он возглавил гнездо поселений, сделался межплеменным центром. Удобное расположение на берегу богатого рыбными ловлями озера, близость соляных источников, плодородные земли предопределили переход к нему верховенства на огромной территории. Археологи обнаружили Ростов в культурном слое X в., датировав древнейший его след пока 963 г. Формально он стал городом в 988 г., когда в нем утвердилась великокняжеская администрация, возглавляемая Ярославом. Фактически он уже был таковым в 940-е гг.

Таким образом, процесс развития раннего Ростова занял три этапа: 1) 2-я пол. УIII в.– 880-е гг., то есть от появления маленького поселения на берегу озера до того времени, когда, с захватом Киева Олегом в 882 г., это поселение могло превратиться в форпост для сбора киевской дани с ближайшей округи68. 2) 880-е гг. – 920-930-е гг.: этап развития «пригорода» Сарского городища, обладавшего функцией сбора дани, во второй центр земли мери, крепко связанными с Новгородом и начавший конкурировать во всех областях с прежним центром. З) 920-930-е гг. – 988 г.: завершение процесса формирования уже славянского города Ростова, ставшего административной столицей бывшей мерянской земли.

Представленная периодизация является гипотетической и может быть уточнена. Что касается Сарского городища, то оно перестает существовать к началу XI в. и уже в ХШ в. его точное название не помнили. Возможно, название было похожим, оттого и забыли.

  1. Куза А.В. Социально-историческая типология древнерусских городов X-ХШ вв. // Русский город (исследования и материалы). Вып. 6. Изд-во МГУ, 1983. С. 30-31.
  2. Пономаренко Н. Город Ростов состоит... // «Путь к коммунизму». 1983. 20 апреля.
  3. Погодин М.П. Древняя русская история до монгольского ига. М., 1872. Т. 1. С. З.
  4. Самоквасов Д.Я. Древние города России. СПб, 1873. С. 39,47,48,52-53. Никитский А.И. Очерки внутренней истории Пскова СПб, 1873, С. 60, 87, 161. Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. СПб, Киев., 1907. С. 13. Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М. 1908. С. 596, 598, 617-618.
  5. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн.1. Т. 1-2. М., «Мысль». 1988. С. 67-68.
  6. Титов А.А. 1) Ростов Великий (историческое обозрение). М., 1884. С. 8-9. 2) Описание Ростова Великого. М. Д 891. С. 4. 3) Ростов Великий и его святыни. М.,1901. С. 5. 4) Ростов Великий в его церковно-археологических памятниках. М. 1911. С. 1.
  7. Критский П.А. Наш край. Ярославль. 1907. С. 124.
  8. Ключевский В.О. Курс русской истории. Т. 1. М. 1987. С. 140-141. Его же. Боярская дума на Руси. Пг. 1918. С. 20, 21, 29.
  9. Шахматов А.А. Повести временных лет. Т. 1. Вводная часть. Текст. Примечания. // ЛЗАК Вып. 29. Пг. 1917. С. 20, 31.
  10. Равдоникас В.И. Возникновение феодализма в лесной полосе Восточной Европы в свете археологических данных. // Известия ГАИМК, Л., 1934. Вып. 103. С. 118-119. В.И. Равдоникас подхватил гипотезу А.А. Спицына о нахождении первоначального Смоленска на Гнездовском поселении.-См. Спицын А.А. Гнездовские курганы в раскопках С. И. Сергеева // ИАК. СПб, 1905. Вып. 15. С. 7-8.
  11. Третьяков П.Н. К истории племен Верхнего Поволжья в первом тысячелетии Н.Э. // МИА. 1941. № 5. С. 93. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства М. 1951. С. 181 и др.
  12. Тихомиров М.Н. Древнерусские города. // Уч. зал. МГУ. 1946. Вып. 99. С. 32-35. Его же. Древнерусские города, М. 1956. С. 52, 64.
  13. Воронин Н.Н. Археологическое исследование архитектурных памятников Ростова // Материалы по изучению и реставрации памятников архитектуры Ярославской области. Вып. 1. Древний Ростов, Ярославль, 1958. С. 22. Самым первым раскопки в Ростове производил А. А. Титов в 1880-е годы.-См. Титов А.А. Раскопки в Ростовском Успенском соборе. // ЯЕВ. 1884. № 45. С. 357-358.
  14. Воронин Н.Н., Раппопорт П.А. Археологическое изучение древнерусского города // КСИА. Вып. 96. М., 1963. С. 11.
  15. Горюнова Е.И. К истории городов Северо-Восточной Руси. // КСИИМК. Вып. 59. М. 1955. С. 59.
  16. Горюнова Е.И. Этническая история Волго-Окского междуречья. // МИА. М., 1961. № 94. 109, 201.
  17. Матвеева В.И. Ростов Великий. // АО. 1968. М., 1969. С. 80.
  18. Кучкин В.А. Ростово-Суздальская земля в Х-первой трети ХIII веков (центры и границы). // История СССР. 1969. № 2. С. 64.
  19. Дубов И.В. Археологическое изучение городов Северо-Восточной Руси. // Город и государство в древних обществах. Л. 1982. С. 114-115, 116.
  20. Насонов АН. «Русская земля»..., С. 22.
  21. Мавродин В.В., Фроянов И.Я. Ф. Энгельс об основных этапах развития родового строя и вопрос о возникновении городов на Руси // Вестник ЛГУ. Серия «История, язык и литература». 1970, № 3.
  22. Большаков О.Г., Якобсон В. А. Об определении понятия «город». // История и культура народов Востока (Древность и средневековье). Л. 1983.
  23. Куза А.В. Города в социально-экономической системе... С. 9.
  24. Куза А.В. Социально-историческая типология... С. 29.
  25. Леонтьев А.Е. Археология мери. (К предыстории Северо-Восточной Руси). М., 1996. С. 77.
  26. Там же. С. 188-189.
  27. Янин В.Л., Алешковский М.Х. Происхождение Новгорода. (К постановке проблемы). // История СССР. 1971. № 2. С. 60.
  28. Куза А.В. Новгородская земля. // Древнерусские княжества Х-ХП1 вв. М., 1975. С. 171-173.
  29. Фадеев Л.А. Происхождение и роль системы городских концов в развитии древнейших русских городов. // Русский город. (Историко-методологический сборник). М., Изд-во МГУ. 1976. С. 19. ПСРЛ. Т. 15. СПб,1863. C. 114. Автор называет 5 концов в Ростове, но не указывает источник, откуда взяты эти данные.
  30. Карлов В.В. О факторах экономического и политического развития русского города в эпоху средневековья. (К постановке вопроса). // Русский город. (Историко-методологический сборник). М., Изд-во МГУ. 1976. С. 38.
  31. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Формирование сети раннегородских центров и становление государства, (Древняя Русь и Скандинавия). // История СССР. 1986. № 5. С. 66.
  32. Булкин Б.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Археологические памятники древней Руси IX-XI вв. М., 1978. С. 138.
  33. Леонтьев А.Е. Археология мери. К предыстории Северо-Восточной Руси. М. 1996. С. 187.
  34. Леонтьев А.А. Указанная работа.
  35. Леонтьев А.Е. Сарское городище в истории Ростовской земли.(VIII-ХI вв.). Автореф. канд. дис. М. 1975. С. 22. Петрухин В.Я. и Пушкина Т.А. придерживаются мнения, что именно летописный Ростов следует считать племенным центром мери.-См.: Петрухин В.Я., Пушкина Т.А. К предыстории древнерусского города. // История СССР. 1979. № 4. С. 108.
  36. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 192.
  37. Зякин В.В. Как начинался город. // «Путь к коммунизму». 1986. 16 декабря.
  38. Петрухин В.Я. Варяги и хазары в истории Руси. // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. С. 69-70.
  39. Леонтьев А.Е. Волжско-Балтийский торговый путь в IX В. // КСИА. № 138. М., «Наука» 1986. С. 8.
  40. Третьяков П.Н. Восточно-славянские племена. М. 1953. С. 236-237.
  41. Баниге B.C., Брюсова В.Г., Гнедовский В.Б., Щапов Н.Б. Ростов Ярославский. Ярославль. 1957. С. 5-6.
  42. Кизилов Ю.А. Земли и народы России в VIII-XV вв. М. 1984. С. 26.
  43. Дубов И.В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья. Л, 1982. С. 144; Леонтьев А.Е. Тимерево. Проблемы исторической интерпретации археологического памятника. // СА. 1989. № 3. С. 81.
  44. Голубева ЛА. Весь, скандинавы и славяне в Х-XI вв. // Финно-угры и славяне. М. 1979. С. 131.
  45. Там же. С. 135. Дубов И.В. Тимеревский комплекс-протогородской центр в зоне славяно-финских контактов. // Финно-угры и славяне. Л ,1979. С. 118.
  46. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 271, 272.
  47. Там же. С. 276, 277.
  48. Леонтьев А.Е., Самойлович Н.Г. Керамика Ростова Х-ХIII вв. // Керамика раннего железного века и средневековья Верхневолжья и соседних территорий. Тверь. 1991. С. 56-66.
  49. Кадиева Е.К. Круговая посуда Ростова кон. Х-ХIII вв.: классификация, орнаментация, хронология // Сообщения Ростовского музея. Вып. 8. Ярославль. ФГИ «Содействие». 1996. С. 200.
  50. Леонтьев А.Е., Самойлович Н.Г., Черных Н.Б. Частные аспекты хронологии Ростова. (По результатам дендрохронологического анализа материалов археологических раскопок). // История и культура Ростовской земли 1995. Ростов. 1996. ФГИ «Содействие». Ярославль. С. З.
  51. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 281.
  52. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества ХII-ХIII вв. М. 1982. С. 94.
  53. Ковалев И. Ростов Ярославский. Ярославль. 1957. С. З.
  54. Еще Б.А. Рыбаков доказал, что массовый переход ремесленников к работе на рынок начался лишь в ХII в.-См.: Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М. 1948.
  55. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 187.
  56. ГМЗРК. Опись 3. Дело № 125. Л. 23.
  57. Плешанов Е.В. К вопросу о происхождении названия «Ростов». // ИКРЗ. 1997. Ростов. 1998. С. 25-27.
  58. ГМЗРК. Опись 2. Дело № 125. Л. 54,57,66,67.
  59. ГМЗРК. КП-10055/374. Р-378. С. 297.
  60. Новосельцев А.П. Образование Древнерусского государства и первый его правитель. // Вопросы истории. 1991. № 2-3. С. 9; Мачинский А.А. О времени и обстоятельствах первого появления славян на северо-западе Восточной Европы по данным письменных источников. // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья. Л., 1982. С. 22.
  61. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 272.
  62. Стам С. М. К проблеме города и государства в раннеклассовом и феодальном обществе. // Город и государство в древних обществах. Л., Изд-во ЛГУ. 1982. С. 99.
  63. ПСРЛ. Т.П. М. 1962. Стб.22. Т. XX. 4.1. СПб, 1910. С. 47.
  64. ПСРЛ. Т.П. Стб. 31. Т. XX, С. 51.
  65. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 271.
  66. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Формирование сети... С. 75.
  67. Там же.
  68. Олег «нача города ставитн и устави дани словеном, кривичем и мери».-См.: Летопись по Лаврентьевскому списку... С. 23.

Предлагаемое исследование – один из начальных этапов в разработке вопроса о становлении и развитии сети общеобразовательных учреждений в городе Ростове. Работа основана на архивных документах, хранящихся в РФГАЯО, а так же на «Журнальных постановлениях Ростовской городской Думы» за 1901-1914 года, отпечатанных в типографии.

К концу XIX века в Ростове существовало три учебных заведения повышенного типа. Самым старейшим из них являлось Дмитровское Духовное училище. Основано оно было еще в 1702 г. митрополитом Димитрием Ростовским1. Принимались сюда мальчики, преимущественно дети священнослужителей, освоившие курс приходского училища. Срок обучения в Духовном училище составлял четыре года, после чего воспитанники могли продолжить свое образование в Ярославской духовной семинарии2.

Городское четырехклассное училище существовало в Ростове с 1786 г. Оно было преобразовано из уездного училища по Положению от 31 мая 1872 года «с целью дать детям ремесленников, мелких служащих и торговцев повышенное начальное обучение и некоторые прикладные знания»3. В городское училище принимались мальчики не моложе семилетнего возраста. Обучение продолжалось шесть лет. В 1896/97 учебном году здесь училось около 130 человек4.

Девочки получали образование в Мариинской женской прогимназии, появившейся в городе в 1870 г. Прогимназия считалась неполным средним учебным заведением. Ее курс составляли три приготовительных класса и четыре гимназических. В начале XX в. в прогимназии обучалось чуть меньше 400 воспитанниц. Выпускницы получали право на звание «первоначальной учительницы народного училища»5.

Начальная школа рассматривалась как самостоятельное звено системы народного образования, обособленное от средней школы. Элементарное образование можно было получить в приходских училищах, коих в городе к концу XIX в. насчитывалось семь. Принимались в них дети «всех состояний и обоего пола, но не моложе 8 лет, а девицы не старше 11 лет»6. Единственной целью приходского училища было «распространение первоначальных, более или менее всякому нужных сведений»7. Оно давало законченное начальное образование. Срок обучения в таких школах, как правило, укладывался в три года.

Мальчики учились в одноклассном мужском училище. Училище было основано в 1809 году. К концу века здесь обучалось более 200 человек8.

Функционировали две частные смешанные школы, куда принимались как девочки, так и мальчики. Так, в 1887 году при ростовской льняной мануфактуре было открыто Кекинское фабричное училище, где на трех отделениях обучалось 50 мальчиков и 40 девочек9.

С 1896 года Е.И. Мальгина на свои средства содержала начальную школу для детей из бедных семей. В первый же год сюда пришли учиться 7 мальчиков и 11 девочек.

Начальное обучение велось и в церковно-приходских школах, где особый акцент делался на изучение закона Божия, остальные же предметы ставились от него в более или менее тесную зависимость. При Рождественском монастыре школа существовала с 1852 года. В 1896/97 учебном году здесь насчитывалось 12 девочек и 12 мальчиков10.

В Спасо-Яковлевской школе обучение длилось два года. Училище было основано в 1887 году. Спустя 10 лет здесь числилось 11 мальчиков и 6 девочек11.

Помимо этого, с 1883 г. в доме Холина Борисоглебского прихода функционировала школа грамоты, где в средине 90-х гг. училось 7 девочек и 7 мальчиков. В 1891 г. подобная школа открылась в доме Орловой Лазаревского прихода. В 1896/97 учебном году здесь обучалось всего 6 мальчиков и 2 девочки12. Школами грамоты назывались неорганизованные училища. От учителей таких школ требовалось лишь, чтобы они умели «верно и толково читать по-церковно-славянски и по-русски и знали то в письме и счислении, чему берутся научить детей»13. Продолжительность обучения в школах грамоты составляла 2 года.

Таким образом, к концу XIX века в Ростове функционировало три учебных заведения повышенного типа и 7 школ начального обучения.

В 1902 г. в связи с подготовкой к реорганизации женской прогимназии возникла необходимость в отделении части приготовительных классов в отдельное училище. Так, 30 августа 1902 г. было открыто женское двухклассное приходское училище по Уставу 1828 г. с профессиональным классом. Такое училище являлось школой повышенного типа с 5-ти летним сроком обучения, где девочки 8-12 лет получали не только начальное образование, но и могли освоить курс прикладных знаний14.

4 октября 1904 г. Мариинская женская прогимназия была преобразована в гимназию, которая являлась средним учебным заведением. Основная цель гимназии – преподать сведения, необходимые для благовоспитанного человека, приготовить желающих к учительскому званию в уездных, приходских и др. низших училищах. Воспитанниц гимназии готовили так же к слушанию университетских наук. В гимназию принимались девочки 10-12 лет. Здесь имелось 7 основных классов и 8-й педагогический15.

Существенные изменения произошли в истории Ростовского мужского одноклассного приходского училища. В 1906 г. с согласия попечителя Московского учебного округа «нормальное» и «параллельное» отделения училища были разделены в хозяйственном отношении, образовав тем самым два самостоятельных мужских приходских училища: 1-е и 2-е16.

Появлению в городе мужской гимназии Ростов, как известно, обязан коллежскому советнику, потомственному почетному гражданину, петербургскому купцу А.Л. Кекину, который значительную часть средств целенаправленно завещал на учреждение гимназии. Городским управлением было решено устроить «восьмиклассную классическую гимназию без греческого языка с возмещением последнего более основательным изучением новых языков, математики и естествознания»17. Первые гимназические классы были открыты в приспособленных помещениях осенью 1907 г. Официальное же открытие гимназии состоялось в 1910 г., когда завершилось строительство ее здания18.

С начала XX века весьма актуальным становится вопрос о введении всеобщего бесплатного начального образования. Весной 1907 г. на заседании думы рассматривался вопрос о том, «сколько необходимо открыть в городе Ростове учебных заведений для достижения общедоступности начального народного образования». Дума «признала необходимым открытие… 3-х мужских начальных училища и 2-х женских»19. К тому же, по свидетельству попечителя мужских приходских училищ И.А. Шлякова, существовавшие училища были переполнены.

Что же касается женского училища, дума констатировала также тот факт, что и оно «крайне переполнено, количество учащихся ежегодно увеличивается, что удостоверяется цифровыми данными»20, а так же высказывалась «за желательность преобразования приготовительных классов женской гимназии, в особое одно-классное приходское училище», указывалось, «что весьма важно для детей недостаточного класса населения, которыя по своим средствам не могут уже продолжать далее образование... жители города получают ту выгоду, что дети их будут обучаться безплатно»21.

Спустя 2 года, на июньском заседании думы, было доложено о разрешении городскому управлению открыть с наступающего учебного года два приходских начальных училища: женское и мужское. Так, в 1909 г., в доме Шадрухина на Введенской улице было открыто 3-е начальное мужское училище, позже ставшее приходским по Уставу 1828 г.22

С этого же года в доме О.Д. Мальгиной на Малозаровской улице существовало женское одноклассное приходское училище, преобразованное из приготовительных классов Мариинской гимназии23. Несколько лет спустя и это женское училище так же стало 2-х классным, подобно первому24.

Осенью 1912 г. вновь встает вопрос «О необходимости открытия нового в городе начального училища, ввиду недостатка мест в существующих»25. В связи с эти управе было поручено «озаботиться о немедленном открытии училища смешанного типа»26. Указывалось, что училище «открывается почти исключительно для детей крестьянского сословия, проживающих в пригородных слободах»27. Так 15 октября 1912 г. в Ростове было открыто Спасское трех комплектное смешанное начальное училище28. Весной 1914 г. с согласия попечителя московского учебного округа оно было преобразовано в приходское по Уставу 1828 г.29

К концу 1912 г. по городу была составлена и утверждена школьная сеть. Управе было поручено ходатайствовать перед министерством народного просвещения об отпуске средств на введение всеобщего начального обучения согласно составленной сметы30.

С начала 1914/15 учебного года в Ростове были открыты еще два начальных училища: трехкомплектное смешанного типа в здании, купленном у Е.Я. Ивановой31, и, так называемое, кремлевское училище. Спустя год последнее тоже было преобразовано в приходское по Уставу 1828 г.32

К тому же, архивные документы свидетельствуют о постоянном расширении существующих училищ и открытии параллельных отделений в связи с переполненностью этих учебных заведений33.

Как видим, в целях введения всеобщего начального обучения в Ростове не только расширялась сеть учебных заведений, но и изменялся их статус, начальные училища становились приходскими. Это означало, что начальные училища, открытые и содержащиеся на средства местного самоуправления, переходили в ведение Дирекции народных училищ – учебно-административного органа России, а также получали содержание от гос. казны. Так, в докладе Ростовской городской управы 23 сентября 1914 г. отмечалось, что «городская Дума, открывая в городе новые училища и ассигнуя на содержание их деньги из городских средств, неоднократно высказала пожелание, чтобы в Ростове все училища были однотипные с существующими в городе …»34. Все это, на мой взгляд, являлось частью осуществления общероссийского проекта всеобщего начального обучения.

Изменения затронули и школу повышенного типа. С 1 июля 1912 г. городское училище было преобразовано в высшее начальное35. Отныне здесь могли обучаться дети в возрасте 10-13 лет, закончившие начальную школу.

В 1915 г. к нам было эвакуировано высшее начальное училище из города Гривы Курляндской губернии, занятого немцами. Высшие начальные училища согласно положению от 25 июля 1912 г. предоставляли право своим выпускникам, окончившим его, поступать без экзаменов в 5 класс гимназии36.

Подводя итог вышесказанному, заметим, что к 1917 г. в Ростове функционировало 2 гимназии, 2 высших начальных училища и 12 начальных училищ37.

За первые годы советской власти происходит ряд существенных изменений, связанных с реформированием школы в целом. Ряд школ, таких как Плешановская при богадельне, Рождественская и Спасо-Яковлевская при монастырях, были переданы в ведение отдела народного образования, а затем и вовсе закрыты, якобы «за малочисленностью учащихся»38. Учащиеся упомянутых училищ были распределены по другим школам. С начала 1918/19 учебного года была открыта новая, так называемая, образцовая трудовая школа39.

Что же касалось судьбы Духовного училища, то на очередном заседании коллегии Отдела народного образования было принято решение «передать список означенных учеников Педагогическому совету мужской гимназии с целью выяснить, сколько учащихся может быть принято в мужскую гимназию, остальную часть решено по возможности разместить в высшие начальные училища Ростовское и Гривское»40.

Таким образом, в ходе осуществления школьной реформы было сформировано 14 школ 1-й ступени (начальных) и 4 школы 2-й ступени (среднее звено)41.

  1. Ростовское Димитрiевское Духовное Училище. Акт, бывшiй в нем 28-го октября 1899 года, и краткiй историческiй очеркъ его. Ростовъ-Ярославскiй, 1899 г. С. 11-12.
  2. РФ ГАЯО Р-1165 Оп. 2 Д. 14 Л. 1 об.
  3. Педагогическая энциклопедия, 1964. Т.I. С. 598.
  4. Начальное образованiе в Ярославской губернiи по свъдънiямъ за 1896/97 учебный годъ. Часть II. Таблицы. Ярославль и Москва, 1899 г. С. 11.
  5. Рогушкина Е.В. К истории Ростовской женской Мариинской гимназии // ИКРЗ. 1998 г. Ростов, 1999. С. 162.
  6. ПСЗ РИ. СПб., 1830, Т. III , № 2502. С. 1100-1101.
  7. Педагогическая энциклопедия, 1966. Т.3. С. 459.
  8. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 11.
  9. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 12.
  10. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 08.
  11. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 08.
  12. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 126
  13. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… Часть I. С. 10.
  14. Рогушкина Е.В. К истории 2-х классного женского приходского училища // ИКРЗ. 2000 г. Ростов, 2001. С. 147.
  15. Рогушкина Е.В. К истории Ростовской женской Мариинской гимназии // ИКРЗ. 1998 г. Ростов, 1999. С. 163.
  16. Журнальныя постановления Ростовской городской думы Ярославской губернии за 1905 год. Ростов, 1906. С. 27; РФ ГАЯО Ф. 55. Оп. 1. Д. 156. Л. 1.
  17. Журнальныя постановления … за 1905 г. Ростов, 1906. С. 3.
  18. Из истории Ростовской мужской гимназии. Ростов, 1991. С. 32.
  19. Журнальныя постановления … за 1907 г. Ростов, 1908. С. 12.
  20. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 840. Л. 2.
  21. Журнальныя постановления … за 1908 г. Ростов, 1909. С. 22.
  22. РФ ГАЯО Ф. 2 Оп. 1 Д. 839 б/л; Ф.192 Оп.1 Д.6 б/л.
  23. Журнальныя постановления … за 1908 г. Ростов, 1909. С. 22, 33; РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 840. Л. 12.
  24. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 903. Л. 104.
  25. Журнальныя постановления … за 1912 г. Ростов, 1913. С. 28.
  26. там же.
  27. там же.
  28. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 903. Л. 22.
  29. Журнальныя постановления … за 1914 г. Ростов, 1915. С. 80.
  30. Журнальныя постановления … за 1912 г. Ростов, 1913. С. 34.
  31. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 903. Л. 93.
  32. там же Л. 107.
  33. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 903. Л. 101-129.
  34. Журнальныя постановления … за 1914 г. Ростов, 1915. С. 130.
  35. Журнальныя постановления … за 1912 г. Ростов, 1913. С. 33.
  36. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 13. Л. 128.
  37. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 2. Л. 1 об.
  38. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 8. Л. 1, 2 об.
  39. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 8. Л. 17 об.
  40. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 8. Л. 2 об.
  41. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 2. Л. 1 об.

Князь Константин Ростовский не так часто обращал на себя внимание историков. Причинами тому были скудость биографических данных, льстивое восхваление князя в некоторых летописях, короткое пребывание на великокняжеском престоле, больший интерес, которые вызывали величественные фигуры его отца Всеволода Юрьевича и старшего сына Василька. Свою высокую оценку делам Константина В.Н. Татищев основывал на сведениях пристрастных ростовских летописей. А.А. Титов также положительно относился к князю. С. М. Соловьев был более сдержан в оценках. Ю. Шамурин обратил внимание на сопоставление Владимира Мономаха и Константина Ростовского в книге Д.А. Корсакова «Меря и Ростовское княжество». В «Поучения Владимира Мономаха» храбрость и умение вести войну ставится главным условием для «доброго князя», а самым приличным развлечением – охота. В «Наставлениях» Константина детям на первое место выводятся «мир» и «спокойствие», дела милосердия, благочестия и книжное поучение. Ни слова о делах ратных и забавах. Поэтому первый называется «воителем», а второй – «князем мира». Сам Ю. Шамурин отмечал, что в душе Константина есть «что-то глубоко родственное той стихии любви и кротости, которое несло христианство и которой отмечены дальние века истории Ростова»1. И.Б. Греков и Ф.Ф. Шахмагонов дали самую яркую характеристику ростовскому князю, его политическим, дипломатическим и военным способностям2.

Константин родился 18 мая 1186 г. А.А. Титов посчитал местом его рождения Ростов3, не приведя тому никаких доказательств. Летописи показали с каким напряжением Всеволод и его окружение ожидали наследника4. Младших братьев у Великого князя не было, и все боялись повторения событий, последовавших за смертью в 1174 г. Андрея Боголюбского. Почти все летописи сообщение о рождении Константина предварили известием о «знамении» на солнце 2 мая, в чем явно увидели добрый знак. Уже в три года Константин был, видимо, объявлен наследником, поскольку 15 августа 1189 г. освящение соборной церкви в Ростове происходило «при князе великом Всеволоде и сыне его Константине»5. 15 октября 1196 г. Великий князь женил своего наследника на Анне Мстиславне Смоленской. При поддержке свата – Мстислава Романовича – Всеволод получил в дополнение к своему наследственному уделу Переяславлю Русскому еще пять городов: Торческ, Треполь,Корсунь, Богуслав и Канев6. В 1198 г. жена Всеволода Мария тяжело заболела и уже не вставала с ложа вплоть до кончины 19 марта 1206 г. 12 декабря 1198 г. в Новгород вместо ее любимца Константина был отправлен княжить его 2-летний брат Святослав. 1 апреля 1199 г. Всеволод взял старшего сына в поход против половцев. Для 13-летнего Константина это военное предприятие стало лучшей закалкой. Но, пожалуй, самым главным, что вынес Константин из похода по половецким вежам, было, видимо, осознание того, что мощь государственная зиждется на единстве сил, собранных под одну руку. В 1201 г. юный князь побывал в Переяславле Русском, когда Всеволод поехал туда «в полюдье», захватив с собой троих старших сыновей, одного из которых – Ярослава– оставил здесь наместником7.

Константин, не без влияния матери и епископа Иоанна, занялся всерьез книгами, особенно летописями. Б.А. Рыбаков., называя князя «ученым книжником», не исключил его участия в создании Владимирского летописного свода, завершенного в 1205-06 гг.8 В.Н. Татищев отмечал, что Константин «многие дела древних князей собрал и сам писал, такоже и другие с ним трудились»9. Среди «других» находился игумен Владимирского Рождественского монастыря и будущий епископ Симон10.

1 марта 1206 г. Всеволод отправил Константина княжить в Новгород и напутствовал такими словами: «Новгород Великий старейшинство имеет княженью во всей русской земли... Не только Бог положил на тебе старейшинство в братьи твоей, но и во всей русской земли..., поеди в свой город»11. Это важное событие в деталях описано в Лаврентьевской летописи и выдает участие самого Константина в составлении первоначального текста. Г.М. Прохоров отмечает использование летописцем шести фрагментов из рассказа об убийстве Андрея Боголюбского12. Это высветило важную особенность летописной работы времен Константина: через повторение связывать данный текст с предшествующими и сопоставлять воспеваемого князя со знаменитым предком.

Прибыв в Новгород 20 марта 1206 г., молодой князь сразу же окунулся в атмосферу напряженной политической борьбы. Группировка посадника Михалки Степановича и его сына Твердислава ориентировалась на Всеволода, но группировка Дмитрия Мирошкинича обратила взоры на Мстислава Удалого. Михалка был свергнут. Дмитрий Мирошкинич стал посадником и, воспользовавшись тем, что Всеволод переключился на южные дела в связи с изгнанием Ярослава из Переяславля Русского черниговским князем Всеволодом Чермным, занявшим тогда Киев, вместе с братьями, не обращая внимания на Константина, «повелеша на новгородцех имати сребро, а по волости куны брать, по купцам виру дикую, и повозы возити и все зло»13. 22 февраля 1207 г. молодой князь приехал к отцу, прося, видимо, чтобы его вывели из Новгорода. Но Всеволод, готовясь к походу в Южную Русь, велел Константину собирать новгородцев и идти к Москве. В войске оказался и посадник Дмитрий Мирошкинич. 19 августа 1207 г. Всеволод двинулся к Москве, а отсюда с Константином направился к Оке на соединение с союзными рязанскими князьями. Узнав об измене рязанцев, он велел схватить изменников и отправить во Владимир, а сам 23 сентября переправился через Оку. Последовали осада Пронска, во время которой Константин с новгородцами «стерег» ворота «на горе», не подпуская осажденных к реке, распределение наместников по городам, попытка полного подчинения самой Рязани, которая в конце концов была сожжена Видимо, Всеволод готовил поход и на рязанские земли, и вызов здешних князей к Оке якобы для похода в Южную Русь мог быть ловким маневром. Сыновья учились у отца политическому коварству. Видимо, было не случайным и смертельное ранение новгородского посадника Дмитрия Мирошкинича под Пронском. Сторонник Всеволода Твердислав захватил посадничество, и в Новгород княжить отправился Святослав, а Константину Великий князь дал Ростов и в придачу к нему еще пять городов: Ярославль, Белоозеро, Мологу, Углич и Великий Устюг14. Вся северная половина великого княжества перешла Константину, который уже 25 ноября 1207 г. на своем ростовском дворе освятил церковь св. Михаила, устроил пир, а затем провел процедуру крестоцелования и., видимо, заключил договор с верхушкой Ростова Вновь бояре возмечтали о былом стольном значении древнего города. Не без их подачи Константин оценил отцовское пожалование. С Белоозера и Устюга – главного форпоста освоения богатого пушниной таежного севера в Ростов рекой текли сокровища. Сохраняя тесные связи с Новгородом, можно прибыльно торговать с Европой. Словом, город имел хорошие перспективы. К тому же Константин помнил, о высоком престиже Ростова, где княжили Ярослав Мудрый, святой Борис, Владимир Мономах, а ближайшие предшественники отца его числились в первую очередь ростовскими князьями, и он не захотел отдавать город Юрию. Всеволод встревожился. Когда-то сам изгнанный старшим братом Андреем Боголюбским, он долго пребывал на чужбине. Видимо, Всеволод заподозрил в первенце черты жестокого дяди и испугался за судьбу остальных своих сыновей. Он был непреклонен: Владимир – Константину, а Ростов – Юрию!

А.А.Титов полагал, что Константин полюбил Ростов и не хотел с ним расставаться15. Встречалось также мнение, что Константин понимал пагубность феодальной усобицы. Но ни то, ни другое не превалировало в деятельности князя. Прежде всего, он был феодальным прагматиком и принимал передовые идеи того времени лишь в той степени, в какой они не затрагивали его интересов. Чувством любви к Ростову он также вряд ли руководствовался в первую очередь. Об этом говорит хотя бы факт, что в конечном итоге Константин сел во Владимире.

15 мая 1211 г. в Ростове в страшном пожаре погибли 15 церквей. В их числе ц. Иоанна Предтечи на епископском дворе, под которой даже гробы в земле подпалились, но каким-то чудом уцелели икона с изображением Федора Тирона и вощаница с вином, будто бы принадлежавшая когда-то епископу Леонтию. Сама собой напрашивается параллель с событием 1175 г., когда в разгар феодальной смуты, вспыхнувшей после гибели Андрея Боголюбского, стало известно об обретении в Ростове чудодейственных мощей епископа Исайи и Авраамия, основателя монастыря своего имени. Поздние летописные своды тему нового чуда не развили, но, возможно, что случившееся подкрепило решимость Константина, который в 1211 г. дважды не являлся на зов отца получать наследство. Кроме того, он надеялся на поддержку старшей дружины, епископа и, конечно же, братьев, в первую очередь Юрия. Но никто не посмел перечить Великому князю, когда тот собрал нечто вроде земского собора и заставил всех присягнуть на верность второму сыну, наказав тем самым старшего за непослушание. Вот тут-то Константин и «воздвиже брови на братию, паче же и на Юрия»16. 15 апреля 1212 г. Всеволод Юрьевич умер. Лишь часть старшей дружины перешла на службу к Константину, отчего тот не решился сразу же оспорить решение отца Братья в основном встали на сторону нового Великого князя. К Константину перешел только Святослав. Перевес сил оказался на стороне Юрия, но он попытался примириться с братом, предложив ему все же обменяться городами… Ответ Константина был категоричен: Юрию предназначался Суздаль17. Примирение состоялось лишь тогда, когда владимирские войска появились вблизи Ростова Константин не признал Юрия Великим князем. Переманив на свою сторону брата Владимира, он самочинно отдал ему Москву, принадлежавшую Юрию. У Ярослава была отобрана Нерехта, а Кострома, как и Москва перешедшая Юрию, подверглась разгрому. Великий князь вновь двинулся с войсками к Ростову. На сей раз произошли кровопролитные столкновения на подступах к городу у речки Ишни и в районе села Угодичи, завершившиеся заключением договора, по которому братья разделили великое княжение едва ли не на две половины18.

Константин унаследовал от отца выдержку, расчетливость, хитрость. Вовсе не голая лесть звучала в летописной фразе: «Мужество же и ум в нем же живяша, правда же и истинна с ним ходяста, вторый Соломон быв премудростию»19. Волею отца ущемленный в праве на наследование трона, он оказался в глазах многих людей нравственно выше братьев и нашел лучший способ подкрепить свое превосходство – храмовое строительство Константин первым из сыновей Всеволода приступил к выполнению этой задачи. Его должна была поддержать и церковь, поэтому Юрий поспешил заменить епископа, которым 20 июля 1214 г. стал игумен Рождественского монастыря Симон, бывший некогда одним из наставников Константина в летописном деле. Он должен был смирить Константина, но тот даже не пустил его в Ростов. Помощником ростовского князя стал умный и способный духовник Пахомий, с 1201 г. игумен ярославского Петропавловского монастыря. Бывая часто у него в Ярославле, Константин в 1212 г. завел там второй двор. Пахомий приложил руку к созданию духовного училища, которое князь велел в 1214 г. перевести в Ростов и разместить в «Григорьевском затворе». Константин покровительствовал училищу, приглашал ученых монахов преподавать в нем богословие, философию, языки и заниматься переводами многочисленных греческих книг. Н.М.Карамзин считал выдумкой В.Н.Татищева сведения о ростовской библиотеке, содержащей до тысячи фолиантов, написанных на греческом языке20. Однако подтверждением тому послужила книга с житием Нифонта Кипрского, которую перевели уже после смерти Константина при его сыне Васильке21. По преданию, в С. Угодичи проживали два хороших книжных переписчика Кирилл и Феофил, которые создали так называемый «Летописец», принадлежавший П.В.Хлебникову22. В Ростове создается ростовский вариант продолжения Владимирского летописного свода, сохранившийся в составе Лаврентьевской летописи 1377 г., чрезмерно восхвалявший в соответствующих статьях деятельность Константина.

В Ростове и других городах разворачивается строительство церквей. 25 апреля 1213 г. закладывается новый Успенский собор, а на княжеском дворе в 1214 г. начали возводить из ярко-красного кирпича – плинфы церковь Бориса и Глеба В 1215 г. в Ярославле сооружается первая кирпичная с белокаменными резными деталями и майоликовым полом Успенская церковь. Ростов переживал небывалый подъем. Строители, каменщики, иконописцы, златокузнецы, ювелиры, вышивальщицы – представители многих ремесел закладывали культурные традиции будущего Ростова. Покровителем их был князь Константин. Не напрасно летописец отмечал его «любовь и желание до всего божественного строения, до святых икон»23.

Летом 1214 г. Константин пошел на раздел епархии и послал духовника своего игумена Пахомия в Киев к митрополиту Матфею на утверждение. 28 января 1215 г. тот возвратился в Ростов епископом Ростовским, Ярославским и Переяславским24.

Весной 1215 г. новгородцы выбрали себе в князья Ярослава, ставшего зятем Мстислава Удалого, но вскоре выгнали его. Обиженный князь захватил Торжок и перекрыл снабжение Новгорода продовольствием. Новгородцы обратились за помощью к Мстиславу. 11 февраля 1216 г. князь приехал в город, а 1 марта вместе с новгородцами и союзными князьями Владимиром Псковским и Владимиром Смоленским начал военные операции против Ярослава Юрий послал на помощь Ярославу брата Святослава, Константин тоже выделил вспомогательный отряд под номинальным руководством своего пятилетнего сына Всеволода25. Но вскоре в Ростов с посольской миссией приехал смоленский боярин Яволод с приглашением вступить в союз с Мстиславом. На помощь новгородцам был тотчас послан ростовский воевода Еремей с 500 ратниками. Одновременно Константин попросил прислать к нему шурина Всеволода, находившегося в войске Владимира Смоленского, чтобы обсудить с ним условия своего вхождения в коалицию. Он ожидал поддержки собственных притязаний на великокняжеский стол, планировал объединение Владимиро-Суздальской земли и сохранение интересов великого княжения в Новгороде. Планы остальных участников войны подробно изложены в летописях26.

Нерлью Волжской войска союзников прошли на соединение с Константином Ростовским в район городища у «Горы святой Марии» на реке Саре в 33 км от Ростова27. Здесь 9 апреля 1216 г. на военном совете Константин высказал опасение, что Ярослав может пройти Которослью от Ярославля к Ростову и ударить в тыл. В Ростов был отряжен Владимир Псковский с дружиной. Это успокоило и ростовских бояр, боявшихся за свои вотчины и бывших, как Константин заявил Мстиславу, « к боеви не дерзи»28. Но вскоре пришла весть, что Ярослав окольным путем пришел к Юрию, и противники начали сближение. 21-22 апреля 1216 г. на речке Липице произошла битва, подробно описанная в летописях. Разгром войск Юрия был полный. В летописях даются разные цифры потерь сторон, но наиболее реальным кажется число 9233 у владимирцев. В войсках коалиции, по сведениям Воскресенской летописи, убито 5 новгородцев и 1 смолянин, по Никоновской летописи погибло 550 человек, а В.Н.Татищев дал цифру 255029. В сокращенном летописном своде 1493 г. есть запись: «Поможе Бог князю Константину Всеволодичю, брату старейшему, и правда его же пришла»30. Однако значительная часть летописей не считает ростовского князя победителем в битве, отчего С. М. Соловьев отдал лавры Мстиславу Удалому31, И.Б.Греков и Ф.Ф.Шахмагонов сделали противоположный вывод32. Действительно, в выигрыше оказапся только князь Константин. Сам он и его окружение так расценивали призошедшее: «Злой дьявол... ненавидяй всегда добра роду человечью» и «воздвиже некую котору злу межи князи», и из-за нее братья бились «у Юрьева и одоле Константин.. .Бог и крест честной и молитва отца их и дедня введе я в великую любовь и седе Константин в Володи мере на столе, а Юрьи в Суздале»33. Многое сглажено в этом сообщении, относящемся уже ко времени примирения братьев. Нет ни слова о помощи Константину со стороны Мстислава и новгородцев. Князю помогает только Провидение. Видимо, Константин был уже серьезно болен и обратился к богоугодным делам, замаливая грехи. Этим объясняется его снисходительность к братьям34. В Ярославле летом 1216 г. закладывается Спасо-Преображенский собор, а на берегу Которосли строится деревянная церковь Архангела Михаила, Во Владимире в 1218 г. сооружается первая в Северо-Восточной Руси каменная приходская церковь Вознесения на торгу, которую освящают в присутствии князя 18 сентября. Накануне, 25 августа, в Ростове была освящена княжеская Борисоглебская церковь. Константин обосновывается во Владимире, снимая с себя грех непокорности и выполняя волю отца. Осенью 1218 г. полоцкий епископ Владимир привез из Константинополя священные реликвии – мощи святого Логина, Марии Магдалины и часть от страстей Господних, которые подарил Константину. Дары разместили в монастырской церкви Воскресения перед Золотыми воротами, и организовали крестный ход.

Константин умер 2 февраля 1219 г.35 Перед смертью он позаботился о том, чтобы за сыновьями Васильком и Всеволодом были закреплены соответственно Ростов и Ярославль. Юрий становился им «в отца место», а они, в свою очередь, обязаны были почитать и слушаться его во всем.

Фигура Константина Ростовского во многом противоречива Князь был активным участником одной из самых кровопролитных усобиц русского средневековья. Однако В.Н. Татищев, Д.А. Корсаков и Ю. Шамурин считали его «князем мира». «Наставления» Константина детям как будто подтверждали это. Отец завещал любить друг друга, бояться Бога и соблюдать его заповеди, укреплять церковь, творить милосердие, слушать книжное поучение. Это – своеобразный княжеский кодекс, отразивший представления об идеальном князе. Константин твердо осел в своем уделе и не рвался в Киев, как его дед и дядя, не был крут и всем этим вполне устраивал ростовские боярские круги. Он стал первым владимирским князем, отошедшим от южнорусских дел и замкнувшимся в кругу интересов своего княжества. Летописец изобразил Константина, находившегося в пограничной ситуации между жизнью и смертью, едва ли не предтечей будущего объединения обособившихся русских земель. Показателен эпизод, в котором Константин наставляет своих сыновей – удельных князей – в послушании Великому князю.

Однако сквозь летописный образ-маску все же проступают черты избалованного и упрямого, умного и расчетливого, хитрого и тщеславного, набожного и грешного человека, каким в действительности был старший сын Всеволода Большое Гнездо…

  1. Шамурин Ю. Ростов Великий. Троице-Сергиева Лавра. М. 1913. С. 10.
  2. Греков И.Б., Шахмагонов Ф.Ф. Мир истории. М., 1986.
  3. ГМЗРК. КП-10055/374, Р-378. Л.6. Титов А.А. Описание Ростова Великого. М. 1891. С. 5.
  4. ПСРЛ. Т.2. М. 1962. Стб. 612.
  5. Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб. 1872. С. 386. (Далее – Лаврентьевская летопись)
  6. ПСРЛ. Т.23. СПб. 1910. С. 56.
  7. ПСРЛ. Т.20. Первая половина, Ч.1. СПб. 1910. С. 141; Лаврентьевская летопись... С. 395.
  8. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества в ХП-ХШ вв. М., «Наука». 1982. С. 562.
  9. Татищев В.Н. История Российская Т. Ш. М.-Л. 1964. С. 206.
  10. Милютенко Ю. Владимирский Н.И. Великокняжеский свод 1205 г. (Радзивиловская летопись). // ТОДРЛ. Т. 50. 1994.
  11. Лаврентьевская летопись... С. 400. В ряде летописей это событие датируется 1205 г. – см. ПСРЛ. Т.15. СПб. 1863. Стб. 301; Т. 20. С. 144.
  12. Прохоров Г.М. Радзивиловский список Владимирской летописи по 6714 (1205-06) год. // Радзивиловская летопись... С. 278-279.
  13. ПСРЛ. Т.15. СПб. 1863. С. 306.
  14. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства М 1951. С. 194. Прим. 1.
  15. Титов А.А. Описание... С. 5.
  16. ПСРЛ. Т.20. С. 147; Т.23. С. 63.
  17. Соловьев СМ. Соч. Кн. I. История России с древнейших времен. Т. 1-2. М., «Мысль». 1988. С. 587.
  18. Русские летописи. Т.1. Симеоновская летопись. Рязань. 1997. С. 74.
  19. Там же. С. 62.
  20. Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. Ш. М., 1991. С. 589. Прим. 179.
  21. Никодим архимандрит. Русские святые и подвижники, подвизавшиеся и чтимые в пределах нынешней Ярославской епархии. // ЯЕВ.1902. Ч. неоф. № 32. Ярославль. 1903. С. 498.
  22. ГМЗРК. КП-10055/374, Р-378. Л. 306.
  23. Русские летописи. Т.1. Симеоновская летопись. Рязань. 1997. С. 77.
  24. В 1226 г. Переяславль отчислен к Владимирской епархии. См. Титов А.А. Летопись о ростовских архиереях. СПб. 1890. Примечания. С. 8.
  25. ПСРЛ. Т. 15. Стб. 318; Т. 20. С. 148; Т. 23. С. 65.
  26. Лаврентьевская летопись... С. 470; ПСРЛ. Т. 15. Стб. 318-323; Т. 20. С. 148-149; Т. 23. С. 65-66.
  27. Близ нынешнего села Филимонова.
  28. Лаврентьевская летопись... С. 471.
  29. Лаврентьевская летопись... С. 473; ПСРЛ. Т. 15. Стб. 323. Карамзин Н.М. Указ.соч. С. 583-584. Прим. 168.
  30. ПСРЛ. Т.27. М.-Л. 1962. С. 234.
  31. Соловьев С.М. Указ. соч. С. 596-597.
  32. Греков И.Б., Шахмагонов Ф.Ф. Мир истории. М. 1986.
  33. Лаврентьевская летопись... С. 418.
  34. Константин не допустил штурма Владимира при благоприятных тому обстоятельствах, а дождался добровольной сдачи города 27 апреля, отправил Юрия с семьей в Городец Радилов, но через год призван к себе, помирился с ним, сделал наследником, как следующего по старшинству, и дал ему Суздаль. – См. Лаврентьевская летопись... С. 418.
  35. Лаврентьевская летопись... С. 420. Запись под мартовским 6726 г. после сообщений об освящении церквей в Ростове (25 августа) и во Владимире (18 сентября).

Весело жилось интеллигенции г. Ростова Ярославской губернии в 30-е и 40-е годы. 4-5 домов богатых молодых купцов давали тон и пример всему городу. Вечеринки, иногда балы поочередно давались именитыми гражданами и чиновниками. Почти во главе всего движенья стоял представитель 400-летней ростовской фамилии, Потомственный Почетный гражданин Петр Васильевич Хлебников…

А.Л. Кекин1

Проблема генеалогии является одной из ключевых в общей стратегии изучения истории российского предпринимательства. Сегодня практически неизвестно такое явление, как купеческая семья, а ведь именно семья и семейное дело являются одним из непременных условий складывания буржуазного способа производства, которое определяется жесткой необходимостью не просто преемственности предпринимательских усилий, перенимания профессиональных торгово-промышленных навыков, но, прежде всего, производством и воспроизводством капитала. Капитал, накопленный одним человеком, неизбежно распыляется с его смертью; переданный в руки наследников, он приобретает возможность многократно умножаться, расширяя предпринимательскую деятельность и, следовательно, производство материальных благ. Генеалогия русских купеческих родов способствует прояснению вопросов переливов капиталов, их фамильной преемственности, определению устойчивости и продолжительности (длительность – успех, краткость – неудачу) самого предпринимательского дела2. Обратимся к истории и генеалогии семейства ростовских купцов Хлебниковых, одному из самых древних, состоятельных, заметных и уважаемых на протяжение по крайней мере 200 лет. Если в Ростове XIX-го века считалось, что род Хлебниковых насчитывает 400 лет, значит, так оно и было. Известный ростовский собиратель древних рукописей, владелец обширной библиотеки, одним из украшений которой был так называемый «Хлебниковский летописец», П.В.Хлебников, вероятно, обладал неоспоримыми свидетельствами и доказательствами столь древнего происхождения своей фамилии. Мы же, как самыми ранними, располагаем источниками, относящимися лишь к началу XVII в., и можем говорить о 1619 г., под которым в Ростове впервые документально зафиксирована фамилия Хлебниковых. Носители этой фамилии – посадские «Иванка да Федка»3, имеющие полдвора у Всех Святых на Заровье; «Ромка»4 (у него тоже полдвора, и он скитается по миру); обнищавший «Иванка»5 (его двор у «Веденья Пречистыя Богородицы»), «Костка»6; здесь же упомянут некий «Филка Хлебник»7 – у него полдвора, а фамилия может означать род занятий.

Проходит 27 лет, и по Переписной книге 1646 г. в Ростове числятся уже более 20-ти представителей исследуемого рода. Среди – них потомки некоего Авдея Хлебникова: Федот, Иван, Савва, Рокита8. Их родственная связь с Хлебниковыми, проходящими под 1619 г., несомненна, но выявить ее пока не удалось.

По документам 2-ой пол. XVII в. хорошо прослеживается род Савелия Авдеевича Хлебникова. Под 1678 г. значатся: во Всесвятской десятне его сын Калистрат Савельевич с детьми «Микифоркой, Ивашкой, Ивашкой же, Степкой»9, и дети Никифора – «Васка и Кирюшка»10, а также «Федка Калистратов с. Хлебников11.

В Покровской десятне живут «Мишка Федотов с. Хлебников» и его дети «Андрюшка и Игнашка»12.

В 80-е годы XVII в. в Ростове продолжают значиться почти все вышеназванные лица. В Покровской десятне – Михайло Федотов с. Хлебников13; в десятне Всесвятской Иван Авдеев (торгует хмелем)14; Калистрат Савельев с детьми (пашет пустошью)15; бобыль «Савка Авдеев» (извозничает)16, Федор Калистратов17; в приходе ц. Воскресенья – «Федотка Авдеев с. Хлебников, пашет лук да чеснок, по торошкам торгует»18, Савелий Хлебников (двор его во Всесвятской сотне)19. Налицо потомки Авдея Хлебникова и наметившееся занятие ряда представителей его рода – торговля. Кроме того, заметна одна из ответвившихся боковых линий фамилии: в Леонтьевском приходе живет «Родка Пятой с. Хлебников» (огород, извозничает), и его потомки20.

Документы конца XVII в. позволяют сделать вывод о достаточно успешной торговле Хлебниковых. Под 1692 г. числятся лавки: в москательном ряду посадского Микифора (владеет после Калистрата Хлебникова)21, Степана Калистратовича Хлебникова (по купчей от Калистрата Хлебникова)22; в рыбном ряду – посадского Сидора Хлебникова23, «Микиты Иванова, с. Хлебникова» (купчая на Ивана Хлебникова)24; в солодяном ряду – Калистрата Савельева с. Хлебникова (купчая на Савелья)25.

Потомки Калистрата Савельевича Хлебникова по линиям его сыновей Ивана–большого, Ивана-меньшого и Никиты-Никифора проходят через весь XVIII век.

В 1709 г. во Всесвятской десятне живут оба Ивана с семьями. У Ивана-большого дети: Алексей 14 лет, Иван 12 лет, Григорий 6 лет; при нем же взрослые племянники – Василий, Семен и Яков Никифоровичи Хлебниковы. Василий имеет сыновей Алексея и Петра; Семен – Никифора26.

Рассмотрим историю и генеалогию фамилии Хлебниковых по сформировавшимся к началу XVIII в. родам.

Род Ивана-большого Калистратовича Хлебникова (род. ок. 1672)27.

И.К. был женат на Ксении Мартыновне. Под 1749 г. названы два его сына: Алексей и Григорий.

Алексей Иванович Хлебников (род. ок. 1695 – сконч. ок. 1778)28 имел троих сыновей: Никиту большого, Ивана и Никиту меньшого.

Никита Алексеевич большой (род. ок. 171629 – 1778, 19 ноября)30. В документах второй половины XVIII в. значится, как купец 2-ой гильдии с капиталами от 4000 до 5000 р. Предположительно торговал мануфактурными и рыбными товарами. Исполнял выборные городские должности: в 1778 г., например, был бургомистром31. С женой Федорой Яковлевной имел единственного, рано умершего сына Михаила Никитича (род. ок. 1742 – сконч. ок 1775)32, женатого на Василисе Григорьевне (род. ок. 1743)33, происходившей из богатого и знатного рода купцов Кекиных34. Их сын Василий Михайлович (род. ок. 1763)35 воспитывался не только матерью, бабкой и родным дедом, но и его холостым братом Никитой Алексеевичем меньшим.

Никита Алексеевич меньшой (род. ок. 1738)36 – купец 2-ой гильдии. Торговал мануфактурой. Анализ документов, характеризующих его предпринимательскую деятельность в 70-80-е гг. XVIII в., позволяет говорить о нем, как о крупномасштабном торговце мануфактурными (белый и суровый холст, сандальная пестрядь, «салфедное» полотно, бумага) и рыбными товарами37, оперировавшем и валютой38. В этот период Н.А. Хлебников кредитовался в Астраханском коммерческом банке. Размеры денежных ссуд, которые он брал, варьировались от 3-х до 5-ти тысяч рублей; ряд кредитов предполагался для родственника – Семена Ивановича Хлебникова. При чем, Н.А. не только регулярно брал ссуды, но и так же регулярно ссужал (явно, не без выгоды для себя) небольшие суммы: – 1778 г. – 5 руб., 1781 г. – 20 р., 1783 г. – 150 р. 16 с четвертью к., 1784 г. – 300 р., 1789 г. – 193 р. 12 к.39. Если учесть, что во всех вышеназванных случаях мы имеем дело с конкретными фактами взыскания долга через суд, то можно лишь предполагать, какого размаха достигали ростовщические операции Н.А. Торговлю свою он вел не единолично, а с помощью приказчиков: Привалова (ярославский мещанин, 1781)40; Мамзерева (1783)41, М.Я. Малцева и П.М. Кожевникова (ростовские 3-ей гильдии купцы, 1787)42. В этот период в торговых операциях своего двоюродного деда участвует и 24-летний Василий Михайлович Хлебников. «Верющее письмо», выданное ему Никитой Алексеевичем 22 февраля 1787 г., наделяет его обширными полномочиями: «…Посланные [к Василию] в Астрахань белой и суровой холст, сандальную пестрядь, салфедное полотно, бумагу, олово и разныя мануфактурныя и немецкия мои товары за наличныя деньги и за векселя людям отдавать в сроки, векселя писать на мое Хлебникова имя, за неплатежи по прошествии сроков векселя протестовать, по оным проценты взыскивать, и в чем надлежит, расписываться. Там же в Астрахани и в прочих городах внутренния и заморския разныя товары покупать и продавать с настоящей в таможне запискою. Оставшияся деньги и купленныя товары, какия надлежат, доставить ко мне в Ростов. Я тебе во всем вышеписанном верю»43. Другим верющим письмом на имя Василия (дек. 1787) Н.А. дает распоряжения относительно торговли в Саратове: «...высланныя тобой водной коммуникацией из Астрахани рыбныя мои товары в Саратове продавать, а за непродажею в верховыя города отпущать»44. Если учесть факт наличия у Н.А. Хлебникова особого счета в Москве, то можно говорить о движении Хлебниковских капиталов в достаточно широком ареале. Вложение оборотных средств шло не только в торговлю, но в производство (в Ростове Никита Алексеевич имел кирпичный завод, построенный в 1785 г. на городской выгонной земле)45, и строительство: имел два деревянных дома во Введенском приходе46, а также в общем с племянником владении один каменный с лавками дом внутри города, построенный в 1784 г. на месте деревянного строения47; приобретал пустопорожние земли в Ростове, где также предполагал строить дома. Так, в 1788 г. ему разрешалась постройка деревянного дома на пустопорожней каменщичьей земле48, и тогда же ему выделялось место на «вновьпрожектированной Семеновской улице» для построения на каменном фундаменте деревянного дома вместо отошедшей под дорогу крепостной его земли в Предтечевском приходе49; в 1792 г. были приобретены пустопорожние земли в Горицах50.

Весомые капиталы и соответствующая собственность придавали Никите Алексеевичу и определенный вес в обществе. В конце 80-х гг. он избирался на должность градского головы51, в 1791 г. был старостой Спасской, что на площади церкви52.

Предполагалось, что все обширные капиталы и немалая собственность Н.А. перейдут по наследству Василию Михайловичу, но…8-летняя тяжба (1782-1790) с купцом Гогиным, у которого еще Никитой Алексеевичем-большим, «якобы насильством», был захвачен и увезен из г. Царицына «скотчатый» рыбий клей (75 пудов на сумму 2 777 р. 29 к)53, где Никита-меньшой выступал поверенным вдовы брата Федоры Яковлевны, закончилась выигрышем истца. При чем, пострадала и ответчица (уже лишившаяся к тому времени почти всего имущества, которое пошло на оплату долгов мужа)54, и ее поверенный. Им пришлось не только вернуть деньги Гогину, но и оплатить все расходы по судопроизводству. Василий Михайлович избежал подобной участи. Он сумел доказать, что еще при жизни был отделен дедом Никитой-большим. При чем, его утверждение засвидетельствовали 7 священнослужителей, 6 канцелярии служителей, 1 секретарь, 3 купца 2-ой гильдии, 63 купца 3-ей гильдии, 43 посадских, 9 разночинцев, а всего 132 человека. Василий утверждал также, что свой капитал он нажил собственными трудами, но это его заявление свидетели не подтвердили55.

Так или иначе, но имущество свое он сохранил. На 1793 г. в его владении состоял общий с матерью в Спасском, что на площади, приходе, каменный дом с лавками; унаследовав ее земли в Предтечевском (две), Козьмодемьянском (одна) приходах, два деревянных дома и порожнюю землю бабушки в Покровском приходе, взяв за женой Марфой Васильевной в числе приданого деревянный дом и землю в Предтечевском приходе56, Василий Михайлович, как и его предки, являлся одним из самых состоятельных и уважаемых ростовских граждан. Под Приговором ростовских купцов и посадских, которым в градское общество принимались бывшие сокольи помытчики (1800), подпись его среди ста ростовцев стоит одной из первых57. В 1801 г. ростовское купеческое общество делегировало его на коронацию императора Александра I58. А.Я. Артынов называет В. М. Хлебникова в числе передовых ростовских купцов, составлявших в начале XIX в. своеобразную купеческую биржу, собиравшуюся под открытым небом «почти каждодневно в кружок на стоянку и всегда против лавки Малышева»59. Предметом их бесед были не только цены, товарообороты, капиталы и товары – очень часто речь заходила о старине, о рукописях и событиях, в них описанных, о ростовских князьях...

В 1779 г. в семье В.М. и М.В. Хлебниковых после Настасьи, Ивана (1787), Алексея (1790), родился четвертый ребенок – Петр, будущий наследник всего состояния своих предков Петр Васильевич Хлебников60 – первый ростовский журналист, первый искусствовед, общественный деятель, глава местной партии «вотчинников»...

Вторая ветвь рода Алексея Ивановича развивалась по линии его внука от среднего сына Ивана Семена Ивановича Хлебникова (род. ок. 1755 – сконч. ок. 1802)61.

С. И. приходился обоим Никитам (большому и меньшому) двоюродным братом. Думается, что они принимали в нем участие, т.к. в кон. 70-х гг. брали по его доверенности кредиты в Астраханском коммерческом банке62.

К 1782 г. Семен Иванович уже имеет своего приказчика – ярославского мещанина Привалова63, а в 1791 г. он пишется уже во 2-й гильдии с капиталом 1050 р.64

От жены Пелагеи Алексеевны были дети Василий (род. ок. 1777), Михаил (род. ок. 1781), Петр (род. ок. 1785)65.

В 1793 г. Василий Семенович Хлебников – 3-ей гильдии купеческий сын – имел в Ростове деревянный дом и при нем огородную и сенокосную земли по Московской улице, а также 2 пустопорожние земли в Предтечевском и Покровском приходах66.

В 1802 г. после недолгих хлопот семейство В.С. (жена Анна Афанасьевна, дети Алексей, Николай, Екатерина, Вера) переписалось в 3-ей гильдии Санкт-Петербургское купечество67.

Род И.К. Хлебникова продолжился и по линии его младшего сына Григория Ивановича (род. ок. 1703, жена Ксения Козминична)68, который имел двоих детей – Михаила (род. ок. 1735 – сконч. ок. 1791, жена Федосья Тихоновна, умер бездетным)69 и Алексея.

Алексей Григорьевич Хлебников (род. ок. 1746)70 занимался соляными подрядами. В 70-е гг. XVIII в. А.Г. осуществлял поставки соли из Нижнего Новгорода в Ростов и Нерехту через Ярославль, где она сначала складировалась «в бугор», а потом – первым зимним путем «без промедления» – отправлялась в Ростов71; в Нерехту соль транспортировалась по Волге до ледостава. О размере поставок можно судить по следующим цифрам: в 1779 г. им было поставлено в Ростов 80 тыс. 28 пуд. пермской соли, в Нерехту – 39 тыс. пудов эльтонской соли. В 1780 г. Алексей Г. «с товарищи» уже ставил соль не только в Ростов и Нерехту, но и другие города наместничества (245 тыс. 652 п. 11,5 ф.); в 1781 г. объем поставок вырос до 488 тыс. 49 пуд. 228 ф. соли72.

Соляные подряды были делом хлопотным, но прибыльным. К 1791 г. Алексей Григорьевич числился уже по 2-ой гильдии с капиталом 5100 р73. В его владении состоял деревянный дом с огородной землей и яблоневым садом (Леонтьевский приход), который вместе с сенокосной землей в Никольском, что у Варниц, приходе, он купил в 1786 г. по сходной цене (за все 100 р.) у ростовских купцов В.В. и М. В. Милютиных74.

С женой Маврой Васильевной (род. ок. 1746) имел сыновей Александра (род. ок. 1773), Димитрия (род. ок. 1780) и дочерей Авдотью (1779), Евпраксию ( 1781), Наталью (1788), Александру (1790), Анну (1774)75.

Сын А.Г. Александр Алексеевич Хлебников был женат на крестьянской дочери Анне Ивановне (род. ок. 1773). Унаследовал отцовский дом, но соляными подрядами не занимался, «вел торг разными товарами»76.

В 1794 г. у него родился сын Михаил Александрович, будущий благотворитель Ростова77.

Род Никифора Калистратовича Хлебникова

Развивался по линиям его сыновей Василия и Семена (Яков был бездетным).

Василий Никифорович и Ирина Васильевна (род. ок. 1678) Хлебниковы имели четверых сыновей: Алексея, Петра, Григория и Ивана78.

У Алексея Васильевича Хлебникова (род. ок. 1705) с женой Анной Ивановной был единственный сын Илья.

Илья Алексеевич Хлебников (род. ок. 1733) по документам второй половины XVIII в. проходит, как купец 3-ей гильдии с капиталом от 500 р. до 1050 р79. Имел деревянный дом с дворовой и огородной землей в приходе церкви Леонтия на Заровье80 и 10 деревянных лавок вне пределов города, которые он выстроил в 1778 г.81 Под 1779 г. числился в двойном раскольническом окладе82. Был женат на Ульяне Семеновне (род. ок. 1733). Их дети Михаил, Яков, Григорий, Димитрий вели торг «в разных городах разными товарами»83.

Михаил Ильич Хлебников (род. ок. 1756) к 1793 г. построил деревянный дом в приходе Крестовоздвиженской церкви. С женой Дарьей Петровной имел сыновей Петра (род. ок. 1792) и Алексея (род. ок. 1793)84.

Яков Ильич Хлебников (род. ок. 1762) был женат на своей дальней родственнице Ирине Ивановне (род. ок. 1770), брак с которой был бездетным85.

Григорий Ильич Хлебников (род. ок. 1764) от брака с женой Анной Ивановной (род. ок. 1769) имел сына Василия (1792) и дочь Пелагею (1791)86.

Сведениями о Димитрии Ильиче Хлебникове (род. ок. 1770)87 мы не располагаем.

У Семена Никифоровича Хлебникова (род. ок. 1690 г.) было двое сыновей – Никифор (род. ок. 1708)88 и Федор (род. – сконч. ок. 1791)89. Федор женат не был, а сын Никифора Иван (сконч. ок. 1791)90, до сер. 70-х гг. XVIII в. находившийся одном капитале с дядей Федором Семеновичем, и очевидно, им воспитанный, вкладывал крупные средства в капитальное строительство. Так, в 1780 г. И.Н. Хлебникову выделялись места под строительство 6-ти каменных домов с лавками в кремле города91, которые в дальнейшем перешли по наследству к его жене Прасковье Михайловне и сыновьям Алексею (род. ок. 1769) и Ивану (род. ок. 1781)92.

К 1792 г. (уже будучи вдовой) по разделу с Алексеем П.М. вместе с Иваном владела двумя каменными домами с лавками (построены 1781), налоговая плата за которые в казну города составляла 100 р. в год и в тот период являлась по Ростову наивысшей93.

Алексей Иванович Хлебников имел «внутри крепости дом в 4 покоя наверху и внизу 4 лавки, да две полатки для служб, да два сплошных дома с 30-ю лавками»94.

По документам конца XVIII в. известно, что Алексей Иванович торговал рыбой95.

Его младший брат Иван Иванович Хлебников в 1796-1806 гг. хлопотал о выделении ему места под постройку каменного дома в Вознесенском приходе «на крепостной его земле» («крепость» на землю была дана его дедам – родному и двоюродному – Никифору и Федору Семеновичам Хлебниковым в 1759 г.)96. К 1798 г. Прасковья Михайловна выделила Ивана, себе оставила 7 лавок, которые сдавала в аренду во время ярмарки; в них производилась торговля «сукнами немецкими, мазиритскими, русскими, тканями с набойками и выбойками»97. Лавки эти должны были перейти по духовной П.М. ее дочери Ирине Ивановне Хлебниковой, но поскольку условия духовной были нарушены, лавки, после долгих судебных разбирательств, поступили во владение сыновьям98.

Род Ивана Калистратовича-меньшого Хлебникова

Развивался по линии его сына Алексея Ивановича Хлебникова (род. ок. 1710 – сконч. ок. 1791)99. С 1776 г. он добавляет к своей фамилии приставку «и Терентьев»100. Имел сыновей Григория (род. ок. 1733), Тимофея (род. ок. 1736), Ивана (род. ок. 1737)101.

В 1783 г. Иван Алексеевич Хлебников и Терентьев числился купцом 3-ей гильдии с капиталом 550 р.102 и принимал участие в строительстве домов для городничего, казначейства и присутственных мест в компании и в складчину с Петром Емельяновым (510 р.), Василием Пановым (510 р.), Иваном Емельяновым (1020 р.), Андреем Милютиным (1200 р), Алексеем Толоконниковым (505 р.), Иваном Серебрениковым (510 р.)103. Вместе со своими родственниками братьями Емельяновыми участвовал в строительстве каменных лавок торгового ряда, а также каменных домов в кремле города104. Помещения лавок и домов сдавались им в аренду во время ярмарок105.

Был женат на Мавре Яковлевне (род. ок. 1753). Имел сына Николая (род. ок. 1768), семья которого – жена Марья Прокофьевна, дети Яков (род. ок. 1789) и Иван (род. ок. 1793)106 – проживала в каменном доме, находившемся в Крестовоздвиженском приходе.

Итак, проведенное нами исследование позволяет:

  • назвать имя основателя рода Хлебниковых в Ростове (Авдей с. Хлебников, нач. 1-ой четв. XVII в.);
  • говорить об удивительных устойчивости и длительности этого рода: за исследуемый период (XVII-XVIII вв.) выявлено 8 поколений рода Хлебниковых в Ростове;
  • отметить продолжительность родового занятия: (первая лавка Хлебниковых зарегистрирована под 1649 г., К.С. Хлебников); высокую преемственность капиталов (в торговле занято 5 поколений купцов Хлебниковых); успешность семейного дела (за редким исключением Хлебниковы пишутся купцами 2-ой гильдии);
  • считать широкое участие капиталов рода Хлебниковых в застройке Ростова 2-ой пол. XVIII в. не только доказательством их активности, но и крупномасштабности;
  • судить об активной общественной позиции ряда представителей рода Хлебниковых, их растущем образовательном и культурном уровне.

К сожалению, нам не удалось выявить источника первоначального накопления капитала этой фамилии. Сведения А.Л. Кекина о якобы активной меновой торговле Хлебниковых с Бухарой и Хивой, по Оренбургской линии не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть.

Все Хлебниковы, перешагнувшие в XIX в., имели в нем неплохие перспективы. И это задача моего следующего исследования.

  1. Записки. ГМЗРК-468. Л.1.
  2. Аксенов А.И. Генеалогия Российского купечества: роды и судьбы. // История предпринимательства в России. М., РОССПЭН 2000. С. 412.
  3. Титов А.А. Дозорные и переписные книги древнего города Ростова. М., 1880. С. 1.
  4. Там же. С. 2.
  5. Там же. С. 3.
  6. Найденов Н.А. Ростов. Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1884. С. 2
  7. Титов А.А. Дозорные и переписные … С. 4.
  8. Найденов Н.А. Ростов. Материалы …. С. 8.
  9. Там же. С. 20.
  10. Там же.
  11. Там же. С. 20.
  12. Там. С. 21.
  13. Титов А.А. Дозорные и переписные … С. 13.
  14. Там же. С. 14.
  15. Там же. С. 16, 17.
  16. Там же. С. 17.
  17. Там же.
  18. Там же. С. 21.
  19. Там же. С. 71.
  20. Там же. С. 20, 22.
  21. Титов А.А. Дозорные и переписные … С. 30.
  22. Там же.
  23. Там же. С. 42.
  24. Там же. С. 44.
  25. Там же. С. 46.
  26. Найденов Н.А. Материалы … С. 39.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп.1. Д. 189. Л. 1 об.
  28. Найденов Н.А. Материалы … С. 39, 51.
  29. РФ ГАЯО. Ф. 204 Оп. 1. Д. 158. Л. 30.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 194. Л. 1.
  31. Найденов Н.А. Указ. соч. С. 51.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 1. Д. 221. Л. 92 об.-93.
  33. Благодаю сотрудника музея И.В.Сагнака, сообщившего данный факт.
  34. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1778. Л. 7 об.
  35. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 158. Л. 2.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2988. Л. 3.
  37. РФГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2986. Л. 3.
  38. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 918. Л. 3.
  39. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 208. Л. 1-4.; Ф. 204. Оп. Д. 1608. Л. 1-8.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 1818. Л. 1-3.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 2853. Л. 1-8.
  40. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 775. Л. 1-3.
  41. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2986. Л. 10 об.
  42. Там же. Л. 12.
  43. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2986. Л. 3.
  44. Там же. Л. 11. об.
  45. РФ ГАЯО. Ф.1. Д. 1. 85. Л. 60, 98.
  46. РФ ГАЯО. Ф.1. Оп. 1. Д. 221. Л. 88 об.
  47. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 85. Л. 53.
  48. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Л. 1-4.
  49. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2641. Л. 1-8.
  50. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 221. Л. 88 об.
  51. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2333. Л. 1-7.
  52. РФ ГАЯО. Ф.1. Д. 152. Л. 1-5.
  53. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. ДД. 1303. Л. 1-7, 2251 Л. 1-8, 1954. Л. 1-5, 2654. Л. 1-21.
  54. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2852. Л. 1-6.
  55. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2851. Л. 1-20.
  56. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3035. Л. 1, 53.
  57. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 450. Л. 66-66 об.
  58. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 1-3.
  59. Артынов А.Я. Воспоминания крестьянина С. Угодич Ярославской губернии Александра Артынова. М., 1882. С. 61, 63.
  60. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 83. Л. 65.
  61. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 158. Л. 10 об.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 3297. Л. 1-5.
  62. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 130. Л. 1-4.; Д. 341. Л. 1-6.
  63. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1080. Л. 1-4.
  64. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 10.
  65. Там же. Л. 11.
  66. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 90 об.
  67. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3297. Л. 1-5.
  68. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 189. Л. 1 об.
  69. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 657. Л. 2 об.; Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 42.
  70. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2. Л. 27 об.
  71. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 426. Л. 1-3.
  72. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 428. Л. 1-5.; Д. 515. Л. 1, 3, 5.
  73. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 7.
  74. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2630. Л. 108.
  75. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 657. Л. 10.
  76. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 149.
  77. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2502. Л. 33.
  78. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 189. Л. 1 об.
  79. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 393. Л. 61.
  80. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 151, 152 об.
  81. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 85. Л. 96 об.
  82. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 393. Л. 61.
  83. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 151 об.-152.
  84. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 347 об.-348.
  85. Там же.
  86. Там же. Л. 151 об.-152.
  87. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 10.
  88. Найденов Н.А. Материалы … С. 88.
  89. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2. Л. 26.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 143. Л. 45 об.
  90. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2. Л. 26.; Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 8 об.
  91. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 545. Л. 1-3.
  92. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 8 об.
  93. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 85. Л. 23.
  94. Там же. Л. 55.
  95. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3158. Л. 8.
  96. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3090. Л. 1-11.
  97. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3151. Л. 1-28.
  98. Найденов Н.А. Материалы … С. 51; РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 10 об.
  99. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 158. Л. 31.
  100. Найденов Н.А. Материалы … С. 39, 51.
  101. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1579. Л. 1-7.
  102. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 152. Л. 1-6.; Мельник А.Г. Емельяновский ряд // Ростовская старина. 1998. № 77.
  103. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 338 об., 339.
  104. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3219. Л. 1-10.
  105. РФГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 152. Л. 1-6.
  106. РФГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 338 об., 339.

Приложение

РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3151.

Дело о споре за наследство между П.М. Хлебниковой и ее зятем Я.И. Хлебниковым

Л. 102.

Опись учиненная Ростовским городовым старостой Александром Хлебниковым в доме у Ростовской посадской вдовы Катерины Ксеневой посадской Ирины Ивановны Хлебниковой имению в запертом сундуке
1. Образ Божией Матери Федоровской, в аршин, в серебряной кованой позолоченной ризе
2. Образ Святителя Димитрия финифтяной в серебряной оправе
Картины на холсте
1. Иосифа с младенцем в деревянной раме
2. Историческая без рамы
Книги
Книг духовных печатных
1. Ермолог в четверть листа
2. Часослов в восьмую часть листа
3. История нравоучительная в восьмую часть листа
4. Азбука учебная в восьмую часть листа
5. Христианское нравоучение в восьмую часть листа
6. Служба Святителя Димитрия в четверть листа
Письменных
1. Богословская Рука в пол листа
2. О благоверии князя Алексея Михайловича в четверть листа

Л. 102 об.
Гражданской печати
1. Економический магазин
2. Комедии г-на Мельера
3. Предложение о разделении губернии
4. Разговор разных сказок
5. О разных разговорах сочинения госпожи Дебомонт

В 1992 г. после 74-летнего перерыва должен был вновь зазвучать голос колоколов Московского Кремля. На совещании, которое состоялось в Кремле 28 января 1992 г., было принято решение о том, что первый звон должен состояться в ночь с 25 на 26 апреля в праздник Пасхи и в понедельник 27 апреля на светлой седмице.

После первого осмотра колоколов на колокольне и звоннице предстояло определить, какие именно колокола, на каком ярусе и в каком количестве могут быть использованы в пасхальных звонах 25-27 апреля 1992 г. Так как звона одного-двух тяжелых колоколов звонницы было бы недостаточно, то были выбраны пять колоколов второго яруса колокольни Ивана Великого. Это были колокола: Ляпуновский весом около 10 пудов конца XVII в., Безымянный 1 весом 12-15 пудов середины XVI в., Безымянный 2 середины XVIII в., Корсунский 40 пудов 1554 г. и, в качестве Благовестного, Немчин весом около 200 пудов. К счастью, все колокольные языки, некогда снятые с колоколов, бережно сохранялись в музее и, зная точно вес и габариты колоколов, подобрать языки было несложно.

Сразу после отбора колоколов начались работы по выяснению технического состояния архитектуры, узлов подвески колоколов, включающих в себя балки колокольни, кованые хомуты, маточники и уши колоколов. Оценка состояния металлических конструкций проводилась путем испытаний пробным нагружением в статическом и динамическом режимах с тензометрированием и применением аппаратуры акустической эмиссии.

Для определения механических свойств колокольной бронзы проводились: химический анализ микропроб, оценка микроструктуры, фактографические исследования с привлечением металлооптических и растровых электронных микроскопов для определения истинной микроструктуры и оценки механических свойств металлов, дефектоскопия колоколов. Кроме того, проводилась регистрация амплитуды и спектра собственных частот колоколов при динамическом нагружении; исследования акустической эмиссии.

Пасхальные звоны 25-27 апреля 1992 г. сопровождались комплексным мониторингом, позволившим получить дополнительную информацию о воздействии колокольного звона на архитектурно-строительные конструкции колокольни. Был проведен также геодезический контроль за осадками фундамента колокольни.

На основании полученных данных экспертами был сделан вывод о возможности проводить звоны на всех ярусах колокольни и ярусе звона звонницы.

Избранные для первого звона пять колоколов были поделены на соответствующие три основных группы: Благовестник, два подзвонных и два зазвонных колокола. Для исполнения звонов использовались традиционные приспособления: Благовестник подведен на педаль, а к столбику, при помощи тяг и оттяжек, подведены языки от средних или подзвонных колоколов. Языки зазвонных колоколов были устроены наподобие ростовской трели – пересечки. Таким образом, первые звоны на Иване Великом мог исполнять один звонарь при согласованном, синхронном созвучии всех колоколов. Вся система приспособлений размещалась в западной арке второго яруса колокольни, где сохранилась система балок от утраченного колокола, как предполагают с иностранной надписью и весившего около 200 пудов. Расположение звонаря в арке над Соборной площадью позволяло ему наблюдать все важные моменты службы, связанные с передвижением процессий по площади, прибытие и отъезд Святейшего Патриарха.

Далее, когда после обследования были введены в действие колокола первого яруса столпа Ивана Великого, возникла проблема, связанная с характером звонов Московского Кремля. Основной сложностью, которую надлежало преодолеть, была как не странно сама архитектура Ивановских колокольни и звонниц.

В литературе, посвященной Московскому Кремлю, всегда отводилось много места описанию колоколонесущих сооружений, как наиболее высоких, доминирующих вертикалей, образующих неповторимый кремлевский силуэт. Но ни один из авторов не озадачивался описанием колоколен с точки зрения самих колокольных звонов (как если бы мы взялись описывать тот или иной музыкальный инструмент, уделяя внимание лишь его габаритам и украшениям).

Прежде всего, для более точного представления о нашем предмете, нужно хотя бы кратко описать церковные колокольни и колокольный звон во временном развитии. Исследователи русских колоколов домонгольского периода, как правило, не выделяют специальных колоколонесущих сооружений этого времени, указывая лишь на многие находки колоколов и их осколков в пепелищах русских городов-крепостей, что говорит о существовании в те времена простейших, в виде деревянных столбов с перекладиной, звонниц. В России сохранилось достаточно много деревянных срубных колоколен, которые вполне возможно трактовать как более ранние прообразы, в основном, одноярусных (говоря о ярусах, мы имеем в виду ярусы звона, а не архитектурные членения) каменных шатровых колоколен XVI-XVII веков.

От XV века сохранились более или менее сложные колоколонесущие сооружения, выполненные в камне. Архитектура русских колоколонесущих сооружений развивалась по двум основным направлениям, представленным известными утраченными и сохранившимися звонницами с преимущественно горизонтальным размещением колоколонесущих объемов и колокольнями с вертикальной одноярусной или многоярусной развеской колоколов. Сочетание столпообразной колокольни со звонницей было характерно не только для московского Кремля; подобные композиции сохранились также в Костромском Ипатьевском и Суздальском Спасо-Евфимиевом монастырях.

Единственным принципом, формирующим архитектуру колоколен и звонниц, были сами колокола. Известно множество примеров, когда преждебывшие колокольни, не могущие вместить новоотлитые благовестники, либо перестраивались или заменялись новыми, более вместительными, либо к ним пристраивались дополнительные колоколонесущие объемы. Так было и в Московском Кремле, пока со временем не оформилось данное архитектурное сочетание высокой церкви Иоанна Списателя Лествицы «под колоколы», звонницы, имевшей в разные времена в основании своем три различных престола, Филаретовой и Семисотенной пристроек. Известна икона Василия Блаженного, где на комплексе кремлевских соборных колокольни и звонниц все ярусы колокольни и все арки на звоннице и пристройках имеют свои колокола.

После потери при пожаре начала XVIII века Царь Колокола и взрыва и перестройки звонниц в 1817 г. общая композиция была сохранена и порядок развески колоколов оставался прежним. Хотя ко времени XIX века сильно претерпел изменения самый колокольный звон. По воспоминаниям, в основном, иностранцев, бывших в Московии в XVII веке и ранее, русские звоны представляли собой перезвоны или переборы, благовесты одного тяжелого благовестника за другим и так далее. При таких звонах подобная архитектура и поярусная развеска колоколов были вполне приемлемы, так как главной задачей многочисленных звонарей Кремля был своевременный благовест в учиненный колокол или колокола и перезвон по одному или по несколько раз в разные колокола в определенном порядке. При этом звонари, услышав звон предыдущего колокола, должны были звонить в последующий, не сообразуясь с ритмом первого и не исполняя какого-либо ритмического рисунка.

Русский церковный колокольный звон, независимо от данной местности, изменялся со временем в сторону уменьшения количества звонарей, для чего сооружались нехитрые звонарские приспособления в виде педалей, столбиков или привязки тяг от языков к перилам колоколен и звонниц. А главное, звон изменился качественно в музыкальную сторону. Русская традиция на протяжении времен выработала свои музыкально-ритмические звоны, при которых весь колокольный подбор подразделяется на колокол или колокола-большие благовестники-басы, колокола подзвонные, красные или альтовые и колокола зазвонные или трельные-тенора. Звон организовывался таким образом: басы задавали основной ритм, на который накладывались ритмические попевки средних колоколов и колоколов трельных, ведущих постоянную вариацию, но в том же ритме.

Не сложно так организовать звон на одноярусной колокольне или на одном ярусе звона звонницы, но устроить звон в ритме большого колокола для звонарей, звонящих в разновеликие колокола на нескольких ярусах колокольни и ярусе звона звонницы, было нелегко.

Известно, что прежние звоны комплекса колокольни и звонниц никогда не были слаженными, то есть колокольный звон на таком сложном архитектурном сооружении, как комплекс кремлевских колокольни и звонниц, не удавалось упорядочить и устроить в ритме того или иного большого благовестника. Единственной виной тому была архитектура комплекса. Звонари, звонящие на трех ярусах колокольни и ярусе звона звонницы в размещенные там колокола, не видят и почти не слышат друг друга. Тогда как для исполнения звона в едином ритме большого колокола необходимо четко и ясно слышать его ритм. Известно также, что в XIX в. и начале XX в. неоднократно предпринимались попытки привести в слаженное состояние кремлевские звоны. Выдающийся российский адвокат Федор Никифорович Плевако (1842-1908), бывший несколько лет ктитором кремлевского Успенского собора, сокрушался по поводу неслаженного звона Кремля, который именовали ералашным. Звонарь Александр Васильевич Смагин, считал: «Главным недостатком нашего современного звона является именно отсутствие единства в звоне, так как у нас звонят не одновременно, а как придется, так что отдельные колокола перебивают друг друга. Не соблюдая того, что на языке музыки называется тактом; и как бы хорошо не звонил звонарь в верхней палате (ярусе), а если большой колокол, внизу не соблюдает такта, то он портит хороший звон». Для организации слаженного звона на комплексе кремлевских колокольни и звонниц во время коронационных торжеств 1896 г. Смагин предлагал использовать некие квадратные баклушки на веревочках, и иные приспособления, позволяющие, по его мнению, передавать команды старшего звонаря-трезвонщика и ритм большого колокола на другие ярусы. К сожалению, мы не располагаем точными данными о применении или не применении смагинской системы слаженного звона в Московском Кремле в 1896 г. или позже. Интересовался обустройством звона Кремля и Константин Сараджев.

Изменения, происшедшие с нашей страной после 1917 г., внесли свои коррективы в вопрос о синхронизации колокольных звонов Московского Кремля, который был вновь поставлен в связи с возобновлением богослужений в кремлевских храмах и началом звонов в 1992 г.

Перед специалистами Общества Церковных звонарей, в связи с патриаршим благословением на проведение звонов в Кремле, стал выбор: или звонить, как звонили до 1918 г., то есть ералашным звоном, или серьезно заняться вопросом синхронизации.

Надо сказать, что при первоначальных звонах трех ярусов Ивана Великого мы пробовали звонить по кремлевской старинке, но, в нынешних условиях, когда звоны повсеместно звонят слаженно, такой звон воспринимался странно. И на память приходили воспоминания московских старожилов о звонящем городе, с которым связывали в прошлом кремлевские звоны.

Опыт, накопленный в Обществе Церковных звонарей с 1984 г., то есть с началом обустройства системы колокольного звона в возрождаемом Московском Даниловом монастыре, оказался недостаточным, потому что исследованные при этом известные церковные и монастырские колокольни Троице-Сергиевой лавры, Московского Новодевичьего монастыря, Богоявленского собора в Елохове располагали к тому времени только одним ярусом звона (за исключением лаврской колокольни, в которой ярусом выше находится колокол Переспор, управляемый с нижнего яруса звона при помощи педали).

Одним из возможных примеров слаженного звона на сверхтяжелых (более 30, 16, 8 тонн) колоколах, естественно, стали звоны колоколов звонницы Успенского собора города Ростова Ярославского. Изучение системы ростовских звонов во многом позволило приблизиться к слаженным звонам Московского Кремля. Особо ценными ростовские звоны сделали их звукозаписи и киноматериалы, записанные и отснятые с участием старых ростовских звонарей-профессионалов. Таким образом, именно ростовская церковно-звонарская традиция была положена в основу устроения звонов на комплексе колокольни и звонниц Московского Кремля.

Для устройства звонов Кремля нами были избраны два основных направления деятельности. Первое и главное – изучение ростовской звонарской традиции. Для ясности сего поясним, что при прослушивании звукозаписей одноименных звонов разных лет мы выявили существенные различия в исполнении звонов даже составом старых звонарей. И конечно, по-разному производят звон звонари – наши современники.

К большому счастью исследователей описана, изучена и опубликована система организации ростовских колокольных звонов, начиная с XIX в. Многое дали для изучения ростовской церковно-звонарской традиции кино- и видеоматериалы. Нам, в связи с поставленной задачей, удалось собрать значительную фонотеку ростовских звонов, начиная с первой записи 1963 г. и по сей день пополняющуюся.

Не вдаваясь во все детали ростовского звонарского наследия, скажем лишь о том, что очевидно и ранее исполнение ростовских звонов под руководством сменяющих друг друга старших звонарей было различным при сохранении общей схемы. Естественно, что свои коррективы в исполнение звонов вносили правящие епархиальные архиереи и соборное духовенство.

Например, различные трактовки в исполнении звонов мы можем видеть в работе звонарей под руководством Александра Сергеевича Бутылина в 1960-е годы и возродившего звоны в 1980-е годы Сергея Мальцева. Существенная разница в исполнении звонов в двух данных случаях сводилась к способу звона в Полиелейный колокол. У Бутылина колокол был подведен на педаль, тогда как у Мальцева в Полиелей (1000 п.) звонили два звонаря, сообразуясь с ритмом колокола Сысой (2000 п.). Звонари Бутылина, благодаря педали, могли более мягко регулировать силу ударов языка Полиелея. Также при просмотре кадров со стариками хорошо видно, что в колокол Голодарь (170 п.) звонят с меньшей силой, что соответственно сказывалось на созвучии всех колоколов в звонах. Существует мнение, что звонарь Полиелея вообще может звонить в одиночку, находясь внутри колокола.

Так, благодаря наличию довольно богатого звукового материала по ростовским звонам, появилась возможность оценить различные трактовки исполнения одноименных звонов разными коллективами и делать соответствующие выводы о сочетании колоколов в ритмических попевках звонов Московского Кремля.

Основными проблемами, возникающими при звонах на комплексе Московского Кремля, были: задача управления всеми звонарями на трех ярусах столпа колокольни и ярусах звона звонниц, задача ритмической согласованности расположенных там же колоколов и задача синхронизации ритма трех ярусов колокольни с ритмом одного из больших благовестников Успенской звонницы. Поначалу предпринимались попытки задействовать систему датчиков, размещенных на тяжелых колоколах. Но, поскольку трудно было добиться совершенно одинаковых по силе ударов в Успенский колокол, датчики время от времени то не показывали момент удара, то просто зашкаливали. Поскольку работа с датчиками требовала больших дополнительных средств, а главное, мало соответствовала традиции исполнения церковных колокольных звонов, от датчиков пришлось отказаться. К сожалению, вопрос синхронизации звонов на различных колокольнях и звонницах в прошлом очень мало изучен. Есть сведения о том, что при звонах Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге использовалось дирижирование.

В принципе, идея с дирижированием нашла поддержку, так как в управлении звоном по образу хора не было ничего не каноничного. Попробовали для начала работать только со столпом Ивана Великого. Результат превзошел ожидания, когда в полном ритмическом согласии исполненные на колоколах Московского Кремля с трех ярусов колокольни зазвучали варианты ростовской колокольной классики.

Несколько позже, когда нам удалось получить видеопленку с записями ростовских звонов под руководством Николая Николаевича Померанцева, мы увидели, как Померанцев обозначал (отхлопывал) ритм большого колокола звонарям-трезвонщикам.

Дальнейшая работа по звонам Кремля сводилась к синхронизации колоколов звонницы и колокольни. Для этого необходимо было спроектировать системы подводки языков к единому центру на трех ярусах колокольни так, чтобы звонари с ярусов видели дирижера, стоящего на южном крыльце Успенского собора. Таковая работа была окончена к празднику Рождества Христова 1993 г.

Ныне, после создания системы колокольного звона, для исполнения звонов на первом ярусе колокольни требуется только один звонарь, на втором ярусе также может быть один или два звонаря, один звонарь звонит и на третьем ярусе колокольни. По различию церковных служб в Московском Кремле благовестят и возглавляют звон различные колокола Успенской звонницы. Для звона в колокол Семисотный требуется два человека: один звонарь и один сигнальщик. В колокол Реут обычно звонят два звонаря и один сигнальщик, который подает сигнал к началу и окончанию звона. Для звона в Большой Успенский или Царь Колокол требуется шесть-семь звонарей и один сигнальщик.

В праздник Пасхи 2002 г. исполнится десять лет возрождения звонов Московского Кремля. Ныне специалистами Общества Церковных звонарей продолжаются работы по изысканию и составлению уставов звонов Кремля и Храма Христа Спасителя для наибольшей полноты воссоздания звонов во всей их былой красоте.

Сведения о происхождении митрополита Ионы (ок.1607-1690), широко представленные в научной и справочно-биографической литературе1, берут свое начало в трудах ростовского историка-краеведа А.А.Титова (1844-1911), который, например, в примечаниях к тексту опубликованной им «Летописи о Ростовских Архиереях» (СПб., 1890) писал следующее: «Иона (Сысоевич) был уроженец ростовский. Верстах в 10-ти от города, за озером Неро в Воржской волости, есть небольшая деревенька, называемая Ангелово. В конце XVI века близ этой деревни (и недалеко от с. Шестакова) находился погост, в котором был поп Сысой, и у этого попа около 1607 г. родился сын, приснопамятный митрополит Иона; на месте своей родины построил замысловатую деревянную церковь, имевшую с галереями 365 окон и сгоревшую в XVII веке от молнии… О первых годах жизни Ионы не сохранилось никаких сведений. Он был сначала иноком Угличского Воскресенского (ныне упраздненного) монастыря, потом Архимандритом Белогостицкого и Авраамиева-Богоявленского монастырей, из последнего он 15 августа 1652 г. и возведен патриархом Никоном на Ростовскую Митрополию». (С. 21)

Первая часть этого фрагмента сопровождается ссылкой на рукописи Титовского собрания под № № 2768 и 3494 (без указания их содержания и номеров листов или страниц) и его же статью о м. Ионе 1885 г.2 и которые исчерпывающе представляют набор сведений, лежащий в основе общепринятой биографии м. Ионы. Безымянные рукописи, на которые опирается А.А. Титов – это сочинения «Ростовский летописец» (1884 г.) и «Ростова Великого князья, иерархи и великие люди» (1880 г.), принадлежащие перу Александра Яковлевича Артынова (1813-1896). Журнальная статья 1885 г. содержит уже знакомые нам отсылки к номерам этих же рукописей.

Труды А.Я. Артынова приобрели скандальную огласку уже при его жизни, и у нас есть все основания для изначального недоверия к ним, как к источникам интересующих нас сведений. Впрочем, логично предположить, что в Ростове и окрестностях с XVII столетия могло сохраняться живое историческое предание о столь своеобразной и яркой личности, каковой был ростовский владыка, и артыновские рукописи могут содержать в себе фрагменты этого предания.

Между тем, в Ростовском музее хранится рукопись «Угличского летописца», относящаяся к концу XVIII века, и м. Иона является весьма заметным действующим лицом этой городовой хроники; здесь же содержится и уникальное известие о происхождении м. Ионы из семьи вотчинных крестьян Угличского Воскресенского монастыря, жившей в безвестной деревне в дальних окрестностях Углича: «Зри, что сей Иона митрополит бысть от неславна поселянска роду Кобановской вотчины крестиянский сын, Воскресенскаго ж монастыря подлежащий, и остася по родителех сиротою и того ради отшед в свой монастырь»3. (Л.116 об.) Здесь же содержатся сведения о том, что будущий митрополит был «служителем» этого монастыря, а затем принял в нем иноческий постриг.

Аутентичных сведений о происхождении м. Ионы не имеется4, и естественно предположить, что две, представленные пока предельно кратко и столь сильно расходящиеся друг с другом версии, донесли до нас отголоски двух местных исторических преданий5 – ростовского и угличского – о знаменитом иерархе XVII столетия. Впрочем, поскольку двух преданий, укорененных в реальной истории, существовать не может (а недостоверными могут быть и оба), приходится признать, что заслуживающим доверия является по крайней мере одно из них. В таком случае второе «предание» либо основано на ошибке или недоразумении, либо же является фальсификацией. Оценке характера и относительной достоверности6 каждой из заявленных версий раннего периода биографии митрополита Ионы и посвящена данная работа7.

«И вымыслы нравятся; но для полного удовольствия должно обманывать себя и думать, что они истина».
Н.М. Карамзин
«Пусть я наврал – да я зорко смотрю везде не скажет ли кто правду – да нет как нет».
Из письма А.Я. Артынова А.А. Титову 15 авг. 1882 г.8

Итак, дадим слово А.Я. Артынову. О м. Ионе в названных его рукописях9 упоминается неоднократно; содержатся здесь и сведения о его происхождении: «Митрополит Иона Сысоевич родом ростовской области отец его Сысой с берегов реки Могзы. (660) [см. ниже прим. А.Я. Артынова. – И.С.], первоначально был нарядчик митрополита ростовского Варлаама II, его владычного дома; потом нарядчик Сысой стал быть попом Семеновского погоста <…> в этом Семеновском погосте и был поп Сысой у которого здесь родился сын Иоанн, который поступил в иночество в Ростовский Аврамиев монастырь под именем Ионы, где по строгости жизни своей избран был настоятелем обители той, а из архимандритов Авраамиева монастыря патриархом Никоном поставлен был в митрополиты Ростову…».

Примечание А.Я. Артынова к вышеприведенному фрагменту № 660: «О месте этом книга «Уделы князей ростовских»10 говорит следующее: «На том месте, где стоит ныне деревня Сысоево, здесь была родина нарядчика владычного дома митрополита ростовского Варлаама по имени Сысоя, который после был попом Семеновского погоста Якимовскаго Стану который был отец ростовскому митрополиту Ионе Сысоевичу, который в память отца своего на месте жительства поставил киновию, назвал ее Сысоевой и самый большой колокол соборной колокольни Сысоем назвал»11.

Вполне подобные этим сведения содержатся и в рукописи № 349412; сходные сведения можно найти во многих других рукописях А.Я. Артынова13.

Если сопоставить сведения, обнаруженные нами в рукописях А.Я. Артынова с основными данными ранней биографии м. Ионы из титовской цитаты, с которой мы начали статью, то, при общем сходстве, нетрудно будет отметить и некоторые различия. Прояснить ситуацию помогает книга А.А. Титова «Ростовский уезд Ярославской губернии» (М., 1885 г.), где в статьях, посвященных описанию деревень Ангелово (С. 116-119) и Сысоево (С. 522-523) мы и находим в полном составе все сведения, приведенные Артыновым. В «Предисловии» к этой книге, опираясь на авторитет Ф.Я. Никольского14, А.А. Титов вводит «рукописи А.Я. Артынова и Хлебниковский летописец, списанный Артыновым» в ряд основных своих источников (С. IV; ср. С. VIII).

Титаническая фигура «угодичского Гомера» ложится огромной тенью на краеведческое наследие А.А. Титова, большинство сочинений которого, посвященных сюжетам из местной истории, так или иначе, использует сведения, почерпнутые из артыновских рукописей. Иногда, как в случае с приведенной цитатой, Титов не называет имени Артынова; иногда ссылается на него как на источник по «мифологической истории Ростова»15, или прямо указывает на сочинения А.Я. Артынова как на один из основных своих источников (книги «Предания о ростовских князьях» 1884 г. и «Ростовский уезд»16). А.А. Титов, несомненно, отдавал себе отчет в источниковедческом качестве артыновских сведений и, вероятно, колебался в своем к ним отношении. Так, например, в книге «Ростовская иерархия. Материалы для истории русской церкви» (М., 1890) в соответствующем месте о времени и месте рождения м. Ионы вообще не говорится. (В этой же книге находится указание на то, что сведения о бытности м. Ионы иноком угличского Воскресенского монастыря восходят к книге Ф.Х. Кисселя «История города Углича» – примечательное обстоятельство, которое понадобится нам в дальнейшем).

Уже в рассматриваемый нами период времени (1880-е гг.) фигура А.Я. Артынова слыла в ученых кругах одиозной. Не обойденная интересом многих именитых современников (И.С. Аксаков, М.П. Погодин, И.П. Сахаров, В.И. Лествицын и др.) личность А.Я. Артынова не часто привлекала к себе внимание исследователей в ХХ веке. В 1930-е годы взвешенную оценку его писаниям дал ростовский краевед П.С. Иванов, который пользовался наследием А.Я. Артынова с большой осторожностью17.

Первый по времени очерк жизни и творчества А.Я. Артынова составил в 1956 г. ростовский краевед П.А. Сергеев (1889-1963)18. Признавая за сочинениями А. Я. Артынова ряд несомненных достоинств, П.А. Сергеев призывает и к осторожности: «Он смешивает достоверные факты с недостоверными и сказочными. При изучении артыновского наследства надлежит «отделять пшеницу от плевел» и творчески определять зерно истины»19. Очень интересные наблюдения делает П.А. Сергеев и над характером взаимоотношений А.А. Титова и А.Я. Артынова20.

Пожалуй, самый серьезный разбор творчества А.Я. Артынова сделал крупный советский историк, искусствовед и археолог Н.Н. Воронин (1904-1976), державший его рукописное наследие в поле своего внимания около 40 лет. В связи с особой обстоятельностью этой статьи21 позволим себе привести из нее несколько ключевых выдержек.

«А.Я. Артынов склонялся к тому направлению, которое в целях утверждения ретроградных исторических взглядов, не останавливалось даже перед подделкой источников» (С. 178). «Артынов, судя по его трудам, не столько собирал местные предания, сколько сочинял их сам, его больше пленяло собственное творчество» (С. 178, курсив Н.Н. Воронина). «Но самое страшное для читателя его трудов это то, что Артынов не ощущал и не считал необходимым проводить границу между подлинным источником и догадкой, между правдой и вымыслом…». (С. 179). «Характерно при этом, что письменные источники Артынова, часто исчезнувшие, мы видим лишь в его весьма вольном пересказе» (С. 179). «В свои фантастические баснословия в духе сентиментально-романтического направления и псевдоисторической лубочной литературы Артынов, видимо, вводит и реальные исторические данные, заимствованные из рукописей местных коллекционеров или преданий, но выделить их почти невозможно» (С. 179). «Наши выводы способны оттолкнуть исследователей от сочинений А.Я. Артынова: искать в них новые зерна исторических сведений – труд неблагодарный, а скорее всего безнадежный. Однако Артынов и его творчество представляют сами по себе [курсив наш. - И.С.]большой историко-культурный и историографический интерес, и с этой точки зрения заслуживают дальнейшего изучения» (С. 187).

Несмотря на определенную резкость тона, суждения и выводы Н.Н. Воронина, вероятно, вполне справедливы: при строго источниковедческом подходе творческое наследие А.Я. Артынова предстает в весьма неблаговидном свете; в этой связи особенно важным представляется призыв рассмотреть последнее «само по себе». О вероятных истоках помянутой «резкости тона» см. ниже (прим. 54).

На протяжении многих лет к артыновскому творчеству обращается петербургский литературовед Ю.К. Бегунов22, подход которого, к сожалению, не свободен от своеобразной идеологической тенденции. Справедливо призывая к кропотливому научному исследованию артыновских писаний, как творений «лубочного литератора» и «сказочника», Ю.К. Бегунов упреждает это исследование своими преждевременными выводами и авторизованными публикациями артыновских текстов23.

Весьма своеобразным свидетельством того, сколь велико «обаяние» артыновских «исторических сказок» и сколь сильно разочарование, вызываемое трезвенной научной их оценкой, является недавняя работа Е.В. Ухановой24.

И все же, отбросив предвзятость, попробуем отыскать источники, из которых А.Я. Артынов мог почерпнуть интересующие нас сведения. Основную «источниковую базу» писаний Артынова о ростовских древностях, по его словам25, составили уже упоминавшийся так называемый «Ростовский Хлебниковский летописец» и «Рукопись стольника Мусина-Пушкина», в самой реальности существования которых большинство современных исследователей сомневается. К этим же источникам восходят и интересующие нас тексты26.

Между тем, в одной из более поздних рукописей Артынова27, где содержится пространное повествование жизни и деятельности митрополита Ионы имеется исключительно важное для нас примечание: «О митрополите Ионе все (курсив наш – И.С. ) взято из рукописи, принадлежащей протоиерею ростовского собора Андрею Тимофеевичу Тихвинскому, она была современна митрополиту Ионе, но которая по словам сына его Николая Андреевича протоиерея того же собора в настоящее время потеряна»28. Упоминание об этой рукописи есть и в рукописи А.Я. Артынова 1893 г.29 Существование и позднейшую утрату этой рукописи подтверждает В.И. Лествицын, из заметки которого явствует, что речь шла об одном из списков «Летописца об архиереях ростовских»30.

В данном случае можно было бы строить самые различные предположения, если бы не одно совершенно неожиданное и поразительное обстоятельство. В большинстве поздних рукописей, в том числе и в той, которую мы только что цитировали, столь знакомый нам набор сведений о митрополите Ионе А.Я. Артынов комментирует (приводя даже обширные выдержки!), используя… книгу А.А. Титова «Ростовский уезд» содержащую именно те сведения, которые Титов ранее почерпнул у А.Я. Артынова (!)31 Думается, не лишним будет здесь заметить, что рукопись, упомянутая последней, на титульном листе имеет эпиграф: «Цель оправдывает средства – правило иезуитов».

Кажется совершенно удивительным то обстоятельство, что легенда о «попе Сысое» вообще могла получить хождение; существует значительное число документальных исторических памятников второй половины–конца XVII века, содержащих неоспоримое свидетельство того, что если м. Иона и был по отчеству «Сысоевичем», то уж никак не мог быть по рождению «поповичем»: речь идет о записях рода м. Ионы в многочисленных Синодиках32.

В отношении деревни Сысоевой едва ли будет опрометчивым предположение, что в данном случае мы имеем пример столь характерного для А.Я. Артынова произвольного сопряжения реального топонима и вполне условного исторического героя; тем не менее, наличие имени Сысоя в синодичном списке рода митрополита Ионы позволяет говорить об укорененности отчества-прозвища ростовского митрополита в реальной истории.

Не менее интересен сюжет с Семеновским погостом, деревней Ангелово, селом Шестаковым и церковью о 365 окнах. Известно, что в с. Шестакове действительно располагалась летняя резиденция (дача) ростовских владык, и какой-то храм, возможно, весьма своеобразный, там находился. К сожалению, приходится признать, что подробное обсуждение вопроса о церкви в Семеновском погосте, подобной предшественнице кремлевской церкви Спаса на Сенях33, следует отложить до времени, когда будет проведена основательная текстологическая работа со списками «Летописца о ростовских Архиереях».

Для полноты характеристики артыновского «набора» сведений напомним, что им указывается даже мирское имя владыки Ионы – Иоанн, а одна из поздних рукописей его – «Летопись бытия временных лет Ростова Великого» содержит и такой текст: «Митрополит Иона построи над восточными вороты для себя каменную малую скитскую церковь с папертма святыя великомученицы Варвары на память матери своей Варвары и в ней на паперти подписано стенным письмом»34. Надо ли говорить, что этого имени35 нет в синодичных записях рода м. Ионы?

Вернемся к угличскому историческому преданию о м. Ионе. По стечению обстоятельств, едва ли не первым исследователем, обратившимся к цитированной рукописи «Угличского летописца» был именно А.А. Титов36. Между тем, это сочинение – не единственный памятник угличского происхождения, сохранивший для нас образ м. Ионы. Существует еще один пространный «Угличский летописец»37, составителем которого был угличанин Г.Д. Тихомеров (ок. 1745-1827); именно его перу принадлежит большая часть записей на полях предыдущего «Летописца», в том числе и знакомая нам запись, содержащая сведения о происхождении м. Ионы.

Выразительный эпизод из жизни м. Ионы и современного подначального ему города Углича содержит «Житие младенца Иоанна Никифоровича Чеполосова»38. Важно отметить, что все перечисленные нами памятники сложились в среде угличских староверов-беспоповцев. Угличское предание о м. Ионе, которое можно вычленить из этих памятников, несомненно, допустимо рассматривать как единое целое; и в этом качестве оно исключительно органично по своему характеру, все его сюжеты восходят к документально подтверждаемым историческим эпизодам, для иллюстрации этих сюжетов приведем несколько выдержек. Вот как повествуется в «Летописцах» об истории, связанной с переносом Угличского Воскресенского монастыря на новое место:

«А против Архиерейского двора монастырь Воскресения Христова есть, весь каменной, а строил его святитель Иона митрополит из своей архиерейской казны того ради, что он был прежде того монастыря служитель и по обещанию в нем постригся, и потом, добродетели его ради, был на Ростовской епархии митрополитом. И в лето 7172 [1664] году, в самое никоново патриаршество начат строити каменной монастырь<…> И доныне там напрестолное Евангелие древнее<…>. А перенес его вышеименный Иона-митрополит своим коштом за то, что весною вода потопляла от Волги много. И ныне сия предобрая таковая обитель уже кроме монахов и пуста39 (именно этот фрагмент сопровождает известная нам запись). А землю под монастырь он, Иона митрополит, покупал у посадских ту жителей на свои ж денги по доброй воли40. Да Иона же митрополит Ростовский, впредь помянутый, подавал прошение к государю Алексею Михайловичу во 162-м [1654]году, чтобы Архангельской монастырь, что на Бору, в 9 верстах от города, а по литовском раззорении монахов в нем нисколько несть, приписать его дозволено было к Воскресенскому монастырю, и с крестьянами, и с вотчинами и з землями. И во 165 [1657]году и приписали, по прошению его41. …и по теплому усердствованию ко оному монастырю Ионы митрополита ростовскаго и пренес его той Иона митрополит с того Троицкаго ручья за Предтечев приход по шестидесяти пятих лет раззорения то есть в лето 7182 [1674] году и построил которой весь каменный преславный монастырь<…>. Зри, что в сем ветхом Воскресенском монастыре и пострижен бысть во иноки той Иона ростовский святитель в лето 7151 [1643]году»42.

Другая история связана с возобновлением после Смуты слободы на Кобылье горе в предместьях Углича:

«А на Кобылье горе был погост Святотроицкой и церкви древянные две, и слобода Сырейская, то все разрушено было и раззорено литвою. И потом Ионою митрополитом Ростовским, по некоему откровению, возобновися Кобыльегорское место и преименовася Дивногорским. И на том же месте построил церковь каменную, где и прежде были деревянныя две, и обретеся в буту древянный крест Господень с мощами в сосуде погребенный, и с подписанием Царь Славы IС ХС НИ КА, самый предревний43. …Дивногорский монастырь Святой и Живоначальной Троицы в 7 верстах, который по явлению ангелову святителем Ионою митрополитом Ростовским построен. И на ней же, горе, и преже была до литовскаго раззорения слобода великая и церковь, литвою же раззорена44. … и на той же Кобылье горе, которая преименована вныне владыкою ростовским митрополитом Ионою в лето 7162 [1654] году Дивною горою, на ней же последи и монастырь бысть святотроицкой...»45.

О посещении г. Углича царем Алексеем Михайловичем рассказывает лишь «Летописец» из собрания Ростовского музея:

«Выпись 2. О изступлении в священнем храме Благовернаго Царевича Димитрия, на священнем убиения и стечения священныя его крови месте, благодатныя мокроты.
В лето 7162 [654]году месяца июня в 19 день бысть пришествие великаго государя царя и великаго князя Алексея Михайловича из града Кашина во град Углич по пренесении честных мощей благоверной княгини Анны Кашинския из ветхия Успения Пресвятой Богородицы церкви в новую каменную соборную Воскресения Христова церковь…46
…На то же царево пришествие прибыв во град Углич и святитель Ростовский Иона, митрополит сущий; и встретив со всем священным собором царя…47
…И моли царь Иону святителя, да благословит сняти гробницу с места своего, на немже есть. И благослови архиерей гроб той, и повеле его сняти48.
…И удивишася царь и святитель таковому великому чюдеси49.
…И таковое чюдесное благодати Божия на неповинном страстотерпце являемое бысть тогда ради чистыя и непорочныя веры православныя, еще не бывших тогда в церкви Божии никаковых новин внесенных. Ныне же, или занеже внесенное, негли видимых ради премен и новотворств, хуление над древности чинов неких и законов церковных, изсяче сия чюдеса в церкви Божии и благодать духовная преста и никогда является на священнем месте в храме царевичеве. Царь же, тогда благочестивый, приложив с себе крест свой златный панагиярный на чюдотворный образ благовернаго Царевича Димитрия…»50.

Прежде чем дать краткий комментарий к приведенным выше фрагментам, скажем несколько слов о самом характере цитируемых Летописцев. Нам уже доводилось формулировать точку зрения на эти памятники, как на литературно-богословские по преимуществу – в противовес научно-прагматическому подходу, нацеленному прежде всего на использование их «как исторических источников»51. Несомненно, все содержание Летописцев посвящено истории. Но история здесь не столько предельно выверенный, сообразно критериям научной достоверности, набор фактографических сведений, сколько, прежде всего, цельный образ ряда взаимосочетанных событий по-христиански «духопросвещенной» (то есть понятой как составная часть и определенный этап христианской истории мира) истории города. И каждое из таких событий, и сама история города в целом – прежде всего обращены к Вечности, содержат в себе художественно-богословский образ исторической действительности. Именно такому отношению к Истории и видению ее подчинена подача огромного количества событий и фактов в Летописцах, составители которых, несомненно, были и искушенными «археографами» и своеобразными «критиками источников» (главные из этих источников методически исчислены и охарактеризованы в «предисловиях», часть из них дана в виде своеобразных «приложений» в тексте Летописца из собрания Ростовского музея). Важнейшей особенностью этого памятника является наличие в нем огромного массива текстов, представляющих из себя, по сути дела, записи церковно-исторического фольклора угличских староверских общин52.

Таким образом, повествовательная ткань Летописцев характеризуется взаимопронизанностью непреложного исторического факта, как правило, стоящего за излагаемым историческим событием, и особой духовной его интерпретацией, порожденной живым изустным преданием.

Крайне важной чертой Летописцев, да и всей угличской староверческой письменности в целом, является их особая камерность, углубленная сосредоточенность на событиях истории города; нам предстают: Город как микрокосм, Город как «малая Церковь».

«Нейтральных», безразличных к этому высокому строю событий и фактов письменность такого рода не замечает, попросту не сохраняет их в памяти. Сказанное выше означает, что, став участником духовно-значимых событий местной истории, митрополит Иона был как бы принят преданием в число его «героев»; характер же его участия в этих событиях и их «качество» (перенос монастыря, «явление ангелово», обнаружение древнего креста с должным надписанием, основание – и переименование – монастыря, пустыни и слободы, участие в двойном чуде53 на месте убиения Царевича) – неотменное свидетельство благой его предызбранности Провидением – обеспечили складывание благого его образа, отразили несомненное почтение и симпатии к нему со стороны современных ему угличских исповедников древних устоев, что и было усвоено преданием54.

Впрочем, можно допустить и обратный ход влияния; именно такой пример являет собой описание участия Ионы – в сане митрополита – в 1650 г. (явный анахронизм!) в визите царя Алексея Михайловича в Углич55: образец взаимного «притяжения» соответствующих друг другу события и личности. Думается, что складывание «благого» образа м. Ионы однозначно свидетельствует и об особом – негонительном – отношении его к церковной старине и ее приверженцам.

В научной литературе получило широкую известность следственное дело 1657 г. о ростовских посадских людях «церковных развратниках Силке прозвищем Богдашке портным мастеришке со ученики своими»56, начальный ход которому дал именно м. Иона. Но в действиях своих в данном случае Ростовский митрополит вовсе не был волен57. Кроме того, это единственный известный нам случай, когда м. Иона выступал в подобной роли58. Зато именно это «дело» сохранило для нас, вероятно, весьма важные черты из его биографии. Если сопоставить признания этих «ранних старообрядцев» о том, что «сложение перстом держать» они хотят «как их учили наперед сего Варлам митрополит да отец духовный» (л.15) с речами Силки, адресованными лично м. Ионе: «Новаго вы отца возлюбили, а стараго не знаете. И не почитаю лживаго отца вашего патриарха и благословения вашего не принимаю, и проклятия не боюсь, и учения не слушаю»…(л.7) с тем обстоятельством, что м. Варлаам был непосредственным предшественником Ионы на ростовской кафедре, а также с обнаруженным уже нами фактом, что имя м. Варлаама возглавляет список рода (!) м. Ионы в Синодике угличского Воскресенского монастыря, то, думается, не покажется натяжкою предположение, что «старым» и «истинным» (конечно же, духовным) отцом митрополита Ионы должно полагать именно м. Варлаама. Будучи предшественником м. Ионы на Ростовской кафедре (1619-1652), м. Варлаам, несомненно, должен был благоволить, а скорее всего, и покровительствовать Ионе (напомним, что именно при нем проходила вся духовная карьера Ионы, в результате которой тот занял пост настоятеля далеко не последнего в иерархии русских монастырей – ростовского Авраамиевского). Если же вспомнить, что м. Варлаам взошел на митрополию из архимандритов углического Николо-Улейменского монастыря59, то, в свете вышеизложенного, версия угличского происхождения м. Ионы становится еще более убедительной60. В этом же плане можно воспринимать и столь ярко выраженную в действиях м. Ионы заботу о «своем обещании» – об угличском Воскресенском монастыре61 (в приведенных нами выдержках представлены еще не все документально свидетельствуемые проявления этой заботы). Как будто в пользу достоверности угличской версии говорят сами стиль и тон записи о его происхождении: носящее характер читательско-редакторской глоссы62, это известие нигде более не повторяется – даже в «авторском» Летописце самого Г.Д. Тихомерова, что в любом случае свидетельствует об отсутствии сознательного намерения ввести эти сведения как нарочитый, а то и вымышленный факт. Небезынтересным видится сообщение о том, что до пострига Иона был «служителем» (надо полагать, мирским чиновником, стряпчим)63. Воскресенского монастыря: столь ярко проявившиеся в знаменитой его строительной деятельности несомненные административная распорядительность и лежащая в ее основе житейская практическая хватка – могли быть давней и хорошо развитой прирожденной способностью, выведшей крестьянского сына и сироту на высшие ступени духовной и социальной иерархии.

И уже совсем по-особому – на склоне лет – м. Иона принял участие в жизни г. Углича, когда, согласно «Житию мл. Иоанна», должен был рассмотреть просьбу угличан о канонизации посадского младенца-мученика (убиенного в 1663 г.) на 26-м году после его погребения: «…не утаися же сие и архиерею ростовскому митрополиту святителю, и оный, аще и благословляет Воскресенского монастыря, близ тоя же церкви бывшаго, игумена и от иноческаго образа монахом, и от священнаго чина и иереом, воеже бы освидетелствовати блаженнаго неповиннаго Иоанна мощи…»64.

…И таковое удивлению достойное, таковое радости исполненное от мощей блаженнаго Иоанна чюдодействие егда доложено бяше митрополиту свидетелство; но онем тогда архиереом не до явленно чюдотворных мощей бяше, но о преложении народа всероссийскаго пекущимся тогда, и отрече о блаженнем достоверное свидетелство святитель ростовский, понеже тогда народ во Всероссийстей державе на архиереов воставаше за новотворныя великоросссийским Никоном патриархом книги; а яко достовернии глаголют, яко сей блаженный Иоанн новотворных книг в сочетания тайн причастник не бяше, ниже по новотворных книгом крещения приобщение имяше, но святодревлецерковнаго крещения божественную благодать на себе просвящения носяше и его благоверная отрасль бяше, а яко тако – всяко достоверно, понеже блаженный Иоанн родися в 165-е по 7-х тысящах лето [1657], а новотворение книжное производимо бысть по 7-х тысящах во 168-м лете [1658], но и потом, аще тако и преподаемо церквам, но едва во 170-м [1662], или паче во 174-м[1666] году новины предвластвоваху, но обаче тогда не вси церковнии священноначалницы того приемляху, но мнозии того недостоверствоваху быти, но паче и множайшие бунты за сие подвизаху, и того ради мнози христоименитии людие и священноначалницы от новолюбитель и различными смертьми нелепотне казняхуся. И потом, егда совершися она Святаго Иоанна Предотечи церковь во 199-м по 7-х лет [1690-1691] , тогда, о благонелепотнаго приказания, о погрешительнаго смысла, яко светилника, во очесем всезримаго, под спудом его заложа и угасити святитель приказа, се суть во оном же пределе теплом трапезной стене… в печюре заложити…»65.

Собственно, в ранних (и несравненно более аутентичных) списках «Жития», представляющих изначальный, староверческий его текст66, как мы видим, имя м. Ионы не называется; только лишь в поздних, урезанных и искаженных «новолюбителями» вариантах «Жития»67 данное нами курсивом «и оный» превратилось в Иону. Между тем, нет никаких оснований для сомнения в том, что хронология «Жития» отвечает реальной, а значит, в первой части данного повествования речь идет именно о м. Ионе.

Завершительная же часть эпизода – «благонелепотные» и «погрешительные» действия могут относиться уже и к фигуре преемника м. Ионы – митрополита Иоасафа68, вполне вероятно, завершавшего рассмотрение вопроса, начатое м. Ионой. И опять мы сталкиваемся с тем, что само умолчание об имени митрополита, возможно, связано с симпатиями к м. Ионе и нежеланием бросить тень на это имя. Впрочем, и это – лишь еще одно предположение.

Очень колоритным дополнением к изложенной истории может являться то обстоятельство, что в одном из рукописных «новолюбительских» (в вышеуказанном смысле) «Описаний Иерархии Ростовской и Ярославской» в повествовании о м. Ионе69 (53-й иерарх ростовский по счету этого сочинения) история об углицком младенце-мученике Иоанне подается как самое знаменательное событие всего времени его архиерейства (краткая редакция «Жития» занимает 3/4 всего объема этой главки)70 Подведем итоги. Не стараясь ничего доказывать, мы не стали и скрывать своего отношения к каждой из рассматриваемых версий. Думается, не столь уже важно, был ростовский митрополит урожденным крестьянским – или поповским – сыном: в конце концов, в начале 17 в. сельский поп, как правило, кормился все тем же крестьянским трудом, а в середине этого столетия худородному крестьянину случилось оказаться и в патриархах… И даже местное происхождение, ростовское или угличское, – при всей занимательности этого обстоятельства,– не представляется нам столь уже важным предметом. Главный мотив, к которому мы хотели привлечь внимание – проблема местного исторического предания – ключевая проблема исторического краеведения каждого локального центра русской истории; а в нашем случае – весьма своеобразного положения, в котором оказалось ростовское краеведение в связи с характером, который оно приобрело в результате совместной деятельности, несомненно, самых монументальных и ключевых его фигур – А.Я. Артынова и А.А.Титова71.

  1. См., например: Русский Биографический Словарь т. Ибак-Ключарев СПб., 1897. С. 318; Православная Богословская Энциклопедия т. VII. СПб., 1906. С. 289-290; Словарь книжников и книжности Древней Руси Вып. 3 (XVII в.). Ч.2 И-О. СПб, 1993. С. 93-98; статья написана Д.М. Буланиным.
  2. Опубликована в Историческом Вестнике 1885, № 10. С. 88-201.
  3. ГМЗРК. Р-48., л. 116 об. Текст этой рукописи опубликован в 1996 г. («Угличский летописец. Отв. ред. А.А. Севастьянова, подготовка текста Я.Е. Смирнов, г. Ярославль) к сожалению, с рядом значительных несовершенств, к числу которых относится и упущение в публикации существенного «слоя» памятника – авторских и редакторских записей на полях, текст одной из которых и привлечет, главным образом, наше внимание.
  4. Верифицируемая строго научно биография м. Ионы начинается с момента поставления его в ростовские владыки из архимандритов Ростовского Авраамиевского монастыря, т.е. с 15 августа 1652 г.; впрочем, П.М. Строев (Списки иерархов… СПб., 1877. Стб 333) дает другую дату: 22 августа 1652 г. Отдельное место занимает вопрос о возможном архимандритстве Ионы в Ростовском Белогостицком монастыре. Фрагмент Описных книг Белогостицкого монастыря 1659 г., который служит основанием для заключения о настоятельстве в нем Ионы: «…да как был в Белогостицком монастыре архимандрит Иона, иже был митрополит»… (См. Гаврилов А.В. Историко-архитектурное описание Белогостицкого монастыря. СПб., 1880. С. 20-21 прим.; Титов А.А. Белогостицкий монастырь // ИВ 1886, № 11. С. 386), едва ли может служить основанием для уверенного заключения. Не включен Иона в число белогостицких настоятелей ни у П.С. Строева (Списки иерархов… Стб. 354), ни в прижизненной публикации прот. Иоанна Троицкого (ЯГВ, 1858 № 1-4. С. 28). В поздней публикации работы Троицкого (ЯЕВ, 1900 ч/н № 41-46), осуществленной А.А.Титовым, Иона произвольно введен публикатором в число настоятелей (Ср. рукопись этого труда: ГИМ Вахр., № 276).
  5. По нашим сведениям, проблема местных исторических преданий пока не получила основательного освещения в современной российской науке. Своеобразие положения этого явления состоит в том, что, формально располагаясь равно в сферах компетенции как фольклористики, так и научной историографии, из-за ряда методологических и идеологических особенностей развития этих дисциплин в русской и советской науке XIX и ХХ вв., оно оно оказалось словно погруженным в некий «междисциплинарный провал» (См. заключения Д.П. Урсу в статье «Методологические проблемы устной истории» // Источниковедение отечественной истории –1989. М., 1989. С. 8-10). Существенным образом на таком положении вещей сказалась трагическая судьба исторического краеведения в советский период. В последние годы основательные подступы к постановке и решению данной проблемы сделаны в работах А.А. Севастьяновой, посвященных вопросам изучения «провинциальной историографии».
  6. Мы считаем возможным говорить об «относительной достоверности» – как в смысле взаимного соотношения двух имеющихся налицо версий, так и в смысле большей или меньшей вероятной достоверности каждой из них в отдельности.
  7. Вместе с тем, автор считает себя вынужденным признаться, что обсуждение ряда обстоятельств, сопутствующее такой оценке, видится ему как ряд задач, не менее сложных, ответственных и едва ли не самоценных.
  8. ГАЯО. Ф. 1367. Ед.хр. 283., л.4 об.
  9. Во всех случаях цитирования рукописей А.Я Артынова мы придерживаемся орфографии и пунктуации подлинника. В большинстве случаев приходится вести речь именно о «рукописях», как конкретных текстах-автографах, ибо в случае А.Я. Артынова говорить об определенных «сочинениях» вообщ

Резные деревянные иконы представляют собой малоисследованный материал. Отдельные памятники нашли отражение в трудах А.А. Бобринского, Т.В. Николаевой, Н.А. Соболева, Н.Н. Померанцева, А.К. Чекалова и др. авторов1. Весомый вклад в изучение мелкой пластики внесли исследования А.В. Рындиной, И.М. Соколовой, О.В. Власовой, И.И. Плешановой, И.Н. Ухановой, О.Б. Струговой, С. В. Томсинского, Э.П. Винокуровой2.

Чаще всего резные иконы встречаются в собраниях музеев как единичные экземпляры, но есть и большие коллекции, где резная икона занимает значительное место (в ГИМе, Эрмитаже, Сергиево-Посадском музее). Одним из интереснейших собраний является коллекция мелкой деревянной пластики ГМЗРК, насчитывающая около 50 памятников XVI-XX вв. Формировался этот фонд с первых лет существования музея. Некоторые памятники можно признать довольно редкими. Среди них – резной образ «Распятие со страданиями апостолов», который и является предметом настоящего исследования3 (Рис. 1).

Икона датируется XIX в., ее размеры 93 х 68 х 6 (в см), была передана в дар в 1888 году членом комитета музея Ф.А. Бычковым4. Икона ранее не публиковалась и не была объектом специального исследования искусствоведов. Цель нашей работы – точнее атрибутировать данный памятник, наметить основные моменты символико–аллегорического замысла, выявить круг аналогичных изводов.

Большое количество изделий мелкой пластики, резанной в дереве, не может быть абсолютным свидетельством ее развитого местного производства. Резные иконы, кресты и складни претерпевали сложную и порой многократную миграцию. Перевозимые из одного центра в другой, хранимые в монастырях и церквях в виде вкладов, обетных приношений, или находясь в личном пользовании, они связаны с пестрой средой заказчиков, происхождение которых не всегда можно установить. Данное положение применимо и к Ростову – древнему центру паломничества православных, стоявшему на торговом пути из Москвы в Верхнее Поволжье.

Сегодня не представляется возможным определить, каким образом изучаемая нами икона попала в руки Ф.А. Бычкова. Мы не знаем также, где находилась она ранее 1888 года. Возможно, – в частной коллекции, где была замечена и приобретена для музея. Но икона могла быть и выполнена на заказ. Имеется еще одно предположение о возможности приобретения резной иконы в Санкт-Петербурге. Именно там, в 1888 г. у торговца древностями Александра Кириллова была закуплена большая партия резных икон и крестов для музея. В составе комиссии по закупке был и член комитета музея Ф.А. Бычков. Возможно, икона редкой иконографии была замечена коллекционером, приобретена и передана в дар музею.

Сейчас трудно установить, когда сложилась иконография Распятия со страданиями апостолов. Распятие – сюжет, который доминировал в ранней византийской иконописи. Сохранилось несколько икон в собрании Синайского монастыря, где иконография Распятия представлена уже почти сложившейся (VII-VIII вв.)5. Сцены апостольских страданий также имели место в раннем храмовом искусстве: сохранилась мозаика под куполом церкви Вознесения в Венеции, где изображена история апостолов Варфоломея и Матфея ( XIII в)6. Как пример русской живописи этого рода – картина, изображающая мучения апостолов, находящаяся на паперти Чудова монастыря (XVII в)7. К этому же периоду относятся стенописи ростовских церквей. Так, среди фресок на галерее церкви Иоанна Богослова находим чин «Призвание апостолов на проповедь», где представлены сцены проповедей 12 апостолов, их предсмертные мучения и казни8.

Проявление интереса к теме апостольских страстей в России связано с развитием книжного дела (книгопечатание на Русь пришло в XVI в.). Гравюра смело входит в иллюстративное оформление книг, наблюдается ярко выраженное западное влияние на русскую гравюру. Изображение апостольских казней встречается в украинской книжной гравюре9.

Среди первых оттисков русской гравюры на дереве (ксилографии) и гравюры на меди, а позднее литогравюры встречаем и страницы духовного содержания. «Рисунки или переводы для своих картинок мастера заимствовали из разных источников: духовные листы иконного разряда … копировались с миниатюр при книгах или прямо с церковных икон»10. Отдельные гравированные листки или как их называли порой «печатные картинки» долгое время заменяли собою дорогостоящие иконы, даже в церквях образа были бумажные11.

По мнению исследователей, именно во второй половине XVII – начале XVIII вв. на Руси усилился интерес к теме апостольских страданий. Известен ряд памятников этого периода: среди них икона из ныне действующего Воскресенского собора в Романово-Борисоглебске, уменьшенный список с нее в Центральном музее древнерусского искусства имени Андрея Рублева (в Москве), аналогичная им несохранившаяся, но известная по описаниям Б.И.Пуришева и Б.В.Михайловского фреска из Преображенского собора в Сольвычегодске, оклад Евангелия конца ХVII в. в РГБ, заалтарный живописный образ первой половины ХVIII в. из жертвенника Архангельского собора в Московском Кремле12, икона Федора Зубова(?) «Апостольская проповедь», датируемая 1660-1662 гг. из церкви Ильи Пророка (в Ярославском историко-архитектурном музее-заповеднике)13. Многие из известных в настоящее время апостольских страстных циклов имеют тяготение к круговому решению – композиция строится на ритмических повторах круга.

Исследуемая нами резная икона «Распятие со страданиями апостолов» имеет иной вариант иконографического решения: в среднике восьмиконечный крест с Распятием, по краям средника – поле в виде рамы прямоугольной формы с клеймами страданий апостолов.

В среднике сохранилась лишь правая группа предстоящих: Иоанн Богослов и Лонгин Сотник14. Изображения распятого Христа, предстоящих, стен и башен Иерусалима – накладные. В этом проявляются некоторые технологические особенности русской «иконы на рези», когда отдельно изготавливались фрагменты иконы (руки, ноги, голова, как, например, в статуе Николы Можайского), а потом скреплялись15.

Образ Христа несколько увеличен по сравнению с другими персонажами, решен более объемно – в этом просматривается стремление подчеркнуть смысловое главенство именно средокрестной композиции. Тело Христа располагается почти прямо, голова чуть склонена вправо. Особенностью изображения является характерная разделка резцом плоскости рук в вертикалях и горизонталях, резцом же подчеркнуты ребра. На набедренной повязке – углубленные вертикальные порезки. Чуть тщательнее проработан лик Христа с закрытыми глазами, локонами волос, ниспадающими на плечи. За головой крещатый нимб с буквами wОN16.

В нижней части средника значительное место занимает плоскорельефное изображение скальных выступов Голгофы с черепом Адама. Над главой Адама видны следы утрат – фрагментов выступов скалы.

Обращает на себя внимание поле иконы в виде широкой рамы. По периметру рамы располагаются круглые клейма с накладными на фольгу резными изображениями страданий апостолов. Сохранилось девять клейм с рельефными надписями «Страданiе с апстла …(с указанием имени)». Клейма размещены сверху вниз в следующем порядке:

  1. Страдания апостола Филиппа, распинаемого на кресте в виде буквы Т, поднимаемом на веревке двумя воинами.
  2. Страдания апостола Иакова Алфеева, бичуемого тремя воинами.
  3. Страдания апостола Иоанна Богослова, сжигаемого в котле. Рядом изображен воин, подбрасывающий дрова в костер.
  4. Страдания апостола Павла, стоящего на коленях, позади него изображен воин с поднятым мечом.
  5. Страдания апостола Симона, стоящего со связанными и поднятыми вверх руками. Сзади – воин с мечом.
  6. Страдания апостола Фомы, прободаемого копьями тремя воинами.
  7. Страдания апостола Петра, распинаемого вниз головой на четырехконечном кресте, около него – два воина.
  8. Страдания апостола Матфея, усекаемого мечом.
  9. Страдания апостола Андрея, распинаемого на кресте в виде буквы Х вниз головой посреди трех воинов.

Клейма под номерами 8,11 и 12 – утрачены.

Рис. 2. Гравюры "Азъ есмь Лоза Вы же Рождие". Г-453, Г-374.

Найти ответ на вопрос «Кто и как был изображен в этих клеймах?» нам помогла находка в ростовском собрании двух графических работ под названием «Азъ есмь Лоза Вы же Рождiе». Это раскрашенные резцовые гравюры, датируемые XVIII в.17 Приводимую датировку мы считаем не совсем точной: подобные графические работы Д. Ровинским описаны довольно подробно, он относит их к первой четверти XIX в.18 (Рис. 2).

Композиционно – в выборе мотивов, в расположении фрагментов, проработке сюжета обе гравюры повторяют друг друга: то же построение линий, условность в передаче изображаемого. В деталях (рисунке листьев, ветвей) есть различия. Особенно большое различие наблюдается в образе распятого Христа. На одной гравюре тело Христа представлено полноватым, в традициях Запада, чье влияние особенно проявилось в русском искусстве после нововведений Никона, начиная со второй половины XVIIв. На второй гравюре мы видим более каноничное изображение Христа: тело Его представлено худощавым, с головой, склоненной к правому плечу.

Возможно, первая графическая работа появилась ранее второй, как копия с древних образцов, пришедших в русское искусство с Запада19. Вторая – могла быть копией первой с внесением коррективов в решение образа Христа в соответствии с требованиями времени, когда в искусстве уже складывается канон в изображении Спасителя.

Клейма же обеих гравюр идентичны: та же композиция, тот же рисунок, тот же порядок расположения клейм.

При сравнении клейм приведенных графических работ и клейм резной иконы также находим много общего в рисунке, в деталях клейм. В графике же обнаруживаем изображения, утраченные в резной иконе:
8-е клеймо – Страдания апостола Иакова Заведеева, брата Иоанна Богослова. Он изображается стоящим на коленях. Рядом – воин с занесенным над ним мечом.
11-е клеймо – Страдания апостола Матфея. Над ним изображен воин с занесенным топором.
12-е клеймо – Страдания апостола Варфоломея, распинаемого на кресте. (Рис. 3.)

Рис. 3. Клейма с гравюр "Страдание апостола Иакова Заведеева, апостола Матфея, апостола Варфоломея".

То, что клейма были расположены именно в этом порядке, подтверждают сведения И. Богословского, содержащиеся в книге «Описание икон, хранящихся в ростовском Музее Церковных Древностей»20.

Таким образом, в клеймах резной иконы были изображены 10 апостолов из 12-ти: Филипп, Иаков Алфеев, Иоанн Богослов, Симон, Фома, Петр, Иаков Заведеев, Андрей, Матфей, Варфоломей. А также изображены страдания апостола из 70-ти – Матфея и страдания первоверховного из апостолов, пришедшего к вере Христовой уже после распятия Христа, апостола Павла.

В основу изображений клейм положены «Сказания о двунадесяти святых апостолах» Епифания Кипрского21. Об апостоле Павле рассказывают «Деяния апостола». Апокрифические предания дополняют сведения о кончине Павла. Об апостоле Матфее из 70-ти повествуется в «Житиях» Димитрия Ростовского22.

Композиционно клейма иконы объединены изображением виноградной лозы с листьями и плодами. Данная символика имеет определенный смысл. В Евангелии толкование виноградной лозы – «Азъ есмь Лоза истинная», «Азъ есмь Лоза, Вы же рождие и азъ будете во мне и аз в нем, то сотворит плод мног: якоже без мене не можете творити ничесоже» (Ин.15:1 – 5). Лоза воплощает образ Христа, ветви и плоды – его учеников. Растительная символика в искусстве имела давние традиции23. Так, в переводах с древних икон В.П. Гурьянова имеется икона с подобной иконографией, названа она «Вседе на коня, на апостолы своя. Господи и прият руками узды их»24. Подобная символика просматривается во фресковой росписи ростовских церквей. Именно композиция «Любовию связуеми апостоли» имеется на внешней стене южной галереи, справа от оконных проемов церкви Иоанна Богослова. Медальоны с изображением деисуса с Богородицей и Иоанном Предтечей переплетены стилизованными ветвями и цветами25. На лицевой части аркады солеи другой церкви – Спаса на Сенях – мы находим подобный апостольский чин. Медальоны также переплетены ветвями и цветами26.

Виноградную лозу и плоды мы встречаем в иконостасах XVII в. Русский иконостас этого времени, по существу, превращается в гигантскую резную раму, что вызвано стремлением обособить каждую икону, акцентировав ее содержание для молящегося. Рама обладает чаще собственной смысловой насыщенностью, предлагая верующему декоративные элементы, наделенные символикой. И позднее, в XVIII-XIX вв., народные резчики продолжают воспроизводить плоскостно в иконостасах виноградные лозы, розы и подсолнухи27.

Иконостасные изобразительные традиции влияют на другие виды православного искусства, к примеру, над царскими вратами обычно помещалось живописное изображение «Тайной вечери» в обрамлении виноградной лозы. В нашей иконе также имеется клеймо с изображением этого сюжета. В нем Иисус Христос и его ученики представлены в поясном изображении за плоскостью стола. На круглом блюде – хлеб, непременный атрибут евхаристии. Резьба этого клейма, как и других, подчеркнуто условная, без детальной проработки.

Сюжет «Тайной вечери» не случайно вводится в композицию резной иконы. Смысловой строй иконы как бы развернут во времени: тема «Вечери», последующего затем Распятия Христа и мученических страданий его ближайших учеников – апостолов. Символическое значение лозы и ее плодов заключается в преемственности учения Христа апостолами: «Кто душу положит за други своя» (Ин. 15:13). Евангельский текст как бы объединяет всю символико-аллегорическую композицию иконы: нет никаких лишних деталей, все подчинено одной главной идее – идее великого Подвига. Тайная вечеря, Виноградная Лоза, Гроздья, Солнце и Луна – непременные космические образы искупительной жертвы и евхаристического таинства.

Рис. 4. Резная икона "Распятие с предстоящими". С-19.

В связи с изучаемым нами памятником, в ростовском собрании интересна еще одна резная икона «Распятие с предстоящими» (нач. XIX в., Рис. 4). Икона в киоте, также значительных размеров 93 х 55 х 9 (в см)28. При детальном рассмотрении двух рельефов явным являются общие принципы композиционного построения средника из разных частей, увеличение образа Христа, сочетание техники плоско – рельефной резьбы с элементами скобчато – выемчатого орнамента, наличие Солнца и Луны. Близкими по рисунку являются линии деталей одежды, стен и башен Иерусалима.

Учитывая манеру резьбы, можно высказать предположение, что обе иконы могут относиться к одному времени, хотя и отличаются рельефом (в иконе «Распятие с предстоящими» рельеф проработан еще меньше). Возможно, эти две иконы изготовлены в одном центре, может быть, в одной мастерской. Подтверждением этого является тот факт, что вторая икона была передана музею тем же Ф.А. Бычковым, в том же году, что и первая, в 1888 г. Резьба обеих икон сухая, порезки порой грубоватые, нет тщательности в проработке деталей. Такая манера в искусстве характерна для конца XVIII – начала XIX в., когда происходят утраты былого мастерства, приемы резьбы становятся схематичными, техника менее совершенной. Мастера копируют древние образцы, часто подражая западным веяниям.

На Западе существовала традиция в деревянных резных иконах вокруг центрального образа размещать раму с лозой и гроздьями, наподобие нашей иконы. Памятники такого плана отличаются плоскостностью резьбы, стремлением к симметрии, простотой и ясностью композиции. Такие памятники, в частности, образ Богоматери в резной раме с листьями и плодами вокруг центрального образа, можно увидеть, например, в церкви Параскевы Пятницы во Львове29. Мы не можем провести аналогию с памятниками, имеющимися в собраниях других музеев, так как резные иконы остаются малоизданными. Близкие по манере исполнения рельефа памятники имеются в других собраниях. К примеру, резная икона «Вход в Иерусалим» (кон. XVIII в.) из собрания Рязанского музея-заповедника30. Та же разделка плоскости, аналогичные приемы в резьбе листьев, плодов, стен Иерусалима, подобное же пластическое решение архитектурных деталей.

Исходя из приведенных выше фактов, можно сделать некоторые выводы:
– Мы датируем резную икону «Распятие со страданиями апостолов» из ростовского собрания нач. XIX в.
– Икона относится к довольно редкому иконографическому изводу, прямых аналогов которого в резной пластике мы пока не нашли.
– На пластическое решение данного рельефа, несомненно, влияние западных традиций, творчески переработанных народными мастерами.
– Исследование графики позволяет восполнить утраты клейм.
– Наличие в собрании ГМЗРК еще одной резной иконы «Распятие с предстоящими» выявляет некоторые закономерности в стилистике и манере резьбы.
– По своему замыслу резной образ несет евхаристическую символику.
– Функциональное назначение иконы – образ «Распятие со стаданиями апостолов» в домашнем обиходе являлся частью иконостаса.

  1. Бобринский А.А. Народныя русскiя деревянныя изделия. М., 1911-14. Вып. V-XII; Николаева Т.В. Произведения мелкой пластики XIII-XVII вв. в собрании Загорского музея. Каталог. Загорск, 1960; Соболев Н.А. Русская народная резьба по дереву. М.-Л., 1934; Леонов А.И. и Померанцев Н.Н. Деревянная скульптура // Русское декоративное искусство. М.,1962. Т. I; Чекалов А.К. Народная деревянная скульптура русского Севера. М.,1974.
  2. Рындина А.В. Иконный образ и русская пластика XIV-XV вв. // Древнерусская скульптура. М.,1991.С. 6-34; Она же: К проблеме изучения древнерусской пластики. Русь. Византия. Запад // Древнерусская скульптура. М.,1996. С. 5-17; Соколова И.М. Резной храмовый образ из московской церкви Никиты-мученика // Древнерусская скульптура. М.,1993. С. 138-150; она же: Об одной группе резных ростовских икон XVI в. // Древнерусская скульптура. М.,1996. С. 40-54; Власова О.В. Резные иконы из Пермского региона в аспекте эволюции // Древнерусская скульптура. М.,1996. С. 130-142; Плешанова И.И. Резные иконы Государственного музея // Памятники культуры. Новые открытия. М.,1976. С. 205; Уханова И.Н. Некоторые замечания о резном дереве северного края // Доклады географического общества СССР. Л.,1968. Вып. 5. С. 25-26; она же: Резная доска – редкий памятник русской ксилографии // Сообщения Гос. Эрмитажа. Л.,1974, XXXIX.; она же: Резные деревянные иконы Русского Севера // Народное искусство. Исследования и материалы. СПб, 1995. С. 54-56; Стругова О.Б. Святое искусство Руси. М.,1998; Томсинский С. В. Старообрядческие доски из Тихвина Бора // Сообщения Гос. Эрмитажа. Л.,1983. XLVIII, С. 18-19; Он же: Об одном направлении в мелкой культовой пластике Заонежья // Сообщения Гос. Эрмитажа. Л., 1986. II. С. 28-30; Винокурова Э.П. О художественном наследии Выго-Лексинской старообрядческой пустыни (состояние вопроса) // Старообрядчество в России (XVII-XVIII вв.). М.,1994. С. 138-162.
  3. ГМЗРК, инв. номер С-112.
  4. Бычков Федор Афанасьевич (1861-1909) – исследователь местной истории, генеалог, археограф, коллекционер. Был одним из дарителей Музея Церковных Древностей, куда передал немало книг, рукописей, икон, монет. Им составлен также путеводитель по музею. Подробнее см.: Ярославские краеведы. Ярославль, 1988. С. 9-10. Благодарю за предоставленные сведения Н.А.Дементьеву, хранителя фондов ГМЗРК.
  5. Изображение одной из синайских икон см.: Лидов А.М. Византийские иконы Синая. М.-Афины, 1999.С. 45.
  6. Лазарев В.Н. История византийской живописи. М., 1986. Илл.396.
  7. Забелин.И.Е. Домашний быт русских царей в XVI-XVII вв. Кн. IV. М.,1862. С. 143.
  8. Егоров Н.М., священник Николай Чернышев, А.Г.Жолонзь. Роспись галерей церкви св. Иоанна Богослова митрополичьего двора Ростова Великого // Искусство христианского мира.II. М.,1998. С. 86-92; Уточнение сюжетов см.: Никитина Т.Л. Система росписи церкви Иоанна Богослова ростовского архирейского дома // Сообщения Ростовского музея. Вып. Х. Ростов, 2000. С. 121.
  9. См.: Украинские книги кирилловской печати XVI-XVII вв. Каталог. М., 1981. Илл. 873.
  10. Ровинский Д. Народные картинки. СПб,1881. Кн. V. С. 14-15.
  11. Там же. С. 26-27.
  12. Данные приводятся Чубинской В.Г. См.: Чубинская В.Г. Икона Федора Рожнова «Распятие с апостольскими страданиями». Опыт символико-аллегорической интерпретации // Труды Всероссийской научной конференции, посвященной 300-летнему юбилею Отечественного флота. Переславль-Залесский, 1992. II выпуск. С. 96.
  13. ЯИАМЗ, инв. номер 41527.
  14. Видимо, в Музей Церковных Древностей икона поступила в лучшей сохранности, так как утраты средника не отмечено. Из утрат указано лишь одно клеймо-апостола Варфоломея. См.: Книга Ц-2, инв. номер 88 / 39, Богословский И. Описание икон, хранящихся в ростовском Музее Церковных Древностей. Ростов-Ярославский, 1910. С. 79-80.
  15. Рындина А.В. К проблеме изучения древнерусской пластики. Русь. Византия, Запад // Древнерусская скульптура. М.,1996. С. 12-13.
  16. О надписи см.: Припачкин И.А. Иконография Господа нашего Иисуса Христа. М., 2001. С. 7-8.
  17. ГМЗРК, инв. номера Г-453, Г-374.
  18. Ровинский Д. Русскiя народныя картинки. СПб.,1881. Кн. III. С. 358-361.
  19. Мысль о том, что западноевропейская гравюра послужила основой для написания некоторых икон, высказывают некоторые исследователи. См.: Звездина Ю.Н. Тема времени и образы апостолов // Искусство христианского мира. М., 2000. Вып. IV. С. 288.
  20. Указанная работа. С. 79-80.
  21. Сказание святого Епифания Кипрского о двунадесяти святых апостол, где кейждо их проповеда и как скончашеся и святая их телеса где положена суть // Апостол. М., 1697. Л. 1-3.
  22. Димитрий Ростовский. Жития святых. М.,1759. Кн. IV. Л. 441-444.
  23. Растительная символика рассматривается некоторыми авторами. См.:Уваров А.С. Христианская символика. М.,2001. С. 172-175; Звездина Ю.Н. Эмблематика в мире старинного натюрморта. М.,1977.
  24. Переводы с древних икон, собранные иконописцем В.П.Гурьяновым. М.,1902. С. 106.
  25. См.: Егоров Н.М., священник Николай Чернышев, А.Г. Жолонзь. Роспись галерей церкви св. Иоанна Богослова митрополичьего двора Ростова Великого… С. 88-89.
  26. Зякин В.В. Стенопись ц. Спаса на Сенях (научная справка).1982. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 422. Л. 24-25.
  27. Бусева-Давыдова И.Л. Русский иконостас XVII в. // Иконостаc. Происхождение – Развитие – Символика. М., 2000. С. 634-640.
  28. ГМЗРК, инв. № С-19.
  29. Звездина Ю.Н. Растительный декор поздних иконостасов // Иконостаc. Происхождение – Развитие – Символика. М.,2000. С. 662.
  30. Русское искусство из собраний музеев центральной России. Каталог. М., 2000. Илл.76.