Материалы конференции 2001г. Ростов 2002.

Резные деревянные иконы представляют собой малоисследованный материал. Отдельные памятники нашли отражение в трудах А.А. Бобринского, Т.В. Николаевой, Н.А. Соболева, Н.Н. Померанцева, А.К. Чекалова и др. авторов1. Весомый вклад в изучение мелкой пластики внесли исследования А.В. Рындиной, И.М. Соколовой, О.В. Власовой, И.И. Плешановой, И.Н. Ухановой, О.Б. Струговой, С. В. Томсинского, Э.П. Винокуровой2.

Чаще всего резные иконы встречаются в собраниях музеев как единичные экземпляры, но есть и большие коллекции, где резная икона занимает значительное место (в ГИМе, Эрмитаже, Сергиево-Посадском музее). Одним из интереснейших собраний является коллекция мелкой деревянной пластики ГМЗРК, насчитывающая около 50 памятников XVI-XX вв. Формировался этот фонд с первых лет существования музея. Некоторые памятники можно признать довольно редкими. Среди них – резной образ «Распятие со страданиями апостолов», который и является предметом настоящего исследования3 (Рис. 1).

Икона датируется XIX в., ее размеры 93 х 68 х 6 (в см), была передана в дар в 1888 году членом комитета музея Ф.А. Бычковым4. Икона ранее не публиковалась и не была объектом специального исследования искусствоведов. Цель нашей работы – точнее атрибутировать данный памятник, наметить основные моменты символико–аллегорического замысла, выявить круг аналогичных изводов.

Большое количество изделий мелкой пластики, резанной в дереве, не может быть абсолютным свидетельством ее развитого местного производства. Резные иконы, кресты и складни претерпевали сложную и порой многократную миграцию. Перевозимые из одного центра в другой, хранимые в монастырях и церквях в виде вкладов, обетных приношений, или находясь в личном пользовании, они связаны с пестрой средой заказчиков, происхождение которых не всегда можно установить. Данное положение применимо и к Ростову – древнему центру паломничества православных, стоявшему на торговом пути из Москвы в Верхнее Поволжье.

Сегодня не представляется возможным определить, каким образом изучаемая нами икона попала в руки Ф.А. Бычкова. Мы не знаем также, где находилась она ранее 1888 года. Возможно, – в частной коллекции, где была замечена и приобретена для музея. Но икона могла быть и выполнена на заказ. Имеется еще одно предположение о возможности приобретения резной иконы в Санкт-Петербурге. Именно там, в 1888 г. у торговца древностями Александра Кириллова была закуплена большая партия резных икон и крестов для музея. В составе комиссии по закупке был и член комитета музея Ф.А. Бычков. Возможно, икона редкой иконографии была замечена коллекционером, приобретена и передана в дар музею.

Сейчас трудно установить, когда сложилась иконография Распятия со страданиями апостолов. Распятие – сюжет, который доминировал в ранней византийской иконописи. Сохранилось несколько икон в собрании Синайского монастыря, где иконография Распятия представлена уже почти сложившейся (VII-VIII вв.)5. Сцены апостольских страданий также имели место в раннем храмовом искусстве: сохранилась мозаика под куполом церкви Вознесения в Венеции, где изображена история апостолов Варфоломея и Матфея ( XIII в)6. Как пример русской живописи этого рода – картина, изображающая мучения апостолов, находящаяся на паперти Чудова монастыря (XVII в)7. К этому же периоду относятся стенописи ростовских церквей. Так, среди фресок на галерее церкви Иоанна Богослова находим чин «Призвание апостолов на проповедь», где представлены сцены проповедей 12 апостолов, их предсмертные мучения и казни8.

Проявление интереса к теме апостольских страстей в России связано с развитием книжного дела (книгопечатание на Русь пришло в XVI в.). Гравюра смело входит в иллюстративное оформление книг, наблюдается ярко выраженное западное влияние на русскую гравюру. Изображение апостольских казней встречается в украинской книжной гравюре9.

Среди первых оттисков русской гравюры на дереве (ксилографии) и гравюры на меди, а позднее литогравюры встречаем и страницы духовного содержания. «Рисунки или переводы для своих картинок мастера заимствовали из разных источников: духовные листы иконного разряда … копировались с миниатюр при книгах или прямо с церковных икон»10. Отдельные гравированные листки или как их называли порой «печатные картинки» долгое время заменяли собою дорогостоящие иконы, даже в церквях образа были бумажные11.

По мнению исследователей, именно во второй половине XVII – начале XVIII вв. на Руси усилился интерес к теме апостольских страданий. Известен ряд памятников этого периода: среди них икона из ныне действующего Воскресенского собора в Романово-Борисоглебске, уменьшенный список с нее в Центральном музее древнерусского искусства имени Андрея Рублева (в Москве), аналогичная им несохранившаяся, но известная по описаниям Б.И.Пуришева и Б.В.Михайловского фреска из Преображенского собора в Сольвычегодске, оклад Евангелия конца ХVII в. в РГБ, заалтарный живописный образ первой половины ХVIII в. из жертвенника Архангельского собора в Московском Кремле12, икона Федора Зубова(?) «Апостольская проповедь», датируемая 1660-1662 гг. из церкви Ильи Пророка (в Ярославском историко-архитектурном музее-заповеднике)13. Многие из известных в настоящее время апостольских страстных циклов имеют тяготение к круговому решению – композиция строится на ритмических повторах круга.

Исследуемая нами резная икона «Распятие со страданиями апостолов» имеет иной вариант иконографического решения: в среднике восьмиконечный крест с Распятием, по краям средника – поле в виде рамы прямоугольной формы с клеймами страданий апостолов.

В среднике сохранилась лишь правая группа предстоящих: Иоанн Богослов и Лонгин Сотник14. Изображения распятого Христа, предстоящих, стен и башен Иерусалима – накладные. В этом проявляются некоторые технологические особенности русской «иконы на рези», когда отдельно изготавливались фрагменты иконы (руки, ноги, голова, как, например, в статуе Николы Можайского), а потом скреплялись15.

Образ Христа несколько увеличен по сравнению с другими персонажами, решен более объемно – в этом просматривается стремление подчеркнуть смысловое главенство именно средокрестной композиции. Тело Христа располагается почти прямо, голова чуть склонена вправо. Особенностью изображения является характерная разделка резцом плоскости рук в вертикалях и горизонталях, резцом же подчеркнуты ребра. На набедренной повязке – углубленные вертикальные порезки. Чуть тщательнее проработан лик Христа с закрытыми глазами, локонами волос, ниспадающими на плечи. За головой крещатый нимб с буквами wОN16.

В нижней части средника значительное место занимает плоскорельефное изображение скальных выступов Голгофы с черепом Адама. Над главой Адама видны следы утрат – фрагментов выступов скалы.

Обращает на себя внимание поле иконы в виде широкой рамы. По периметру рамы располагаются круглые клейма с накладными на фольгу резными изображениями страданий апостолов. Сохранилось девять клейм с рельефными надписями «Страданiе с апстла …(с указанием имени)». Клейма размещены сверху вниз в следующем порядке:

  1. Страдания апостола Филиппа, распинаемого на кресте в виде буквы Т, поднимаемом на веревке двумя воинами.
  2. Страдания апостола Иакова Алфеева, бичуемого тремя воинами.
  3. Страдания апостола Иоанна Богослова, сжигаемого в котле. Рядом изображен воин, подбрасывающий дрова в костер.
  4. Страдания апостола Павла, стоящего на коленях, позади него изображен воин с поднятым мечом.
  5. Страдания апостола Симона, стоящего со связанными и поднятыми вверх руками. Сзади – воин с мечом.
  6. Страдания апостола Фомы, прободаемого копьями тремя воинами.
  7. Страдания апостола Петра, распинаемого вниз головой на четырехконечном кресте, около него – два воина.
  8. Страдания апостола Матфея, усекаемого мечом.
  9. Страдания апостола Андрея, распинаемого на кресте в виде буквы Х вниз головой посреди трех воинов.

Клейма под номерами 8,11 и 12 – утрачены.

Рис. 2. Гравюры "Азъ есмь Лоза Вы же Рождие". Г-453, Г-374.

Найти ответ на вопрос «Кто и как был изображен в этих клеймах?» нам помогла находка в ростовском собрании двух графических работ под названием «Азъ есмь Лоза Вы же Рождiе». Это раскрашенные резцовые гравюры, датируемые XVIII в.17 Приводимую датировку мы считаем не совсем точной: подобные графические работы Д. Ровинским описаны довольно подробно, он относит их к первой четверти XIX в.18 (Рис. 2).

Композиционно – в выборе мотивов, в расположении фрагментов, проработке сюжета обе гравюры повторяют друг друга: то же построение линий, условность в передаче изображаемого. В деталях (рисунке листьев, ветвей) есть различия. Особенно большое различие наблюдается в образе распятого Христа. На одной гравюре тело Христа представлено полноватым, в традициях Запада, чье влияние особенно проявилось в русском искусстве после нововведений Никона, начиная со второй половины XVIIв. На второй гравюре мы видим более каноничное изображение Христа: тело Его представлено худощавым, с головой, склоненной к правому плечу.

Возможно, первая графическая работа появилась ранее второй, как копия с древних образцов, пришедших в русское искусство с Запада19. Вторая – могла быть копией первой с внесением коррективов в решение образа Христа в соответствии с требованиями времени, когда в искусстве уже складывается канон в изображении Спасителя.

Клейма же обеих гравюр идентичны: та же композиция, тот же рисунок, тот же порядок расположения клейм.

При сравнении клейм приведенных графических работ и клейм резной иконы также находим много общего в рисунке, в деталях клейм. В графике же обнаруживаем изображения, утраченные в резной иконе:
8-е клеймо – Страдания апостола Иакова Заведеева, брата Иоанна Богослова. Он изображается стоящим на коленях. Рядом – воин с занесенным над ним мечом.
11-е клеймо – Страдания апостола Матфея. Над ним изображен воин с занесенным топором.
12-е клеймо – Страдания апостола Варфоломея, распинаемого на кресте. (Рис. 3.)

Рис. 3. Клейма с гравюр "Страдание апостола Иакова Заведеева, апостола Матфея, апостола Варфоломея".

То, что клейма были расположены именно в этом порядке, подтверждают сведения И. Богословского, содержащиеся в книге «Описание икон, хранящихся в ростовском Музее Церковных Древностей»20.

Таким образом, в клеймах резной иконы были изображены 10 апостолов из 12-ти: Филипп, Иаков Алфеев, Иоанн Богослов, Симон, Фома, Петр, Иаков Заведеев, Андрей, Матфей, Варфоломей. А также изображены страдания апостола из 70-ти – Матфея и страдания первоверховного из апостолов, пришедшего к вере Христовой уже после распятия Христа, апостола Павла.

В основу изображений клейм положены «Сказания о двунадесяти святых апостолах» Епифания Кипрского21. Об апостоле Павле рассказывают «Деяния апостола». Апокрифические предания дополняют сведения о кончине Павла. Об апостоле Матфее из 70-ти повествуется в «Житиях» Димитрия Ростовского22.

Композиционно клейма иконы объединены изображением виноградной лозы с листьями и плодами. Данная символика имеет определенный смысл. В Евангелии толкование виноградной лозы – «Азъ есмь Лоза истинная», «Азъ есмь Лоза, Вы же рождие и азъ будете во мне и аз в нем, то сотворит плод мног: якоже без мене не можете творити ничесоже» (Ин.15:1 – 5). Лоза воплощает образ Христа, ветви и плоды – его учеников. Растительная символика в искусстве имела давние традиции23. Так, в переводах с древних икон В.П. Гурьянова имеется икона с подобной иконографией, названа она «Вседе на коня, на апостолы своя. Господи и прият руками узды их»24. Подобная символика просматривается во фресковой росписи ростовских церквей. Именно композиция «Любовию связуеми апостоли» имеется на внешней стене южной галереи, справа от оконных проемов церкви Иоанна Богослова. Медальоны с изображением деисуса с Богородицей и Иоанном Предтечей переплетены стилизованными ветвями и цветами25. На лицевой части аркады солеи другой церкви – Спаса на Сенях – мы находим подобный апостольский чин. Медальоны также переплетены ветвями и цветами26.

Виноградную лозу и плоды мы встречаем в иконостасах XVII в. Русский иконостас этого времени, по существу, превращается в гигантскую резную раму, что вызвано стремлением обособить каждую икону, акцентировав ее содержание для молящегося. Рама обладает чаще собственной смысловой насыщенностью, предлагая верующему декоративные элементы, наделенные символикой. И позднее, в XVIII-XIX вв., народные резчики продолжают воспроизводить плоскостно в иконостасах виноградные лозы, розы и подсолнухи27.

Иконостасные изобразительные традиции влияют на другие виды православного искусства, к примеру, над царскими вратами обычно помещалось живописное изображение «Тайной вечери» в обрамлении виноградной лозы. В нашей иконе также имеется клеймо с изображением этого сюжета. В нем Иисус Христос и его ученики представлены в поясном изображении за плоскостью стола. На круглом блюде – хлеб, непременный атрибут евхаристии. Резьба этого клейма, как и других, подчеркнуто условная, без детальной проработки.

Сюжет «Тайной вечери» не случайно вводится в композицию резной иконы. Смысловой строй иконы как бы развернут во времени: тема «Вечери», последующего затем Распятия Христа и мученических страданий его ближайших учеников – апостолов. Символическое значение лозы и ее плодов заключается в преемственности учения Христа апостолами: «Кто душу положит за други своя» (Ин. 15:13). Евангельский текст как бы объединяет всю символико-аллегорическую композицию иконы: нет никаких лишних деталей, все подчинено одной главной идее – идее великого Подвига. Тайная вечеря, Виноградная Лоза, Гроздья, Солнце и Луна – непременные космические образы искупительной жертвы и евхаристического таинства.

Рис. 4. Резная икона "Распятие с предстоящими". С-19.

В связи с изучаемым нами памятником, в ростовском собрании интересна еще одна резная икона «Распятие с предстоящими» (нач. XIX в., Рис. 4). Икона в киоте, также значительных размеров 93 х 55 х 9 (в см)28. При детальном рассмотрении двух рельефов явным являются общие принципы композиционного построения средника из разных частей, увеличение образа Христа, сочетание техники плоско – рельефной резьбы с элементами скобчато – выемчатого орнамента, наличие Солнца и Луны. Близкими по рисунку являются линии деталей одежды, стен и башен Иерусалима.

Учитывая манеру резьбы, можно высказать предположение, что обе иконы могут относиться к одному времени, хотя и отличаются рельефом (в иконе «Распятие с предстоящими» рельеф проработан еще меньше). Возможно, эти две иконы изготовлены в одном центре, может быть, в одной мастерской. Подтверждением этого является тот факт, что вторая икона была передана музею тем же Ф.А. Бычковым, в том же году, что и первая, в 1888 г. Резьба обеих икон сухая, порезки порой грубоватые, нет тщательности в проработке деталей. Такая манера в искусстве характерна для конца XVIII – начала XIX в., когда происходят утраты былого мастерства, приемы резьбы становятся схематичными, техника менее совершенной. Мастера копируют древние образцы, часто подражая западным веяниям.

На Западе существовала традиция в деревянных резных иконах вокруг центрального образа размещать раму с лозой и гроздьями, наподобие нашей иконы. Памятники такого плана отличаются плоскостностью резьбы, стремлением к симметрии, простотой и ясностью композиции. Такие памятники, в частности, образ Богоматери в резной раме с листьями и плодами вокруг центрального образа, можно увидеть, например, в церкви Параскевы Пятницы во Львове29. Мы не можем провести аналогию с памятниками, имеющимися в собраниях других музеев, так как резные иконы остаются малоизданными. Близкие по манере исполнения рельефа памятники имеются в других собраниях. К примеру, резная икона «Вход в Иерусалим» (кон. XVIII в.) из собрания Рязанского музея-заповедника30. Та же разделка плоскости, аналогичные приемы в резьбе листьев, плодов, стен Иерусалима, подобное же пластическое решение архитектурных деталей.

Исходя из приведенных выше фактов, можно сделать некоторые выводы:
– Мы датируем резную икону «Распятие со страданиями апостолов» из ростовского собрания нач. XIX в.
– Икона относится к довольно редкому иконографическому изводу, прямых аналогов которого в резной пластике мы пока не нашли.
– На пластическое решение данного рельефа, несомненно, влияние западных традиций, творчески переработанных народными мастерами.
– Исследование графики позволяет восполнить утраты клейм.
– Наличие в собрании ГМЗРК еще одной резной иконы «Распятие с предстоящими» выявляет некоторые закономерности в стилистике и манере резьбы.
– По своему замыслу резной образ несет евхаристическую символику.
– Функциональное назначение иконы – образ «Распятие со стаданиями апостолов» в домашнем обиходе являлся частью иконостаса.

  1. Бобринский А.А. Народныя русскiя деревянныя изделия. М., 1911-14. Вып. V-XII; Николаева Т.В. Произведения мелкой пластики XIII-XVII вв. в собрании Загорского музея. Каталог. Загорск, 1960; Соболев Н.А. Русская народная резьба по дереву. М.-Л., 1934; Леонов А.И. и Померанцев Н.Н. Деревянная скульптура // Русское декоративное искусство. М.,1962. Т. I; Чекалов А.К. Народная деревянная скульптура русского Севера. М.,1974.
  2. Рындина А.В. Иконный образ и русская пластика XIV-XV вв. // Древнерусская скульптура. М.,1991.С. 6-34; Она же: К проблеме изучения древнерусской пластики. Русь. Византия. Запад // Древнерусская скульптура. М.,1996. С. 5-17; Соколова И.М. Резной храмовый образ из московской церкви Никиты-мученика // Древнерусская скульптура. М.,1993. С. 138-150; она же: Об одной группе резных ростовских икон XVI в. // Древнерусская скульптура. М.,1996. С. 40-54; Власова О.В. Резные иконы из Пермского региона в аспекте эволюции // Древнерусская скульптура. М.,1996. С. 130-142; Плешанова И.И. Резные иконы Государственного музея // Памятники культуры. Новые открытия. М.,1976. С. 205; Уханова И.Н. Некоторые замечания о резном дереве северного края // Доклады географического общества СССР. Л.,1968. Вып. 5. С. 25-26; она же: Резная доска – редкий памятник русской ксилографии // Сообщения Гос. Эрмитажа. Л.,1974, XXXIX.; она же: Резные деревянные иконы Русского Севера // Народное искусство. Исследования и материалы. СПб, 1995. С. 54-56; Стругова О.Б. Святое искусство Руси. М.,1998; Томсинский С. В. Старообрядческие доски из Тихвина Бора // Сообщения Гос. Эрмитажа. Л.,1983. XLVIII, С. 18-19; Он же: Об одном направлении в мелкой культовой пластике Заонежья // Сообщения Гос. Эрмитажа. Л., 1986. II. С. 28-30; Винокурова Э.П. О художественном наследии Выго-Лексинской старообрядческой пустыни (состояние вопроса) // Старообрядчество в России (XVII-XVIII вв.). М.,1994. С. 138-162.
  3. ГМЗРК, инв. номер С-112.
  4. Бычков Федор Афанасьевич (1861-1909) – исследователь местной истории, генеалог, археограф, коллекционер. Был одним из дарителей Музея Церковных Древностей, куда передал немало книг, рукописей, икон, монет. Им составлен также путеводитель по музею. Подробнее см.: Ярославские краеведы. Ярославль, 1988. С. 9-10. Благодарю за предоставленные сведения Н.А.Дементьеву, хранителя фондов ГМЗРК.
  5. Изображение одной из синайских икон см.: Лидов А.М. Византийские иконы Синая. М.-Афины, 1999.С. 45.
  6. Лазарев В.Н. История византийской живописи. М., 1986. Илл.396.
  7. Забелин.И.Е. Домашний быт русских царей в XVI-XVII вв. Кн. IV. М.,1862. С. 143.
  8. Егоров Н.М., священник Николай Чернышев, А.Г.Жолонзь. Роспись галерей церкви св. Иоанна Богослова митрополичьего двора Ростова Великого // Искусство христианского мира.II. М.,1998. С. 86-92; Уточнение сюжетов см.: Никитина Т.Л. Система росписи церкви Иоанна Богослова ростовского архирейского дома // Сообщения Ростовского музея. Вып. Х. Ростов, 2000. С. 121.
  9. См.: Украинские книги кирилловской печати XVI-XVII вв. Каталог. М., 1981. Илл. 873.
  10. Ровинский Д. Народные картинки. СПб,1881. Кн. V. С. 14-15.
  11. Там же. С. 26-27.
  12. Данные приводятся Чубинской В.Г. См.: Чубинская В.Г. Икона Федора Рожнова «Распятие с апостольскими страданиями». Опыт символико-аллегорической интерпретации // Труды Всероссийской научной конференции, посвященной 300-летнему юбилею Отечественного флота. Переславль-Залесский, 1992. II выпуск. С. 96.
  13. ЯИАМЗ, инв. номер 41527.
  14. Видимо, в Музей Церковных Древностей икона поступила в лучшей сохранности, так как утраты средника не отмечено. Из утрат указано лишь одно клеймо-апостола Варфоломея. См.: Книга Ц-2, инв. номер 88 / 39, Богословский И. Описание икон, хранящихся в ростовском Музее Церковных Древностей. Ростов-Ярославский, 1910. С. 79-80.
  15. Рындина А.В. К проблеме изучения древнерусской пластики. Русь. Византия, Запад // Древнерусская скульптура. М.,1996. С. 12-13.
  16. О надписи см.: Припачкин И.А. Иконография Господа нашего Иисуса Христа. М., 2001. С. 7-8.
  17. ГМЗРК, инв. номера Г-453, Г-374.
  18. Ровинский Д. Русскiя народныя картинки. СПб.,1881. Кн. III. С. 358-361.
  19. Мысль о том, что западноевропейская гравюра послужила основой для написания некоторых икон, высказывают некоторые исследователи. См.: Звездина Ю.Н. Тема времени и образы апостолов // Искусство христианского мира. М., 2000. Вып. IV. С. 288.
  20. Указанная работа. С. 79-80.
  21. Сказание святого Епифания Кипрского о двунадесяти святых апостол, где кейждо их проповеда и как скончашеся и святая их телеса где положена суть // Апостол. М., 1697. Л. 1-3.
  22. Димитрий Ростовский. Жития святых. М.,1759. Кн. IV. Л. 441-444.
  23. Растительная символика рассматривается некоторыми авторами. См.:Уваров А.С. Христианская символика. М.,2001. С. 172-175; Звездина Ю.Н. Эмблематика в мире старинного натюрморта. М.,1977.
  24. Переводы с древних икон, собранные иконописцем В.П.Гурьяновым. М.,1902. С. 106.
  25. См.: Егоров Н.М., священник Николай Чернышев, А.Г. Жолонзь. Роспись галерей церкви св. Иоанна Богослова митрополичьего двора Ростова Великого… С. 88-89.
  26. Зякин В.В. Стенопись ц. Спаса на Сенях (научная справка).1982. ГМЗРК. Оп. 1. Д. 422. Л. 24-25.
  27. Бусева-Давыдова И.Л. Русский иконостас XVII в. // Иконостаc. Происхождение – Развитие – Символика. М., 2000. С. 634-640.
  28. ГМЗРК, инв. № С-19.
  29. Звездина Ю.Н. Растительный декор поздних иконостасов // Иконостаc. Происхождение – Развитие – Символика. М.,2000. С. 662.
  30. Русское искусство из собраний музеев центральной России. Каталог. М., 2000. Илл.76.

Петр Васильевич Хлебников (1799-1865), почетный гражданин города Ростова, купец, известный краевед и коллекционер. Он первым обратил внимание на необходимость восстановления Ростовского кремля. Документы, связанные с его жизнью и деятельностью хранятся в Государственном архиве Ярославской области, его Ростовском филиале и в архиве Государственного музея-заповедника «Ростовский кремль»1. До сих пор эти материалы внимание исследователей не привлекали.

В данной работе рассмотрены письма, хранящиеся в Ростовском филиале Государственного архива Ярославской области. Они охватывают небольшой, но насыщенный важными историческими событиями период времени, и являются ценным источником для изучения некоторых вопросов истории Ростова XIX в.

Все материалы имеют фондовые номера и располагаются в разных папках по годам, с 1848 по 1864 гг. Личные и служебные документы, а также часть писем написаны чернилами, аккуратным почерком, другая часть писем написана карандашом. В основном все документы и письма датированы (указаны число, месяц и год), а также указаны имена и фамилии адресатов. В письмах зафиксированы не только даты, но и зачастую раскрыты некоторые любопытные подробности. Письма представляют собой большую ценность и содержат массу ценнейшей информации. Важно помнить, что вся жизнь П.В. Хлебникова была связана с Ростовом, и именно об этом времени рассказывают его письма, которых насчитывается более ста.

Все письма можно разделить на три группы: Первая связана с его семьей, заслугами перед обществом и коммерческой деятельностью.

П.В. Хлебников был женат на Рыбинской купеческой дочери Глафире Александровне, урожденной Второвой. От этого брака у них было пятеро детей: два сына и три дочери. В 1848 г. его сыну Николаю исполнилось 12 лет. И в своем письме в Москву к Филатову 3 мая 1848 г. П.В. Хлебников писал: «Надеясь на родственное Ваше, к нам расположение, решился я отнестись к вам М.Г. с моею покорнейшею просьбою. Которая состоит в том, чтобы через Вас узнать достовернее, в котором из наших Коммерческих учебных заведений в Москве т.е: Коммерческом училище или Коммерческой Академии, могу я ожидать лучшаго нравственного и научного образования моему сыну. И отдают ли в заведения те, детей для обучения граждане Московские Высшаго разряда. Я слышал, что при Коммерческом училище есть еще пансион и его одобряют лучше, чем Коммерческое училище, по строгому надзору за детьми – которой де в Коммерческом училище не таков. И не можно ли сверх помещения моего сына, в которое место из тех заведений поручить его под надзор, какого либо из лучших учителей, и с какою за то платою. Есть еще в Москве институт восточных языков Лазоревых, одобряют и его. Но в нем, воспитываются и дети дворян, а мне бы хотелось поместить его в корпус свой»2. Позднее, из письма за 11 июня 1852 г. мы узнали, что Николай Хлебников, был воспитанником Московской Практической Академии Коммерческих Наук. Подробнее о своей семье 9 апреля 1863 г. к Ольге Семеновне Аксаковой3 П.В. Хлебников писал: «О семье моей сокращенно выписываю из семейного моего Хронографа.

1848 года дня дочь Катерина поступила в замужество, за ростовского Купца Мальгина. Она живет уже своей семьей и имеет четверых детей.

1859 года февр. 8 дня Сын Николай вступил в супружество с Угличскою Купеческой дочерью Екатериной Ивановной Зиминой.

1859 года ноябр. 17 дня после родов, у сына моего Николая померла жена, оставя после себя дочь Катерину.

1862 года апр. 29 дня дочь Лидия поступила в супружество за Вознесенского Влад. Губ. Купца Гречина. И живет своей семьей.

1862 июня 4 дня Сын Николай вторично вступил в супружество с дочерью Богородского Купца Марьей Никитишной Быковой. Живут при мне. Сын Сергей 20 лет не женат, живет при мне. Дочь Марья 14 лет живет при мне. 1860 года авг. 31 дня скончалась жена моя Глафира Александровна. Здоровье мое просто дрянь, лечился в Москве, нарочно ездил за советом к тамошним Гекимам и дознал на деле, что и они не Боги»4. О своей болезни в августе 1852 г. П.В. Хлебников писал: «Г-нь Сокольский болезнь мою признал Водяной, признал болезнию свойства Подагрического. Брюшную полноту, признал не внутри живота, а полнотой с наружной части его подобно ножной»5.

П.В. Хлебников владел домами, лавками и землею. В Ростовском филиале Государственного архива Ярославской области сохранилась «Подань» за 29 апреля 1847 г., где перечисляются «купчии» на недвижимые имения. Из писем к родственникам отмечу только два. Одно 3 июня 1848 г. в Воронеж: «Любезные Родные братец Иван Александрович и сестра Елизавета Васильевна. Мы душевно обрадованы получением от Вас вчерашний день письма от ч. мая увидя из онаго, что вы находитесь все в добром здоровье. Мы тоже благодарением Господу последнее время остались живы и здоровы. Только от Москвы и Ярославля боимся, чтоб не пришла и в наш город болезнь. В Ростове учреждены предохранительные меры»6. Второе письмо 26 января 1860 г., тоже в Воронеж Елизавете Васильевне П.В. Хлебников писал: «Люб. Сестра Елизав. Васильевна. Чрез Воронежского купца Г. Беляева отправляю к тебе икону Божией Матери Тихвинской, в серебряной ризе в коей весу 11 фунт. 13 золот., о получении ее, меня уведоми»7. Есть письмо к их дочери Елизавете Ивановне Черновой, а так же письма к Зиминым, Гречиным, Мальгину, Быкову, которые носят личный и семейный характер.

В двух письмах говорится о наградах П.В. Хлебникова. В первом письме от 19 февраля 1849 г. в Ярославль к Г. Вице Губернатору Валериану Николаевичу Муравьеву написано: «Милостивый Государь Валериан Николаевич! Чувство беспредельного почитания моего, к Господину министру Внутренних дел Льву Алексеевичу Перовскому, как к истинно-мудрому Сановнику Русскому, побудило меня к представлению Особ Его, портретов ныне благополучно Царствующих Государя Императора и Государыни Императрицы, сделанных по заказу моему в Ростове на финифти. Вы были столько ко мне добры, что при проезде Вашем чрез Ростов не отказались по просьбе моей принять решимость исполнить мое желание. Я душевно радовался, что усердие мое Господином Министром не было отринуто, и почитал себя счастливым, что удостоился представить свидетельство сердечнаго моего чувства, Тому Лицу, которое к чести истинных Русских Вельмож, со временем займет Именем своим достойное место в Истории нашей Отчизны; и после того я оставался спокойным. Но вдруг, совсем неожиданно, чрез Господина Ростовскаго Городничаго вручен мне Бриллиантовой перстень, Высочайше пожалованный мне за; поднесенные Его Императорскому Величеству, представленныя мною Господину Министру Внутренних Дел; эмалевыя портреты»8. Другое письмо, где говорится, о второй награде не датировано. В нем П.В. Хлебников писал: «...награжден я по Высокомонаршей милости золотою медалью, на Аннинской ленте, для ношения на шее. Приняв, с глубочайшим благоговением, ту Высокую для меня награду, по чувству благодарности моей, к старшему, родному моему брату, Почетному гражданину Ростовскому 2-й гильдии купцу Ивану Васильеву Хлебникову. Которой, заботливостию его ко мне, в младенческих моих летах, внушением доброй нравственности и образованием меня в летах юности, и до сих пор непрерывающимися попечениями его обо мне, достиг до того, что я, получив добрую веру, Ростовскаго Градскаго Общества, избран им был на службу. Начально, в учрежденной по Высочайшей Воле Комитет; для построения в городе Ростове мытного двора; а потом два раза, в Градския Главы, и по службе той удостоился Высочайшей награды. Я с моей стороны, желая достойно доказать ему, брату моему, чувства признательности моей к нему. За истинно родительския его попечения осмеливаюсь просить Особу Вашего Превосходительства, о представлении и ходатайстве Вашем у Всеавгустейшаго Монарха, Высочайше дарованную мне награду, передать старшему моему брату...»9.

Особенно трогательными являются письма, в которых видна забота П.В. Хлебникова о людях. В марте 1848 г. в своем письме в Москву к Г.Филатову он хлопочет за «...девушку Ростовскую гражданку по имени Анисью Федотову. Она имеет болезнь в руке, которую наши врачи выпользовавать наверное не брались, а сказали, что от этой болезни верной успех может получить она от Г. Овера который заведует Московской Городс. Больницей. Эту девушку мы так любим, что принимаем в ней участие, как будто бы была она нам родная»10. В другом письме от 18 апреля 1848 г. в Ярославль к Г.Севену П.В. Хлебников хлопочет за «...близкого приятеля Ивана Абрамовича Петрова, который…имеет расстроенное здоровье»11. В письме от Ростовских граждан Начальнику Яр. Губернии Алексею Петровичу Бутурлину12 в июне 1848 г. П.В. Хлебников писал: «...г. Ростов ныне опять поставлен в то же беспомощное положение и, тем более что эпидемическая болезнь, кроме прежних мест по уезду, начала оказываться и по другим местам. Отлучки врача из города делаются ныне не только почти каждодневно, но часто даже и без возвращений его в город на ночное время, почему жители города Ростова остаются уже без всякой надежды на пособие врача. А вместе с ними подвергаются той же участи и приезжающие, и приходящие в г. Ростов для поклонения Святым Угодникам Божиим опочивающие здесь в весьма немалом числе богомольцы»13. Января 1860 г., П.В. Хлебников пожертвовал для городской больницы два флигеля, а позднее два ковра.

С 1842 г. в Ростове существовал денежный налог на недвижимые имения. В качестве примера приведу два письма. В апреле 1848 г. в Ярославль к Г. Селецкому П.В. Хлебников писал: «Доброе Ваше ко мне расположение дало мне решимость прибегнуть к Вам с моею покорнейшею просьбою не за себя, а за бедных, почти нищих Ростовских граждан у коих описано последнее их достояние домишки для продажи их за неплатеж денег…По должности кандидата Головы до дня праздника Св: Пасхи служа в Думе, Бог привел мне вместе с прочими членами думы представить Господину начальнику губернии о том, чтоб недоимки с бедных граждан рассрочить на пять лет без процентов»14. Другое письмо не датировано, но по времени относится к 1863-64 гг. и адресовано Графу Блудову15: «Ваше Сиятельство Милостивый Государь граф Дмитрий Николаевич! Тягостное положение, по обременению денежными налогами, вынудило меня старика, удрученного болезнями беспокоить особу Вашего Сиятельства изложением пред Вами обстоятельств дела и просить Вас, как Ангела Божия подать руку помощи Вашей не имеющему кроме особы Вашей никакой надежды к Избавлению от того тягостного положения, в котором нахожусь и я. Для налога того, недвижимому имению производится оценка и по оценке изыскивается в квартирную подать по 11/2 процентов с той суммы, в которую оценивалось имение. Оценка производится по доходам с имущества. Кроме этого налог квартирной повинности несут недвиж. имущ. принадлежащие лишь обывателям города. А имения принадлежащие городу находящиеся в ведении городской думы от налога на квартирную повинность освобождены. Не платить налога нельзя взыскание будет производиться экзекуцией. А потом и подвергаться продаже с аукциона. В этом положении нахожусь и я. После бывших пожарных случаев, во время которых, сгорели мои несколько имений я, должен был взойти в значительные для меня долги. В чаянии сделать честную расплату, но обременение налогами поставляет меня в крайнее положение и подвергает страху придти из порядочного благосостояния в бедность...»16.

Письма раскрывают разносторонние интересы П.В. Хлебникова. Активно занимаясь торговыми делами и общественной деятельностью, П.В. Хлебников, тем не менее, находил время для занятий огородничеством. В письме в Ярославль Оловянишникову в апреле 1848 г. Хлебников писал: «Благодарю Вас Почтеннейший Арсений Иванович за выполнение просьбы моей, об этом я узнал из письма Вашего, которое, я имел честь получить вчера. Вы пишете, что свеженькие, яички лучше нравятся. Я этого не опровергаю и вместе с тем знаю, что другие и подержанных не бросают иногда потому, что они не уступят еще другим и свежим… Впрочем, у всякого свои правила. Пошел бы к Вам и поболтал, да тоже от одного знакомого слыхал, пиши себе, что хочешь, а мы дело свое делаем. Коли можете пособить мне, Вам большое спасибо, даже с приложением осенью куста Жолтаго крыжовнику, а нельзя, и за нельзя все так же спасибо, и все так же с крыжовником. Присем же препровождаю к Вам малины. Да желал бы и еще Вам служить из огорода моего, из всего того, что у меня есть, и чего нет у Вас»17. П.В. Хлебников был владельцем большого яблоневого сада. Где именно располагался его сад, мы не знаем, но как сажать яблони Хлебников знал прекрасно. В письме в 1863 г. к Г. Сырейшикову в Ярославль П.В. Хлебников писал: «При посадке яблок, прикажите в ушате воды развести красной глины, и окунувши корень в этот раствор садите яблоню в землю, и садите ее не совсем прямо, а немного наискось. Потом, когда она примется, ее можно к колику выправить»18.

Кроме всего прочего П.В. Хлебников сочинял стихи. Некоторые из них хранятся в Ростовском филиале Государственного архива Ярославской области под названием «Дело от безделья». Вот одно из его стихотворений:

Нукате, ребятушки, мы песенку споем,
Как добры солдатушки, мы жизнь нашу ведем.
Нет нужды, печали нам о лишнем толковать.
Одно надо бравому, свое лишь дело знать.
Хлеба для нас вволюшку и каша есть и соль,
А воды по горлышко и пьем хоть не неволь.
Царска омуниция, с иголочки нова
И черной ус нафабреной, и гладка голова.
В ранце, будто в житнице накладено всего,
Там много есть казенного, а часть и своего.19

Вторая группа писем связана с торговыми делами П.В. Хлебникова. Он вел переписку со многими купцами из разных городов, но чаще с купцами из Ростова, Ярославля, Москвы и Петербурга. П.В. Хлебников писал о себе: «Торговлю ныне не произвожу». Он занимался тем, что сдавал купцам во время ростовских ярмарок дома и лавки для торговли, а так же принимал товар. В письме к Зубову в Александров в январе 1863 г. П.В. Хлебников писал: «…в декабре мце прошлаго года, я просил Вас известить меня; нужна ли Вам будет на Ростовскую ярмарку ныняшнего года Квартира и лавка, так как, я слышал, что будто бы Вы в ярмарке нашей быть не распологаете. Ныне вторично Вас прошу о незамедлительном извещении Вами меня в противном случае, я чтоб не потерять польз моих, должен передать помещения, занимаемые вами другим»20. В другом письме от 18 февраля 1848 г. в Романов к Г. Трутневу П.В. Хлебников писал: «Вчерашний день пришел в Ростов товар Вам адресованный по накладной Г. Ивана Трутнева из Петербурга на 27 подводах. Извозчики, явясь ко мне, просили меня принять его, а в случае отказа хотели заявить о просьбе своей в полицию, чтоб за время простоя получить от Вас деньги. Для избежания чего сего дня я решился приказать сложить его в занимаемую Вами лавку ...»21. Есть несколько писем, из которых мы узнали, что П.В. Хлебников владел акциями, облигациями, кредитными билетами, страховыми свидетельствами одним словом всем тем, что относится к «финансовому составу». По этому поводу отмечу одно письмо, адресованное в Петербург Щапову: «Сего дни с почтою посланы мною во 2е Страховые от огня общества деньги за Мальгинские имения, где я ныне состою опекуном, почему и прошу не замедля, в оные сходить и получить страховые свидетельства...»22.

К третьей группе документов относится информация об активном участии П.В. Хлебникова в восстановлении Ростовского Кремля. Осуществлению проекта помешала начавшаяся Крымская война. В марте 1863 г. к О.С. Аксаковой П.В. Хлебников писал: «Матушка Ольга Семеновна! Я к Вам с моею задушевной просьбой – Вашей Материнской просьбой убедите Ивана Сергеевича, напечатать в Его Газете День при сем препровождаемую статью о Ростовском Кремле. По длине ее, я не смею сам отнестись к нему о том. Она служит дополнением напечатанных двух статей в 10 № газеты День. Я не смею и думать, чтобы Иван Сергеевич поскупился для Ростов(ского) Кремля употребить несколько листов лишней бумаги и заплатою за ее за напечатание. Но (от чего Боже сохрани) я на одной медали прочитал, что и небывалое бывает, то в таком случае я беру на себя все лишние издержки. Поскладнее, если время есть, я прошу ее обработать, а выпусков ради Бога не делать и напечатать ее незамедля, чтобы она не отделялась от напечатанных статей Дня в 10 № газеты... Если бы нужно было подписать статью, хотя псевдонимом, то я желал бы, чтобы она получила подпись названия колокола описанного в статье под именем «Ясак». Тот сзывает православных на молитву, а составитель статьи, на помощь дряхлому кремлю»23. В апреле этого же года П.В. Хлебников писал: «За что же Матушка статью о Ростовском Кремле не пропустить в том виде, как она составлена. В ней изложено мягче чем в статьях о Духовенстве Греческом, которое мы чтим, и о духовенстве П:Бургском, которое бедного попа запрятоло в Сузд. Монастырь. В ней описано все справедливо, пусть поверят»24. И вот в июле 1863 г. в Петербург, к Г.Сухомлинову25 П.В. Хлебников писал: «Старик наш Кремль, как Сфиникс начинает обновляться, и много мест уже в нем Храниловым исправлено; Да и Святитель после любезностей, напечатанных в газете День, начинает пошевеливаться. В № 15-м «День» еще помещена статья о Ростовском Кремле и довольно кажется, назидательна»26. Письма П.В. Хлебникова заканчиваются 1864 г., примерно за год до его смерти.

Благодаря этим письмам мы смогли узнать нечто новое и интересное о жизни Ростова XIX века. А так же о жизни П.В. Хлебникова, то чем он занимался, как относился к себе и окружающим, что огорчало и радовало его. Остается надеяться, что со временем обнаружатся новые материалы, благодаря которым мы будем гораздо больше знать о жизни и деятельности краеведа и коллекционера XIX века – Петра Васильевича Хлебникова.

  1. ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. ДД. 1021, 1022, 1026. ГМЗРК. Р-774. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. ДД. 1,2,3,4,5,6.
  2. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2. Л. 36 об. – 37 об.
  3. Аксакова Ольга Семеновна, урожденная Заплатина (1793-1878) – мать известного русского писателя и публициста Ивана Сергеевича Аксакова.
  4. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 4. Л. 11-12.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 3. Л. 3.
  6. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2. Л. 42.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 3. Л. 11 об.
  8. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1. Л. 2 об.
  9. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1. Л. 8.
  10. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2. Л. 21 об-22.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д.2. Л. 34.
  12. Бутурлин Алексей Петрович (1802-1863) – ярославский губернатор в 1846-1862 гг.
  13. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2. Л. 47-47 об.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2. Л. 29-29 об.
  15. Блудов Дмитрий Николаевич (1785-1864), граф – в молодости член литературного общества «Арзамас», в 1832-1837 гг. министр внутренних дел, в 1837-1839 гг. министр юстиции, с конца 1839 г. управляющий 2 отделением собственной его императорского величества канцелярии, с 1861 г. председатель Государственного совета и Комитета министров.
  16. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 4. Л. 50-55 об.
  17. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2. Л. 35-36.
  18. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 4. Л. 46-46 об.
  19. РФ ГАЯО. Ф.230. Оп. 1. Д. 5. Л. 4.
  20. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 4. Л. 2 об.
  21. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2. Л. 12 об.
  22. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2. Л. 13 об.
  23. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 4. Л. 5 об-6 об.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 4. Л. 12 об.
  25. Сухомлинов Михаил Иванович (1828-1901) – русский ученый, историк литературы. В 1872 г. избран академиком, с 1899 г. председатель II отделения академии наук, а с 1900 г. так же и вновь учрежденного разряда изящной словесности.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 4. Л. 41, 41 об.

Иван Алексеевич Фуртов – второй сын Алексея Семеновича и Дарьи Ивановны Фуртовых. Алексей Семенович в истории промысла известен по книге своего третьего сына Константина «Финифтяное производство. Пособие для мастеров»1 и «Подробному отчету о ростовской выставке 1880 года»2 А.А. Титова.

В документах на равных встречаются обе фамилии и Яйцов и Фуртов, в брачном обыске 1887 года про невесту сказано, что она дочь ростовского купца Алексея Семеновича Яйцова, а в скобках добавлено: «…а ныне и Фуртова». Но сын Ивана Алексеевича – Николай Иванович (о котором еще пойдет речь), подавая прошение об отказе от двойной фамилии, ссылался на метрическую роспись церкви Преображения за 1850 год о рождении отца, где, видимо, стояла одна фамилия – Фуртов. Кроме того, в записи брачного обыска за 1846 год3 и Алексей Семенович и его отец Семен Яковлевич названы только Фуртовыми, а не Яйцовыми. Значит, приставка Яйцовы появилась позже, во второй половине XIX века.

Как пишет Константин Фуртов, Алексей Семенович в молодости был очень беден, но «…много трудился, ходил пешком к Троице Сергию и в Москву, а затем купил лошадь и стал уже на лошади с товаром ездить в Воронеж и Задонск; а потом в Киев»4. Алексей Семенович происходил из семьи ростовских посадских Семена Яковлевича Фуртова и Хионии Яковлевны Филатовой5. Проживали Фуртовы в Ямской слободе в приходе церкви Преображения Господня6. Алексей Семенович женился в 1846 году на Дарье Ивановне – дочери унтер-офицерской вдовы Арины Никифоровны Родионовой7 и проживал у нее на квартире, уже занимаясь финифтью и имея малого брата Николая в учениках8. Кроме Алексея Семеновича, в 1849 году в числе финифтянщиков назван другой его брат Иван. В тридцать лет Алексей Семенович уже торговал в своей лавке у собора разнообразным товаром – детскими игрушками, старыми книгами, финифтяными штуками и образками, зеркальцами, счетами и т.д.9 У Алексея Семеновича было 6 сыновей и три дочери10. Из них – Николай, Иван, Константин и Василий были связаны с промыслом. Николай с 1867 года торговал в одной из лавок11. Их было две. Одна – у собора с галантерейным и церковным товаром12, в другой продавали чай, сахар и разую бакалею13. В 1883 году Николай Алексеевич заведовал мастерской серебряных и аплековых изделий и финифтяных образов14. Финифтяное дело, видимо, он продолжил в Ярославле, куда первоначально было адресовано одно из писем к нему, на которое пришлось отвечать Ивану Алексеевичу. После Николая Алексеевича лавку, а затем и мастерскую принимал третий брат – Константин – автор «Пособия для мастеров»15. В конце XIX века заведовать мастерской стал младший брат Василий16.

Иван Алексеевич Фуртов
Рис. 1.

Имя второго сына Алексея Семеновича – Ивана (Рис. 1.) в ростовских архивных документах встречается редко. Братья, судя по всему, долгое время имели общий с отцом капитал. И обязанности в семье были распределены таким образом, что Ивану Алексеевичу была отведена одна из важнейших обязанностей в деле – сбыт изделий за пределами Ростова. Именно эта торговля, а не ростовская лавка, судя по объемам продаж, приносила основной доход семье. Напомним, что писал о Фуртове А.А. Титов: «Товар сбывает почти по всем монастырям России и имеет летом свои лавки в Киеве, Воронеже и Задонске и во все время Нижегородской ярмарки. Кроме того, передает товар в Санкт-Петербург и Москву. Большой сбыт товара… зависит преимущественно оттого, что, имея хорошие средства, всегда может купить, даже без требования товар дешевле и отпускает в монастыри и другим торговцам в кредит от 12 до 18 месяцев, получая с них деньги по мере выручки»17. Именно такими операциями и занимался, судя по его переписке с клиентами, Иван Алексеевич, который принял это дело от отца еще до того как о нем написал Титов в 1880 году. Известно, что в торговых операциях Ивану Алексеевичу помогал его сын – Константин.

Иван Алексеевич Фуртов родился в 1850 году, был дважды женат, от первого брака остались сын Константин и дочь Александра, от второго – было десять детей18, но не все жили долго. Пока известно о судьбе четверых – Николая, Владимира, Марии и Ольги. Как долго прожил сам Иван Алексеевич, выяснить, пока не удалось. На фотографии, где он изображен со своей женой Марфой Артемьевной, рукой Николая Ивановича сделана надпись: «…1915-16 гг.» (Рис. 1). Похоронен Иван Алексеевич в Москве на Ваганьковском кладбище, его жена Марфа Артемьевна – в Ростове, в районе Спасского бульвара19.

Долгие годы архив Ивана Алексеевича находился у его сына – Николая Ивановича Фуртова, который умер в 1988 году на 97 году жизни. Николай Иванович сам человек сложной и интересной судьбы. Он родился в 1891 году. По окончании в 1907 году Ростовского четырехклассного приходского училища, где, кстати, среди преподавателей был Александр Иванович Звонилкин, учился при Нижегородском Костантиновском межевом институте. Затем служил помощником землемера землеустроительной комиссии Нижегородской губернии. За свою работу неоднократно поощрялся – в 1911 году получил премию в 50 рублей, на которую купил фотоаппарат. До сих пор сохранились стеклянные негативы, изготовленные в те годы. В 1913 году Николай Иванович был награжден памятной медалью в честь 300-летия Дома Романовых. В первую мировую войну он находился в действующей армии в составе 12-ой роты 11-го Финагорейского Гренадерского полка. В августе 1914 года в Австро-Венгрии был взят в плен. Сохранились полученные им в плену письма из родного дома. В Великой Отечественной войне участия не принимал, так как имел врожденный порок сердца, но взял в семью двухлетнюю девочку, вывезенную в Борисоглебский детский дом из блокадного Ленинграда. У нее, приемной дочери Николая Ивановича Фуртова, Ольги Николаевны Разумовской, до сих пор хранится часть архива Ивана Алексеевича, который мы и используем в данной работе. Переписка Ивана Алексеевича со своими клиентами поступила в музей от Натальи Валерьевны Потаниной – дочери Ольги Николаевны20.

Судя по рассказам Ольги Николаевны Разумовской, Николай Иванович Фуртов бережно хранил память о своей семье. Он сам начертил план отцовского дома, адрес которого известен нам по письмам клиентов Ивана Алексеевича. Но изобразил он только помещения второго этажа – жилые.

Ивану Алексеевичу принадлежал дом № 18 на ул. Покровской, что подтверждает и хранящаяся в музейной библиотеке карта21. Дом хорошо сохранился до наших дней, нет только деревянного флигеля (как его называет Ольга Николаевна). Это каменное двухэтажное здание, стоящее торцом к улице. Деревянная только выходящая на улицу часть второго этажа.

Сегодня к архиву Ивана Алексеевича Фуртова можно отнести не только письма его клиентов, но и фотографии, графические материалы, бумажные иконы и различные образцы иконографий, судя по всему, используемые им при заказах финифти мастерам. Переписка включает 120 единиц писем, отдельных конвертов, почтовых карточек, визиток. Состояние архива нельзя назвать идеальным – разрывы бумаги, почти везде вырезаны марки. Письма охватывают период в сорок лет с 1876 по 1916 годы. Основная масса корреспонденции была получена в 1890-е годы.

По содержанию архив можно разделить на два основных комплекса писем – к непосредственным заказчикам в монастырях или крупных храмах и к посредникам, поставлявшим финифтяные миниатюры к ювелирам для последующего их использования в окладах икон, складней, подризных икон. Ювелирные фирмы, с которыми работал Иван Алексеевич Фуртов, находились в Киеве и в Москве. В Киеве Фуртов работал через М. Саврасова, фирму К.П. Ярославского, О. Аниканкину, Фомина(?), в Москве через В.Д. Дьячкову и В.К. Збука.

Кроме писем к Ивану Алексеевичу Фуртову по вопросам торговли, представлены так же: письмо Дарьи Ивановны (его матери) к настоятелю Бахчисарайского скита, по поводу долгов умершему мужу22, извещение Податного инспектора по квартирному налогу23 и черновик ответа ему И.А. Фуртова24, визитка околоточного надзирателя г. Екатеринослава25. Одно из писем26 – о закупке меди у Марии Григорьевны Бозловой подтверждает архивные сведения о том, что Фуртовы занимались изготовлением белых пластин под роспись.

Среди адресатов монастырской группы представлены в большинстве случаев заведующие иконными лавками и казначеи. Из настоятелей монастырей письма подписывали архимандриты: Николо-Угрешского монастыря – Валентин27, Иверского монастыря (г. Валдай) – Амвросий28, Кирилло-Белозерского монастыря – Иаков29, Крестовоздвиженского монастыря (г. Полтава) – Виталий30, Киево-Синайского Греко-Екатерининского монастыря – Мелентий31, Никандровой пустыни Псковской губернии – Никодим32, игумены: Троицко-Зеленецкого монастыря Санкт-Петербурга – Порфирий33, Курского Знаменского монастыря – Маврикий34, зав. подворьем Николо-Угрешского монастыря в Москве – Феогност35; игуменьи: Успенского Княгинина монастыря (г. Владимир) – Маргарита36 и ее преемница Августа37, Козельщанского монастыря, (г. Кременчуг) – Агния38 и ее преемница Олимпиада39. Из архиереев – епископ Макарий40 (г. Свияжск Казанской губ.)

Среди регионов, куда посылал эмалевые иконки Иван Алексеевич, можно выделить юг России (Украину), где самым крупным заказчиком была Киево-Печерская Лавра, и Центральный район.

Переписка с монастырями была освещена в прошлогоднем докладе Л.Л. Полушкиной (яиахмз). Мы остановимся на переписке с посредниками.

Это были люди светские, обеспеченные. Письма они писали на именных бланках и отправляли в именных конвертах, в крайнем случае, с собственными штампами. Яков Кириллович Трофименко из Харькова в 1892 году даже сообщил номер личного телефона. Переписка с посредниками представляет наибольший интерес, так как в ней указаны требования к товару.

Самое раннее, из представленных писем, было получено в 1876 году от киевского посредника Михаила Саврасова (последнее от него – в 1896 году). В 1893 году Саврасов служил в киевской Ремесленной управе товарищем старшины41. Он представлял интересы одной из киевских ювелирных мастерских. В Киеве он имел связь с другим крупным посредником, из работавших с Иваном Алексеевичем, – К.П. Ярославским42. В письме 1893 года он упоминает еще об одном общем знакомым с Фуртовым – Николаем Ивановичем Соколовым43, который уже прекратил торговлю. Саврасов покупал финифть крупными партиями для ювелиров, которые либо просто оправляли ее, либо вставляли в складни и иконы. Судя по тому, что Саврасов мог отдать сразу 10 тысяч пластин в оправу44, на него работало много мастеров. Законченные иконы сбывались в Киево-Печерской Лавре. Самое раннее из дошедших до нас писем от Саврасова 1876 года не начало переписки, где корреспонденты только знакомятся друг с другом и договариваются о высылке образцов или прейскуранта на изделия. В 1876 году Саврасов уже заказывал пластинки для подризных икон Спасителя и свт. Николая размером в 1 и 2 вершка. Риза должна была быть изготовлена в Киеве по получении пластин. Позже Саврасов уже сам высылал ризочки45, под которые Фуртов заказывал финифть. Подризные пластинки, должны быть не очень выпуклые, как можно более плоские. В собрании музея есть такие пластинки, поступившие как раз от Фуртова Н.К. – сына Константина Алексеевича – брата нашего адресата. Это изображение лика Богоматери и ее рук46.

В 1892 году Саврасов заказывает 2000 пластин для медных бирюзовых иконок47. К качеству пластин для этих иконок, видимо, предъявлялись более высокие требования, так как ценились они несколько выше – уже не 5, а 10 рублей за тысячу.

В одном случае Саврасов оговаривал цвет пластин, возможно без росписи, в другом цвет фона – темно-серый48. Он заказывал самые почитаемые в Киеве иконы: Успение Богоматери Печерскую, Варвару Великомученницу, Андрея Первозванного, Афанасия Сидящего, Николая Угодника, архангела Михаила, Феодосия Черниговского, целителя Пантелеймона, а также особо почитаемые в то время иконы Богоматери Почаевской и Козельщанской. Последняя была явлена в 1881 году.

Другим крупным посредником в Киеве был магазин Ярославского. Среди известных украинских ювелиров второй половины XIX в. встречается имя И. Ярославского49, возможно, фирма К. Ярославской принадлежала одной из его наследниц. Таким образом, в Киеве Иван Алексеевич сотрудничал с известной ювелирной мастерской. Причем, с кем именно в этой мастерской, имел дело Фуртов уяснить сложно. На большинстве писем стоит штамп – Мастерская золотых и серебряных изделий К.П. Ярославской, г. Киев, Андреевский спуск, 2150, в другом случае, указан адрес Кирилла Ивановича Ярославского – владельца лавки, в конце писем – штамп «Ксений Ребенков»51 и подпись Иосиф Ребенков. Письма охватывают период с 1890 по 1893 годы. Магазин или мастерская имели антикварно-реставрационную направленность, так как рекламировали «Прием разнообразных церковных работ как новых, так и для исправления». Известно, что И. Ярославский в творчестве использовал античные мотивы, т.е. придерживался исторического направления в искусстве, основного в те годы. Отношения Фуртова с этой организацией были не столь дружественными, как с Саврасовым. В одном из писем Иосиф Ребенков предлагал «разделаться» и выслать товар обратно с вычетом почтовых52. Несмотря на это, он заказывал крупные партии финифти даже по 20 рублей тысяча, т.е. не самых дешевых. Финифть он называл черепками, тематика была той же, что и у Саврасова.

Среди посредников на юге России можно также выделить Якова Кирилловича Трофименко. Представлены его письма за 1888-1893 годы. Судя по штампам, в круг внимания Трофименко входили чулочные и кушачьи товары, иглы, вино и спирт, шерстомотальное производство. Яков Кириллович, видимо имел дело с двумя братьями Фуртовыми: Николаю Алексеевичу он писал в Ярославль53, Ивану Алексеевичу – в Ростов. Трофименко заказывал уже оформленные пластинки – фольговые или «чтобы оборотная сторона была металлическая, с аплековой оправой, луженой, двуличные». Заказывал Яков Кириллович в основном иконы Богоматери Владимирской, Богоматери Ахтырской, Афонасия Сидящего.

Видимо, через Трофименко, завязалась переписка с другим харьковским адресатом – Павлом Даниловичем Дудником – старостой Воскресенской церкви в селе Ольшаны, имевшем лавку в Харькове. Дудник не только выслал Фуртову пять серебряных вызолоченных обручков с напрестольного Евангелия, но и прислал образ Воскресения Христова «… чтобы копия в копию была и ваша работа, а если можно, то и лучше…», в случае хорошего исполнения сулит другие заказы, так как «… в наших Ольшанских церквах много финифтовой утвари и многие спрашивали за Вас»54.

Из московских адресатов можно назвать предприятие Варвары Дадовны Дьячковой, письма от ее имени подписывались другим человеком. Переписка с 1892 по 1899 годы. В данном случае, в письмах отражено начало деловых связей. Первое письмо от 1892 года адресовано Торговому Дому Титова и Малоземова с заказом на изготовление образков Смоленской Божьей Матери по предложенному образцу и целителя Пантелеймона55. В следующем по времени письме содержится просьба к Фуртову забрать заказ у Титова и Малоземова, которые его не выполнили. Образки впоследствии должны были монтироваться в оклады56. Таким образом, предприятие Дьячковой либо само являлось ювелирной мастерской, либо было посредником.

Возможно, на такое же предприятие работал в Москве и Василий Ксенофонтович Збук. Переписка за 1891-1892 годы. Збук, в одном из писем, напоминает Ивану Алексеевичу, что если его не устроит цена, то он обратится к другим продавцам57. Он напоминает, что есть «…Ваш брат и Рыбаков»58. Следовательно, в 1892 году, по крайней мере, два брата вели самостоятельную торговлю, скорее всего вторым братом был старший Николай, к которому в Ярославль и писал Трофименко. В заказах Збука указаны только форма пластинок (круглые и овальные) и цвет (белые и желтые), причем в больших количествах59, что дает возможность предположить, что речь шла об одноцветных эмалевых пластинках, игравших роль просто цветного пятна в окладе. В музейном собрании есть икона в окладе, украшенном одноцветными эмалевыми дробницами, речь идет об иконе «Воскресение Христово с двунадесятыми праздниками» из коллекции Волнухина.

Таким образом, переписка Ивана Алексеевича Фуртова позволяет сделать вывод о том, что в конце XIX века, уже на другом уровне, наряду с производством большого количества самостоятельных икон, вновь возрастает прикладное значение ростовской финифти. Ростовская финифть не оказывается на задворках общего художественного процесса, в котором получили высочайшее развитие другие виды художественного эмальирования, применявшимися ведущими ювелирными фирмами, а принимает в нем активное участие.

Сегодня мы могли бы разнообразно проиллюстрировать письма клиентов Фуртова. С одной стороны, это позволяет сделать наше собрание, в котором мы во множестве находим произведения, из числа упомянутых в письмах к Фуртову. Среди них: Собор Киево-Печерских святых, Великомученица Варвара, Мученица Иулиания, Преподобный Митрофаний Воронежский и святитель Тихон Задонский, Святитель Герман Свияжский, Святитель Николай Чудотворец, Великомученица Варвара, Святитель Феодосий Черниговский, Собор Киево-Печерских святых, Равноапостольная Нина, просветительница Грузии, Мученик Авраамий, Св. Герман епископ Казанский и Свияжский, Прп. Кассиан, Свт. Иннокентий, Прп. Евфимий, Архангел Михаил и вмц. Варвара, Свт. Феодосий Черниговский, Богородичные иконы: Знамение, Успение, Ахтырская, Владимирская, Иверская, Боголюбская, Печерская.

Но не только ассортимент икон позволяет нам соотнести переписку Фуртова с музейной коллекцией. Ростовские перекупщики, на которых лежала роль реальных организаторов промысла, в начале XX века пополняли фонды нашего музея. Среди них – Николай Константинович Фуртов, сын автора «Пособия для мастеров». От него поступили отдельные пластинки около 22 штук. Из них несколько работ первой половины XIX века, но в основном, миниатюры втор. пол. XIX в. Отметим, что большинство из пластинок тяготеют к руке одного мастера, которого прежде определяли как круг Завъялова.

Наконец, говоря сегодня об архиве Ивана Алексеевича Фуртова, мы имеем в виду не только письма клиентов к нему. В семье Ольги Николаевны Разумовской хранятся образцы иконографий конца XIX века, которые использовались при росписи пластин. Это отдельные иконки, выполненные в технике хромолитографии, репродукции гравюр, несколько рисунков, прорисей, отдельные листы разных типов богородичных икон, последних более ста. Они существенно дополняют переписку, позволяя нам получить представление о процессе создания икон. Большинство хромолитографий выполнено на Украине в конце XIX века, что так же относит нас к адресатам Фуртова. Из бумажных икон мы покажем только некоторые из тех, что нашли воплощение в материале и хранятся в нашем собрании.

Рис. 2.
Рис. 3.
Рис. 4.

В конце XIX – начале XX веков, по журналам проверки торговли и промыслов, производство икон на финифти концентрировалось вокруг ювелирных мастерских Фуртовых и Завьяловых. Других мастерских зарегистрировано не было. Единственное, что вызывает сомнение – это Торговый дом Титова и Малоземова. Среди других торговых заведений Ростова этого времени он выделяется большим числом приказчиков, до 24 человек60. Из них некоторые прежде были зарегистрированы как финифтянщики.

Т.о. производство финифти в конце XIX века сосредотачивалось вокруг этих имен. И если, например, в фондах нашего музея мы встречаем финифтяную пластинку с образом прп. Тихона Калужского чудотворца в дубе61, иконографии аналогичной, бумажной иконе из архива Фуртова, то предполагаем, что выполнена она все по тому же заказу 1892 года из Калужской Тихоновой пустыни, о котором идет речь в письме Фуртову. Хотя в музей эта миниатюра поступила не от Фуртовых, а от оправляльщика Лаврентьева, речь идет об одном процессе, в центре которого стояла семья Фуртовых. Оправляльщик Лаврентьев также мог работать на Фуртова. Поэтому, думается, будет правомерным сравнение образцов иконографий из архива И.А. Фуртова с миниатюрами ростовского собрания, поступившими от других мастеров.

Иван Алексеевич, завязав в 1901 году деловые связи с Владимирским Успенским Княгининым монастырем62, в следующем году принимает заказ на иконы священномученика Аврамия и получает в качестве образца репродукцию с гравюры (Рис. 2). Она переводится в рисунок. И уже, видимо, в таком качестве, поступает к непосредственному исполнителю заказа. Иначе вряд ли бы в архиве Фуртова хранился и образец, и рисунок с него (Рис. 3). Рисунок еще более обобщенный, чем гравюра. Его автор знал, что мелкие детали не нужны в миниатюре, убрал лишний объем и его рисунок стал даже более цельным, чем гравюра. В нашем собрании есть иконка свщм. Авраамия63 (Рис. 4), поступившая от Лаврентьева в 1927 году. Икона не поясная, как на рисунке, а полнофигурная. В ней нарушены пропорции фигуры, она напоминает детский рисунок, в фоне справа от фигуры мазки ложатся горизонтально, слева – вертикально, раскраска одежд формальная, преобладающая роль контура, штриховка одежд по крупному цветовому пятну – все говорит о том, что перед нами не слабая копия, а живой, полноценный примитив.

На другом рисунке – изображении юродивого Иакова Боровичского, новгородского святого, мы видим, практически один только контур, но с пометкой о цвете, т.е. рисунок уже не должен был дорабатываться, а предназначался для мастера.

Рисунки к миниатюрам позволяют почувствовать непосредственно художественный процесс, но, к сожалению, их сохранилось очень мало. Последний из них – сцена поклонения явленной иконе святителя Николая. Среди поклоняющихся мы видим детей – один снял шапку и, задрав голову, почти вплотную рассматривает икону, другой, наоборот, испугался и уткнулся лицом в одежды матери. Трудно сказать о каком чуде здесь идет речь. Возможно, это фантазия на тему явленной на сосне иконы Свт. Николая по заказу Николо-Угрешского монастыря в 1894 году64. Как выяснилось, речь идет о явлении иконы свт. Николая Димитрию Донскому перед битвой на Куликовом поле, но первоначально, у Фуртова могло не быть необходимой иконы. Так как в монастыре, в случае отсутствия подобной иконографии, советовали обратиться к Кузнецову, который прежде уже выполнял подобные заказы.

В архиве Фуртова сохранилась и репродукция гравюры с изображением явления иконы свт. Николая. Где, на фоне пейзажа и палаточного лагеря у реки изображена группа мужчин в военных и богатых светских одеждах, обращающихся к блистающей в ветвях дерева иконе. А в музейном собрании есть соответствующая икона65, атрибуцию которой мы теперь можем уточнить, как явление иконы свт. Николая Димитрию Донскому перед битвой на поле Куликовом. Икона поступила в 1921 году, источник поступления неизвестен. Как и в предыдущем случае, образец претерпел значительные изменения. Композиция стала более компактной, лаконичной, более значительным и декоративно выразительным стал первый план. Если на гравюре мужчины в светских одеждах напоминают торговых людей, то в эмалевой иконе это явно войны. Она менее повествовательна, в ней появляется мотив предстояния.

Появление в архиве И.А. Фуртова иконы с изображением святителя Феодосия Углицкого Черниговского чудотворца может быть связано с заказом 1891 года из Черниговского кафедрального собора на изготовление 9000 мелких и 20 штук во весь рост, икон этого святого66. На музейной миниатюре67, она поступила в 1929 году, источник неизвестен, святитель изображен в рост, но она более крупная – около 2-х вершков. Та же композиция в интерьере, на плиточном полу, в полном облачении, с жезлом и крестом, но разница в цвете, вплоть до того, что святитель изображен темноволосым. В миниатюре исчез пространственный фон, блики на одежде, жестче и условнее стали светотеневые моделировки лика. Она стала ближе к иконе, чем графический образец.

Архив И.А. Фуртова помог прояснить некоторые детали. Так, было известно, что финифть посылалась на Афон, но какие то были иконы, мы не знали. Сопоставив же бумажную икону с изображением ап. Андрея и прп. Антония с аналогичной финифтяной иконой музейного собрания68, мы можем сделать вывод, что и в нашем случае святые изображены на фоне Андреевского скита на Афоне. Более того, среди бумажных икон мы встречаем даже вид святой горы Синай с монастырем. О посылках на Синай нам пока еще не было известно, но синайские святыни могли писать для Киево-Синайского Греко-Екатерининского монастыря. Не было верного представления об иконографии Афонасия Сидящего, иконы которого писали в Киев.

Таким образом, сравнение бумажных икон с иконами на финифти позволяет ощутить разницу между двумя культурами, официальной и народной церковными, которые соотносятся как вера детская и вера рассудочная. Ростовская финифть здесь близка к народной иконе, лубку. Не только в содержании образа, но и по технике исполнения. В этом, по нашему мнению, а не в умелом копировании, что так же присутвовало в то время, ее ценность.

С другой стороны, архив Фуртова позволяет нам получить конкретное представление о спросе на ростовскую финифть, требований к ней, круге потребителей, о работе ростовских мастеров на столичные ювелирные фирмы. Что значительно расширяет наше представление о бытовании ростовской финифти конца XIX начала XX. Делает картину более живой и полнокровной.

  1. Фуртов К.А. Финифтяное производство. Пособие для мастеров. М. 1911
  2. Титов А.А. Подробный отчет о Ростовской выставке 1880 года. Очерк живописи по финифти в Ростове. Ярославль. 1880, С. 60
  3. РФ ГАЯО Ф.371, О.1, Д.1255, Л.36 (об.)
  4. Фуртов, ук. соч. С. 17
  5. РФ ГАЯО ф.371, О.1, Д.1284, Л.8
  6. там же
  7. РФ ГАЯО Ф.371, О.1, Д.1255, Л.36(об.)
  8. РФ ГАЯО Ф.4, О.1, Д.298, Л.2(об.)
  9. РФ ГАЯО Ф. 1, О.1, Д.3057, Л.
  10. РФ ГАЯО Ф.2, О.1, Д.125, Л.7(об.)
  11. РФ ГАЯО Ф.1, О.1, Д.3695, Л.86(об.)
  12. РФ ГАЯО Ф.2, О.1, Д.266, Л.38 (об.)
  13. там же, Л.39(об.)
  14. там же
  15. РФ ГАЯО Ф.2,О.1, Д.486, Л.90(об.)
  16. РФ ГАЯО Ф.2, О.1, Д.545, Л.44(об.)
  17. Титов, ук. соч., С. 60
  18. РФ ГАЯО Ф.2, О.1, Д.126, Л.33(об.)
  19. Сведения об И.А. Фуртове и его сыне Фуртове Н.И. сообщены приемной дочерью Фуртова Н.И. Разумовской О.Н. По письмам В.И. Фуртова Марфа Артемьевна была похоронена на кладбище Ростовского Петровского монастыря.
  20. Потаниной Н.В. и Разумовской О.Н. автор приносит благодарность за предоставленную возможность работать с архивом Фуртова А.И.
  21. Архив ГМЗРК-А-54
  22. письмо от 29.03.1902
  23. письмо от 7.04.1898
  24. письмо написано в марте 1911 г.
  25. письмо от 29.12.1900
  26. письмо от 14.06.1889
  27. письмо от 18.06.1894
  28. письмо от 23.03.1897
  29. письмо от 24.12.1891
  30. письмо от 20.19.1889
  31. письмо от 17.08.1890
  32. письмо от 17.08.1890
  33. письмо от 12.06.1901
  34. письмо от 31.07.1982
  35. письмо от 5.03.1896
  36. письмо от 23.09.1901
  37. письмо от 08.09.1916
  38. письмо от 08.07.1894
  39. письмо от 21.09.1898
  40. письмо от 6.07.1916
  41. письмо от 17.09.1893
  42. письмо от 30.09.1892
  43. письмо от 17.09.1893
  44. письмо от 01.11.1888
  45. письмо от 25.11.1890
  46. ГМЗРК Ф-1064
  47. письмо от 30.09.1892
  48. письмо от 17.09.1893
  49. Золотая сокровищница Украины. Киев. «Акцент». 1999, С. 94
  50. письмо от 04.12.1890
  51. письмо от 15.12.1893
  52. письмо от 15.12.1893
  53. письмо от 29.06.1892
  54. письмо от 13.08.1896
  55. письмо от 25.05.1892 и 25.06.1892
  56. письмо от 15.03.1899
  57. письмо от 15.12.1892
  58. письмо от 15.12.1892
  59. письмо от 18.02.1892
  60. РФ ГАЯО Ф.2, О.1, Д.947, Л.10(об.)
  61. ГМЗРК Ф-1031
  62. письмо от 23.09.1901
  63. ГМЗРК Ф-855
  64. письмо от 07.06.1894
  65. ГМЗРК Ф-991
  66. письмо от 11.10.1891
  67. ГМЗРК Ф-1439
  68. ГМЗРК Ф-884

Церковь во имя Святителя Леонтия Ростовского Чудотворца являлась центром одного из старейших городских приходов, располагалась за р. Волгой и объединяла большую часть жителей левобережной стороны г. Углича и нескольких пригородных деревень (Мельничная, Сверчково, Подлужицы).

Наряду с социально-общественной функцией приходского центра Леонтьевский храм выполнял важную градостроительную функцию, будучи одним из главных объектов городской застройки заволжской части г. Углича и формируя архитектурный облик малой стороны города, особенно ее набережной вместе с прилегающими кварталами.

Поэтому история строительства этой церкви представляется небезынтересной. К тому же, исключая церкви в память Царевича Димитрия, Леонтьевский храм был единственным в городе, главный престол которого освящался в честь Ростово-Ярославского святого из сонма общерусских святых.

Святитель Леонтий епископ Ростовский и Суздальский (1054-1073) почитался как один из самых великих святителей земли Русской, его деяния приравнивались к равноапостольским как просветителя Ростовского края, как «всея страны Ростовския звезда пресветлая, осияющая чудесы вся верныя», «немощных врач», «болящих целитель», «маломощных помощник», «скорбящих же радостное утешение, молебник теплый и напястех страждущих». Его имя – наряду с великими вселенскими святителями, вслед за именами святителей Московских и св. Никиты Новгородского. Местное празднование св. Леонтию было установлено Ростовским епископом Иоанном II (1190-1213) с написанием службы1.

Почитание св. Леонтия существовало в разных формах, среди которых и освящение храмовых престолов, придельных или главных, как в г. Угличе.

Время строительства первого Леонтьевского храма в Угличе за р. Волгой неизвестно. Начало же строительства каменной церкви Святителя Леонтия Ростовского Чудотворца относится ко 2-й трети XVIII в., когда в ветхое состояние приходит средневековый деревянный храмовый комплекс, состоявший из отдельно расположенной колокольни и двух церквей – холодной и зимней в честь Святителя Леонтия и великомученика Никиты.

Перестройка ветхих зданий началась со строительства новой каменной колокольни, разрешение на которое последовало Указом из Духовного правления за № 725 от 25 мая 1743 г.2, а разрешение на храмовое строительство последовало лишь через 20 лет – Указом Духовного правления от 29 ноября 1763 г. за № 27353. Указ гласил о позволении возведения вместо обветшалых двух деревянных зданий нового 2-этажного каменного храма. Указом Духовного правления за № 528 от 5 марта 1764 г. определялось холодную деревянную церковь продать на слом, а теплую использовать на обжиг кирпича для новостроящейся каменной церкви4.

На этот период Углич имел дорегулярную планировку и средневековая застройка левобережной части города обуславливала каменной Леонтьевской церкви градостроительную доминанту, сохранявшуюся затем и при регулярном плане, конфирмованном Екатериной II 13 августа 1784 г.

В епархиальных справочниках при характеристике угличской Леонтьевской церкви годом ее строительства указывается «1778-й»5. Но следует предполагать, что это дата освящения одного из престолов новой церкви, поскольку многие внешние и внутренние строительные и перестроечные работы продолжались не одно десятилетие, что зависело от доходов прихода, потому как церковь строилась тщанием прихожан.

В 1780-е гг. проводятся активные работы по внутренней отделке и интерьеру нижнего этажа церкви, т.е. теплого храма великомученика Никиты: навешиваются и окрашиваются внутренние двери, делается кладка печей, мастерятся летние и зимние оконницы и стелятся полы, белятся стены (причем известью местного производства). Переклеивается и наново окрашивается иконостас (мастер – Алексей Переславцев). Поновляются старые образа, часть из них покрывается серебряными позолоченными ризами местного производства угличского чеканщика Василия Васильевича Хорхорина. В том числе поновляется храмовый образ Великомученика Никиты. Пишутся новые полотняные хоругви, шьются новые облачения (причем парча и отделочный позумент закупаются в г. Ростове)6.

В 1784 – начале 1785 гг. написан новый образ Леонтия епископа Ростовского Чудотворца, который покрывался ризой, а в начале 1787 г. риза золотится на сумму 72 рубля7.

В 1790-е – начале 1800 гг. проводится огромный объем работ в верхней холодной Леонтьевской церкви и на покрытии храма. Доход прихода увеличивается, поскольку с 6 сентября 1794 г. по указу Духовного правления в приход Леонтьевской церкви из прихода Ильинской церкви переведена угличская писчебумажная фабрика8. А 7 ноября 1798 г. закрепляется право Леонтьевской церкви на доходную недвижимость выдачей из угличского Духовного правления 2-х межевых планов и межевой книги9.

Большие работы в верхней церкви развернулись по оформлению интерьера. В 1791 г. Указом Консистории за № 189 от 22 декабря разрешено строительство нового иконостаса «вместо старого»10. К концу 1794 г. основные работы по его изготовлению завершаются, включая золочение, и в марте 1795 г. главный иконостас установлен. Работы по золочению выполнял мастер Василий Шилов.

Одновременно с иконостасом делается столярной работы сень над престолом, украшается резьбой и золотится, а в клеймах над престольной сенью выполняются иконописные работы11.

Тем же, 1794-м годом, во всей верхней церкви вставлены двойные рамы и отбелены стены.

Отделочные работы главной части верхнего храма продолжаются вплоть до зимы 1796 г. В декабре 1796 г. священником Леонтьевской церкви из Ярославля привезен новый Св. антиминс12.

В течение 1797/98 гг. ведутся работы по внутреннему убранству верхнего храма с приобретением новой богослужебной утвари, а также в трапезе верхнего храма золотится иконостас (мастер – московский купец Дмитрий Евстафьев)13.

С 1799 г. встает вопрос о покрытии храмовых строений, а именно требовалось перекрытие деревянной крыши колокольни и замена временного покрытия самой церкви.

В октябре 1799 г. плотник, крестьянин Захар Федоров из д. Еросимова Мышкинского уезда перекрыл колокольню, получив за работу – 14 рублей14. Материал – тес и дрань – поставил угличский посадский Вас.Бор. Свешников, железную фурнитуру – угличский посадский Матвей Сурин.

Главной задачей следующего, 1800-го г., был сбор средств на покрытие церкви. С начала 1801 г. в огромных количествах начинается закупка разного вида железа – листового, резного, шинного, полуполосового, полосового. При этом поставщиками были ярославский купец Федор Вас. Кузнецов, угличский посадский Алексей Братцов, приказчик угличской писчебумажной фабрики Андрей Тулов, угличские купцы Вас.Вас. (Большой) Мехов, Филипп Стеф. Завьялов и Матвей Серг. Сурин. Общим весом насчитывалось более 500 пудов железа.

Указом Консистории от 17 декабря 1801 г. было разрешено покрытие Леонтьевской церкви железом. Старую крышу позволялось использовать на дрова для церкви15.

Чтобы обеспечить качественные и быстрые кровельные работы, специально была выстроена и оборудована кузница (мастер-плотник крестьянин Михаил Игнатьев из д. Сверчково Мышкинского уезда)16.

Верховые работы по покрытию начались с устройства глав. Еще годом ранее, в октябре 1800 г., ярославец Василий Яковлевич Рыбников по контракту обязался сделать все 5 глав на Леонтьевской церкви. В частности, в документе указывалось, что крыть следовало «черным листовым железом коробками, как сделано на угличской Предтечевской церкви, объем глав таковой же, как у Предтечи» (старые главы были меньшего размера и объема); причем железо вылудить оловом, выкрасить «на обе стороны». Сделать новые кресты и цепи. При этом старые главы снести артелью Рыбникова, а новые «обрешечивать на земле и аккуратно поднять». Все оценивалось в 350 рублей17.

После установки глав осенью 1801 г. крестьянин Петр Иванович Мунаев из д. Уркова Балахнинской округи Нижегородской губернии делает каменные шеи, а летом 1802 г. штукатурит их мастер Семен Матвеев из д. Мосца Ярославского уезда18.

Строительный материал для глав был и местный, и привозной: кирпич – известного угличского мастера Ив.Вас. Коновалова; известь поставили угличане В.И. Карамышев и Н.Я. Ожегов; олово – угличские купцы Дмит.Вас. Бычков и И.С. Свешников, который поставил золото и для крестов. Для крестов же и рукавов продал червонное и двойниковое золото крестьянин д. Житницына Рыбинского уезда Федот Григорьев.

2-й этап верховых работ – покрытие крыши – начался в летний строительный сезон 1804 г. Крестьянин д. Василево Мышкинского уезда Яков Кузьмин обрешечивает и кроет настоящую церковь, а трапезную часть он же покрывает в лето 1805 г., здесь ему помогает крестьянин с. Дубровы Корчевского уезда Тверской губернии Никита Киприянов19.

Малярные работы медянкой и зеленью выполняют угличане Михаил Гаврилович Кошкин и Иван Иванович Буренин.

В этом же, 1805 г., кладется паперть (поставщик кирпича и сам мастер – угличанин Иван Васильевич Коновалов)20.

Следующий, 1806 год, нужно считать годом окончания строительства Леонтьевского храма, когда оформление экстерьера завершается колерным раскрасом церкви (мастер-подрядчик Семен Матвеев из д. Мосца Ярославского уезда)21.

В 1801-1806 гг. одновременно с крупным строительством, ведутся мелкие внутренние работы: починка и поновление образов (мастера – Петр Петрович Буренин и Дмитрий Вас. Пятунин); резьба малых иконостасов и киот (мастера – Семен Иванович Стрелков крестьянин с. Заозерья Угличского уезда, Афанасий Иванов – дворовый генерала Супонева, Гаврила Дмитриев – крестьянин д. Муравьева Мышкинского уезда); переплетаются и украшаются богослужебные книги (мастера – священник угличской Царевской-на-поле церкви Иван Александрович Куницын и профессиональный переплетчик угличский посадский Прокопий Иванович Щипалкин)22.

С 1806 г. Леонтьевская церковь существует без крупных перестроек. Ведутся лишь небольшие внешние и внутренние ремонты, необходимые, в основном, интерьерные работы. К примеру, в 1816 г. калязинский мастер Александр Иванович Шадеев золотит червонным золотом на полимент иконостас и клиросы нижней церкви Великомученика Никиты (эскиз иконостаса был утвержден в консистории под № 5174)23.

Леонтьевская церковь существовала до конца 1930-х гг., когда в связи со строительством угличского гидроузла ее разобрали, а кирпич использовали для бута гидросооружений и строительства гражданских зданий.

Для города Леонтьевская церковь имела немалое значение: как градообразующий объект, как элемент городского ландшафта, как социальная составляющая городского быта.

О значении Леонтьевской церкви для жителей левобережной части Углича можно судить по записи 1925 г. по описанию этого храма (ни в одной церкви города так не были описаны престолы, как в Леонтьевской), а именно:

«Верхний храм освящен во имя Святителя Христова Леонтия Ростовского Чудотворца просветителя края светом истинной веры Христовой, по мнению всех просвещенных людей и истинно ученых, утвердившей и укрепившей Землю Русскую и неоднократно спасавшей ее во время тяжелых бедствий народных.

Нижний храм посвящен св. мученику Никите твердому исповеднику веры и обличителю жестокого гонителя христиан готского вождя Афанариха»24.

Этими словами и резюмируем все вышеизложенное.

  1. Булгаков С.В. Настольная книга для священно-церковно-служителей (сборник сведений, касающихся преимущественно практической деятельности отечественного духовенства). Изд. репринтное. Ч. I. М., 1993. С. 200-201; Жития святых. Май-июнь. М., 1994. Кн. 2. С. 256-258.
  2. УФ ГАЯО (Угличский филиал Государственного архива Ярославской области). Ф. 43. Оп. 1. Д. 225. Л. 1 об.
  3. Там же. Л. 12 об.
  4. Там же.
  5. Краткие сведения о монастырях и церквах Ярославской епархии. Ярославль, 1908. С. 197; Крылов А. Историко-статистический обзор Ростовско-Ярославской епархии. Ярославль, 1861. С. 297.
  6. УФ ГАЯО. Ф. 43. Оп. 1. Д. 226. Л. 2-4 об.
  7. Там же. Л. 3 об., 5 об.
  8. Там же. Д. 225. Л. 19 об.
  9. Там же. Д. 227. Л. 6 об.
  10. Там же. Д. 225. Л. 18.
  11. Там же. Д. 227. Л. 3.
  12. Там же. Л. 4.
  13. Там же. Л. 6.
  14. Там же. Л. 7 об.
  15. Там же. Д. 225. Л. 21 об.; Д. 227. Л. 19 об.
  16. Там же. Д. 227. Л. 10.
  17. УФ ГАЯО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 317. Л. 48 об.-49.
  18. Там же. Ф. 43. Оп. 1. Д. 227. Л. 11 об.-12.
  19. Там же. Л. 17, 18 об.
  20. Там же. Л. 19.
  21. Там же. Л. 21.
  22. Там же. Л. 10-21 об.
  23. УФ ГАЯО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 677. Л. 11; Ф. 18. Оп. 1. Д. 595. Л. 1; Ф. 43. Оп. 1. Д. 225. Л. 22 об.
  24. УФ ГАЯО. Ф. Р-27. Оп. 1. Д. 194. Л. 80.

В фондах Переславль-Залесского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника хранится редкий памятник русского декоративно-прикладного искусства – запрестольный крест из собора Николая Угодника Никольского монастыря1. Он поступил в музей в 1923 г. и в каталожный карточке значится как «крест корсунский четырехконечный, дубовый, византийской формы XVI-XVII вв.». В то же время, среди служителей церкви до сих пор бытует мнение, что данный памятник является одной из древнейших святынь Ростово-Ярославской епархии, связанной своим происхождением с первыми веками христианства на Руси, едва ли не подлинником «корсунского дела». И в обстоятельствах, когда возобновленный Никольский монастырь и епархиальные власти пытаются настаивать на возвращении креста в обитель, вопрос о его датировке приобретает принципиальное значение.

Переславский «корсунский» крест имеет весьма внушительные размеры. Его высота – 208 см (с рукоятью – 239 см), ширина – 135 см. Его ветви неодинаковой длины, нижняя – заметно длиннее, чем три остальных. Деревянная основа креста обита золоченой медью и украшена тридцатью серебряными дробницами-мощевиками (по 15 с каждой стороны), обведенными серебряными же картушами. Кроме того, по полю креста, как с лицевой, так и с оборотной стороны, разбросаны касты с ограненными цветными стеклами и полудрагоценными камнями-кабошенами, а также небольшие крестики из полудрагоценных камней-яшмы, лазурита и др. По периметру крест обведен обнизью из речного жемчуга и стеклянных бусин.

На лицевой стороне креста дробницы с гравированными на них изображениями расположены следующим образом: в средокрестии – Распятие с Богоматерью и Иоанном Предтечей; на концах – Рождество Христово, Сошествие Святого Духа, Положение во гроб и Сошествие во Ад; на ветвях – Дмитрий Солунский, Иоанн Богослов, Иоанн Предтеча, Святой Василий пресвитер Анкирский, Великомученик Георгий, Апостол Павел, Федор Тирон, Великомученик Виктор, Федор Стратилат, Федор Смоленский и Чада его Давид и Константин. На оборотной стороне: в средокрестии – Вознесение Христово; на концах – Въезд в Иерусалим, Благовещение, Успение Богоматери, Сретение Господне; на ветвях – Мученица Христина, Мученик Евстратий, Святой Василий епископ Амасийский, Святой Агафоник, Святой Меркурий, Великомученица Марина, Великомученик Орест, Святой Игнатий Ростовский, Святой Исайя Ростовский, князь Василий Ярославский. К сожалению, еще до поступления креста в музей дробницы были грубо вскрыты и находившиеся в них мощи перечисленных выше святых утрачены. При этом часть дробниц серьезно повреждена, а некоторые целиком оторваны от креста и ныне хранятся отдельно (например, центральная композиция лицевой стороны «Распятие с предстоящими» лишь недавно была обнаружена хранителями музея среди других предметов прикладного искусства неизвестного происхождения)2.

Сохранившиеся до нашего времени документы Никольского монастыря не дают никаких сведений о происхождении «корсунского» креста и обстоятельствах его появления в обители3. Сторонники древности этого памятника апеллируют к мнению известного историка церкви и исследователя переславской старины А.И.Свирелина, посвятившего кресту отдельную работу4.

Отнесение креста к «корсунским» древностям Свирелин аргументирует его схожестью со знаменитым запрестольным крестом из Успенского собора Московского Кремля: «Если Московский крест считается Корсунским крестом, то и Переславский крест должен быть отнесен к типу (выделено нами – Л.С. ) Корсунских крестов»5. Из этого сравнения и ряда отвлеченных рассуждений исследователь сделал неожиданные, ничем более не аргументированные выводы: 1) крест, находящийся в переславском Никольском монастыре, есть корсунский, принесенный из Киева в Ростово–Суздальскую землю в конце X или в начале XI в.; 2) московский корсунский крест принесен в Москву из Ростова во второй половине XV в.; 3) украшения на переславском корсунском кресте выполнены в северной Руси попечением князя Дмитрия Донского и царя Ивана Грозного с супругами; 4) корсунский крест принесен в Никольский монастырь из Суздаля во второй половине XVII в. некими почитателями старины6.

Что касается формы переславского креста, то он действительно принадлежит к древнему типу процессуальных и запрестольных крестов, восходящих к кресту императора Константина, явившемуся ему перед Мильвийской битвой. Неизвестный византийский автор конца VIII – начала IX в. описывает один из таких крестов, украшавших площадь Константинополя: «В северной части форума стоит крест [такой], каким увидел его на небе великий Константин, позолоченный и с круглыми шарами [яблоками] на концах»7. Эволюция этой формы креста изучена и подробно описана А.П. Смирновым в статье, посвященной греческому выносному кресту XI-XII вв.8 Кресты, подобные константинову, в период раннего средневековья встречались в алтарях храмов Сирии, Армении, Грузии, на Афоне9. Вполне возможно, что на Русь такие кресты впервые попали из Византии через Корсунь, и здесь за ними закрепилась традиция именования «корсунскими»10.

Ветви креста из Никольского монастыря, как и его византийских прототипов, заканчиваются дисками, связанными с концами перемычками, выходящими из середины выемок концов. Из глубокой древности идет и традиция обнизывать крест по периметру бусинами и жемчугом (в некоторых случаях обнизь заменялась чеканным узором из выпуклых бляшек), украшать кастами с драгоценными и полудрагоценными камнями и снабжать его крючками и кольцами для удобства ношения во время крестных ходов. В средокрестии изображены «Распятие» (с лицевой стороны) и «Воскресение» (с оборотной) как ведущие сюжеты литургического действа. Но на этом сходство заканчивается.

В XI-XII вв. концы византийских запрестольных крестов обычно украшали чеканные изображения Богоматери, Иоанна Крестителя, Архангелов Михаила и Гавриила, Святых Дмитрия Солунского, Георгия Победоносца, Федора Стратилата и Николая Мирликийского. В случае с переславским крестом мы имеем дело с более сложной декорацией, включающей в себя дробницы с мощами святых Ростовской митрополии, большинство из которых удостоились канонизации только на Макарьевских соборах середины XVI в.11 На почетных местах на верхней ветви с двух сторон расположены мощевики святых Василия Амасийского и Василия Анкирского, получивших известность как ревнители чистоты христианства и борцы с ересью. Такая программа декорации, несомненно, была обусловлена какими-то особыми обстоятельствами.

В древности победные выносные кресты должны были убеждать новообращенных язычников и еретиков в торжестве истинного христианства и играли важную роль в религиозных процессиях и действах, как на православном Востоке, так и на Католическом Западе. Не случайно, такой тип креста был распространен на Руси в первые века ее христианизации12.

Интерес к форме большого запрестольного креста возродился на русской почве в середине XVII в. Н.Ф. Каптерев связывал его с деятельностью патриарха Никона. В 1656 г. для только что построенного Кийского Крестного монастыря Никон заказал точную копию креста Господня, для чего даже посылал в Иерусалим иеромонаха. На кресте были устроены мощевики с тремя сотнями частиц различных святынь. По мысли Никона, поклонение новому кресту должно было заменить путешествие в Святую землю: «Аще кто с верою восхощет к тому Животворящему Кресту на поклонение приити, да не менее тому силою того святого Животворящего Креста благодать дается, якоже путешествующим в святые палестинские места»13.

Деяние патриарха, надо полагать, вызвало подражание в среде ревнителей древнего благочестия. Известно, что подобные кресты появились в это время не только в Московском Кремле, но и в Ярославле, Дмитрове и других городах14. Вероятно, эти новые святыни использовались в борьбе с расколом и влиянием идей протестантизма.

Когда же такой крест мог появиться в Переславле? В решении этого вопроса, пожалуй, можно согласиться с А.И. Свирелиным, который связывает его перемещение в Никольский монастырь с деятельностью в обители раскаявшегося расколоучителя Питирима, который с 1704 г. был здесь строителем, а с 1713 г. игуменом. В начале XVIII в. Питирим выступает уже в роли яростного борца с расколом, за что заслуживает поставления в 1719 г. в епископы Нижегородские15. Напомним, что среди мощевиков переславского креста есть ковчежец с мощами Апостола Павла, также пережившего обращение в истинную веру.

При Питириме на средства «московского гражданина» Герасима Яковлева Обухова строился новый каменный Никольский собор, для которого и предназначалась святыня. Храм был завершен в 1721 г.16

В монастырской описи конца XVIII в. среди существенного соборного имущества указан «на горнем месте крест большой серебряной обложен медью…»17. О его древности не упоминается. Возможно, в самом монастыре и не питали никаких иллюзий по поводу времени создания святыни. Так, назначенный в 1898 г. настоятелем Никольского собора священник Ф.П. Делекторский в своем описании обители высказался весьма определенно: «…в Николаевском монастыре находится замечательный археологический памятник XVII века-так называемый Корсунский Крест». И только ниже, будто спохватившись, излагает версию А.И. Свирелина о его корсунско-киевском происхождении18.

Анализ стилистических особенностей декора креста подтверждает версию Делекторского. Изображения на дробницах выполнены в характерной для конца XVII в. «гравюрной» манере. А обрамляющие их картуши с европейскими «императорскими» коронами в верхней части не оставляют сомнений в своей принадлежности к стилю русского барокко19. Учитывая время строительства храма, для алтаря которого предназначался крест, думается, можно ограничить датировку его создания рубежом XVII-XVIII вв.

Жесткая, несколько грубоватая техника исполнения гравировок и чеканки, а также отсутствие пробирных и авторских клейм на деталях декорировки, выполненных из серебра, могут свидетельствовать о провинциальном происхождении памятника. Фигуры людей гравированы контурно, без теней, что было особенно характерно для ярославских ювелиров второй половины XVII столетия20. Выбор из числа русских святых, чьи мощи были вмонтированы в крест, исключительно тех, кто почитался в Ростове и Ярославле, также позволяет предположительно связать его изготовление с местными серебряниками, выполнявшими церковные и частные заказы на территории Ростовской митрополии.

В 90-е гг. XIX в. Никольский собор был отремонтирован на средства переславского купца А.А. Варенцова. После ремонта «корсунский» крест переместился из алтаря и оказался «на завороте к левому клиросу»21. Вероятно, его также «реставрировали» в конце XIX или в начале XX в. На месте некоторых дробниц, которые А.И. Свирелин считал утраченными, появились новые – «Благовещение», «Успение», а также был заменен поврежденный мощевик Федора Стратилата (все они заметно отличаются небрежностью исполнения и примитивностью рисунка от более древних).

Таким образом, «корсунский» крест из переславского Никольского монастыря если и может считаться таковым, то не по происхождению, а исключительно по своей типологической принадлежности. Датировать этот памятник можно концом XVII – началом XVIII в., и ничто не указывает на его более древнее происхождение. Приблизительно в это же время крест оказался в Переславле, но привезен он был сюда, вероятнее всего, не из Суздаля, а из Ростова или Ярославля. А первый серьезный исследователь креста А.И. Свирелин, видимо, оказался жертвой искушения обрести среди столь высоко ценимых им переславских древностей «настоящую корсунскую вещь», что было свойственно многим «археологам» его времени22.

  1. ПЗИАХМЗ. Инв.1711. Автор благодарит главного хранителя Переславского музея Герасимову Н.Р. за предоставленную возможность исследовать этот памятник.
  2. Благодарю за указание на эту находку Герасимову Н.Р. и Петровнину Г.М.
  3. Переславский Никольский монастырь был основан около 1350 г. Преподобным Дмитрием Прилуцким. Разорен в Смуту и восстановлен в середине XVII в. старцем Дионисием. Расцвет монастыря падает на вторую половину XVII – первую половину XVIII в. и связан с деятельностью бывшего расколоучителя игумена Питирима (в будущем Нижегородского архиепископа) и царского духовника Варлаама Высоцкого. В это время весь ансамбль монастыря был отстроен в камне, в том числе главный храм – Никольский собор. В 1898 г. монастырь из мужского был преобразован в женский. В 1923 г. упразднен. с 1993 г. – вновь действующий женский монастырь Русской Православной Церкви. До нашего времени сохранились монастырские описи и синодики XVII-XIX вв.
  4. Свирелин А.И. Древний запрестольный крест в городе Переславле-Залесском // Труды Владимирской ученой архивной комиссии. Владимир, 1900. Кн. II. С. 1-20.
  5. Там же. С. 6-7.
  6. Там же. С. 19-20.
  7. Цит. по: Смирнов А.П. Выносной чеканный крест греческой работы XI-XII веков // Древнерусское искусство. Зарубежные связи. М., 1975. С. 36.
  8. Там же. С. 27-40.
  9. Baumstark A. Altarkreuze in nestorianischen Klostern des VI. Jahrhunderts // Romische Quartalschrift. XIV. Rom, 1900. S.70-71; Чубинашвили Г.Н. Грузинское чеканное искусство. Тбилиси, 1959. С. 174-176; Grabar A. La precieuse craix de la Lavra Saint Athanase au Mont Athos // Cahiers archeologiques. XIX. 1969. P.99-125.
  10. См. размышления о «корсунском» деле А.П.Смирнова: Смирнов А.П. Ук.соч. С. 40.
  11. Голубинский Е.Е. История канонизации святых в русской церкви. М.,1903. С. 92-108.
  12. Смирнов А.П. Ук.соч.
  13. Каптерев Н.Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. Сергиев Посад, 1914. С. 62.
  14. Владимир, иеромонах. Ярославский Спасо-Преображенский монастырь, что ныне Архиерейский дом. М., 1881; Касаткин Д.В. Сказание о древнем чудотворном кресте господнем, находящемся в Успенском соборе г. Дмитрова Московской губернии. Дмитров, 1895; Саликова Э.П. Запрестольный крест XVII века из собрания Государственных музеев Московского Кремля // Гос. Музеи Московского Кремля. Материалы и исследования. Вып.VIII. М., 1991. С. 32-47.
  15. Свирелин А.И. Ук.соч. С. 18.
  16. Опись зданий Переславского Никольского монастыря за 1748 г.(?) // РФ ГАЯО. Ф. 331. Оп.1. Ед.хр.8. Л.13 (об). В архиве ошибочно названа описью Сольбинской Николаевской пустыни.
  17. Николаевский мужской монастырь. Опись монастырского и церковного имущества за 1798 г. // РФ ГАЯО. Ф.327. Оп.1. Ед.хр.143. Л.3.
  18. Делекторский Ф.П. Николаевский женский монастырь в городе Переславле, Владимирской губернии. М., 1904. С. 25.
  19. Похожий орнамент встречается на изделиях первой половины – середины XVIII в. Например, на серебряной стопке новгородской работы из собрания ГИМ. См.: Постникова-Лосева М.М., Платонова Н.Г., Ульянова Б.Л. Золотое и серебряное дело XV-XX вв. М., 1995. С. 95.
  20. Постникова-Лосева М.М. и др. Ук.соч. С. 115. Отметим, что элементы барочного орнамента в виде короны появляются в русском декоративно-прикладном искусстве только в последней трети XVII столетия как символ «единого Христа, Пророка, Царя и Архиерея» и обозначают тенденции к абсолютизму в государственном устройстве России предпетровского и раннего петровского времени (См.: Шитова Л.А. Жемчужное шитье второй половины XVII века. Проблемы атрибуции // Филевские чтения: Тезисы конференции 16-19 мая 1995 года. М., 1995. С. 131).
  21. Опись церковного имущества Никольского монастыря. 1894 г. // ПЗИАХМЗ. Инв. 5387; Делекторский Ф.П. Ук.соч. С. 30.
  22. См., например, статью Г.Ф. Корзухиной, специально посвященную этой проблеме: Корзухина Г.Ф. О памятниках «корсунского дела» на Руси (По материалам литья) // Византийский временник. Т.XIV. М., 1958. С. 129-137.

АО    Археологические открытия
ГАВО    Государственный архив Вологодской области
ГАЯО    Государственный архив Ярославской области
ГМЗРК    Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль»
ИАК    Известия Археологической комиссии
ИГАИМК    Известия Государственной Академии истории материальной культуры
ИКРЗ    История и культура Ростовской земли
КСИА    Краткие сообщения Института археологии АН СССР
КСИИМК    Краткие сообщения института истории материальной культуры
ЛГУ    Ленинградский Государственный университет
МИА    Материалы и исследования по археологии СССР
МГУ    Московский Государственный университет
ПЗИАХМЗ    Переславль-Залесский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник
ПСЗ    Полное собрание законов Российской империи
ПСРЛ    Полное Собрание Русских Летописей
РГНФ    Российский Гуманитарный Научный Фонд
РФ ГАЯО    Ростовский филиал Государственного архива Ярославской области
СА    Советская археология
УГВ    Уровень грунтовых вод
ЯЕВ    Ярославские Епархиальные Ведомости

Часть 1. До революции

Ростовский Петровский монастырь в начале ХХ века был живописной обителью, стоявшей на пустом пространстве среди лугов и огородов. За это монастырь назывался «Петровский на Поле». Монастырь находится на северо-восточном конце города, по направлению к Ярославлю, за Богоявленским Авраамиевым монастырем. Согласно житию крещеного татарского царевича Петра, он был основан в конце XIII века на месте явления святых апостолов Петра и Павла. В середине архитектурного ансамбля стоял собор во имя апостолов Петра и Павла, 1684 года постройки, с приделом внутри (за иконостасом) преподобного Петра Царевича. В этом соборе находились святыни монастыря, то есть объекты особого религиозного поклонения. Святыня привлекает в монастырь паломников, а самим монахам служит духовной опорой, которая привязывает их к этому месту. Поэтому монастырь со святыней гораздо значимей в глазах паломников и монахов. В то время, в соборе Петра и Павла находилась как святыня гробница преподобного Петра, Царевича Ордынского. На украшенном постаменте стояла серебряная с позолотой рака. Постамент и раку венчала вырезанная из дерева позолоченная сень. Рака была пуста, так как мощи святого находились под спудом, однако гробница, несомненно, подражала гробницам святых, чьи мощи находятся на вскрытии. Как святыни почитались в соборе иконы Смоленской Божией Матери, святого Николая Чудотворца и святого великомученика Димитрия. Считалось, что иконы были приобретены преподобным Петром Царевичем при основании монастыря. Они помещались у правого столба в особом вызолоченном киоте и в сребро-позлащенных ризах, недалеко от гробницы Петра Царевича. Рядом с собором Петра и Павла имелась теплая двухэтажная церковь Похвалы Пресвятой Богородицы (1690 г.), с приделом в трапезной во имя Трех святителей. Храмы и настоятельский корпус окружали стены с башнями. В стене стояла высокая красивая колокольня, а за стенами только один ряд маленьких деревянных домиков древней Петровской слободы1. Этот архитектурный ансамбль складывался в камне в течении XVII-XIX веков2, и к времени перед революцией обладал полным набором необходимых в таком комплексе зданий. Разве что не было братского корпуса, так как братия располагалась в больших и пригодных для жилья угловых башнях. Все постройки оштукатурены и побелены, а крыши на них покрашены, в основном медянкой. Монастырь числился «заштатным», то есть не получавшим из казны ни копейки денег. Находился он в удаленном загородном месте. Как удавалось братии жить и поддерживать в должном порядке здания обители? Постараемся ответить на этот вопрос. Необходимо присмотреться к постройкам монастыря, находившимся вне четырехугольника его стен. Приходно-расходная книга обители рассказывает: «При Московско-Ярославском шоссе, на второй версте от города Ростова, в полуверсте от монастыря, находится каменная часовня с теплою комнатою для сторожа. При ней водокачка и водопой для лошадей. С западной стороны, близ монастыря находится деревянная гостиница и при ней скотный двор. При лесной роще находится деревянный дом для сторожа. В городе Москве имеется подворье, в Таганке, на углу Земляного вала и Большого Дровяного переулка, состоящее и четырех отдельных каменных домов, крытых железом, из которых один трехэтажный, две двух-этажные (один из них с подвалом и один одноэтажный, этот последний очень ветх). Дома сдаются под квартиры. Ко всем квартирам имеются погреба и сараи. Во всем подворьи устроены водопровод и канализация, а в главном доме и духовое отопление, проведен и электрический кабель»3.

Поскольку святыни монастыря почитались самими монахами средоточием жизни обители, то достойно внимания, как их присутствие отражалось в жизни ее насельников и паломников. В 1910 году в монастырской летописи, от святынь Петровского монастыря записаны происходящие чудеса, в том числе от мощей Преподобного Петра. «В последнее время во времена неверия и разврата, Господу угодно было выручить нашу обитель благодатными чудесами. Здесь описываются вкратце самые чудеса, а подробности будут по возможности обследованы и переданы печати.

  1. У раки преподобного Петра Царевича исцелилась девица Клавдия из деревни Новоселок, привезенная после 6-летнего расслабления и сама возшедшая по ступенькам в храм Петра и Павла, наружное описание храма она видела во сне;
  2. У Преподобного же исцелился человек немой из-за озера Неро, о котором свидетельствует старец монах Ананий;
  3. У раки Преподобного исцелилась девочка, страдавшая падучей болезнью, проживающая у <неразборчиво> в Ростове. Девочка слышала голос призывающий к святому «из татар». Потом умиленно было видеть, как детка сидела, прижимаясь к раке, осияемая улыбкой;
  4. У образа исцелилась старуха на костылях из-за озера «Неро» и костыли ей больше не понадобились. «Слава Богу, благодателю нашему, во веки веков 1911 год»4.

Еще чудо: 9 января дал письменное показание крестьянин Павел Григорьевич Петруков об исцелении у него при раке преподобного Петра царевича больной ноги, которую предстояло ампутировать. Подлинник показания отослан в Редакцию Церковных ведомостей от Января 1911 года за № 9. Было записано удивительное чудо исцеления крестьянки Вятской губернии Сарапульского уезда Ксении Григорьевны Богатыревой, занявшее в рукописи несколько страниц. У этой девушки отнялись ноги. В ее приходе находилась икона преподобного Петра. После молебна перед этой иконой Ксения получила облегчение. Она рассказала, как ночью на 21 сентября 1909 года ей явился «св. угодник Петр Царевич вместе с преподобным Авраамием ростовским (которые по моему вопросу назвали себя по именам). Преп. Петр взял меня за руки и сказал: – Когда получишь исцеление, тогда иди со миром ко мне в Ростов»5. В конце концов девушка прибыла в Ростов и рассказала потрясенным монахам о совершившемся исцелении. Здесь примечательно явление преподобного Авраамия Ростовского вместе со святым Царевичем Петром. В этой же рукописном блоке имеется любопытная запись. «Мещанка города Ростова Дарья Петровна Родионова заявила, что месяца три тому назад она заболела глазами, сделалась резь, и она перестала видеть. Проболев недолго она стала просить помощи у Господа, чтобы он исцелил ее от болезни, в виду того, что у нее пятеро детей, а она служит сама на фабрике. Затем она стала прилечивать глаза водой, что у колодца при часовне преподобного Петра царевича и получила исцеление в тот же день. Сейчас она здорова. За свою мать расписалась Ольга Николаевна Иванова»6. Мы видим здесь, как обыкновенная вода из водокачки при дороге приобрела целебную силу. В этой же рукописной книге «для записок случающихся достопамятностей в Ростовском Петровском монастыре» записано чудо послужившее к усиленному почитанию привезенной с Афона иконы Божией Матери «Скоропослушница». «Милостию Царицы Небесной, образ коей именуемый «Скоропослушница» находится у нас, исцелел от чахотки крестьянин села и Николо-Перевоз Теленков, Чудо было поразительное. Теленков приехал с женой больным и привез с собой лампадку, прося привесить ее к образу Божией Матери, и пожертвовал деньги на масло для возжигания при акафистном пении по воскресным дням. Лампадка была привешена (она и сейчас у образа...) и уже в следующее воскресенье Теленков приехал со всем семейством благодарить «Скоропослушницу» совершенно здоровым»7. С этой поры изображение иконы Божией Матери «Скоропослушницы» и упоминание о чудотворном образе становится обязательным в книжечках о Петровском монастыре. Сама икона занимает достойное место в соборе Петра и Павла, «у левого столба в позлащенном киоте»8.

Как уже говорилось, ростовский Петровский монастырь не получал средств из казны, однако ежемесячно подводил финансовые итоги в приходно-расходной книге. В образцовом для статистики 1913 году деньги распределялись следующим образом. Приход московского подворья:
«За московские квартиры – 7.800
За дровяной склад – 630
Кружечный сбор – 54»9.

Впрочем, это только приход денег с подворья, коммунальные расходы и зарплаты по подворью были столь велики, что чистая прибыль от него составляя, в среднем, 1.500 рублей. Отчетная документация по подворью велась отдельно от приходно-расходной книги самого монастыря. В самом же Ростове, «От 1912 года осталось наличными 76.60.

  1. В 1913 году поступило процентов с монастырского капитала – 679.58
  2. Доход от продажи свеч – 361.63
  3. Кружечный и кошельковый сбор – 133.23
  4. Арендных за землю – 520
  5. От продажи духовно–нравственной книжек и образков–18.57
  6. От часовни, что при Ярославском шоссе – 111.76
  7. Доход от скотного двора – 71.87
  8. За доход от могил – 21
  9. От продажи просфор –49.30
  10. Продано досок – 1.60
  11. Поступило пожертвований – 27.49
  12. От бывшего настоятеля игумена Птоломея, не записанных раннее на приход – 584.65
  13. От Московского подворья в возмещение процентов – 1234
  14. Доход от конного двора – 9
  15. На вечное поминовение – 49.75
  16. От продажи овощей – 53.20
  17. Поступило процентов с бумаг 410(билетами)
    Итого: – 4003.17
    Бумагами – 40.700».
    10

Расходы Петровского монастыря в 1913 году:

  1. «На покупку красного вина, свеч, деревянного масла, ладона – 335.36
  2. На трапезу – 810.35
  3. На хозяйство монастыря – 304.34
  4. На письмоводство и выписку журналов – 40.76
  5. На покупку лошадей и содержание скотного двора – 406.26
  6. На жалование певчим и вольнонаемным служащим – 996.20
  7. На отопление – 173.80
  8. На медицинские медикаменты – 21.22
  9. На ризницу и починку церковной утвари – 126.54
  10. На покупку артоса – 3
  11. На страховку и покупку выигрышных билетов – 15.70
  12. На разъезды по монастырским делам – 24.93
  13. На скотный двор – 87.93
  14. На покупку процентных бумаг – 224.30
  15. На освещение – 41.89
  16. На ремонт – 312
    Итого: – 3927.87»11.

Как видим расходы обители, догоняют ее доходы. Это и понятно, в случае больших, чем доходы расходов руководству монастыря просто неоткуда взять денег, их никто не даст. Поэтому настоятель и казначей обители ведут хозяйство так, чтобы расходы были, хотя бы немного ниже доходных статей. Как представляется из приходно-расходной книги монастыря, самым доходным для обители был капиталистический способ ведения хозяйства, например извлечение процентов и другая игра с ценными бумагами. К этому же капиталистическому образу хозяйства вполне можно отнести арендную плату за землю и доходы от водокачки-часовни при Ярославском шоссе. Эта форма экономики оставляет далеко позади традиционные церковные доходы, и тем паче сельское хозяйство, которым монастырь почти не занимается. К традиционно церковной форме хозяйства справедливо относятся: доход от продажи свеч и кружечный сбор, продажа литературы, образков и просфор, также пожертвования, в том числе на «вечное поминовение», плата за место для могилы. От времен аграрной экономики обители преподобного Петра досталась пожни и другие, мало пригодные, угодья. Вот, например, описание такого наследия, своего рода раритета. «Водяная мельница находится в Ростовском уезде в селе Внукове, на реке Могзе поступила во владение Петровского монастыря совместно с Белогостицким монастырем по Высочайшему указу от18 декабря 1797 года из казенных оброчных статей. Оба монастыря пользуются мельницей пополам, хотя мельница в общем сильно обветшала»12. Результат сравнения долевого участия разных типов хозяйствования в экономике обители: с/х - 4%, религиозное - 20%, капиталистическое - 76%.

О разнообразии поиска денежных средств для содержания монастыря красноречиво свидетельствует следующий документ, найденный среди листов приходно-расходной книги. Это отпечатанное типографским образом письмо, в котором, только оставлено пустое место для заполнения имени адресата. Вот его содержание:

Боголюбивейш… Благотворитель…


Мир вам!
Благословение Божие и Пречистыя Богоматери, предстательством Св.Апостол Петра и Павла и Преп. Петра Царевича, да будет с Вами во веки.

Ростовский Петровский монастырь, основанный в 1254 году Преподобным Петром Царевичем Ордынским, ныне почивающим в нем мощами под спудом, богатый древними историческими событиями, по ограниченности своих материальных средств находится в крайне тяжелом положении. Бедственное состояние Обители, за последнее время, еще более увеличилось ввиду дороговизны жизни вообще и за отсутствием леса для отопления монастыря, да кроме того Обитель сия находится за чертою города и не имееть удобнаго пути сообщения и зачастую лишает Богомольцев возможности поклониться мощам Преподобнаго Петра Царевича. На последнее обстоятельство обращено особое внимание и изыскиваются средства к устройству от города удобнаго пути. По сему, заботясь о благоустройстве Св. Обители и поддержании пришедших в ветхость Св. Храмов – памятников старины, я покорнейше обращаюсь к Вашему усердию, в надежде, что Промысл Божий, отечески пекущийся о всех, внушить Вашему сострадательному сердцу принять участие – оказать посильную помощь Св. Обители в нуждах ея. Всякое приношение Ваше будет принято с величайшею благодарностию и Св. Обитель не престанет возносить молитвы о здравии и спасении Вашем, твердо веря, что Св. Преподобный Петр Царевич, по молитвам ея, своим предстательством испросит у Господа милости для доброхотных дателей на его Обитель.
Поручая Вас и себя милости Божией, всеблагому Покрову Владычицы мира и предстательству Преп. Петра Царевича,– остаемся смиренные Ваши богомольцы.
Настоятель Иеромонах Григорий с братиею.
191…г. «…»……………..

Гор. Ростов-Ярославский,
Петровский монастырь13.

Несмотря на экономические трудности иноки Петровской обители мужественно продолжали нести свой подвиг. Вот последняя перепись насельников монастыря. Настоятель иеромонах Григорий (Алексеев), 42 года. Иеромонах Пантелеимон (Папирков). Иеромонах Феодосий (Подопригора), 70 лет. 46 лет. Иеромонах Герман (Михайлов), 59 лет. Иеромонах Симеон (Филиппов), 45 лет. Иеродиакон Леонтий (Каверин), 54 года. Иеродиакон Пимен (Улаев), 60 лет. Схимонах Александр, 88 лет. Монах Марк (Хрулев), 48 лет. Монах Анастасий (Королев). Монах Иоасаф (Журавлев), 31 год. Послушники Григорий Еделькин, 29 лет, и Михаил Ребро, 43 года14. Здесь как бы остановилось время, и жизнь обители идет так же, как и прежде. Монастырский летописец пишет: «1915 год. 24 апреля скончался, а 28 погребен в монастыре юродивый странник инок Василий, оставивший после себя тяжелые вериги, которые хранятся в обители.

21 декабря скончался схимник Александр и 23 погребен на правую сторону собора 85 лет от роду».

Прошла февральская революция, и радостная рука летописца записывает известие о состоявшемся в Москве Поместном Соборе Русской церкви. Последние строки летописи достойно венчают этот многолетний труд. Инок смиренно отмечает: «25 августа был вызван к Преосвященному об освобождении нашего под женский Пюхтицкий монастырь Эстляндской губ.

6 сентября пришел Указ из Консистории о назначении по разным монастырям здешнию братию».

Это последняя запись «книги для записок случающихся достопамятностей в Ростовском Петровском монастыре». Вместе со страницей монастырской летописи закончилась целая эпоха в истории Ростовского Петровского монастыря.

Документов освещающих после революционную историю Петровского монастыря сохранилось не много. В 1919 году в документе городского архива, озаглавленном, «сведения о монастырях Ростовского уезда, их хозяйствах и капиталах», сказано, что братии осталось после 25 октября 1917 «1 человек». Это служащий священник. В постройках монастыря живут монахини Пюхтицкого монастыря, «37 человек». После событий 1919-20 годов, окончания и признания независимости Эстонии, следует предположить отъезд сестер в родной Свято-Успенский Пюхтицкий монастырь в Эстонии. О том, покидали ли сестры монастырь после революции, были ли репрессированы в период гражданской войны, ничего нельзя сказать за отсутствием данных. Несмотря на довольно краткое пребывание сестры Пюхтицкой обители оставили по себе своеобразный памятник своего пребывания в Петровской слободе. Дело в том, что в окрестностях бывшего Петровского монастыря и в наше время можно встретить выложенные на манер стога дровяные поленницы. Нигде в Ростове такие поленницы не встречаются. Без сомнения местные жители научились этому у монахинь Пюхтицкого монастыря, где такая манера складывать дрова используется до сих пор, как впрочем, и в других местах Эстонии и в Псковской области.

12 мая 1921 года церковная община принимает от Ростовского уездного Совдепа в бессрочное пользование Петровский монастырь с богослужебными предметами15. Устав Ростовской Петровской общины, или «общества», был зарегистрирован и утвержден 31 октября 1923 года. Как было сказано в этом документе: «Ростовское Петровское общество имеет целью чуждое какой-бы то ни было политики духовное объединение граждан православного исповедания, в районе Петровской церкве г. Ростова»16. Председатель церковного совета – И. Синицын. Священнослужители: Архимандрит Симеон, иеромонахи Дионисий и Феоктист, и иеродиакон Серафим. Заслуживает внимания краткая характеристика о. Симеона из клировой ведомости Петровского монастыря за 1915 год. В то время ему было 43 года. Происходил из мещан г. Киева, в миру Дмитрий Филиппов, был холост. 17 апреля 1912 года, резолюцией Преосвященного Иосифа, епископа Углического определен указным послушником Ростовского Петровского монастыря. Пострижен в монашество 10 марта 1911 года. Рукоположен во иеродиакона 24 марта 1913 года, в сан иеромонаха посвящен 15 июня 1914 года. Клировая ведомость, в лице настоятеля, отмечает, что о. Симеон «очень хороших качеств, к послушанию способен»17. Остальные иноки также, вероятно из бывшей братии Петровской монастыря.

Для материальной поддержки, 12 июня 1925 года «Петровская Церковно-приходская община» просит власти разрешить крестный ход с чудотворной иконой «Скоропослушницы» и иконой Царевича Петра по Карашской и Ильинской волостям Ростовского уезда18. Летом-осенью 1928 года происходят следующие события. Властям удается «освободить совершенно от совершения культовых обрядов здания б. Петровского монастыря», а община как не способная «содержать находящиеся в ее пользовании церкви», вливается в Авраамиевскую общину. При закрытии последней, священнослужители Авраамиева монастыря, во главе с архимандритом Сергием (Озеровым), переходят к общине городского Успенского собора. Архимандрит Симеон, последний настоятель Петровского монастыря, остается на месте и проживает на первом этаже бывшего Введенского храма Богоявленского монастыря, в то время, как на втором этаже, в бывшем храмовом помещении начал действовать детский сад. Старожил этих мест, Грачева рассказывает, как о. Симеон встречал детей в проезде святых ворот Авраамиева монастыря и одаривал их гостинцами. Впоследствии он был репрессирован19. В настоящее время неизвестна, последующая за арестом, судьба о. Симеона.

Древний Петровский монастырь умирал медленно, не сразу. Неизвестно проходили ли богослужения в храмах бывшей обители в период между слитием общин в конце 1928 и концом следующего года, когда был закрыт Авраамиев монастырь. Скорее всего, в это время, музейные замки на зданиях обители сменили на замки городской администрации21. После закрытия богослужений в Петровском монастыре был разрушен, по воспоминаниям старожилов, в течении зимних месяцев, памятник XVII века – собор апостолов Петра и Павла. Понятно, что за это время вся утварь была из него вынесена. Согласно документам, из всех, веками скапливавшихся богатств, церковной общине достались всего 6 икон. В архивных фондах, сохранилась некоторая переписка по поводу разборки собора Петра и Павла в декабре 1932 года»22.

История Петровского монастыря в советскую эпоху малоинтересна. С годами, он все больше теряет черты своего прежнего облика. Разрушена трехъярусная колокольня, бывшая прекрасным высотным ориентиром этого места. Утрачена арка въездных ворот, также и ограда монастыря, за исключением малого фрагмента, включенного в жилую постройку. Общеизвестно, что в бывшем теплом храме помещался цех по разливу газированной воды, называвшийся в народе «Пивзавод».

В наше время Ростовский Петровский монастырь представляет собой сравнительно благополучный комплекс построек с точки зрения сохранности архитектуры и износа сооружений. По углам бывшего четырех угольника стен стоят башни, одна из них пустует, а другие три, а также бывший настоятельский корпус используются под жилье. Чрезвычайный интерес представляет территория предприятия “Агропром Сервис”, которая занимает ядро монастырских построек – б. теплый двухэтажный храм Похвалы Пресвятой Богородицы (1690г.) и землю на которой стоял собор апостолов Петра и Павла (1684 г.). Эта территория огорожена и охраняется, руководство предприятия положительно настроено на церковное использование принадлежащих ему помещений и вполне корректно. Бывший храм Похвалы Пресвятой Богородицы сейчас пустует, хотя целиком сохранился, то есть имеет крышу, остекленные окна, отопление, полы и прочее. 13 июля 1999 года, по благословению благочинного Ростовского округа, протоиерея Владимира Сачивко, на территории предприятия “Агропром Сервис”, был установлен памятный крест, посвященный преподобному Петру, Царевичу Ордынскому. Для креста, ростовским художником по финифти Валерием Суховым, был написан образ Петра Царевича в преподобнических ризах. В декабре 2000 года начался процесс передачи зданий ансамбля бывшего Петровского монастыря Ярославской епархии Русской Православной Церкви. Все остальное выходит за хронологические рамки данного исследования. Автор надеется, что эта работа привлечет внимание общества к древней святыне – Ростовскому Петровскому монастырю.

  1. Священник Николай Чуфаровский Ростовский Петровский монастырь и его основатель Преподобный Петр царевич. Ярославль, 1891. Также РФГАЯО Ф. 224. Оп. 1. ед.хр. 75. Л. 1,об
  2. Мельник А.Г. Ансамбль Ростовского Петровского монастыря // Памятники культуры Новые открытия 1989.М., 1990.
  3. РФГАЯО Ф. 224. Оп. 1. ед.хр. 75. Л. 1,об.
  4. ГМЗРК Р-455 Л.81, об.
  5. ГМЗРК Р-455 Л.82-82,об.-82.
  6. ГМЗРК Р-455 Л. 84.
  7. ГМЗРК Р-455. Л.83.
  8. Иеромонах Валентин (Ляхоцкий) Преподобный Петр царевич и основанный им Ростовский Петровский монастырь. Ростов, 1912. С. 19.
  9. РФГАЯО Ф. 224. Оп. 1. ед.хр. 77. Л. 19, об.
  10. РФГАЯО Ф. 224. Оп. 1. ед.хр. 77. Л. 15, об.
  11. РФГАЯО Ф. 224. Оп. 1. ед.хр. 77. Л. 16.
  12. РФГАЯО Ф. 224. Оп. 1. ед.хр. 75. Л.2.
  13. Там же.
  14. РФГАЯО Ф. 224. Оп. 1. ед.хр. 78. Л. 7, об.
  15. РФГАЯО Ф.140. Оп. 3. ед.хр. 45. Л. 44.
  16. РФГАЯО Ф.140. Оп. 3. ед.хр. 45. Л. 2.
  17. РФГАЯО Ф.144 Оп. 1. ед.хр. 75. Л,6, об.
  18. РФГАЯО Ф.140. Оп. 3. ед.хр. 45. Л. 19.
  19. Педько Е.В. К истории Авраамиева монастыря в 1915-1929 гг. ИКРЗ 199. Ростов, 2000. С. 79.
  20. ГМЗРК Р-928 Л.5, об.
  21. Эти замки, можно сказать, висят там и до сих пор.
  22. РФ ГАЯО, Ф,Р-9,Оп.1.Д.181.

Сведения о происхождении митрополита Ионы (ок.1607-1690), широко представленные в научной и справочно-биографической литературе1, берут свое начало в трудах ростовского историка-краеведа А.А.Титова (1844-1911), который, например, в примечаниях к тексту опубликованной им «Летописи о Ростовских Архиереях» (СПб., 1890) писал следующее: «Иона (Сысоевич) был уроженец ростовский. Верстах в 10-ти от города, за озером Неро в Воржской волости, есть небольшая деревенька, называемая Ангелово. В конце XVI века близ этой деревни (и недалеко от с. Шестакова) находился погост, в котором был поп Сысой, и у этого попа около 1607 г. родился сын, приснопамятный митрополит Иона; на месте своей родины построил замысловатую деревянную церковь, имевшую с галереями 365 окон и сгоревшую в XVII веке от молнии… О первых годах жизни Ионы не сохранилось никаких сведений. Он был сначала иноком Угличского Воскресенского (ныне упраздненного) монастыря, потом Архимандритом Белогостицкого и Авраамиева-Богоявленского монастырей, из последнего он 15 августа 1652 г. и возведен патриархом Никоном на Ростовскую Митрополию». (С. 21)

Первая часть этого фрагмента сопровождается ссылкой на рукописи Титовского собрания под № № 2768 и 3494 (без указания их содержания и номеров листов или страниц) и его же статью о м. Ионе 1885 г.2 и которые исчерпывающе представляют набор сведений, лежащий в основе общепринятой биографии м. Ионы. Безымянные рукописи, на которые опирается А.А. Титов – это сочинения «Ростовский летописец» (1884 г.) и «Ростова Великого князья, иерархи и великие люди» (1880 г.), принадлежащие перу Александра Яковлевича Артынова (1813-1896). Журнальная статья 1885 г. содержит уже знакомые нам отсылки к номерам этих же рукописей.

Труды А.Я. Артынова приобрели скандальную огласку уже при его жизни, и у нас есть все основания для изначального недоверия к ним, как к источникам интересующих нас сведений. Впрочем, логично предположить, что в Ростове и окрестностях с XVII столетия могло сохраняться живое историческое предание о столь своеобразной и яркой личности, каковой был ростовский владыка, и артыновские рукописи могут содержать в себе фрагменты этого предания.

Между тем, в Ростовском музее хранится рукопись «Угличского летописца», относящаяся к концу XVIII века, и м. Иона является весьма заметным действующим лицом этой городовой хроники; здесь же содержится и уникальное известие о происхождении м. Ионы из семьи вотчинных крестьян Угличского Воскресенского монастыря, жившей в безвестной деревне в дальних окрестностях Углича: «Зри, что сей Иона митрополит бысть от неславна поселянска роду Кобановской вотчины крестиянский сын, Воскресенскаго ж монастыря подлежащий, и остася по родителех сиротою и того ради отшед в свой монастырь»3. (Л.116 об.) Здесь же содержатся сведения о том, что будущий митрополит был «служителем» этого монастыря, а затем принял в нем иноческий постриг.

Аутентичных сведений о происхождении м. Ионы не имеется4, и естественно предположить, что две, представленные пока предельно кратко и столь сильно расходящиеся друг с другом версии, донесли до нас отголоски двух местных исторических преданий5 – ростовского и угличского – о знаменитом иерархе XVII столетия. Впрочем, поскольку двух преданий, укорененных в реальной истории, существовать не может (а недостоверными могут быть и оба), приходится признать, что заслуживающим доверия является по крайней мере одно из них. В таком случае второе «предание» либо основано на ошибке или недоразумении, либо же является фальсификацией. Оценке характера и относительной достоверности6 каждой из заявленных версий раннего периода биографии митрополита Ионы и посвящена данная работа7.

«И вымыслы нравятся; но для полного удовольствия должно обманывать себя и думать, что они истина».
Н.М. Карамзин
«Пусть я наврал – да я зорко смотрю везде не скажет ли кто правду – да нет как нет».
Из письма А.Я. Артынова А.А. Титову 15 авг. 1882 г.8

Итак, дадим слово А.Я. Артынову. О м. Ионе в названных его рукописях9 упоминается неоднократно; содержатся здесь и сведения о его происхождении: «Митрополит Иона Сысоевич родом ростовской области отец его Сысой с берегов реки Могзы. (660) [см. ниже прим. А.Я. Артынова. – И.С.], первоначально был нарядчик митрополита ростовского Варлаама II, его владычного дома; потом нарядчик Сысой стал быть попом Семеновского погоста <…> в этом Семеновском погосте и был поп Сысой у которого здесь родился сын Иоанн, который поступил в иночество в Ростовский Аврамиев монастырь под именем Ионы, где по строгости жизни своей избран был настоятелем обители той, а из архимандритов Авраамиева монастыря патриархом Никоном поставлен был в митрополиты Ростову…».

Примечание А.Я. Артынова к вышеприведенному фрагменту № 660: «О месте этом книга «Уделы князей ростовских»10 говорит следующее: «На том месте, где стоит ныне деревня Сысоево, здесь была родина нарядчика владычного дома митрополита ростовского Варлаама по имени Сысоя, который после был попом Семеновского погоста Якимовскаго Стану который был отец ростовскому митрополиту Ионе Сысоевичу, который в память отца своего на месте жительства поставил киновию, назвал ее Сысоевой и самый большой колокол соборной колокольни Сысоем назвал»11.

Вполне подобные этим сведения содержатся и в рукописи № 349412; сходные сведения можно найти во многих других рукописях А.Я. Артынова13.

Если сопоставить сведения, обнаруженные нами в рукописях А.Я. Артынова с основными данными ранней биографии м. Ионы из титовской цитаты, с которой мы начали статью, то, при общем сходстве, нетрудно будет отметить и некоторые различия. Прояснить ситуацию помогает книга А.А. Титова «Ростовский уезд Ярославской губернии» (М., 1885 г.), где в статьях, посвященных описанию деревень Ангелово (С. 116-119) и Сысоево (С. 522-523) мы и находим в полном составе все сведения, приведенные Артыновым. В «Предисловии» к этой книге, опираясь на авторитет Ф.Я. Никольского14, А.А. Титов вводит «рукописи А.Я. Артынова и Хлебниковский летописец, списанный Артыновым» в ряд основных своих источников (С. IV; ср. С. VIII).

Титаническая фигура «угодичского Гомера» ложится огромной тенью на краеведческое наследие А.А. Титова, большинство сочинений которого, посвященных сюжетам из местной истории, так или иначе, использует сведения, почерпнутые из артыновских рукописей. Иногда, как в случае с приведенной цитатой, Титов не называет имени Артынова; иногда ссылается на него как на источник по «мифологической истории Ростова»15, или прямо указывает на сочинения А.Я. Артынова как на один из основных своих источников (книги «Предания о ростовских князьях» 1884 г. и «Ростовский уезд»16). А.А. Титов, несомненно, отдавал себе отчет в источниковедческом качестве артыновских сведений и, вероятно, колебался в своем к ним отношении. Так, например, в книге «Ростовская иерархия. Материалы для истории русской церкви» (М., 1890) в соответствующем месте о времени и месте рождения м. Ионы вообще не говорится. (В этой же книге находится указание на то, что сведения о бытности м. Ионы иноком угличского Воскресенского монастыря восходят к книге Ф.Х. Кисселя «История города Углича» – примечательное обстоятельство, которое понадобится нам в дальнейшем).

Уже в рассматриваемый нами период времени (1880-е гг.) фигура А.Я. Артынова слыла в ученых кругах одиозной. Не обойденная интересом многих именитых современников (И.С. Аксаков, М.П. Погодин, И.П. Сахаров, В.И. Лествицын и др.) личность А.Я. Артынова не часто привлекала к себе внимание исследователей в ХХ веке. В 1930-е годы взвешенную оценку его писаниям дал ростовский краевед П.С. Иванов, который пользовался наследием А.Я. Артынова с большой осторожностью17.

Первый по времени очерк жизни и творчества А.Я. Артынова составил в 1956 г. ростовский краевед П.А. Сергеев (1889-1963)18. Признавая за сочинениями А. Я. Артынова ряд несомненных достоинств, П.А. Сергеев призывает и к осторожности: «Он смешивает достоверные факты с недостоверными и сказочными. При изучении артыновского наследства надлежит «отделять пшеницу от плевел» и творчески определять зерно истины»19. Очень интересные наблюдения делает П.А. Сергеев и над характером взаимоотношений А.А. Титова и А.Я. Артынова20.

Пожалуй, самый серьезный разбор творчества А.Я. Артынова сделал крупный советский историк, искусствовед и археолог Н.Н. Воронин (1904-1976), державший его рукописное наследие в поле своего внимания около 40 лет. В связи с особой обстоятельностью этой статьи21 позволим себе привести из нее несколько ключевых выдержек.

«А.Я. Артынов склонялся к тому направлению, которое в целях утверждения ретроградных исторических взглядов, не останавливалось даже перед подделкой источников» (С. 178). «Артынов, судя по его трудам, не столько собирал местные предания, сколько сочинял их сам, его больше пленяло собственное творчество» (С. 178, курсив Н.Н. Воронина). «Но самое страшное для читателя его трудов это то, что Артынов не ощущал и не считал необходимым проводить границу между подлинным источником и догадкой, между правдой и вымыслом…». (С. 179). «Характерно при этом, что письменные источники Артынова, часто исчезнувшие, мы видим лишь в его весьма вольном пересказе» (С. 179). «В свои фантастические баснословия в духе сентиментально-романтического направления и псевдоисторической лубочной литературы Артынов, видимо, вводит и реальные исторические данные, заимствованные из рукописей местных коллекционеров или преданий, но выделить их почти невозможно» (С. 179). «Наши выводы способны оттолкнуть исследователей от сочинений А.Я. Артынова: искать в них новые зерна исторических сведений – труд неблагодарный, а скорее всего безнадежный. Однако Артынов и его творчество представляют сами по себе [курсив наш. - И.С.]большой историко-культурный и историографический интерес, и с этой точки зрения заслуживают дальнейшего изучения» (С. 187).

Несмотря на определенную резкость тона, суждения и выводы Н.Н. Воронина, вероятно, вполне справедливы: при строго источниковедческом подходе творческое наследие А.Я. Артынова предстает в весьма неблаговидном свете; в этой связи особенно важным представляется призыв рассмотреть последнее «само по себе». О вероятных истоках помянутой «резкости тона» см. ниже (прим. 54).

На протяжении многих лет к артыновскому творчеству обращается петербургский литературовед Ю.К. Бегунов22, подход которого, к сожалению, не свободен от своеобразной идеологической тенденции. Справедливо призывая к кропотливому научному исследованию артыновских писаний, как творений «лубочного литератора» и «сказочника», Ю.К. Бегунов упреждает это исследование своими преждевременными выводами и авторизованными публикациями артыновских текстов23.

Весьма своеобразным свидетельством того, сколь велико «обаяние» артыновских «исторических сказок» и сколь сильно разочарование, вызываемое трезвенной научной их оценкой, является недавняя работа Е.В. Ухановой24.

И все же, отбросив предвзятость, попробуем отыскать источники, из которых А.Я. Артынов мог почерпнуть интересующие нас сведения. Основную «источниковую базу» писаний Артынова о ростовских древностях, по его словам25, составили уже упоминавшийся так называемый «Ростовский Хлебниковский летописец» и «Рукопись стольника Мусина-Пушкина», в самой реальности существования которых большинство современных исследователей сомневается. К этим же источникам восходят и интересующие нас тексты26.

Между тем, в одной из более поздних рукописей Артынова27, где содержится пространное повествование жизни и деятельности митрополита Ионы имеется исключительно важное для нас примечание: «О митрополите Ионе все (курсив наш – И.С. ) взято из рукописи, принадлежащей протоиерею ростовского собора Андрею Тимофеевичу Тихвинскому, она была современна митрополиту Ионе, но которая по словам сына его Николая Андреевича протоиерея того же собора в настоящее время потеряна»28. Упоминание об этой рукописи есть и в рукописи А.Я. Артынова 1893 г.29 Существование и позднейшую утрату этой рукописи подтверждает В.И. Лествицын, из заметки которого явствует, что речь шла об одном из списков «Летописца об архиереях ростовских»30.

В данном случае можно было бы строить самые различные предположения, если бы не одно совершенно неожиданное и поразительное обстоятельство. В большинстве поздних рукописей, в том числе и в той, которую мы только что цитировали, столь знакомый нам набор сведений о митрополите Ионе А.Я. Артынов комментирует (приводя даже обширные выдержки!), используя… книгу А.А. Титова «Ростовский уезд» содержащую именно те сведения, которые Титов ранее почерпнул у А.Я. Артынова (!)31 Думается, не лишним будет здесь заметить, что рукопись, упомянутая последней, на титульном листе имеет эпиграф: «Цель оправдывает средства – правило иезуитов».

Кажется совершенно удивительным то обстоятельство, что легенда о «попе Сысое» вообще могла получить хождение; существует значительное число документальных исторических памятников второй половины–конца XVII века, содержащих неоспоримое свидетельство того, что если м. Иона и был по отчеству «Сысоевичем», то уж никак не мог быть по рождению «поповичем»: речь идет о записях рода м. Ионы в многочисленных Синодиках32.

В отношении деревни Сысоевой едва ли будет опрометчивым предположение, что в данном случае мы имеем пример столь характерного для А.Я. Артынова произвольного сопряжения реального топонима и вполне условного исторического героя; тем не менее, наличие имени Сысоя в синодичном списке рода митрополита Ионы позволяет говорить об укорененности отчества-прозвища ростовского митрополита в реальной истории.

Не менее интересен сюжет с Семеновским погостом, деревней Ангелово, селом Шестаковым и церковью о 365 окнах. Известно, что в с. Шестакове действительно располагалась летняя резиденция (дача) ростовских владык, и какой-то храм, возможно, весьма своеобразный, там находился. К сожалению, приходится признать, что подробное обсуждение вопроса о церкви в Семеновском погосте, подобной предшественнице кремлевской церкви Спаса на Сенях33, следует отложить до времени, когда будет проведена основательная текстологическая работа со списками «Летописца о ростовских Архиереях».

Для полноты характеристики артыновского «набора» сведений напомним, что им указывается даже мирское имя владыки Ионы – Иоанн, а одна из поздних рукописей его – «Летопись бытия временных лет Ростова Великого» содержит и такой текст: «Митрополит Иона построи над восточными вороты для себя каменную малую скитскую церковь с папертма святыя великомученицы Варвары на память матери своей Варвары и в ней на паперти подписано стенным письмом»34. Надо ли говорить, что этого имени35 нет в синодичных записях рода м. Ионы?

Вернемся к угличскому историческому преданию о м. Ионе. По стечению обстоятельств, едва ли не первым исследователем, обратившимся к цитированной рукописи «Угличского летописца» был именно А.А. Титов36. Между тем, это сочинение – не единственный памятник угличского происхождения, сохранивший для нас образ м. Ионы. Существует еще один пространный «Угличский летописец»37, составителем которого был угличанин Г.Д. Тихомеров (ок. 1745-1827); именно его перу принадлежит большая часть записей на полях предыдущего «Летописца», в том числе и знакомая нам запись, содержащая сведения о происхождении м. Ионы.

Выразительный эпизод из жизни м. Ионы и современного подначального ему города Углича содержит «Житие младенца Иоанна Никифоровича Чеполосова»38. Важно отметить, что все перечисленные нами памятники сложились в среде угличских староверов-беспоповцев. Угличское предание о м. Ионе, которое можно вычленить из этих памятников, несомненно, допустимо рассматривать как единое целое; и в этом качестве оно исключительно органично по своему характеру, все его сюжеты восходят к документально подтверждаемым историческим эпизодам, для иллюстрации этих сюжетов приведем несколько выдержек. Вот как повествуется в «Летописцах» об истории, связанной с переносом Угличского Воскресенского монастыря на новое место:

«А против Архиерейского двора монастырь Воскресения Христова есть, весь каменной, а строил его святитель Иона митрополит из своей архиерейской казны того ради, что он был прежде того монастыря служитель и по обещанию в нем постригся, и потом, добродетели его ради, был на Ростовской епархии митрополитом. И в лето 7172 [1664] году, в самое никоново патриаршество начат строити каменной монастырь<…> И доныне там напрестолное Евангелие древнее<…>. А перенес его вышеименный Иона-митрополит своим коштом за то, что весною вода потопляла от Волги много. И ныне сия предобрая таковая обитель уже кроме монахов и пуста39 (именно этот фрагмент сопровождает известная нам запись). А землю под монастырь он, Иона митрополит, покупал у посадских ту жителей на свои ж денги по доброй воли40. Да Иона же митрополит Ростовский, впредь помянутый, подавал прошение к государю Алексею Михайловичу во 162-м [1654]году, чтобы Архангельской монастырь, что на Бору, в 9 верстах от города, а по литовском раззорении монахов в нем нисколько несть, приписать его дозволено было к Воскресенскому монастырю, и с крестьянами, и с вотчинами и з землями. И во 165 [1657]году и приписали, по прошению его41. …и по теплому усердствованию ко оному монастырю Ионы митрополита ростовскаго и пренес его той Иона митрополит с того Троицкаго ручья за Предтечев приход по шестидесяти пятих лет раззорения то есть в лето 7182 [1674] году и построил которой весь каменный преславный монастырь<…>. Зри, что в сем ветхом Воскресенском монастыре и пострижен бысть во иноки той Иона ростовский святитель в лето 7151 [1643]году»42.

Другая история связана с возобновлением после Смуты слободы на Кобылье горе в предместьях Углича:

«А на Кобылье горе был погост Святотроицкой и церкви древянные две, и слобода Сырейская, то все разрушено было и раззорено литвою. И потом Ионою митрополитом Ростовским, по некоему откровению, возобновися Кобыльегорское место и преименовася Дивногорским. И на том же месте построил церковь каменную, где и прежде были деревянныя две, и обретеся в буту древянный крест Господень с мощами в сосуде погребенный, и с подписанием Царь Славы IС ХС НИ КА, самый предревний43. …Дивногорский монастырь Святой и Живоначальной Троицы в 7 верстах, который по явлению ангелову святителем Ионою митрополитом Ростовским построен. И на ней же, горе, и преже была до литовскаго раззорения слобода великая и церковь, литвою же раззорена44. … и на той же Кобылье горе, которая преименована вныне владыкою ростовским митрополитом Ионою в лето 7162 [1654] году Дивною горою, на ней же последи и монастырь бысть святотроицкой...»45.

О посещении г. Углича царем Алексеем Михайловичем рассказывает лишь «Летописец» из собрания Ростовского музея:

«Выпись 2. О изступлении в священнем храме Благовернаго Царевича Димитрия, на священнем убиения и стечения священныя его крови месте, благодатныя мокроты.
В лето 7162 [654]году месяца июня в 19 день бысть пришествие великаго государя царя и великаго князя Алексея Михайловича из града Кашина во град Углич по пренесении честных мощей благоверной княгини Анны Кашинския из ветхия Успения Пресвятой Богородицы церкви в новую каменную соборную Воскресения Христова церковь…46
…На то же царево пришествие прибыв во град Углич и святитель Ростовский Иона, митрополит сущий; и встретив со всем священным собором царя…47
…И моли царь Иону святителя, да благословит сняти гробницу с места своего, на немже есть. И благослови архиерей гроб той, и повеле его сняти48.
…И удивишася царь и святитель таковому великому чюдеси49.
…И таковое чюдесное благодати Божия на неповинном страстотерпце являемое бысть тогда ради чистыя и непорочныя веры православныя, еще не бывших тогда в церкви Божии никаковых новин внесенных. Ныне же, или занеже внесенное, негли видимых ради премен и новотворств, хуление над древности чинов неких и законов церковных, изсяче сия чюдеса в церкви Божии и благодать духовная преста и никогда является на священнем месте в храме царевичеве. Царь же, тогда благочестивый, приложив с себе крест свой златный панагиярный на чюдотворный образ благовернаго Царевича Димитрия…»50.

Прежде чем дать краткий комментарий к приведенным выше фрагментам, скажем несколько слов о самом характере цитируемых Летописцев. Нам уже доводилось формулировать точку зрения на эти памятники, как на литературно-богословские по преимуществу – в противовес научно-прагматическому подходу, нацеленному прежде всего на использование их «как исторических источников»51. Несомненно, все содержание Летописцев посвящено истории. Но история здесь не столько предельно выверенный, сообразно критериям научной достоверности, набор фактографических сведений, сколько, прежде всего, цельный образ ряда взаимосочетанных событий по-христиански «духопросвещенной» (то есть понятой как составная часть и определенный этап христианской истории мира) истории города. И каждое из таких событий, и сама история города в целом – прежде всего обращены к Вечности, содержат в себе художественно-богословский образ исторической действительности. Именно такому отношению к Истории и видению ее подчинена подача огромного количества событий и фактов в Летописцах, составители которых, несомненно, были и искушенными «археографами» и своеобразными «критиками источников» (главные из этих источников методически исчислены и охарактеризованы в «предисловиях», часть из них дана в виде своеобразных «приложений» в тексте Летописца из собрания Ростовского музея). Важнейшей особенностью этого памятника является наличие в нем огромного массива текстов, представляющих из себя, по сути дела, записи церковно-исторического фольклора угличских староверских общин52.

Таким образом, повествовательная ткань Летописцев характеризуется взаимопронизанностью непреложного исторического факта, как правило, стоящего за излагаемым историческим событием, и особой духовной его интерпретацией, порожденной живым изустным преданием.

Крайне важной чертой Летописцев, да и всей угличской староверческой письменности в целом, является их особая камерность, углубленная сосредоточенность на событиях истории города; нам предстают: Город как микрокосм, Город как «малая Церковь».

«Нейтральных», безразличных к этому высокому строю событий и фактов письменность такого рода не замечает, попросту не сохраняет их в памяти. Сказанное выше означает, что, став участником духовно-значимых событий местной истории, митрополит Иона был как бы принят преданием в число его «героев»; характер же его участия в этих событиях и их «качество» (перенос монастыря, «явление ангелово», обнаружение древнего креста с должным надписанием, основание – и переименование – монастыря, пустыни и слободы, участие в двойном чуде53 на месте убиения Царевича) – неотменное свидетельство благой его предызбранности Провидением – обеспечили складывание благого его образа, отразили несомненное почтение и симпатии к нему со стороны современных ему угличских исповедников древних устоев, что и было усвоено преданием54.

Впрочем, можно допустить и обратный ход влияния; именно такой пример являет собой описание участия Ионы – в сане митрополита – в 1650 г. (явный анахронизм!) в визите царя Алексея Михайловича в Углич55: образец взаимного «притяжения» соответствующих друг другу события и личности. Думается, что складывание «благого» образа м. Ионы однозначно свидетельствует и об особом – негонительном – отношении его к церковной старине и ее приверженцам.

В научной литературе получило широкую известность следственное дело 1657 г. о ростовских посадских людях «церковных развратниках Силке прозвищем Богдашке портным мастеришке со ученики своими»56, начальный ход которому дал именно м. Иона. Но в действиях своих в данном случае Ростовский митрополит вовсе не был волен57. Кроме того, это единственный известный нам случай, когда м. Иона выступал в подобной роли58. Зато именно это «дело» сохранило для нас, вероятно, весьма важные черты из его биографии. Если сопоставить признания этих «ранних старообрядцев» о том, что «сложение перстом держать» они хотят «как их учили наперед сего Варлам митрополит да отец духовный» (л.15) с речами Силки, адресованными лично м. Ионе: «Новаго вы отца возлюбили, а стараго не знаете. И не почитаю лживаго отца вашего патриарха и благословения вашего не принимаю, и проклятия не боюсь, и учения не слушаю»…(л.7) с тем обстоятельством, что м. Варлаам был непосредственным предшественником Ионы на ростовской кафедре, а также с обнаруженным уже нами фактом, что имя м. Варлаама возглавляет список рода (!) м. Ионы в Синодике угличского Воскресенского монастыря, то, думается, не покажется натяжкою предположение, что «старым» и «истинным» (конечно же, духовным) отцом митрополита Ионы должно полагать именно м. Варлаама. Будучи предшественником м. Ионы на Ростовской кафедре (1619-1652), м. Варлаам, несомненно, должен был благоволить, а скорее всего, и покровительствовать Ионе (напомним, что именно при нем проходила вся духовная карьера Ионы, в результате которой тот занял пост настоятеля далеко не последнего в иерархии русских монастырей – ростовского Авраамиевского). Если же вспомнить, что м. Варлаам взошел на митрополию из архимандритов углического Николо-Улейменского монастыря59, то, в свете вышеизложенного, версия угличского происхождения м. Ионы становится еще более убедительной60. В этом же плане можно воспринимать и столь ярко выраженную в действиях м. Ионы заботу о «своем обещании» – об угличском Воскресенском монастыре61 (в приведенных нами выдержках представлены еще не все документально свидетельствуемые проявления этой заботы). Как будто в пользу достоверности угличской версии говорят сами стиль и тон записи о его происхождении: носящее характер читательско-редакторской глоссы62, это известие нигде более не повторяется – даже в «авторском» Летописце самого Г.Д. Тихомерова, что в любом случае свидетельствует об отсутствии сознательного намерения ввести эти сведения как нарочитый, а то и вымышленный факт. Небезынтересным видится сообщение о том, что до пострига Иона был «служителем» (надо полагать, мирским чиновником, стряпчим)63. Воскресенского монастыря: столь ярко проявившиеся в знаменитой его строительной деятельности несомненные административная распорядительность и лежащая в ее основе житейская практическая хватка – могли быть давней и хорошо развитой прирожденной способностью, выведшей крестьянского сына и сироту на высшие ступени духовной и социальной иерархии.

И уже совсем по-особому – на склоне лет – м. Иона принял участие в жизни г. Углича, когда, согласно «Житию мл. Иоанна», должен был рассмотреть просьбу угличан о канонизации посадского младенца-мученика (убиенного в 1663 г.) на 26-м году после его погребения: «…не утаися же сие и архиерею ростовскому митрополиту святителю, и оный, аще и благословляет Воскресенского монастыря, близ тоя же церкви бывшаго, игумена и от иноческаго образа монахом, и от священнаго чина и иереом, воеже бы освидетелствовати блаженнаго неповиннаго Иоанна мощи…»64.

…И таковое удивлению достойное, таковое радости исполненное от мощей блаженнаго Иоанна чюдодействие егда доложено бяше митрополиту свидетелство; но онем тогда архиереом не до явленно чюдотворных мощей бяше, но о преложении народа всероссийскаго пекущимся тогда, и отрече о блаженнем достоверное свидетелство святитель ростовский, понеже тогда народ во Всероссийстей державе на архиереов воставаше за новотворныя великоросссийским Никоном патриархом книги; а яко достовернии глаголют, яко сей блаженный Иоанн новотворных книг в сочетания тайн причастник не бяше, ниже по новотворных книгом крещения приобщение имяше, но святодревлецерковнаго крещения божественную благодать на себе просвящения носяше и его благоверная отрасль бяше, а яко тако – всяко достоверно, понеже блаженный Иоанн родися в 165-е по 7-х тысящах лето [1657], а новотворение книжное производимо бысть по 7-х тысящах во 168-м лете [1658], но и потом, аще тако и преподаемо церквам, но едва во 170-м [1662], или паче во 174-м[1666] году новины предвластвоваху, но обаче тогда не вси церковнии священноначалницы того приемляху, но мнозии того недостоверствоваху быти, но паче и множайшие бунты за сие подвизаху, и того ради мнози христоименитии людие и священноначалницы от новолюбитель и различными смертьми нелепотне казняхуся. И потом, егда совершися она Святаго Иоанна Предотечи церковь во 199-м по 7-х лет [1690-1691] , тогда, о благонелепотнаго приказания, о погрешительнаго смысла, яко светилника, во очесем всезримаго, под спудом его заложа и угасити святитель приказа, се суть во оном же пределе теплом трапезной стене… в печюре заложити…»65.

Собственно, в ранних (и несравненно более аутентичных) списках «Жития», представляющих изначальный, староверческий его текст66, как мы видим, имя м. Ионы не называется; только лишь в поздних, урезанных и искаженных «новолюбителями» вариантах «Жития»67 данное нами курсивом «и оный» превратилось в Иону. Между тем, нет никаких оснований для сомнения в том, что хронология «Жития» отвечает реальной, а значит, в первой части данного повествования речь идет именно о м. Ионе.

Завершительная же часть эпизода – «благонелепотные» и «погрешительные» действия могут относиться уже и к фигуре преемника м. Ионы – митрополита Иоасафа68, вполне вероятно, завершавшего рассмотрение вопроса, начатое м. Ионой. И опять мы сталкиваемся с тем, что само умолчание об имени митрополита, возможно, связано с симпатиями к м. Ионе и нежеланием бросить тень на это имя. Впрочем, и это – лишь еще одно предположение.

Очень колоритным дополнением к изложенной истории может являться то обстоятельство, что в одном из рукописных «новолюбительских» (в вышеуказанном смысле) «Описаний Иерархии Ростовской и Ярославской» в повествовании о м. Ионе69 (53-й иерарх ростовский по счету этого сочинения) история об углицком младенце-мученике Иоанне подается как самое знаменательное событие всего времени его архиерейства (краткая редакция «Жития» занимает 3/4 всего объема этой главки)70 Подведем итоги. Не стараясь ничего доказывать, мы не стали и скрывать своего отношения к каждой из рассматриваемых версий. Думается, не столь уже важно, был ростовский митрополит урожденным крестьянским – или поповским – сыном: в конце концов, в начале 17 в. сельский поп, как правило, кормился все тем же крестьянским трудом, а в середине этого столетия худородному крестьянину случилось оказаться и в патриархах… И даже местное происхождение, ростовское или угличское, – при всей занимательности этого обстоятельства,– не представляется нам столь уже важным предметом. Главный мотив, к которому мы хотели привлечь внимание – проблема местного исторического предания – ключевая проблема исторического краеведения каждого локального центра русской истории; а в нашем случае – весьма своеобразного положения, в котором оказалось ростовское краеведение в связи с характером, который оно приобрело в результате совместной деятельности, несомненно, самых монументальных и ключевых его фигур – А.Я. Артынова и А.А.Титова71.

  1. См., например: Русский Биографический Словарь т. Ибак-Ключарев СПб., 1897. С. 318; Православная Богословская Энциклопедия т. VII. СПб., 1906. С. 289-290; Словарь книжников и книжности Древней Руси Вып. 3 (XVII в.). Ч.2 И-О. СПб, 1993. С. 93-98; статья написана Д.М. Буланиным.
  2. Опубликована в Историческом Вестнике 1885, № 10. С. 88-201.
  3. ГМЗРК. Р-48., л. 116 об. Текст этой рукописи опубликован в 1996 г. («Угличский летописец. Отв. ред. А.А. Севастьянова, подготовка текста Я.Е. Смирнов, г. Ярославль) к сожалению, с рядом значительных несовершенств, к числу которых относится и упущение в публикации существенного «слоя» памятника – авторских и редакторских записей на полях, текст одной из которых и привлечет, главным образом, наше внимание.
  4. Верифицируемая строго научно биография м. Ионы начинается с момента поставления его в ростовские владыки из архимандритов Ростовского Авраамиевского монастыря, т.е. с 15 августа 1652 г.; впрочем, П.М. Строев (Списки иерархов… СПб., 1877. Стб 333) дает другую дату: 22 августа 1652 г. Отдельное место занимает вопрос о возможном архимандритстве Ионы в Ростовском Белогостицком монастыре. Фрагмент Описных книг Белогостицкого монастыря 1659 г., который служит основанием для заключения о настоятельстве в нем Ионы: «…да как был в Белогостицком монастыре архимандрит Иона, иже был митрополит»… (См. Гаврилов А.В. Историко-архитектурное описание Белогостицкого монастыря. СПб., 1880. С. 20-21 прим.; Титов А.А. Белогостицкий монастырь // ИВ 1886, № 11. С. 386), едва ли может служить основанием для уверенного заключения. Не включен Иона в число белогостицких настоятелей ни у П.С. Строева (Списки иерархов… Стб. 354), ни в прижизненной публикации прот. Иоанна Троицкого (ЯГВ, 1858 № 1-4. С. 28). В поздней публикации работы Троицкого (ЯЕВ, 1900 ч/н № 41-46), осуществленной А.А.Титовым, Иона произвольно введен публикатором в число настоятелей (Ср. рукопись этого труда: ГИМ Вахр., № 276).
  5. По нашим сведениям, проблема местных исторических преданий пока не получила основательного освещения в современной российской науке. Своеобразие положения этого явления состоит в том, что, формально располагаясь равно в сферах компетенции как фольклористики, так и научной историографии, из-за ряда методологических и идеологических особенностей развития этих дисциплин в русской и советской науке XIX и ХХ вв., оно оно оказалось словно погруженным в некий «междисциплинарный провал» (См. заключения Д.П. Урсу в статье «Методологические проблемы устной истории» // Источниковедение отечественной истории –1989. М., 1989. С. 8-10). Существенным образом на таком положении вещей сказалась трагическая судьба исторического краеведения в советский период. В последние годы основательные подступы к постановке и решению данной проблемы сделаны в работах А.А. Севастьяновой, посвященных вопросам изучения «провинциальной историографии».
  6. Мы считаем возможным говорить об «относительной достоверности» – как в смысле взаимного соотношения двух имеющихся налицо версий, так и в смысле большей или меньшей вероятной достоверности каждой из них в отдельности.
  7. Вместе с тем, автор считает себя вынужденным признаться, что обсуждение ряда обстоятельств, сопутствующее такой оценке, видится ему как ряд задач, не менее сложных, ответственных и едва ли не самоценных.
  8. ГАЯО. Ф. 1367. Ед.хр. 283., л.4 об.
  9. Во всех случаях цитирования рукописей А.Я Артынова мы придерживаемся орфографии и пунктуации подлинника. В большинстве случаев приходится вести речь именно о «рукописях», как конкретных текстах-автографах, ибо в случае А.Я. Артынова говорить об определенных «сочинениях» вообще проблематично, т.к. одни и те же сведения у него перетекают из рукописи в рукопись, а сочинения, имеющие о

Архитектурный ансамбль с окружающей его природной средой, включая и геологическую, представляет собой природно-техническую систему исторической территории. Основы методики комплексного изучения сложившихся природно-технических систем на исторических территориях и защиты памятников архитектуры от разрушения имеют множество аспектов, в том числе: организационный, юридический, экономический, музееведческий, архитектурно-технический, ландшафтоведческий, археологический, социально-экологический, инженерно-геологический. Рост числа деформаций уже отреставрированных памятников заставил обратить особое внимание на условия взаимодействия исторических сооружений с геологической средой, т.е. на инженерно-геологический аспект. Статистика показывает, что более 70 % деформаций памятников архитектуры, аварийных ситуаций и разрушений связаны с причинами, возникающими при взаимодействии памятников с окружающей средой, в том числе с подземной ее частью. В связи с этим, по инициативе профессора Е.М. Пашкина возникло новое научное направление – инженерная геология исторических территорий.

В настоящее время инженерно-геологическими вопросами сохранности памятников архитектуры и исторических ландшафтов занимается ряд научных групп и отдельных специалистов. Опыт показывает, что проведение реставрационных работ на памятниках, без учета изменившихся и изменяющихся инженерно-геологических условий в сфере влияния памятника чаще всего оказывается неэффективным. Затрачиваются значительные средства на устранение деформаций, но, если без внимания остаются причины этих деформаций, то это приводит через некоторое время к их возобновлению.

Сохранение древних архитектурных ансамблей помимо реставрации наземных сооружений требует внимания к их подземной части, в которой сформировались культурные слои, имеющие историческую ценность, сохраняя в себе археологические артефакты и следы древней культуры, и внутри которой поддерживается оптимальный установившийся режим функционирования исторической природно-технической системы. Иными словами, на исторических территориях должна существовать не только традиционная наземная, но и подземная охранная зона.

С 1883 года в Ростовском кремле существет музей, который с 1995 года включен в государственный свод особо ценных объектов культурного наследия народов Российской Федерации. По существующему законодательству тем самым территория музея-заповедника перешла в более строгий режим системы охранных мероприятий.

Целью комплексных исследований, начатых в 1995 г. на исторической территории Ростовского кремля, является изучение и оценка инженерно-геологических условий территории для разработки подземной охранной зоны, а также выполнение детального изучения площадок аварийных сооружений.

Основными задачами комплексных инженерно-геологических исследований являются: оценка текущего состояния исторической природно-технической системы (ПТС) и отдельных ее подсистем (диагностика функционирования ПТС); прогнозирование состояний исторической ПТС на заданные моменты будущего времени; разработка на основе диагноза и прогноза рекомендаций по управлению исторической ПТС (комплекс охранных мероприятий); оценка эффективности выработанных рекомендаций.

Для решения поставленных задач на территории музея-заповедника проведены следующие виды исследований: сбор и обобщение материалов прошлых лет; рекогносцировочное инженерно-геологическое обследование территории; специализированная инженерно-геологическая съемка территории масштаба 1:500 (включая археологические, геодезические, буровые работы; полевые и лабораторные исследования физико-механических свойств грунтов; химический анализ грунтовых вод; обследование фундаментов и технического состояния зданий и сооружений); обоснование структуры подземной охранной зоны и инженерно-геологической модели исторической территории; составление инженерно-геологической модели исторической территории в виде комплекта карт, разрезов, паспортов; обоснование сети режимных наблюдений (мониторинга исторической территории); создание базы данных « ГМЗ Ростовский кремль» на персональном компьютере; разработка комплекса охранных мероприятий.

Исследования проводились силами научно-исследовательской группы кафедры инженерной геологии МГГА с привлечением ряда специалистов других научных и производственных организаций. Большую координационную помощь в работе оказали директора музея – В.А. Ким, инициатор исследований, и А.Е.Леонтьев. За оперативную поддержку авторы также признательны зам. директора музея по реставрации В.А.Горчакову.

В результате научно-исследовательских работ проведена оценка инженерно-геологических и гидрогеологических условий территории Ростовского кремля для разработки подземной охранной зоны этой исторической локальной природно-технической системы (ПТС) и обоснования комплекса охранных мероприятий. Всесторонняя диагностика состояния основных элементов ПТС Ростовского кремля выполнена единовременно летом-осенью 1999 г, а плановые работы продолжаются до сих пор.

Обобщение и анализ архивных материалов позволили составить характеристику объекта исследований, которая включает краткую историческую справку о строительстве Ростовского кремля, а также выделить в хронологическом порядке этапы хозяйственного освоения исторической территории. Составлена своеобразная историография ансамбля Митрополичьего дома с указанием строительства отдельных памятников архитектуры, их перестроек, реконструкций и реставраций, которая была в последствие учтена при оценке инженерно-геологических условий изучаемой территории и составлении картографической модели.

Результаты выборочного визуального обследования современного технического состояния зданий и сооружений кремля, проиллюстрированные схемами и фотографиями, позволили сделать вывод о том, что в большинстве построек имеются трещины и деформации, характер которых свидетельствует о неравномерных осадках фундаментов и грунтовых оснований и разрушении подземных элементов сооружений.

В неблагоприятном состоянии находятся и требуют срочных мер по восстановлению и реставрации: западная стена Григорьевского затвора, Часобитная башня, Водяная башня, церковь Спаса на Сенях, Красная палата, церковь Григория Богослова.

Результаты выборочного предварительного обследования фундаментов зданий и сооружений кремля позволяют выделить два основных типа фундаментов: с глубиной заложения до 5 м с деревянным шпунтом (Успенский собор) и с глубиной заложения до 2.2-2.4 м на деревянных сваях (практически все сооружения, построенные в конце XYII в). В некоторых случаях отмечается, что в качестве фундаментов частично или полностью были использованы остатки фундаментов сооружений более ранних построек (ц.Одигитрии, восточная стена Архиерейского двора и др.). В целом состояние бутовых фундаментов удовлетворительное, за исключением отмеченного в некоторых местах выпора средних рядов валунов, деструкции известкового раствора и камня.

Оценка инженерно-геологических условий исторической территории позволила охарактеризовать отдельные их компоненты следующим образом.

Ростовская низина находится в поясе умеренно континентального климата с теплым летом и умеренно-холодной зимой. Близость озера создает приозерный микроклимат, характеризующийся избыточным увлажнением и специфическим ветровым режимом, который определяет условия для эпизодического образования смерчей и бурь. В районе г. Ростова имеется развитая гидрографическая сеть. В структуре исторической территории оз. Неро представляет собой неотъемлемую часть естественно-антропогенного ландшафта, включая грунтовые и подземные воды, обусловливающую экологическое состояние всей территории г. Ростова Великого, в том числе кремля.

В рельефе достаточно отчетливо выделены низкая и высокая поймы, а также первая озерная терраса, в пределах которой расположен ансамбль Ростовского кремля. Дневная поверхность в кремле сильно спланирована и изменена в процессе многовекового хозяйственного освоения этой территории.

В геологическом строении приповерхностной части отложений до глубины 20 м участвуют 9 стратиграфо-генетических комплексов (СГК) пород, семь из которых непосредственно вовлечены в основания зданий и сооружений архитектурного ансамбля. Наиболее сложным и неоднородным строением отличается СГК техногенных отложений, нижняя часть которого включает, помимо слабых грунтов, отдельные или целые древние деревянные конструкции. В техногенном СГК обычно заключены каменные (валунные) части фундаментов, частично опирающиеся на слабые, как правило, водонасыщенные отложения или части древних деревянных строений. Деревянные сваи, завершающие конструкцию фундаментов, передают нагрузку от сооружений на суглинки (реже глины) СГК валдайского надгоризонта, имеющих более благоприятные инженерно-геологические прочностные и деформационные характеристики.

Близкое положение УГВ (уровень грунтовых вод) к дневной поверхности на отдельных участках и практически повсеместное распространение гидрофильных пылевато-глинистых и органо-минеральных грунтов в верхней части разреза отложений, при нормативной глубине промерзания 1,9 м для г. Ростова, приводит к процессам пучения грунтов, отмосток, фундаментов с образованием иногда в последних шлировых льдов, разрушающих кладку. Проявление процесса заболачивания внутри кремля отмечается лишь на одном небольшом участке вблизи пруда Митрополичьего сада, а также отмечаются несколько участков на склоне террасы к озеру, где существуют условия для развития этого процесса. Заболачивание не влияет на сохранность памятников, но может привести к изменению некоторых элементов ландшафта и ухудшению экологической обстановки на территории музея-заповедника.

Гидрогеологические условия г. Ростова, его исторического ядра, включая кремль, складываются под влиянием природных и техногенных факторов. Тип режима грунтовых вод сезонного питания, преимущественно весеннего и осеннего, с ярко выраженными пиками подъема уровня весной при дружном снеготаянии и осенью во время выпадения дождей на фоне уменьшения испарения. Особенности природных условий объясняют устойчиво высокое стояние грунтовых вод (<3 м) на всей территории. Поэтому, говоря о проблеме подтопления г. Ростова, следует иметь в виду, что г. Ростов изначально строился в X веке в условиях устойчиво высокого стояния грунтовых вод. Этот фактор обусловлен не техногенными воздействиями, а комплексом природных условий, характерных для этого района. На территории г. Ростова выделяются 4 типа режима грунтовых вод, общей особенностью которых является синхронность колебаний уровня и осадков, что указывает на ведущую роль климата в формировании режима грунтовых вод. Выявленная синхронность обусловливает проявление цикличности в режиме грунтовых вод. Первый от поверхности водоносный горизонт (в валдайских отложениях на территории городской застройки и в техногенных отложениях на территории исторического ядра) имеет тесную гидравлическую связь с нижележащими водоносными горизонтами со своеобразным характером водообмена. Сложное строение палеорельефа (наличие локальных поднятий и понижений) в значительной степени определяет структуру фильтрационного потока и может создавать очаги застойного режима фильтрации.

Разгрузка грунтового потока происходит путем оттока за пределы исторического ядра, преимущественно в сторону оз. Неро, через испарение, путем перетекания в нижележащий валдайский водоносный горизонт через разделяющие слабопроницаемые слои и за счет притока к действующему на территории кремля горизонтальному дренажу.

Режим грунтовых вод в валдайских отложениях контролирует режим «верховодки». Уровень грунтовых вод в техногенных отложениях всегда выше или равен уровню грунтовых вод в валдайских отложениях. Максимальный подъем уровня грунтовых вод на территории Ростовского кремля происходит в апреле. Эти максимумы в среднемноголетнем ряду составляют 1-2 м от поверхности земли. Однако на некоторых участках глубина залегания уровня грунтовых вод весной может быть и менее 1,0 м (Успенский собор, Архиерейский двор). На некоторых участках (Княжьи терема, ц. Иоанна Богослова, Красная Палата, ц. Григория Богослова) уровень грунтовых вод стоит на глубинах менее 1,0 м на протяжении всего года. Амплитуда колебаний уровня (годовая), в среднем, составляет 0,5 м, изменяясь от 0,2 до 0,9 м, что характерно для неглубоко залегающих грунтовых вод (<3,0 м) в зоне избыточного увлажнения.

Фундаментные воды широко распространены в Ростовском кремле и встречаются в валунной кладке, прорезающей слабопроницаемые, часто гумусированные, отложения культурного слоя. При их вскрытии обнаруживаются значительные водопритоки до 1,0 м3/час. В среднем, уровень фундаментных вод на территории Ростовского кремля фиксируется на глубине 1,0 м при вариациях 0,2-1,5 м.

Химический состав грунтовых вод пестрый, но с преобладанием гидрокарбоната. Минерализация, в среднем, составляет 1,0-6,3 г/дм3. На отдельных участках встречаются грунтовые воды с минерализацией до 7 г/дм3, приуроченные, в основном, к очагам застойного режима. С точки зрения санитарно-гигиенического состояния водопроводной воды, грунтовых вод и воды оз. Неро можно сделать вывод, что качество водопроводной воды низкое, а остальные воды опасны для здоровья населения по ряду показателей и непригодны не только для питья, но и для купания в оз. Неро.

Проведенные комплексные инженерно-геологические исследования позволили обосновать структуру и границы подземной охранной зоны (ПОЗ) Ростовского кремля. Граница ПОЗ в вертикальном сечении проходит по кровле озерно-ледниковых отложений московского возраста, на средней глубине около 20 м от дневной поверхности, а в латерали ПОЗ ограничена на юге береговой линией озера Неро и с трех других сторон она имеет функциональные границы, соответствующие границам кремлевской территории. Для каждого структурного элемента ПОЗ предложен комплекс охранных мероприятий для поддержания стабильного режима функционирования ПТС.

Информация, полученная в процессе комплексных инженерно-геологических исследований на исторической территории Ростовского кремля, была положена в основу составления картографической модели ПОЗ, которая включает: карту фактического материала, карты инженерно-геологических условий техногенной и естественной подзон, карту хозяйственного освоения исторической территории с элементами экологической оценки, инженерно-геологические разрезы и графические приложения с характеристикой фундаментов памятников архитектуры. В зарамочном оформлении карт дополнительно приведены: информация справочного характера, сведения о показателях физико-механических свойств грунтов, ретроспективная картограмма технического состояния зданий и сооружений и др. Составленная картографическая инженерно-геологическая модель демонстрирует современное состояние ПОЗ Ростовского кремля.

Диагностика современного состояния ПТС Ростовского кремля дала возможность обосновать систему мониторинга исторической территории и предложить поэтапный план ее организации. Для сбора, накопления и обработки данных режимных наблюдений разработана специальная база данных на персональном компьютере «Природно-техническая система», в которой информация о зданиях и сооружениях кремля группируется в паспорта памятников архитектуры, а информация о ПОЗ обособляется по пунктам получения информации.

Результаты исследований по оценке состояния и инженерно-геологических условий исторической ПТС Ростовского кремля позволяют предложить основные рекомендации по охранным мероприятиям и дальнейшему изучению ПТС, способствующих поддержанию стабильного режима ее функционирования.

  1. Пространственные границы локальной ПТС целесообразно расширить в плане до контуров земляного города и провести дополнительные инженерно-геологические исследования для установления структуры ПОЗ в пределах исторического ядра г. Ростова Великого.
  2. Осуществить корректировку топографической основы масштаба 1:500 территории кремля и прилегающих участков с учетом проведенных планировочных работ по реконструкции дневной поверхности. Проведение дальнейших работ по вертикальной планировке территории и съему верхнего пласта культурного слоя считаем не целесообразным до получения первых надежных результатов запланированного мониторинга ПТС.
  3. Организовать сеть мониторинга исторической территории в соответствии с разработанными предложениями, в которых предусмотрены, в том числе, создание специальной службы по ведению стационарных режимных наблюдений и базы данных по сбору и накоплению оперативной информации.
  4. Для последующего анализа данных мониторинга необходимо разработать критерии оценки опасных состояний ПТС, ведущих к необратимым изменениям и разрушению отдельных элементов ПТС и экосистемы.
  5. В ближайшее время целесообразно провести работы по оценке состояния и влияния действующего горизонтального дренажа на фундаменты и основания памятников архитектуры кремля.
  6. Для целей реставрационных и восстановительных работ провести поэтапно детальные инженерно-геологические исследования на площадках зданий и сооружений архитектурного ансамбля кремля по степени опасности их технического состояния, первоочередными из которых являются: западная стена Григорьевского затвора, Часобитная башня, Водяная башня, Красная палата и др. Детальные исследования рекомендуется проводить с учетом результатов общей оценки инженерно-геологических и гидрогеологических условий всей исторической территории Ростовского кремля.
  7. Осуществить в начале 2002 г. анализ данных мониторинга (с учетом годового цикла) для разработки предварительного прогноза динамики наблюдаемых компонентов природных условий и развития деформаций зданий и сооружений кремля с целью обоснования корректирующих мер, поддерживающих стабильное состояние локальной ПТС.
  8. Разработать совместно с администрацией музея-заповедника план оперативных действий (регламент) при возникновении незапланированных стихийных и аварийных ситуаций в литотехнической системе кремля, ведущих к развитию опасных инженерно-геологических процессов и требующих немедленного устранения причин, оперативного прогноза последствий (риска) и контролирующих мероприятий (измерений) в местах разрешения аварийной ситуации.

Успехи в изучении становления и развития кузнечного ремесла в настоящее время достигнуты в значительной степени благодаря металлографическому методу, позволяющему раскрыть те стороны производства, которые недоступны методам традиционной археологии, а именно: определить исходный материал и его качество, реконструировать весь цикл производственных операций, оценить их целесообразность и степень их трудоемкости. В результате мы получаем представление о знании и производственных навыках мастеров, изготовивших ту или иную вещь.

Этот метод более 30 лет применяется в Лаборатории естественнонаучных методов Института археологии РАН. Имеющийся на сегодняшний день банк аналитических данных позволяет сотрудникам Лаборатории делать историко-технологические обобщения и исторические выводы1.

В работе мы обращаемся к двум этногеографическим регионам Северо-Восточной Руси: центральному и северному. В центральном регионе исследовались материалы Волго-Клязьминского междуречья из таких памятников, как Семьинское городище, Васильковское и Гнездиловское селища, города Суздаль и Ярополч, и Ярославского Поволжья из памятников: Сарское городище и Введенское селище. В северном регионе исследовались материалы Белозерья из памятников, сгруппированных по нескольким микрорегионам: группа памятников у деревни Никольское на Верхней Суде, поселение Крутик в верхнем течении р. Шексны, поселения Луковец, Кривец, Октябрьский Мост в среднем течении Шексны и поселения Минино II, IV, V по реке Большой Юг, левого притока р. Шексны.

Хронологические рамки определяются датировкой памятников, из которых взяты предметы для металлографического исследования. Самый ранний из этих памятников – Сарское городище – относится к VIII – началу XI века, поздний – Минино II – к XII –началу XV века.

Историко-археологические данные свидетельствуют о том, что в этих регионах проживало финское население: в Волго-Клязьминском междуречье и Ярославском Поволжье – меря, в Белозерье – весь.

Известно, что в истории населения этого края огромную роль сыграли такие факторы, как функционирование Балтийско-Волжского торгового пути и славяно-русская колонизация.

Задача работы состояла в том, чтобы определить степень воздействия обоих факторов на местное кузнечество. Поскольку мы имеем представление о финской традиции в сфере кузнечного производства в предшествующее время, мы попытались отследить появление технологических инноваций, связанных с инокультурным воздействием.

Для этой цели была выбрана такая категория, как нож, потому что ножи, во-первых, полноценно представлены во всех памятниках, а во-вторых, наиболее оперативно отражают технологические изменения. В исследовании задействовано 503 экземпляра (298 экз. происходят из центрального региона, 205 – из северного).

Как свидетельствуют технологические данные, для традиции кузнечного производства финского населения (и мери, и веси) в предшествующий период были характерны несложные приемы обработки черного металла, сводившиеся к крайне простым схемам: целиком из железа и сырцовой мало– и неравномерно науглероженной стали, т.е. стали, образующейся в металлургическом горне случайно, непреднамеренно. Качественная сталь, получаемая специально путем цементации, отсутствовала, равно как и кузнечная сварка в качестве технологического приема2.

На основании технико-технологического исследования ножей из обоих регионов Северо-Восточной Руси (табл. 1, 2) достаточно ясно видно, что в производственной сфере фактор трансъевропейской торговли находит яркое отражение на материалах всех памятников. Это проявилось в абсолютном преобладании на памятниках IX-XI вв. продукции, не связанной с местным производством. Наши данные позволяют говорить, что в это время шел мощный поток изделий, изготовленных в специализированных мастерских в трехслойной технологии. Отличительной чертой этих изделий является сочетание характерной формы (клинок имеет утолщенную спинку – 4 мм, узкое клиновидное лезвие – ширина 1,5-2 мм, шилообразный черешок, отделенный от клинка с двух сторон четкими уступами) с трехслойной технологией и специальным подбором сырья (качественная сталь в центре клинка, боковые полосы из фосфористого железа, отличающегося повышенной твердостью).

Истоки этой технологии восходят к материалам из Скандинавии. Например, в Швеции, в торгово-ремесленном поселении Хельгё она бытует уже в VII-XIII вв., в последующие столетия известна в Бирке3.

Наши данные хорошо укладываются в историко-археологический контекст. Со второй половины VIII в. начинает функционировать балтийско-волжский путь, по которому поступало восточное серебро на Русь и в страны Балтии. Эта транзитная дорога начиналась в Восточной Европе с Ладоги – самого северного центра магистрали4. На северном отрезке балтийско-волжский путь проходил по Верхней Волге и бассейну Шексны. Активную роль в международной торговле играли скандинавы. Появившись во второй половине VIII в. в Ладоге, уже в начале IX в. они проникают на территорию центрального региона (Сарское городище, Тимерево), а в середине IX в. – и на территорию Белозерья (поселение Крутик). Именно варяги, активно участвуя в трансъевропейской торговле, были распространителями изделий новых форм.

Наиболее ранним отражением не только культурных контактов, но и свидетельством присутствия скандинавских ремесленников, являются материалы из Старой Ладоги. Напомним, что именно там, в слое, датируемом дендрохронологическим методом второй половиной VIII – началом IX века, наряду с ножами, выполненными в трехслойной технологии5, обнаружен клад кузнечного инструментария, набор которого характерен для скандинавских ремесленников6.

Контакты Крутика со скандинавским миром археологически также хорошо прослеживаются. Более того, на основании комплексного анализа материалов Л.А. Голубева допускает даже присутствие на Крутике пришлых мастеров, выходцев из Старой Ладоги и Скандинавии7.

Технологическая стандартизация в отношении определенной категории свидетельствует о том, что – это продукция специализированного ремесла, имеющего длительные устойчивые традиции. Для того чтобы технология состоялась как явление, нужен труд не одного поколения мастеров. На рассматриваемой территории трехслойная технология не имеет корней – она возникает как бы вдруг, неожиданно.

Местное население, вовлеченное с самого начала функционирования трансъевропейской магистрали в международную торговлю, было основным поставщиком пушнины. В этом плане показательны остеологические материалы Крутика, приводимые Л.А. Голубевой: процент костей диких животных составляет 76, а среди них 97,8% принадлежит бобру8. Эти факты корреспондируют с рассказом арабского путешественника и купца середины XII в. Абу-Хамида-ал-Гарнати о стране Вису (веси): «В этой области охотятся за бобром, горностаем и белкой. День длится там летом 22 часа. Оттуда вывозят очень хорошие и прекрасные шкурки бобра»9. В обмен на меха местные жители обеспечивали себя многими привозными изделиями, в том числе и качественными ножами.

С изменением исторической ситуации – прекращением функционирования Балтийско-Волжского пути в конце XI века – резко падает торговая активность скандинавов. «Скандинавы становятся наемниками славянских князей, а произвольные действия ограничиваются законом – Русской Правдой»10.

С уходом викингов с исторической арены исчезает и продукция, изготовленная в «классической» скандинавской традиции. Однако местные кузнецы делали попытки изготовить изделия по привозным образцам. Но до конца реализовать технологическую новацию они так и не смогли, восприняв лишь саму идею, тогда как технологические тонкости, основанные на специальном подборе материала, остались им непонятны.

По археологическим данным, славяне появляются на территории Центрального региона во второй четверти X в., а несколькими десятилетиями позднее – и в Белозерье.

Формирование кузнечных традиций славянского мира восходит к третьей четверти I тыс. н.э. Динамика развития славянского кузнечества привела к появлению такой технологической схемы, как наварка стального лезвия на железную основу. Истоки ее восходят к западнославянским землям, к высокоразвитым в ремесленном отношении областям бывших дунайских провинций Римской империи11. Здесь, на территории Моравии и Словакии, эта технология уже в VII-VIII вв. занимала господствующее положение наряду с цементацией. В это же время изделия, выполненные в наварной технологии появляются и на восточнославянских памятниках, но количество их исчисляется единицами12.

Постепенно распространяясь, наварная технология в начале XIII в. становится ведущей в среде городских древнерусских ремесленников13.

Распространение славяно-русской технологической традиции в рассматриваемых нами регионах проявилось по-разному (табл.1, 2).

В центральном регионе Северо-Востока Руси славянская технологическая традиция фиксируется в конце X-XI в. только в Суздале, в то время как его округа (Васильковское и Гездиловское селища) не находилась в сфере воздействия этих традиций. Картина кардинально меняется в XII-XIII вв. С этого времени технология наварки занимает доминирующее положение и на рядовых памятниках.

На территории Белозерья влияние славяно-русских кузнечных традиций не фиксируется ранее XII в. Но и в XII в. оно все еще слабо выражено: лишь отдельные предметы, выполненные в технологии наварки, появляются на поселениях Луковец, Кривец, Минино V. Видимо, этому способствовала отдаленность территории от крупных древнерусских ремесленных центров, кузнечная продукция которых поступала сюда в виде импорта. Основную потребность местного населения в изделиях из железа удовлетворяли местные кузнецы, имевшие простые навыки в обработке черного металла. При этом, изготавливая ножи, они активно применяли технологию трехслойного пакета, ставшую традиционной в местном кузнечестве.

Активное распространение и увеличение количества изделий, выполненных в наварной технологии в XIII в. на территории Белозерья, вероятно, было связано с приходом ремесленников из городов центральных районов Руси, разрушенных татаро-монголами.

  1. Терехова Н.Н., Розанова Л.С. , Завьялов В.И., Толмачева М.М. Очерки по истории древней железообработки в Восточной Европе. М., 1997.
  2. Леонтьев А.Е. Археология мери. К предыстории Северо-Восточной Руси. М., 1996. С. 106. Башенькин А.Н., Розанова Л.С. , Терехова Н.Н. Кузнечное дело финно-угорского населения Белозерья до славянской колонизации // РА. № 4. 1999. С. 180-189.
  3. Arrhenius В. Knivas fra’n Helkgo och Birka // Foznvanner. № 65. 1970. Arrhenius В. Arbeitsmesser aus den Grabern von Birka // Sistematische Analisen der Graberfunde. Stokholm, 1989.
  4. Носов Е.Н. Происхождение легенды о призвании варягов и балтийско-волжский путь // Древности славян и финно-угров. СПб., 1992. С. 103.
  5. Розанова Л.С. К вопросу о технологических приемах изготовления железных изделий из Старой Ладоги в докняжеский период // Новгородские чтения. Новгород, 1994. С. 175-179.
  6. Рябинин Е.А. Новые открытия в Старой Ладоге: Итоги раскопок на Земляном городище 1973-1975 гг. // Средневековая Ладога. Л., 1985. С. 55-61.
  7. Голубева Л.А., Кочкуркина С. И. Белозерская весь (по материалам поселения Крутик IX-Х вв.). Петрозаводск, 1991. С. 105, 117.
  8. Голубева Л.А. Весь, скандинавы и славяне в X-XI вв. // Финно-угры и славяне. Л., 1979. С. 137.
  9. Монгайт А.Л. Абу-Хамид-ал-Гарнати и его путешествие в русские земли в 1150-1153 гг. // История СССР. М., 1958. С. 172.
  10. Голубева Л.А. Ук. соч. 1979. С. 134.
  11. Pleiner R. Die Technologic des Schmides in der Gross Marischen Kultur // Slovenska Archeologia. XV-1. Bratislava, 1967. С. 93-138.
  12. Вознесенская Г.А. Кузнечное производство у восточных славян в третьей четверти I тысячелетия н.э. // Древняя Русь и славяне. М, 1978. С. 64.
  13. Терехова Н.Н. Ук. соч. 1997. С. 265-295.

Предлагаемое исследование – один из начальных этапов в разработке вопроса о становлении и развитии сети общеобразовательных учреждений в городе Ростове. Работа основана на архивных документах, хранящихся в РФГАЯО, а так же на «Журнальных постановлениях Ростовской городской Думы» за 1901-1914 года, отпечатанных в типографии.

К концу XIX века в Ростове существовало три учебных заведения повышенного типа. Самым старейшим из них являлось Дмитровское Духовное училище. Основано оно было еще в 1702 г. митрополитом Димитрием Ростовским1. Принимались сюда мальчики, преимущественно дети священнослужителей, освоившие курс приходского училища. Срок обучения в Духовном училище составлял четыре года, после чего воспитанники могли продолжить свое образование в Ярославской духовной семинарии2.

Городское четырехклассное училище существовало в Ростове с 1786 г. Оно было преобразовано из уездного училища по Положению от 31 мая 1872 года «с целью дать детям ремесленников, мелких служащих и торговцев повышенное начальное обучение и некоторые прикладные знания»3. В городское училище принимались мальчики не моложе семилетнего возраста. Обучение продолжалось шесть лет. В 1896/97 учебном году здесь училось около 130 человек4.

Девочки получали образование в Мариинской женской прогимназии, появившейся в городе в 1870 г. Прогимназия считалась неполным средним учебным заведением. Ее курс составляли три приготовительных класса и четыре гимназических. В начале XX в. в прогимназии обучалось чуть меньше 400 воспитанниц. Выпускницы получали право на звание «первоначальной учительницы народного училища»5.

Начальная школа рассматривалась как самостоятельное звено системы народного образования, обособленное от средней школы. Элементарное образование можно было получить в приходских училищах, коих в городе к концу XIX в. насчитывалось семь. Принимались в них дети «всех состояний и обоего пола, но не моложе 8 лет, а девицы не старше 11 лет»6. Единственной целью приходского училища было «распространение первоначальных, более или менее всякому нужных сведений»7. Оно давало законченное начальное образование. Срок обучения в таких школах, как правило, укладывался в три года.

Мальчики учились в одноклассном мужском училище. Училище было основано в 1809 году. К концу века здесь обучалось более 200 человек8.

Функционировали две частные смешанные школы, куда принимались как девочки, так и мальчики. Так, в 1887 году при ростовской льняной мануфактуре было открыто Кекинское фабричное училище, где на трех отделениях обучалось 50 мальчиков и 40 девочек9.

С 1896 года Е.И. Мальгина на свои средства содержала начальную школу для детей из бедных семей. В первый же год сюда пришли учиться 7 мальчиков и 11 девочек.

Начальное обучение велось и в церковно-приходских школах, где особый акцент делался на изучение закона Божия, остальные же предметы ставились от него в более или менее тесную зависимость. При Рождественском монастыре школа существовала с 1852 года. В 1896/97 учебном году здесь насчитывалось 12 девочек и 12 мальчиков10.

В Спасо-Яковлевской школе обучение длилось два года. Училище было основано в 1887 году. Спустя 10 лет здесь числилось 11 мальчиков и 6 девочек11.

Помимо этого, с 1883 г. в доме Холина Борисоглебского прихода функционировала школа грамоты, где в средине 90-х гг. училось 7 девочек и 7 мальчиков. В 1891 г. подобная школа открылась в доме Орловой Лазаревского прихода. В 1896/97 учебном году здесь обучалось всего 6 мальчиков и 2 девочки12. Школами грамоты назывались неорганизованные училища. От учителей таких школ требовалось лишь, чтобы они умели «верно и толково читать по-церковно-славянски и по-русски и знали то в письме и счислении, чему берутся научить детей»13. Продолжительность обучения в школах грамоты составляла 2 года.

Таким образом, к концу XIX века в Ростове функционировало три учебных заведения повышенного типа и 7 школ начального обучения.

В 1902 г. в связи с подготовкой к реорганизации женской прогимназии возникла необходимость в отделении части приготовительных классов в отдельное училище. Так, 30 августа 1902 г. было открыто женское двухклассное приходское училище по Уставу 1828 г. с профессиональным классом. Такое училище являлось школой повышенного типа с 5-ти летним сроком обучения, где девочки 8-12 лет получали не только начальное образование, но и могли освоить курс прикладных знаний14.

4 октября 1904 г. Мариинская женская прогимназия была преобразована в гимназию, которая являлась средним учебным заведением. Основная цель гимназии – преподать сведения, необходимые для благовоспитанного человека, приготовить желающих к учительскому званию в уездных, приходских и др. низших училищах. Воспитанниц гимназии готовили так же к слушанию университетских наук. В гимназию принимались девочки 10-12 лет. Здесь имелось 7 основных классов и 8-й педагогический15.

Существенные изменения произошли в истории Ростовского мужского одноклассного приходского училища. В 1906 г. с согласия попечителя Московского учебного округа «нормальное» и «параллельное» отделения училища были разделены в хозяйственном отношении, образовав тем самым два самостоятельных мужских приходских училища: 1-е и 2-е16.

Появлению в городе мужской гимназии Ростов, как известно, обязан коллежскому советнику, потомственному почетному гражданину, петербургскому купцу А.Л. Кекину, который значительную часть средств целенаправленно завещал на учреждение гимназии. Городским управлением было решено устроить «восьмиклассную классическую гимназию без греческого языка с возмещением последнего более основательным изучением новых языков, математики и естествознания»17. Первые гимназические классы были открыты в приспособленных помещениях осенью 1907 г. Официальное же открытие гимназии состоялось в 1910 г., когда завершилось строительство ее здания18.

С начала XX века весьма актуальным становится вопрос о введении всеобщего бесплатного начального образования. Весной 1907 г. на заседании думы рассматривался вопрос о том, «сколько необходимо открыть в городе Ростове учебных заведений для достижения общедоступности начального народного образования». Дума «признала необходимым открытие… 3-х мужских начальных училища и 2-х женских»19. К тому же, по свидетельству попечителя мужских приходских училищ И.А. Шлякова, существовавшие училища были переполнены.

Что же касается женского училища, дума констатировала также тот факт, что и оно «крайне переполнено, количество учащихся ежегодно увеличивается, что удостоверяется цифровыми данными»20, а так же высказывалась «за желательность преобразования приготовительных классов женской гимназии, в особое одно-классное приходское училище», указывалось, «что весьма важно для детей недостаточного класса населения, которыя по своим средствам не могут уже продолжать далее образование... жители города получают ту выгоду, что дети их будут обучаться безплатно»21.

Спустя 2 года, на июньском заседании думы, было доложено о разрешении городскому управлению открыть с наступающего учебного года два приходских начальных училища: женское и мужское. Так, в 1909 г., в доме Шадрухина на Введенской улице было открыто 3-е начальное мужское училище, позже ставшее приходским по Уставу 1828 г.22

С этого же года в доме О.Д. Мальгиной на Малозаровской улице существовало женское одноклассное приходское училище, преобразованное из приготовительных классов Мариинской гимназии23. Несколько лет спустя и это женское училище так же стало 2-х классным, подобно первому24.

Осенью 1912 г. вновь встает вопрос «О необходимости открытия нового в городе начального училища, ввиду недостатка мест в существующих»25. В связи с эти управе было поручено «озаботиться о немедленном открытии училища смешанного типа»26. Указывалось, что училище «открывается почти исключительно для детей крестьянского сословия, проживающих в пригородных слободах»27. Так 15 октября 1912 г. в Ростове было открыто Спасское трех комплектное смешанное начальное училище28. Весной 1914 г. с согласия попечителя московского учебного округа оно было преобразовано в приходское по Уставу 1828 г.29

К концу 1912 г. по городу была составлена и утверждена школьная сеть. Управе было поручено ходатайствовать перед министерством народного просвещения об отпуске средств на введение всеобщего начального обучения согласно составленной сметы30.

С начала 1914/15 учебного года в Ростове были открыты еще два начальных училища: трехкомплектное смешанного типа в здании, купленном у Е.Я. Ивановой31, и, так называемое, кремлевское училище. Спустя год последнее тоже было преобразовано в приходское по Уставу 1828 г.32

К тому же, архивные документы свидетельствуют о постоянном расширении существующих училищ и открытии параллельных отделений в связи с переполненностью этих учебных заведений33.

Как видим, в целях введения всеобщего начального обучения в Ростове не только расширялась сеть учебных заведений, но и изменялся их статус, начальные училища становились приходскими. Это означало, что начальные училища, открытые и содержащиеся на средства местного самоуправления, переходили в ведение Дирекции народных училищ – учебно-административного органа России, а также получали содержание от гос. казны. Так, в докладе Ростовской городской управы 23 сентября 1914 г. отмечалось, что «городская Дума, открывая в городе новые училища и ассигнуя на содержание их деньги из городских средств, неоднократно высказала пожелание, чтобы в Ростове все училища были однотипные с существующими в городе …»34. Все это, на мой взгляд, являлось частью осуществления общероссийского проекта всеобщего начального обучения.

Изменения затронули и школу повышенного типа. С 1 июля 1912 г. городское училище было преобразовано в высшее начальное35. Отныне здесь могли обучаться дети в возрасте 10-13 лет, закончившие начальную школу.

В 1915 г. к нам было эвакуировано высшее начальное училище из города Гривы Курляндской губернии, занятого немцами. Высшие начальные училища согласно положению от 25 июля 1912 г. предоставляли право своим выпускникам, окончившим его, поступать без экзаменов в 5 класс гимназии36.

Подводя итог вышесказанному, заметим, что к 1917 г. в Ростове функционировало 2 гимназии, 2 высших начальных училища и 12 начальных училищ37.

За первые годы советской власти происходит ряд существенных изменений, связанных с реформированием школы в целом. Ряд школ, таких как Плешановская при богадельне, Рождественская и Спасо-Яковлевская при монастырях, были переданы в ведение отдела народного образования, а затем и вовсе закрыты, якобы «за малочисленностью учащихся»38. Учащиеся упомянутых училищ были распределены по другим школам. С начала 1918/19 учебного года была открыта новая, так называемая, образцовая трудовая школа39.

Что же касалось судьбы Духовного училища, то на очередном заседании коллегии Отдела народного образования было принято решение «передать список означенных учеников Педагогическому совету мужской гимназии с целью выяснить, сколько учащихся может быть принято в мужскую гимназию, остальную часть решено по возможности разместить в высшие начальные училища Ростовское и Гривское»40.

Таким образом, в ходе осуществления школьной реформы было сформировано 14 школ 1-й ступени (начальных) и 4 школы 2-й ступени (среднее звено)41.

  1. Ростовское Димитрiевское Духовное Училище. Акт, бывшiй в нем 28-го октября 1899 года, и краткiй историческiй очеркъ его. Ростовъ-Ярославскiй, 1899 г. С. 11-12.
  2. РФ ГАЯО Р-1165 Оп. 2 Д. 14 Л. 1 об.
  3. Педагогическая энциклопедия, 1964. Т.I. С. 598.
  4. Начальное образованiе в Ярославской губернiи по свъдънiямъ за 1896/97 учебный годъ. Часть II. Таблицы. Ярославль и Москва, 1899 г. С. 11.
  5. Рогушкина Е.В. К истории Ростовской женской Мариинской гимназии // ИКРЗ. 1998 г. Ростов, 1999. С. 162.
  6. ПСЗ РИ. СПб., 1830, Т. III , № 2502. С. 1100-1101.
  7. Педагогическая энциклопедия, 1966. Т.3. С. 459.
  8. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 11.
  9. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 12.
  10. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 08.
  11. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 08.
  12. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… С. 126
  13. Начальное образованiе в Ярославской губернiи… Часть I. С. 10.
  14. Рогушкина Е.В. К истории 2-х классного женского приходского училища // ИКРЗ. 2000 г. Ростов, 2001. С. 147.
  15. Рогушкина Е.В. К истории Ростовской женской Мариинской гимназии // ИКРЗ. 1998 г. Ростов, 1999. С. 163.
  16. Журнальныя постановления Ростовской городской думы Ярославской губернии за 1905 год. Ростов, 1906. С. 27; РФ ГАЯО Ф. 55. Оп. 1. Д. 156. Л. 1.
  17. Журнальныя постановления … за 1905 г. Ростов, 1906. С. 3.
  18. Из истории Ростовской мужской гимназии. Ростов, 1991. С. 32.
  19. Журнальныя постановления … за 1907 г. Ростов, 1908. С. 12.
  20. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 840. Л. 2.
  21. Журнальныя постановления … за 1908 г. Ростов, 1909. С. 22.
  22. РФ ГАЯО Ф. 2 Оп. 1 Д. 839 б/л; Ф.192 Оп.1 Д.6 б/л.
  23. Журнальныя постановления … за 1908 г. Ростов, 1909. С. 22, 33; РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 840. Л. 12.
  24. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 903. Л. 104.
  25. Журнальныя постановления … за 1912 г. Ростов, 1913. С. 28.
  26. там же.
  27. там же.
  28. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 903. Л. 22.
  29. Журнальныя постановления … за 1914 г. Ростов, 1915. С. 80.
  30. Журнальныя постановления … за 1912 г. Ростов, 1913. С. 34.
  31. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 903. Л. 93.
  32. там же Л. 107.
  33. РФ ГАЯО Ф. 2. Оп. 1. Д. 903. Л. 101-129.
  34. Журнальныя постановления … за 1914 г. Ростов, 1915. С. 130.
  35. Журнальныя постановления … за 1912 г. Ростов, 1913. С. 33.
  36. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 13. Л. 128.
  37. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 2. Л. 1 об.
  38. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 8. Л. 1, 2 об.
  39. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 8. Л. 17 об.
  40. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 8. Л. 2 об.
  41. РФ ГАЯО Ф. Р-144. Оп. 1. Д. 2. Л. 1 об.

Произведение принадлежит к числу самых известных среди сохранившихся русских икон XIII в. Но, в сущности, о нем известно и не так много. За годы, прошедшие со времени реставрационного раскрытия, памятник так и не удостоился монографического исследования, и существующие характеристики оказывались большей частью как бы попутными.

Икона
Рис. 1. Спас Вседержитель. Начало XIII в. Ярославль, Художественный музей.

Икона с погрудным изображением Христа Пантократора (рис. 1) происходит из Успенского собора в Ярославле1. По преданию, она была моленной иконой ярославских князей Василия (1238-1249) и Константина (1249-1257), и поэтому поставлена возле их гробницы. А. Лебедевым записано предание, согласно которому эта икона Спаса и икона Богоматери Ярославской «были дворцовыми князей и поступили в собор после пожара, разрушившего дворец, 1501 г.»2. Обе версии не противоречат друг другу, и, судя по всему, отражают действительное положение дела.

Произведение, о котором идет речь, раскрыто в Ярославском филиале Центральных государственных реставрационных мастерских Ф.А. Модоровым и Г.О. Чириковым в 1919 г.3 С того времени упоминания об иконе, иногда сопровождаемые характеристикой, можно встретить в самых различных работах по истории древнерусского искусства, преимущественно общего характера.

А.И. Анисимов без каких-либо колебаний отнес памятник к первой половине XIII в.4 И.Э. Грабарь восторженно отметил: «Эта прекрасная икона, написанная в живописной, реалистической манере… не имеет ничего общего от новгородской шумливой деловитости, как бы написана под сурдинку, мечтательно и скромно, но очень тонко, с большим чувством формы»5. А.И. Некрасов склонен видеть в иконе образец произведения, выполненного в плоскостной, хотя и несколько живописной манере6. Г.И. Вздорнов считает маловероятным, чтобы эта мягкая по живописи икона, с благостным и кротким по выражению ликом Спаса, могла быть создана непосредственно после татарского нашествия; более подходящей датой написания ему представляются 1220-1230-е гг.7 Кроме того, исследователь допускает, что икона написана в Ростове. Однако В.Н. Лазарев продолжал настаивать на ранее принятой им датировке серединой XIII в.8 Соглашаясь с мнением А.И. Анисимова, С.И. Масленицын полагал, что икона могла быть создана в годы правления князя Всеволода либо «сам Всеволод получил такой богатый образ из рук отца в знак возведения на стол нового Ярославского удела»9. Приведенные мнения показывают, что наиболее дискуссионным оставался вопрос датировки, преимущественно в связи с общими представлениями об эволюции художественного стиля или на основании косвенных соображений.

На иконе из Ярославля в углублении ковчега, как уже отмечено, погрудное изображение Христа, благословляющего правой рукой перед грудью, держа в левой раскрытый кодекс Евангелия; перстосложение именословное. Колорит построен на сочетаниях красновато-коричневых и синих тонов, соотнесенных со сверкающим золотом фона и широкой орнаментальной полосы хитона (ворот и клав на рукаве). Положение фигуры строго фронтальное, но голова изображена в едва уловимом повороте влево, тогда как откинутая за левое плечо прядь волос и силуэт как бы опущенного правого плеча создают иллюзию легкого поворота в противоположную сторону. Длинные темно-русые волосы разделены пробором посредине, отдельные их пряди обозначены светлыми мазками, нанесенными по коричневой подкладке. От лица волосы ограничены темной контурной линией, с двумя упавшими на лоб выбившимися прядями. Правое ухо закрыто волосами, оставляющими видимой лишь одну мочку; левое – большое, переданное довольно схематично. Лицо с удивительно мягкими чертами. Большие, со скошенными зрачками глаза имеют тяжелые веки, очерченные темной линией. Брови тонкие, плавно изогнутые. Нос удлиненный, с характерным вырезом ноздрей. Губы отмечены разбеленным коричневым тоном с небольшим добавлением киновари. Небольшая окладистая борода раздвоена на конце. Лицо написано по оливковой санкирной подготовке, с легкой едва заметной подрумянкой. Следы линейной моделировки заметны на правой щеке и вполне различимы на шее. Поскольку верхний красочный слой на лице частично смыт – карнация кажется более плоской.

В сходной манере выполнены и кисти рук, насколько об этом можно судить по уцелевшим фрагментам живописи (от поддерживающей кодекс кисти левой руки, в сущности, осталось пятно коричневатого оттенка, неопределенной формы). Христос облачен в красный хитон с обозначенными золотым ассистом складками и глубокого синего тона гиматий. Борт хитона и клав имеют разновидность широкой золотой полосы, заполненной тонко выполненным травяным узором с мотивом изогнутого стебля с отходящими от него завитками. Складки гиматия выявлены путем наложения пробелов на основной тон, и их рисунок носит почти орнаментальный характер. От изображения раскрытого кодекса уцелел лишь киноварный обрез. В верхних углах глубокого ковчега на золотом фоне сохранились киноварные монограммы Христа – IC ХС.

Икона
Рис. 2. Богоматерь Умиление. Начало XIII в. Москва, Государственный историко-культурный заповедник "Московский Кремль"Рис. 3. Богоматерь Ярославская. XVI в. Ярославль, Художественный музей.

Судя по всему, первоначально левкас не был нанесен на нимб и на поля иконы, имеющие гнезда для хрусталей или самоцветов10. Случаи, когда в замысел мастера входило включение ювелирных украшений, известны11. Остатки медных и латунных кованых гвоздей и крохотные фрагменты листков серебра под их шляпками, а также характер покрытия нимба и отсутствие живописных звезд на челе и правом плече, а также кистей мафория на иконе Богоматери Умиление из Успенского собора Московского Кремля, датируемой началом XIII в., свидетельствуют о подобном же оформлении12 (рис. 2). Пример украшения нимба линзами хрусталя, в частности, дает псковская икона первой половины XIV в. с изображением Деисуса, из церкви Николы от Кожи13. На торцах немного покоробленной доски ярославской иконы Спаса можно заметить следы гвоздей, некогда крепивших металлический оклад. Следовательно, нет никаких поводов для сомнений в существовании прежде драгоценного убора, покрывавшего нимб и поля.

Поясные изображения Христа Пантократора прослеживаются по памятникам византийского искусства с доиконоборческого периода, и одним из лучших его образцов служит икона VII в. в монастыре св. Екатерины на Синае14. Вариант этого иконографического образа, с благословляющей рукой перед грудью и раскрытым кодексом, известен по памятникам грузинской металлопластики X – первой четверти XI вв.15 Аналогичные примеры дают также произведения XII в. Наиболее близкой типологической аналогией для описываемой иконы из Успенского собора в Ярославле может быть воспринята небольшая по размерам (19,5 х 14,9 см) икона Христа Эвергетиса в упомянутом монастыре св. Екатерины на Синае, отнесенная вместе с парной ей иконой Богоматери в молении (размером 19,5 х 15,1 см) к XIII в.16 (рис. 4). Вместе они, по-видимому, могли составлять диптих, подобный датируемому тоже XIII в., происходящему из церкви Святой Софии в Охриде, в Македонии17. Такое сочетание образов Христа и Богоматери в молении соответствует схеме расположения этих фигур в стенописях храмов, на западных гранях алтарных столпов18. Синайская икона XIII в., как можно видеть, сходна с ярославской в принципах расположения фигуры и даже в рисунке, но она выполнена в более широкой манере. Греческий мастер работал хорошо усвоенными приемами, без нарочитой тщательности, тяготеющей к изысканности.

Икона
Рис. 4. Богоматерь. Христос Пантократор. XIII в. Синай, Монастырь Св. Екатерины.

Сохранившиеся византийские иконы не всегда позволяют судить о периодах особой популярности определенного иконографического варианта образа Христа Пантократора. Здесь более надежный материал дают нумизматика и сфрагистика, отражающие прежде всего локальные традиции. Встречающиеся в сопроводительных надписях эпитеты (Человеколюбец, Жизнедавец, Эвергетис) не всегда идентичны особенностям иконографии. Тем не менее не следует обойти молчанием такие аналогии, как икона в монастыре Панагии Аракос в Лагудере на Кипре (воспроизводит фреску 1192 г.)19 и икона Христа Филантропоса (Человеколюбца) в монастыре св. Неофита на Кипре, имеющая парное ей изображение Богоматери в молении, с эпитетом Элеусы20. Иконы датируются тоже XIII в.

Следует заметить, что иконы в монастыре св. Неофита на Кипре – со следами отпиленных рукоятей, свидетельствующих о том, что они первоначально помещались за престолом по сторонам креста либо перед алтарем, как наместные. То обстоятельство, что на их оборотной стороне изображены геммированные кресты21, говорит об использовании и в качестве литийных, выносных. Однако независимо от функционального назначения византийская икона прежде всего являлась моленным образом. Весьма вероятно, что ярославской иконе Спаса тоже соответствовала первоначально изображавшая Богоматерь в молении или с младенцем, как ее представляли на фресках алтарных столпов22. В пользу такого предположения свидетельствует то обстоятельство, что после утраты ее в пожаре 1501 г. в XVI в. была написана близкая по размерам (44,0 х 35,0 х 2,8 см), с изображением Богоматери Ярославской23 (рис. 3). В ней вряд ли надо предполагать копию или имитацию утраченного произведения раннего XIII в., но уже само стремление найти своеобразную замену утраченной семейной княжеской реликвии говорит о многом. Небольшие размеры иконы Спаса и парной ей с изображением Богоматери, скорее всего также первоначально украшенной ювелирным окладом с хрусталями или самоцветами, более всего отвечают характеру домового княжеского храма или часовни. Таким образом, предание о дворцовом происхождении ярославских икон не лишено оснований.

Если икона Спаса была последовательно моленной ярославских князей Василия и Константина, то это говорит об ее существовании в 1238-1257 гг., но, конечно, не исключает более раннего происхождения. Византийские иконы начала XIII в. довольно разнохарактерные, и поиски среди них ближайших стилистических аналогий не внушают оптимизма24. Тем более, что среди них есть и отмеченные следами явного взаимодействия с художественной культурой Запада25. Если учесть реальные результаты отражения этого процесса на Руси после захвата Константинополя крестоносцами в 1204 г., то речь должна идти прежде всего об элитарном течении26. В таких иконах, как изображение Богоматери Умиление из Успенского собора Московского Кремля (рис. 2), ощутимы традиции живописного стиля XII в., что представляется вполне закономерным. Ярославская икона Спаса даже при своей далеко не идеальной сохранности живописи имеет все основания быть включенной в этот же ряд, как отличающаяся признаками того же художественного стиля. Рисунок и технические приемы говорят о классической традиции. Мягкость и лиричность образа не были противопоказаны и византийской практике, и судить о национальной принадлежности мастера на этом основании бессмысленно. Достаточно уяснить общую атмосферу начала XIII в., способствовавшую появлению таких произведений на Руси, а также историческую связь данной иконы с Ярославлем.

Владимирский великий князь Константин Всеволодович, сын строителя Дмитриевского собора во Владимире, в 1218 г. отдал Ярославль в удел своему сыну Всеволоду – отцу Василия и Константина. Получил ли тогда родоначальник ярославских князей иконы Христа и Богоматери – трудно сказать, тем более, что имеем дело не с патрональными изображениями, легче привязываемыми к историческим личностям. Однако это обстоятельство, с другой стороны, не говорит и против выполнения именно в эти годы. Именно в течение первой четверти XIII в. можно заприметить присутствие греческих мастеров среди художников, обслуживающих княжеские дворы Владимира и Ростова. В частности, они выступают в роли миниатюристов, украсивших рукописи, вышедшие из ростовского скриптория27. Несколько позже, около 1230 г., художники, которые прекрасно осведомлены относительно новейшей константинопольской иконографии и виртуозно владеющие техникой золотой наводки, украшают западные и южные двери собора в Суздале28. В этом контексте ярославская икона Спаса никак не выглядит изолированным явлением. Вместе с тем отпадает какая-либо необходимость видеть в ее мастере художника, противостоявшего классической византийской традиции.

  1. Ярославский художественный музей. Инв. н. И-1205. Размер 44,7 х 37,5 х 2,7 см. Доска липовая, с ковчегом, без шпонок; паволока, левкас, яичная темпера. Оборотная сторона обработана довольно грубо. Живопись покрыта мелкими кракелюрами; красочный слой местами потерт вплоть до обнажения левкаса; левкас на нимбе и на полях более поздний, наложенный после утраты ювелирных украшений. Лит.: Гос. Ярославо-Ростовский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник: каталог. М., 1964. № 1. Рис. 1; Ростово-суздальская школа живописи: Каталог выставки. М., 1967. № 6. С. 78-79. Илл. на с. 37; Болотцева И. Ярославская иконопись XIII-XVIII веков: каталог выставки. Ярославль, 1981. № 1; Живопись домонгольской Руси: каталог выставки (сост. Корина О.А.). М., 1974. № 25. С. 111-112; 1000-летие русской художественной культуры: Каталог выставки. М., 1988. № 59. С. 332. Илл. на с. 47.
  2. Лебедев А. Успенский кафедральный собор в Ярославле. Ярославль, 1890. С. 20.
  3. Анисимов А. Реставрация памятников древнерусской живописи в Ярославле. 1919-1926. М., 1926. С. 12. Илл. на с. 5.
  4. Там же. С. 12.
  5. Грабарь И. Андрей Рублев // Вопросы реставрации. М., 1926. Вып. 1. С. 52, 58; То же: Грабарь И. О древнерусском искусстве. М., 1966. С. 157, 162.
  6. Некрасов А.И. Возникновение московского искусства. Т. 1. М., 1929. С. 150. Рис. 75; Он же Древнерусское изобразительное искусство. М., 1937. С. 128. Рис. 74 (икона отнесена к 1238-1257 гг.).
  7. Вздорнов Г. О живописи Северо-Восточной Руси XII-XV веков // Искусство. 1969. № 10. С. 58.
  8. Лазарев В.Н. Живопись Владимиро-Суздальской Руси // История русского искусства. М., 1953. Т. 1. С. 492. Илл. на с. 489; Он же. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. М., 1983. № 23. С. 43-44, 168.
  9. Масленицын С.И. Ярославская иконопись. М., 1973. С. 10; Он же. Живопись Владимиро-Суздальской Руси. 1157-1238 годы. М., 1998. С. 148-150. Илл. (с датировкой около 1218 г.). См. также: Антонова В.И. Станковая живопись средневековой России // Триста веков искусства. М., 1976. С. 161. Илл. 162.
  10. Стерлигова И.А. Драгоценный убор древнерусских икон XI-XIV веков: Происхождение, символика, художественный образ. М., 2000. С. 147-148. Илл. 44.
  11. Там же. С. 128-166.
  12. Лазарев В.Н. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. № 8. С. 165.
  13. Псковская икона XIII-XVI веков: Альбом-каталог. Л., 1991. № 9. С. 293; Стерлигова И.А. Драгоценный убор древнерусских икон XI-XIV веков. С. 195-197. Илл. 70, 71.
  14. Chatzidakis M. An Encaustik Icon of Christ at Sinai // The Art Bulletin. Vol. XLIX. 1967. № 3. P. 197-207.
  15. Чубинашвили Г.Н. Грузинское чеканное искусство. Тбилиси, 1959. Табл. 68, 71.
  16. Weitzmann K. Icon Painting in the Crusader Kingdom // Dumbarton Oaks Papers. Vol. 20. Washington, 1966. P. 77. Fig. 59.
  17. Djuriи V.J. Icфnes de Yougoslavie. Belgrade, 1961. № 5-6. P. 86. P1. VII, VIII.
  18. Различные примеры см.: Бабич Г. О живописном украсу олтарских преграда // Зборник за ликовне уметности. Кнь. 11. Нови Сад, 1975; Grabar А. Les reprйsentations d’icones sur les murs des йglises et les miniatures byzantines // Зборник за ликовне уметности. Кнь. 15. Нови Сад, 1979.
  19. Сокровища Кипра: Каталог выставки. М., 1970. № 116. С. 79.
  20. Mango C., Hawkins E.J.W. The Hermitage of St. Neophites and its Wall Painting // Dumbarton Oaks Papres. Vol. 20. P. 201-202. Fig. 51, 52, 55, 57.
  21. Там же. Илл. 54-59.
  22. Подробнее см.: Chatzidakis M. L’йvolution de l’icone aux 11e-13e siиcles et la thansformation du templon // XVe Congrиs International d’йtudes Byzantines: Rapports et co-rapports. Athиnes, 1976; Джорджевич И.М. О фреско-иконама код Срба у средньем веку // Зборник за ликовне уметности. Кнь. 14. Нови Сад, 1978.
  23. Болотцева И. Ярославская иконопись XIII-XVIII веков. № 19.
  24. См. Xyngopoulos A. Icones du XIIIe siиcle en Grece // L’art byzantin du XIIIe siиcle: Symposium du Sopoжani, 1965. Beograd, 1967; Velmans T. Rayonnement de l’icone au XIIe et au debut du XIIIe siиcle // XVe Congrиs Intarnational d’йtudes byzantines: Rapports et co-rapports. Athиnes, 1976.
  25. Weitzmann K. Byzantium and the West around the Year 1200 // The Year 1200: A Symposium. New York, 1975. P. 53-93.
  26. См.: Попова О.С. Две русские иконы раннего XIII в. // Древнерусское искусство: Художественная культура X – первой половины XIII в. М., 1988. С. 231-243.
  27. Пуцко В.Г. Византийские художники – иллюминаторы славяно-русских рукописей начала XIII века // Сообщения Ростовского музея. Вып. X. Ростов, 2000. С. 79-85.
  28. Овчинников А.Н. Суздальские златые двери. М., 1978; Медынцева А.А. Подписные шедевры древнерусского ремесла: Очерки эпиграфики. XI-XIII вв. М., 1991; Grabar A. Une source d’inspiration de l’iconographie Byzantine tardive: les cйremoinies du culte de la Vierge // Cahiers Archйologiques. T. XXV. Paris, 1976. P. 147-162.
Источники иллюстраций:

Рис. 1, 3: Болотцева И. Ярославская иконопись XIII-XVIII веков. Ярославль, 1981. № № 1, 19.
Рис. 2: Лазарев В.Н. Русская иконопись от истоков до начала XVI века. М., 1983. Вып.: Иконы XI-XIII веков. № 8.
Рис. 4: Вейцман К. Иконопись в Королевстве крестоносцев. Илл. 58-59.

Князь Константин Ростовский не так часто обращал на себя внимание историков. Причинами тому были скудость биографических данных, льстивое восхваление князя в некоторых летописях, короткое пребывание на великокняжеском престоле, больший интерес, которые вызывали величественные фигуры его отца Всеволода Юрьевича и старшего сына Василька. Свою высокую оценку делам Константина В.Н. Татищев основывал на сведениях пристрастных ростовских летописей. А.А. Титов также положительно относился к князю. С. М. Соловьев был более сдержан в оценках. Ю. Шамурин обратил внимание на сопоставление Владимира Мономаха и Константина Ростовского в книге Д.А. Корсакова «Меря и Ростовское княжество». В «Поучения Владимира Мономаха» храбрость и умение вести войну ставится главным условием для «доброго князя», а самым приличным развлечением – охота. В «Наставлениях» Константина детям на первое место выводятся «мир» и «спокойствие», дела милосердия, благочестия и книжное поучение. Ни слова о делах ратных и забавах. Поэтому первый называется «воителем», а второй – «князем мира». Сам Ю. Шамурин отмечал, что в душе Константина есть «что-то глубоко родственное той стихии любви и кротости, которое несло христианство и которой отмечены дальние века истории Ростова»1. И.Б. Греков и Ф.Ф. Шахмагонов дали самую яркую характеристику ростовскому князю, его политическим, дипломатическим и военным способностям2.

Константин родился 18 мая 1186 г. А.А. Титов посчитал местом его рождения Ростов3, не приведя тому никаких доказательств. Летописи показали с каким напряжением Всеволод и его окружение ожидали наследника4. Младших братьев у Великого князя не было, и все боялись повторения событий, последовавших за смертью в 1174 г. Андрея Боголюбского. Почти все летописи сообщение о рождении Константина предварили известием о «знамении» на солнце 2 мая, в чем явно увидели добрый знак. Уже в три года Константин был, видимо, объявлен наследником, поскольку 15 августа 1189 г. освящение соборной церкви в Ростове происходило «при князе великом Всеволоде и сыне его Константине»5. 15 октября 1196 г. Великий князь женил своего наследника на Анне Мстиславне Смоленской. При поддержке свата – Мстислава Романовича – Всеволод получил в дополнение к своему наследственному уделу Переяславлю Русскому еще пять городов: Торческ, Треполь,Корсунь, Богуслав и Канев6. В 1198 г. жена Всеволода Мария тяжело заболела и уже не вставала с ложа вплоть до кончины 19 марта 1206 г. 12 декабря 1198 г. в Новгород вместо ее любимца Константина был отправлен княжить его 2-летний брат Святослав. 1 апреля 1199 г. Всеволод взял старшего сына в поход против половцев. Для 13-летнего Константина это военное предприятие стало лучшей закалкой. Но, пожалуй, самым главным, что вынес Константин из похода по половецким вежам, было, видимо, осознание того, что мощь государственная зиждется на единстве сил, собранных под одну руку. В 1201 г. юный князь побывал в Переяславле Русском, когда Всеволод поехал туда «в полюдье», захватив с собой троих старших сыновей, одного из которых – Ярослава– оставил здесь наместником7.

Константин, не без влияния матери и епископа Иоанна, занялся всерьез книгами, особенно летописями. Б.А. Рыбаков., называя князя «ученым книжником», не исключил его участия в создании Владимирского летописного свода, завершенного в 1205-06 гг.8 В.Н. Татищев отмечал, что Константин «многие дела древних князей собрал и сам писал, такоже и другие с ним трудились»9. Среди «других» находился игумен Владимирского Рождественского монастыря и будущий епископ Симон10.

1 марта 1206 г. Всеволод отправил Константина княжить в Новгород и напутствовал такими словами: «Новгород Великий старейшинство имеет княженью во всей русской земли... Не только Бог положил на тебе старейшинство в братьи твоей, но и во всей русской земли..., поеди в свой город»11. Это важное событие в деталях описано в Лаврентьевской летописи и выдает участие самого Константина в составлении первоначального текста. Г.М. Прохоров отмечает использование летописцем шести фрагментов из рассказа об убийстве Андрея Боголюбского12. Это высветило важную особенность летописной работы времен Константина: через повторение связывать данный текст с предшествующими и сопоставлять воспеваемого князя со знаменитым предком.

Прибыв в Новгород 20 марта 1206 г., молодой князь сразу же окунулся в атмосферу напряженной политической борьбы. Группировка посадника Михалки Степановича и его сына Твердислава ориентировалась на Всеволода, но группировка Дмитрия Мирошкинича обратила взоры на Мстислава Удалого. Михалка был свергнут. Дмитрий Мирошкинич стал посадником и, воспользовавшись тем, что Всеволод переключился на южные дела в связи с изгнанием Ярослава из Переяславля Русского черниговским князем Всеволодом Чермным, занявшим тогда Киев, вместе с братьями, не обращая внимания на Константина, «повелеша на новгородцех имати сребро, а по волости куны брать, по купцам виру дикую, и повозы возити и все зло»13. 22 февраля 1207 г. молодой князь приехал к отцу, прося, видимо, чтобы его вывели из Новгорода. Но Всеволод, готовясь к походу в Южную Русь, велел Константину собирать новгородцев и идти к Москве. В войске оказался и посадник Дмитрий Мирошкинич. 19 августа 1207 г. Всеволод двинулся к Москве, а отсюда с Константином направился к Оке на соединение с союзными рязанскими князьями. Узнав об измене рязанцев, он велел схватить изменников и отправить во Владимир, а сам 23 сентября переправился через Оку. Последовали осада Пронска, во время которой Константин с новгородцами «стерег» ворота «на горе», не подпуская осажденных к реке, распределение наместников по городам, попытка полного подчинения самой Рязани, которая в конце концов была сожжена Видимо, Всеволод готовил поход и на рязанские земли, и вызов здешних князей к Оке якобы для похода в Южную Русь мог быть ловким маневром. Сыновья учились у отца политическому коварству. Видимо, было не случайным и смертельное ранение новгородского посадника Дмитрия Мирошкинича под Пронском. Сторонник Всеволода Твердислав захватил посадничество, и в Новгород княжить отправился Святослав, а Константину Великий князь дал Ростов и в придачу к нему еще пять городов: Ярославль, Белоозеро, Мологу, Углич и Великий Устюг14. Вся северная половина великого княжества перешла Константину, который уже 25 ноября 1207 г. на своем ростовском дворе освятил церковь св. Михаила, устроил пир, а затем провел процедуру крестоцелования и., видимо, заключил договор с верхушкой Ростова Вновь бояре возмечтали о былом стольном значении древнего города. Не без их подачи Константин оценил отцовское пожалование. С Белоозера и Устюга – главного форпоста освоения богатого пушниной таежного севера в Ростов рекой текли сокровища. Сохраняя тесные связи с Новгородом, можно прибыльно торговать с Европой. Словом, город имел хорошие перспективы. К тому же Константин помнил, о высоком престиже Ростова, где княжили Ярослав Мудрый, святой Борис, Владимир Мономах, а ближайшие предшественники отца его числились в первую очередь ростовскими князьями, и он не захотел отдавать город Юрию. Всеволод встревожился. Когда-то сам изгнанный старшим братом Андреем Боголюбским, он долго пребывал на чужбине. Видимо, Всеволод заподозрил в первенце черты жестокого дяди и испугался за судьбу остальных своих сыновей. Он был непреклонен: Владимир – Константину, а Ростов – Юрию!

А.А.Титов полагал, что Константин полюбил Ростов и не хотел с ним расставаться15. Встречалось также мнение, что Константин понимал пагубность феодальной усобицы. Но ни то, ни другое не превалировало в деятельности князя. Прежде всего, он был феодальным прагматиком и принимал передовые идеи того времени лишь в той степени, в какой они не затрагивали его интересов. Чувством любви к Ростову он также вряд ли руководствовался в первую очередь. Об этом говорит хотя бы факт, что в конечном итоге Константин сел во Владимире.

15 мая 1211 г. в Ростове в страшном пожаре погибли 15 церквей. В их числе ц. Иоанна Предтечи на епископском дворе, под которой даже гробы в земле подпалились, но каким-то чудом уцелели икона с изображением Федора Тирона и вощаница с вином, будто бы принадлежавшая когда-то епископу Леонтию. Сама собой напрашивается параллель с событием 1175 г., когда в разгар феодальной смуты, вспыхнувшей после гибели Андрея Боголюбского, стало известно об обретении в Ростове чудодейственных мощей епископа Исайи и Авраамия, основателя монастыря своего имени. Поздние летописные своды тему нового чуда не развили, но, возможно, что случившееся подкрепило решимость Константина, который в 1211 г. дважды не являлся на зов отца получать наследство. Кроме того, он надеялся на поддержку старшей дружины, епископа и, конечно же, братьев, в первую очередь Юрия. Но никто не посмел перечить Великому князю, когда тот собрал нечто вроде земского собора и заставил всех присягнуть на верность второму сыну, наказав тем самым старшего за непослушание. Вот тут-то Константин и «воздвиже брови на братию, паче же и на Юрия»16. 15 апреля 1212 г. Всеволод Юрьевич умер. Лишь часть старшей дружины перешла на службу к Константину, отчего тот не решился сразу же оспорить решение отца Братья в основном встали на сторону нового Великого князя. К Константину перешел только Святослав. Перевес сил оказался на стороне Юрия, но он попытался примириться с братом, предложив ему все же обменяться городами… Ответ Константина был категоричен: Юрию предназначался Суздаль17. Примирение состоялось лишь тогда, когда владимирские войска появились вблизи Ростова Константин не признал Юрия Великим князем. Переманив на свою сторону брата Владимира, он самочинно отдал ему Москву, принадлежавшую Юрию. У Ярослава была отобрана Нерехта, а Кострома, как и Москва перешедшая Юрию, подверглась разгрому. Великий князь вновь двинулся с войсками к Ростову. На сей раз произошли кровопролитные столкновения на подступах к городу у речки Ишни и в районе села Угодичи, завершившиеся заключением договора, по которому братья разделили великое княжение едва ли не на две половины18.

Константин унаследовал от отца выдержку, расчетливость, хитрость. Вовсе не голая лесть звучала в летописной фразе: «Мужество же и ум в нем же живяша, правда же и истинна с ним ходяста, вторый Соломон быв премудростию»19. Волею отца ущемленный в праве на наследование трона, он оказался в глазах многих людей нравственно выше братьев и нашел лучший способ подкрепить свое превосходство – храмовое строительство Константин первым из сыновей Всеволода приступил к выполнению этой задачи. Его должна была поддержать и церковь, поэтому Юрий поспешил заменить епископа, которым 20 июля 1214 г. стал игумен Рождественского монастыря Симон, бывший некогда одним из наставников Константина в летописном деле. Он должен был смирить Константина, но тот даже не пустил его в Ростов. Помощником ростовского князя стал умный и способный духовник Пахомий, с 1201 г. игумен ярославского Петропавловского монастыря. Бывая часто у него в Ярославле, Константин в 1212 г. завел там второй двор. Пахомий приложил руку к созданию духовного училища, которое князь велел в 1214 г. перевести в Ростов и разместить в «Григорьевском затворе». Константин покровительствовал училищу, приглашал ученых монахов преподавать в нем богословие, философию, языки и заниматься переводами многочисленных греческих книг. Н.М.Карамзин считал выдумкой В.Н.Татищева сведения о ростовской библиотеке, содержащей до тысячи фолиантов, написанных на греческом языке20. Однако подтверждением тому послужила книга с житием Нифонта Кипрского, которую перевели уже после смерти Константина при его сыне Васильке21. По преданию, в С. Угодичи проживали два хороших книжных переписчика Кирилл и Феофил, которые создали так называемый «Летописец», принадлежавший П.В.Хлебникову22. В Ростове создается ростовский вариант продолжения Владимирского летописного свода, сохранившийся в составе Лаврентьевской летописи 1377 г., чрезмерно восхвалявший в соответствующих статьях деятельность Константина.

В Ростове и других городах разворачивается строительство церквей. 25 апреля 1213 г. закладывается новый Успенский собор, а на княжеском дворе в 1214 г. начали возводить из ярко-красного кирпича – плинфы церковь Бориса и Глеба В 1215 г. в Ярославле сооружается первая кирпичная с белокаменными резными деталями и майоликовым полом Успенская церковь. Ростов переживал небывалый подъем. Строители, каменщики, иконописцы, златокузнецы, ювелиры, вышивальщицы – представители многих ремесел закладывали культурные традиции будущего Ростова. Покровителем их был князь Константин. Не напрасно летописец отмечал его «любовь и желание до всего божественного строения, до святых икон»23.

Летом 1214 г. Константин пошел на раздел епархии и послал духовника своего игумена Пахомия в Киев к митрополиту Матфею на утверждение. 28 января 1215 г. тот возвратился в Ростов епископом Ростовским, Ярославским и Переяславским24.

Весной 1215 г. новгородцы выбрали себе в князья Ярослава, ставшего зятем Мстислава Удалого, но вскоре выгнали его. Обиженный князь захватил Торжок и перекрыл снабжение Новгорода продовольствием. Новгородцы обратились за помощью к Мстиславу. 11 февраля 1216 г. князь приехал в город, а 1 марта вместе с новгородцами и союзными князьями Владимиром Псковским и Владимиром Смоленским начал военные операции против Ярослава Юрий послал на помощь Ярославу брата Святослава, Константин тоже выделил вспомогательный отряд под номинальным руководством своего пятилетнего сына Всеволода25. Но вскоре в Ростов с посольской миссией приехал смоленский боярин Яволод с приглашением вступить в союз с Мстиславом. На помощь новгородцам был тотчас послан ростовский воевода Еремей с 500 ратниками. Одновременно Константин попросил прислать к нему шурина Всеволода, находившегося в войске Владимира Смоленского, чтобы обсудить с ним условия своего вхождения в коалицию. Он ожидал поддержки собственных притязаний на великокняжеский стол, планировал объединение Владимиро-Суздальской земли и сохранение интересов великого княжения в Новгороде. Планы остальных участников войны подробно изложены в летописях26.

Нерлью Волжской войска союзников прошли на соединение с Константином Ростовским в район городища у «Горы святой Марии» на реке Саре в 33 км от Ростова27. Здесь 9 апреля 1216 г. на военном совете Константин высказал опасение, что Ярослав может пройти Которослью от Ярославля к Ростову и ударить в тыл. В Ростов был отряжен Владимир Псковский с дружиной. Это успокоило и ростовских бояр, боявшихся за свои вотчины и бывших, как Константин заявил Мстиславу, « к боеви не дерзи»28. Но вскоре пришла весть, что Ярослав окольным путем пришел к Юрию, и противники начали сближение. 21-22 апреля 1216 г. на речке Липице произошла битва, подробно описанная в летописях. Разгром войск Юрия был полный. В летописях даются разные цифры потерь сторон, но наиболее реальным кажется число 9233 у владимирцев. В войсках коалиции, по сведениям Воскресенской летописи, убито 5 новгородцев и 1 смолянин, по Никоновской летописи погибло 550 человек, а В.Н.Татищев дал цифру 255029. В сокращенном летописном своде 1493 г. есть запись: «Поможе Бог князю Константину Всеволодичю, брату старейшему, и правда его же пришла»30. Однако значительная часть летописей не считает ростовского князя победителем в битве, отчего С. М. Соловьев отдал лавры Мстиславу Удалому31, И.Б.Греков и Ф.Ф.Шахмагонов сделали противоположный вывод32. Действительно, в выигрыше оказапся только князь Константин. Сам он и его окружение так расценивали призошедшее: «Злой дьявол... ненавидяй всегда добра роду человечью» и «воздвиже некую котору злу межи князи», и из-за нее братья бились «у Юрьева и одоле Константин.. .Бог и крест честной и молитва отца их и дедня введе я в великую любовь и седе Константин в Володи мере на столе, а Юрьи в Суздале»33. Многое сглажено в этом сообщении, относящемся уже ко времени примирения братьев. Нет ни слова о помощи Константину со стороны Мстислава и новгородцев. Князю помогает только Провидение. Видимо, Константин был уже серьезно болен и обратился к богоугодным делам, замаливая грехи. Этим объясняется его снисходительность к братьям34. В Ярославле летом 1216 г. закладывается Спасо-Преображенский собор, а на берегу Которосли строится деревянная церковь Архангела Михаила, Во Владимире в 1218 г. сооружается первая в Северо-Восточной Руси каменная приходская церковь Вознесения на торгу, которую освящают в присутствии князя 18 сентября. Накануне, 25 августа, в Ростове была освящена княжеская Борисоглебская церковь. Константин обосновывается во Владимире, снимая с себя грех непокорности и выполняя волю отца. Осенью 1218 г. полоцкий епископ Владимир привез из Константинополя священные реликвии – мощи святого Логина, Марии Магдалины и часть от страстей Господних, которые подарил Константину. Дары разместили в монастырской церкви Воскресения перед Золотыми воротами, и организовали крестный ход.

Константин умер 2 февраля 1219 г.35 Перед смертью он позаботился о том, чтобы за сыновьями Васильком и Всеволодом были закреплены соответственно Ростов и Ярославль. Юрий становился им «в отца место», а они, в свою очередь, обязаны были почитать и слушаться его во всем.

Фигура Константина Ростовского во многом противоречива Князь был активным участником одной из самых кровопролитных усобиц русского средневековья. Однако В.Н. Татищев, Д.А. Корсаков и Ю. Шамурин считали его «князем мира». «Наставления» Константина детям как будто подтверждали это. Отец завещал любить друг друга, бояться Бога и соблюдать его заповеди, укреплять церковь, творить милосердие, слушать книжное поучение. Это – своеобразный княжеский кодекс, отразивший представления об идеальном князе. Константин твердо осел в своем уделе и не рвался в Киев, как его дед и дядя, не был крут и всем этим вполне устраивал ростовские боярские круги. Он стал первым владимирским князем, отошедшим от южнорусских дел и замкнувшимся в кругу интересов своего княжества. Летописец изобразил Константина, находившегося в пограничной ситуации между жизнью и смертью, едва ли не предтечей будущего объединения обособившихся русских земель. Показателен эпизод, в котором Константин наставляет своих сыновей – удельных князей – в послушании Великому князю.

Однако сквозь летописный образ-маску все же проступают черты избалованного и упрямого, умного и расчетливого, хитрого и тщеславного, набожного и грешного человека, каким в действительности был старший сын Всеволода Большое Гнездо…

  1. Шамурин Ю. Ростов Великий. Троице-Сергиева Лавра. М. 1913. С. 10.
  2. Греков И.Б., Шахмагонов Ф.Ф. Мир истории. М., 1986.
  3. ГМЗРК. КП-10055/374, Р-378. Л.6. Титов А.А. Описание Ростова Великого. М. 1891. С. 5.
  4. ПСРЛ. Т.2. М. 1962. Стб. 612.
  5. Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб. 1872. С. 386. (Далее – Лаврентьевская летопись)
  6. ПСРЛ. Т.23. СПб. 1910. С. 56.
  7. ПСРЛ. Т.20. Первая половина, Ч.1. СПб. 1910. С. 141; Лаврентьевская летопись... С. 395.
  8. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества в ХП-ХШ вв. М., «Наука». 1982. С. 562.
  9. Татищев В.Н. История Российская Т. Ш. М.-Л. 1964. С. 206.
  10. Милютенко Ю. Владимирский Н.И. Великокняжеский свод 1205 г. (Радзивиловская летопись). // ТОДРЛ. Т. 50. 1994.
  11. Лаврентьевская летопись... С. 400. В ряде летописей это событие датируется 1205 г. – см. ПСРЛ. Т.15. СПб. 1863. Стб. 301; Т. 20. С. 144.
  12. Прохоров Г.М. Радзивиловский список Владимирской летописи по 6714 (1205-06) год. // Радзивиловская летопись... С. 278-279.
  13. ПСРЛ. Т.15. СПб. 1863. С. 306.
  14. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства М 1951. С. 194. Прим. 1.
  15. Титов А.А. Описание... С. 5.
  16. ПСРЛ. Т.20. С. 147; Т.23. С. 63.
  17. Соловьев СМ. Соч. Кн. I. История России с древнейших времен. Т. 1-2. М., «Мысль». 1988. С. 587.
  18. Русские летописи. Т.1. Симеоновская летопись. Рязань. 1997. С. 74.
  19. Там же. С. 62.
  20. Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. Ш. М., 1991. С. 589. Прим. 179.
  21. Никодим архимандрит. Русские святые и подвижники, подвизавшиеся и чтимые в пределах нынешней Ярославской епархии. // ЯЕВ.1902. Ч. неоф. № 32. Ярославль. 1903. С. 498.
  22. ГМЗРК. КП-10055/374, Р-378. Л. 306.
  23. Русские летописи. Т.1. Симеоновская летопись. Рязань. 1997. С. 77.
  24. В 1226 г. Переяславль отчислен к Владимирской епархии. См. Титов А.А. Летопись о ростовских архиереях. СПб. 1890. Примечания. С. 8.
  25. ПСРЛ. Т. 15. Стб. 318; Т. 20. С. 148; Т. 23. С. 65.
  26. Лаврентьевская летопись... С. 470; ПСРЛ. Т. 15. Стб. 318-323; Т. 20. С. 148-149; Т. 23. С. 65-66.
  27. Близ нынешнего села Филимонова.
  28. Лаврентьевская летопись... С. 471.
  29. Лаврентьевская летопись... С. 473; ПСРЛ. Т. 15. Стб. 323. Карамзин Н.М. Указ.соч. С. 583-584. Прим. 168.
  30. ПСРЛ. Т.27. М.-Л. 1962. С. 234.
  31. Соловьев С.М. Указ. соч. С. 596-597.
  32. Греков И.Б., Шахмагонов Ф.Ф. Мир истории. М. 1986.
  33. Лаврентьевская летопись... С. 418.
  34. Константин не допустил штурма Владимира при благоприятных тому обстоятельствах, а дождался добровольной сдачи города 27 апреля, отправил Юрия с семьей в Городец Радилов, но через год призван к себе, помирился с ним, сделал наследником, как следующего по старшинству, и дал ему Суздаль. – См. Лаврентьевская летопись... С. 418.
  35. Лаврентьевская летопись... С. 420. Запись под мартовским 6726 г. после сообщений об освящении церквей в Ростове (25 августа) и во Владимире (18 сентября).

В начале 1980-х гг. А.В. Куза, разрабатывая социально-историческую типологию древнерусских городов и в целом признавая существование большого домонгольского Ростова, не счел нужным включить его в число известных городских центров Древней Руси, как археологически не подтвержденного1. Ранняя история города продолжала оставаться загадкой. Проблема его происхождения стояла уже перед историками XVII в. Квинтэссенцией их взглядов можно считать отрывок из «Географического описания Ярославской губернии...», в котором сообщалось, что «о начале сего города... и по какому случаю построен... в летописи не упоминается, но известно только то, что Ростов был за долгое время прежде избрания и прихода князя Рюрика в пределы Российские», а народ меря «имел тот город столичным»2. В XIX в. М.П. Погодин увидел в Ростове один из центров власти славянских племен в землях чуди, заселяемых силой3. Скудость источников и ограниченность возможностей их интерпретации вынудили историков обратиться к общетеоретическому вопросу о происхождении древнерусских городов вообще, выйти в плоскость сравнительно-исторических параллелей и сопоставить города древней Руси с античными полисами. Такой подход стал одной из особенностей историографии Х1Х – нач. XX вв. Новая концепция «превратила» древнерусский город в центр волости (округи), государственное образование общинного типа, управлявшее «тянувшими» к нему территориями, как и античные города-государства4. С. М. Соловьев высказал мысль, что «Ростов Великий... при самом начале русской истории находился в тесной связи с Новгородом и его князьями, поэтому Ростовской области с главным ее городом суждено было стать государственным ядром Великороссии5.

Мысль о возможном сходстве происхождения Ростова и Новгорода утвердилась в исторической литературе. Ее разделял ростовский краевед А.А. Титов, полагавший, что новгородцы основали город в земле мери6. Известный ярославский краевед П.А. Критский замечал, что точное время постройки Ростова определить уже невозможно7.

Это попытался сделать В.О. Ключевский. По его мнению Ростов был «восточным форпостом» славянской торговли в направлении Каспия и возник в VIII в. в результате успехов этой торговли, будучи «пунктом склада и отправления русского вывоза», центром «промышленного округа», со временем сделавшись «политическим центром» городовой волости8.

А.А. Шахматов, тщательно изучавший русские летописи, сделал сенсационный вывод: летописные статьи 862 и 907 годов с упоминаниями Ростова являются вставками сводчика начала ХII в.9 К концу 1920-х гг., были получены новые данные о Сарском городище. Как выяснилось, оно существовало в летописное время и действительно участвовало в международной торговле. Выходило, что не Ростов, а другой населенный пункт возглавлял огромную округу. В 1934 г. В.И. Равдоникас предположил, что Сарское городище и есть первоначальный Ростов, «перенесенный» на новое место10. Идею «переноса города» подхватили многие исследователи11.

Однако в исторической науке утвердилась разработанная М.Н. Тихомировым концепция, согласно которой города на Руси, в том числе и Ростов, возникли в результате выделения ремесла и торговли в самостоятельные отрасли хозяйства в густонаселенных районах, где имелся хороший сбыт ремесленной продукции. К дате 862 г. М.Н. Тихомиров относился крайне осторожно и соглашался с существованием в X в. 25 летописных городов, причисляя к ним и Ростов, относимый им к категории «больших городов»12.

В 1955-56 гг. Н.Н. Воронин произвел первые серьезные археологические раскопки в Ростове и обнаружил остатки построек из бревен, датировав их IX-X вв.13 В дальнейшем он отверг идею В.И. Равдоникаса о «переносе» Ростова с Сарского городища14.

Сводку памятников и подведение итогов исследования городов Северо-Восточной Руси сделала Е.И.Горюнова15. Она предположила, что Ростов возник «не в IX в., а несколько позднее», а на его месте с VIII века находился мерянский поселок16.

В 1969 г. одновременно вышли две статьи. В одной сообщалось о том, что в 1968 г. в результате раскопок в Ростовском Кремле обнаружен мощный домонгольский культурный слой и делался вывод, что археологическое изучение Ростова, хотя и трудоемко, но эффективно17. Во второй статье подчеркивалось, что первые достоверные сведения о Ростове относятся к рубежу X-XI вв.18, то есть ко времени прекращения существования Сарского городища Теория «переноса города» получила дополнительный стимул для своего развития. А.В. Дубов, изучая материалы раскопок на Сарском городище за 100 лет, пришел к выводу, что это многоэтничное поселение заселяли в основном славяне, и оно уже в X в. развивалось в раннегородской древнерусский центр. Выводы Н.Н. Воронина были подвергнуты критике19.

Далеко не все придерживались взглядов М.Н. Тихомирова. А.Н. Насонов высказал мысль, что города-это оплоты феодального властвования и сосредоточения знати, собиравшей сюда дань, которые лишь по мере дальнейшего развития становились экономическими центрами20. В.В. Мавродин и И.Я. Фроянов доказывали, что ранние города появились на базе племенных центров, позже, с оживлением внешней торговли на транзитных магистралях возникли поселения городского типа, и лишь в XI в. развитие ремесла и внутреннего обмена становятся фактором градообразования21. О.Г. Большаков и В.А. Якобсон, определили город «как населенный пункт, в котором концентрировался и перераспределялся прибавочный продукт», изымаемый феодалами, в большинстве своем пребывавшими здесь, перерабатывался ремесленниками и реализовывался на международных рынках22. А.В. Куза конкретизировал данное определение применительно к древнерусским условиям. Он показал, что город аккумулировал средства и способы реализации продукта и имел достаточное для выполнения этой задачи население. В этом состояла суть его административно-хозяйственной функции. Поэтому у истоков города стояли феодалы, а завершили процесс купцы и ремесленники23. А.В. Куза отнес к городам городища площадью более 2,5 га24. В начальное звено цепочки всех этих положений вполне укладывается Сарское городище, занимавшее в конце Х в. площадь в 2,7 га25 и имевшее отчетливо выраженные в археологическом материале военную и торговую функции, свидетельствовавшие о сосредоточении здесь племенной знати и ремесленников26. События, предшествовавшие появлению города Ростова, во многом не ясны.

В этом отношении интересен параллельный материал, связанный с изучением происхождения Новгорода, В.Л. Янин и М.Х. Алешковский предположили, что он возник из нескольких разноэтничных поселков – племенных центров, группировавшихся вокруг языческого капища и погоста-кладбища27. А.В. Куза добавил, что политическое и административное устройство Новгорода ХП-ХШвв. подтверждают возможность появления последнего путем слияния поселков-концов28. Чудской конец известен и в Ростове29.

Археологические раскопки подтвердили, что города не были только центрами ремесла и торговли30. Возникновению их способствовали многие причины. Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин сочли реальными городскими признаками набор функций, свойственный не отдельному раннегородскому поселению, а всей городской сети в которую входили открытые торгово-ремесленные поселения (ОТРП) VIII-Х вв., расположившиеся на магистральных путях сообщения, типа Гнездова или Тимерева31 У ОТРП отсутствовали укрепления, население было разноэтничным, наличествовал дружинный элемент, а в хозяйственной деятельности преобладали как раз ремесло и торговля. С переходом на волостную систему управления объединенной Русью, они прекратили существование32. Но все ли?

В 1975-1 981 гг. археологическое обследование бассейна о. Неро выявило 20 поселений 2-й пол. I – нач. II тыс. Мерянская поселенческая структура возникла за 100 лет или, скорее всего, меньший срок после появления в конце VII в. Сарского городища33 Археологи открыли культурный слой 2-й пол. X в. городского и славянского облика с усадебной застройкой и срубной строительной техникой в самом Ростове. Итоги практической полевой работы и теоретических разработок за 150-200 лет, касающихся дославянского населения Ростовской земли подвел А.Е. Леонтьев в монографии, вышедшей в 1996 г.34 В одной из ранних работ он уточнил, что Сарское городище являлось оплотом мери, а Ростов – опорным пунктом княжеской власти35. Леонтьев предпочитает вести речь не о «переносе города», а о смене политического, экономического и социального центра в новых исторических условиях36. Он полагает, что летописный Ростов – это еще не город, а местность с целым рядом поселений на Неро, самое крупное из которых – укрепленное Сарское городище – предшественник Ростова – города 37.

На рубеже VIII-IX вв. на север Восточной Европы хлынуло арабское монетное серебро. Вместе с ним на прилегающие к Ростову территории начали поступать предметы роскоши из Византии и Прибалтики. Путь «из варяг в греки» еще не функционировал38, волжский торговый путь также не использовался на всем его протяжении39. Поэтому включение мери в международную торговлю могло произойти только через владения новгородских славян, и ее территория во 2-й пол. IX в. вошла в состав Древней Руси. П.Н. Третьяков думал, что мерянская земля подверглась славянской колонизации в 1-й пол. IX в.40 В.С. Баниге и другие авторы путеводителя по Ростову отнесли ее начало на конец этого столетия41. Ю.А. Кизилов вообще считал, что первый этап проникновения славян в землю мери охватил Х-XI вв.42 И.В. Дубов и А.Е Леонтьев по материалам Тимеревских курганов и кладу куфических монет 860-х гг. датировали начало славянской колонизации земли мери концом IX в.43 Сюда же в IX в.через о. Ильмень, р. Полу и о. Селигер или по системе рек Волхов-Мста-Тверца пробирались и скандинавы44. В районе Ярославля в IX в. возникло славяно-скандинаво-финское торгово-ремесленное поселение-Тимерево, испытавшее особый подъем в X в., связав Северо-Западную Русь с Ростово-Суздальским опольем45, Начавшаяся в конце IX в., славянская колонизация широко развернулась спустя полстолетия, и заселение Ростовской земли шло со стороны Новгорода и, в меньшей степени, из земли кривичей. А.Е. Леонтьев допустил, что включение мери в состав державы Рюрика, означавшее установление дани и выполнение союзнических обязательств без затрагивания этно-социальной структуры финского племени, могло привести к возникновению государственного центра новой территории – Ростова – и поселений типа Тимерева с военизированным населением. Становление города Ростова отнесено им к концу X в.46 А.Е. Леонтьев отметил особенности славянской колонизации: поселения колонистов возникали либо на местах мерянских памятников, либо близко от них. Ростов появился в наиболее обжитом районе47. Дославянский слой Ростова датирован серединой X в. С этого времени началась новая история поселения, о чем свидетельствуют, помимо традиционной для русских городов усадебной планировки, новые формы лепной керамики48. Примерно во 2-й пол. X – 2-й пол. XI вв. в Ростове появляется и утверждается круговая керамика49, 963 г.– наиболее ранняя дендрохронологическая дата, относящаяся к Ростову-городу50. Два центра сосуществовали при очевидном господстве Ростова и возглавляли две несхожие этносоциальные структуры в процессе их смены51.

Археологи нашли городской слой Ростова, относящийся ко 2-й пол. X в. Однако, по выражению Б.А.Рыбакова, «рождающиеся города – это не сказочные палаты, возникающие в одну ночь, будучи воздвигнутые неведомой волшебной силой»52. Ростов прошел длительный путь развития, занявший многие десятилетия. И. Ковалев – автор одной из немногих монографий, посвященных Ростову, разделил его историю на два этапа На первом этапе – это мерянское торгово-ремесленное поселение, на втором – в Х-XI вв. – славянский город53. Однако, определение мерянского поселка как торгово-ремесленного сделано в русле взглядов М.Н. Тихомирова и весьма спорно. Ремесленный характер его ранней стадии явно преувеличен54.

Итак, Сарское городище появилось в конце VII в.55 Мере понадобилось менее 100 лет, как отмечал А.Е. Леонтьев, чтобы освоить приозерную котловину. Напрашивается вывод: поселение в устье р. Пижермы на месте будущего Ростова – назовем его условно Прото-Ростов – возникло не позднее конца VIII в.или, скорее всего, раньше. Раскопки 1983 и 1985 гг. показали, что оно занимало край береговой террасы к западу от устья р. Пижермы. Прото-Ростов походил на древнерусские ОТРП: его искусственных укреплений той поры мы не знаем. Но естественной защитой со стороны суши служили р. Пижерма, непроходимый лес с буреломами и засеками, топкие болота и заболоченная низина р. Ишни. Существовали разные способы сигнального оповещения и осуществлялись особые меры оборонительного свойства Исследователь мордовских древностей Б.Е. Смирнов сообщил, что родственная мере мордва-мокша для ловли рыбы в небольших озерках создавала в воде специальные лабиринты с помощью вбитых в дно кольев56. Он уверен, что и в Ростовской земле они применялись. Не исключено, что подводный частокол создавался на р. Которосли и на озере в момент опасности.

Место, где впоследствии вырос город Ростов, имело для мери сакральное значение57, находилось напротив острова – огромного камня-останца, почитавшегося аборигенами. Среди основных мерянских божеств числился аналог славянскому Велесу. Его можно сопоставить с мокшанским «Велезь-шкаем» – «Покровителем населения» и «Волозьшкаем» – «Покровителем земной природы и урожая». Оба эти божества выступали помощниками Шкабаса – создателя мира58. Корни представлений о Велесе восходят к медвежьему культу, распространенному у мери. Генетически с ним сходен образ демона Валу из ведийской мифологии – пожирателя скота Долго сохранялись в Ростове представления о злобности Велеса, следы которых дожили до XIX в. в поговорке: «Он зол, как идол Велес»59. Велес сделался хозяином и покровителем животных, а значит и богатства, достигаемого посредством торговли. Как бог торговли и богатства Велес находился там, где происходили контакты мери и славян. Можно предполагать, что одной из таких точек соприкосновения двух культур стал Прото-Ростов. Обнаруженный еще Н.Н. Ворониным при раскопках в митрополичьем саду Кремля толстый слой навоза свидетельствует о скоплении здесь скота, который мог, во-первых, принадлежать жрецам языческого капища, во-вторых, мог выступать в качестве одной из статей выплачиваемой дани. Именно пункт сбора продуктов дани, как полагали А.Н. Насонов, В.Л. Янин, А.В. Куза и другие, имел перспективу превращения в город.

Секрет «мирности» мери в предприимчивости. Ее первые контакты со славянами произошли где-то на Волге, поскольку клады куфических монет, обнаруженные на Сарском городище и в районе С. Угодичи, относятся к 1-й четверти IX в., когда славяне еще не проникли в район Ростовского озера. Сведений о том, что меря способствовала вокняжению Рюрика, нет. Видимо, это племя продолжало жить обособленно, сохраняя выгодные связи с Новгородом так прочно, что это отразилось на облике Ростова, в котором ряд историков увидел упомянутый в восточных источниках третий центр складывающейся Руси-легендарную Арсу60. Не допуская даньщиков к себе, меря везла дань, видимо, в Тимерево, пережившее по этой причине значительный подъем. На пути к Волге Прото-Ростов, возможно, стал одним из главных промежуточных пунктов хранения дани, поступающей из окрестных поселений, обладая функцией ее сбора, являясь местом обитания сборщиков из числа племенной знати, и постепенно приобретал главенство над поселениями у западного побережья озера.

В конце IX в. на месте будущего города Ростова появился форпост центральной власти61. Это несомненно создавало предпосылки перехода поселения к самостоятельному участию в транзитной торговле. Жрецы, игравшие большую роль в жизни племени, первыми должны были приступить к реализации своих богатств, приобретая взамен, судя по археологическим материалам Сарского городища и других поселений мери, пряности, некоторые виды инструментов, украшения, оружие. Связанная союзническими обязательствами, меря находилась в вассальных отношениях с Новгородом, куда поступали все положенные выплаты. Прото-Ростов являлся новгородским форпостом в земле мери и начал приобретать городские черты: ведал сбором дани, контролируемым пребывавшими здесь представителями племенной знати, опиравшимися на военную силу, был сакральным центром, занимался торговлей и, благодаря всему этому, неизбежно развивался как ремесленный центр.

Лишь административно-политическая функция оставалась пока целиком у Сарского городища, там же сосредотачивалась основная военная сила. Как отмечают медиевисты, подлинные города раннего средневековья имели резко выраженный деревенский характер62, поэтому отсутствие данных о наличии у Прото-Ростова военных укреплений особого значения не имеет.

После смерти в 912 году Олега, при котором «в Ростове сиде князь, под Олегом суще»63, «держава Рюриковичей» временно распалась и очередному Великому князю Игорю пришлось покорением древлян заново ее восстанавливать64, отстранившись от северо-восточных дел. В этот период Сарское городище, вполне вероятно, искало возможность завязать торговлю вниз по Волге, и не обязательно через р. Которосль, что не соответствовало интересам Новгорода и части обитателей Прото-Ростова – славян, немногочисленная колония которых уже могла проживать здесь и заниматься торговыми делами или от имени центральной власти контролировать сбор дани. Этот небольшой островок иного этнического элемента в Прото-Ростове и стал плацдармом для расширения славянского присутствия в крае. Большинство исследователей считает, что славянская колонизация началась в конце IX в., но массовой стала через полвека65, то есть примерно в 920-930-е годы. Союзнические обязательства мери аннулировались. Ее уже нет в войсках князя Игоря во время столкновений с Византией в 941 и 944 гг. Прото-Ростов превратился в славянский Ростов, включенный в общерусскую городскую сеть по реформе княгини Ольги, отмеченной в летописи под 947 г.66

Расцвет Сарского городища к середине X в. был бы невозможен без развития сети поселений на пути к Новгороду, таких как Тимерево, Михайловское, Петровское и Прото-Ростов. Последний оказался в числе тех «прогрессивных образований», которые «синтезировали функции торгово-ремесленных и княжеско-административных центров и центров местной округи»67. Он возглавил гнездо поселений, сделался межплеменным центром. Удобное расположение на берегу богатого рыбными ловлями озера, близость соляных источников, плодородные земли предопределили переход к нему верховенства на огромной территории. Археологи обнаружили Ростов в культурном слое X в., датировав древнейший его след пока 963 г. Формально он стал городом в 988 г., когда в нем утвердилась великокняжеская администрация, возглавляемая Ярославом. Фактически он уже был таковым в 940-е гг.

Таким образом, процесс развития раннего Ростова занял три этапа: 1) 2-я пол. УIII в.– 880-е гг., то есть от появления маленького поселения на берегу озера до того времени, когда, с захватом Киева Олегом в 882 г., это поселение могло превратиться в форпост для сбора киевской дани с ближайшей округи68. 2) 880-е гг. – 920-930-е гг.: этап развития «пригорода» Сарского городища, обладавшего функцией сбора дани, во второй центр земли мери, крепко связанными с Новгородом и начавший конкурировать во всех областях с прежним центром. З) 920-930-е гг. – 988 г.: завершение процесса формирования уже славянского города Ростова, ставшего административной столицей бывшей мерянской земли.

Представленная периодизация является гипотетической и может быть уточнена. Что касается Сарского городища, то оно перестает существовать к началу XI в. и уже в ХШ в. его точное название не помнили. Возможно, название было похожим, оттого и забыли.

  1. Куза А.В. Социально-историческая типология древнерусских городов X-ХШ вв. // Русский город (исследования и материалы). Вып. 6. Изд-во МГУ, 1983. С. 30-31.
  2. Пономаренко Н. Город Ростов состоит... // «Путь к коммунизму». 1983. 20 апреля.
  3. Погодин М.П. Древняя русская история до монгольского ига. М., 1872. Т. 1. С. З.
  4. Самоквасов Д.Я. Древние города России. СПб, 1873. С. 39,47,48,52-53. Никитский А.И. Очерки внутренней истории Пскова СПб, 1873, С. 60, 87, 161. Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. СПб, Киев., 1907. С. 13. Забелин И.Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М. 1908. С. 596, 598, 617-618.
  5. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн.1. Т. 1-2. М., «Мысль». 1988. С. 67-68.
  6. Титов А.А. 1) Ростов Великий (историческое обозрение). М., 1884. С. 8-9. 2) Описание Ростова Великого. М. Д 891. С. 4. 3) Ростов Великий и его святыни. М.,1901. С. 5. 4) Ростов Великий в его церковно-археологических памятниках. М. 1911. С. 1.
  7. Критский П.А. Наш край. Ярославль. 1907. С. 124.
  8. Ключевский В.О. Курс русской истории. Т. 1. М. 1987. С. 140-141. Его же. Боярская дума на Руси. Пг. 1918. С. 20, 21, 29.
  9. Шахматов А.А. Повести временных лет. Т. 1. Вводная часть. Текст. Примечания. // ЛЗАК Вып. 29. Пг. 1917. С. 20, 31.
  10. Равдоникас В.И. Возникновение феодализма в лесной полосе Восточной Европы в свете археологических данных. // Известия ГАИМК, Л., 1934. Вып. 103. С. 118-119. В.И. Равдоникас подхватил гипотезу А.А. Спицына о нахождении первоначального Смоленска на Гнездовском поселении.-См. Спицын А.А. Гнездовские курганы в раскопках С. И. Сергеева // ИАК. СПб, 1905. Вып. 15. С. 7-8.
  11. Третьяков П.Н. К истории племен Верхнего Поволжья в первом тысячелетии Н.Э. // МИА. 1941. № 5. С. 93. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства М. 1951. С. 181 и др.
  12. Тихомиров М.Н. Древнерусские города. // Уч. зал. МГУ. 1946. Вып. 99. С. 32-35. Его же. Древнерусские города, М. 1956. С. 52, 64.
  13. Воронин Н.Н. Археологическое исследование архитектурных памятников Ростова // Материалы по изучению и реставрации памятников архитектуры Ярославской области. Вып. 1. Древний Ростов, Ярославль, 1958. С. 22. Самым первым раскопки в Ростове производил А. А. Титов в 1880-е годы.-См. Титов А.А. Раскопки в Ростовском Успенском соборе. // ЯЕВ. 1884. № 45. С. 357-358.
  14. Воронин Н.Н., Раппопорт П.А. Археологическое изучение древнерусского города // КСИА. Вып. 96. М., 1963. С. 11.
  15. Горюнова Е.И. К истории городов Северо-Восточной Руси. // КСИИМК. Вып. 59. М. 1955. С. 59.
  16. Горюнова Е.И. Этническая история Волго-Окского междуречья. // МИА. М., 1961. № 94. 109, 201.
  17. Матвеева В.И. Ростов Великий. // АО. 1968. М., 1969. С. 80.
  18. Кучкин В.А. Ростово-Суздальская земля в Х-первой трети ХIII веков (центры и границы). // История СССР. 1969. № 2. С. 64.
  19. Дубов И.В. Археологическое изучение городов Северо-Восточной Руси. // Город и государство в древних обществах. Л. 1982. С. 114-115, 116.
  20. Насонов АН. «Русская земля»..., С. 22.
  21. Мавродин В.В., Фроянов И.Я. Ф. Энгельс об основных этапах развития родового строя и вопрос о возникновении городов на Руси // Вестник ЛГУ. Серия «История, язык и литература». 1970, № 3.
  22. Большаков О.Г., Якобсон В. А. Об определении понятия «город». // История и культура народов Востока (Древность и средневековье). Л. 1983.
  23. Куза А.В. Города в социально-экономической системе... С. 9.
  24. Куза А.В. Социально-историческая типология... С. 29.
  25. Леонтьев А.Е. Археология мери. (К предыстории Северо-Восточной Руси). М., 1996. С. 77.
  26. Там же. С. 188-189.
  27. Янин В.Л., Алешковский М.Х. Происхождение Новгорода. (К постановке проблемы). // История СССР. 1971. № 2. С. 60.
  28. Куза А.В. Новгородская земля. // Древнерусские княжества Х-ХП1 вв. М., 1975. С. 171-173.
  29. Фадеев Л.А. Происхождение и роль системы городских концов в развитии древнейших русских городов. // Русский город. (Историко-методологический сборник). М., Изд-во МГУ. 1976. С. 19. ПСРЛ. Т. 15. СПб,1863. C. 114. Автор называет 5 концов в Ростове, но не указывает источник, откуда взяты эти данные.
  30. Карлов В.В. О факторах экономического и политического развития русского города в эпоху средневековья. (К постановке вопроса). // Русский город. (Историко-методологический сборник). М., Изд-во МГУ. 1976. С. 38.
  31. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Формирование сети раннегородских центров и становление государства, (Древняя Русь и Скандинавия). // История СССР. 1986. № 5. С. 66.
  32. Булкин Б.А., Дубов И.В., Лебедев Г.С. Археологические памятники древней Руси IX-XI вв. М., 1978. С. 138.
  33. Леонтьев А.Е. Археология мери. К предыстории Северо-Восточной Руси. М. 1996. С. 187.
  34. Леонтьев А.А. Указанная работа.
  35. Леонтьев А.Е. Сарское городище в истории Ростовской земли.(VIII-ХI вв.). Автореф. канд. дис. М. 1975. С. 22. Петрухин В.Я. и Пушкина Т.А. придерживаются мнения, что именно летописный Ростов следует считать племенным центром мери.-См.: Петрухин В.Я., Пушкина Т.А. К предыстории древнерусского города. // История СССР. 1979. № 4. С. 108.
  36. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 192.
  37. Зякин В.В. Как начинался город. // «Путь к коммунизму». 1986. 16 декабря.
  38. Петрухин В.Я. Варяги и хазары в истории Руси. // Этнографическое обозрение. 1993. № 3. С. 69-70.
  39. Леонтьев А.Е. Волжско-Балтийский торговый путь в IX В. // КСИА. № 138. М., «Наука» 1986. С. 8.
  40. Третьяков П.Н. Восточно-славянские племена. М. 1953. С. 236-237.
  41. Баниге B.C., Брюсова В.Г., Гнедовский В.Б., Щапов Н.Б. Ростов Ярославский. Ярославль. 1957. С. 5-6.
  42. Кизилов Ю.А. Земли и народы России в VIII-XV вв. М. 1984. С. 26.
  43. Дубов И.В. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья. Л, 1982. С. 144; Леонтьев А.Е. Тимерево. Проблемы исторической интерпретации археологического памятника. // СА. 1989. № 3. С. 81.
  44. Голубева ЛА. Весь, скандинавы и славяне в Х-XI вв. // Финно-угры и славяне. М. 1979. С. 131.
  45. Там же. С. 135. Дубов И.В. Тимеревский комплекс-протогородской центр в зоне славяно-финских контактов. // Финно-угры и славяне. Л ,1979. С. 118.
  46. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 271, 272.
  47. Там же. С. 276, 277.
  48. Леонтьев А.Е., Самойлович Н.Г. Керамика Ростова Х-ХIII вв. // Керамика раннего железного века и средневековья Верхневолжья и соседних территорий. Тверь. 1991. С. 56-66.
  49. Кадиева Е.К. Круговая посуда Ростова кон. Х-ХIII вв.: классификация, орнаментация, хронология // Сообщения Ростовского музея. Вып. 8. Ярославль. ФГИ «Содействие». 1996. С. 200.
  50. Леонтьев А.Е., Самойлович Н.Г., Черных Н.Б. Частные аспекты хронологии Ростова. (По результатам дендрохронологического анализа материалов археологических раскопок). // История и культура Ростовской земли 1995. Ростов. 1996. ФГИ «Содействие». Ярославль. С. З.
  51. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 281.
  52. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества ХII-ХIII вв. М. 1982. С. 94.
  53. Ковалев И. Ростов Ярославский. Ярославль. 1957. С. З.
  54. Еще Б.А. Рыбаков доказал, что массовый переход ремесленников к работе на рынок начался лишь в ХII в.-См.: Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. М. 1948.
  55. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 187.
  56. ГМЗРК. Опись 3. Дело № 125. Л. 23.
  57. Плешанов Е.В. К вопросу о происхождении названия «Ростов». // ИКРЗ. 1997. Ростов. 1998. С. 25-27.
  58. ГМЗРК. Опись 2. Дело № 125. Л. 54,57,66,67.
  59. ГМЗРК. КП-10055/374. Р-378. С. 297.
  60. Новосельцев А.П. Образование Древнерусского государства и первый его правитель. // Вопросы истории. 1991. № 2-3. С. 9; Мачинский А.А. О времени и обстоятельствах первого появления славян на северо-западе Восточной Европы по данным письменных источников. // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья. Л., 1982. С. 22.
  61. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 272.
  62. Стам С. М. К проблеме города и государства в раннеклассовом и феодальном обществе. // Город и государство в древних обществах. Л., Изд-во ЛГУ. 1982. С. 99.
  63. ПСРЛ. Т.П. М. 1962. Стб.22. Т. XX. 4.1. СПб, 1910. С. 47.
  64. ПСРЛ. Т.П. Стб. 31. Т. XX, С. 51.
  65. Леонтьев А.Е. Археология мери... С. 271.
  66. Мельникова Е.А., Петрухин В.Я. Формирование сети... С. 75.
  67. Там же.
  68. Олег «нача города ставитн и устави дани словеном, кривичем и мери».-См.: Летопись по Лаврентьевскому списку... С. 23.

В обсуждении проблем атрибуции огромного разнообразия предметов русского декоративно-прикладного искусства начала ХХ века, украшенных живописной и расписной эмалями, тема ростовских эмалей почти не звучит. Но между тем, это время в истории ростовской финифти отмечено поиском стиля и направлений дальнейшего развития промысла. Проблема сегодня представляется актуальной еще и потому, что рассматриваемые разделы в коллекциях музеев мало, либо совсем не изучены. Особенно интересен вопрос атрибуции объемных предметов (ларцев, рамочек для фотографий, чернильных приборов, тарелочек) с росписью по эмали, выполненных художниками Учебно-показательной финифтяной школы-мастерской (далее УПФШ). Собрания произведений учеников школы находятся в Ярославском1 и Ростовском музеях-заповедниках, коллекции народного искусства Государственного Русского музея в С-Петербурге и Всероссийском музее декоративно-прикладного и народного искусства в Москве (коллекция бывшего музея народного искусства при Научно-исследовательском институте художественной промышленности).

Творческое наследие УПФШ чрезвычайно интересно, но не достаточно изучено. Первые сведения о произведениях УПФШ дала Лариса Львовна Полушкина, сообщив о коллекции из ЯИАМЗ2, отдельные предметы из собрания ГРМ опубликовала Валентина Игнатьевна Борисова3, обзор документов из РФГАЯО по истории школы за 1917-1931 гг. сделала Марина Михайловна Федорова4 и, наконец, миниатюры ученика школы Ивана Паутова, рассмотрела автор настоящей статьи5.

Л.Л. Полушкина датировала свою коллекцию первыми годами советской власти, хотя она же и указывала, что некоторые произведения имеют подписи, относящиеся к началу 1917 года6. В научных описаниях ГМЗРК вещи из коллекции УПФШ отнесены главным образом к 1930-м годам. По нашим же наблюдениям произведения школы из обоих музеев более ранние.

Обратимся к записям в инвентарных книгах, по которым в дальнейшем складывались представления первых исследователей о месте и времени создания экспонатов. Первичная запись в Ярославский музей была произведена 10 июля 1924 года7. В последовавшей в 1954 году инвентаризации, даты и источники поступлений не указаны вовсе, либо указаны на основании подписей на вещах или домыслены. Некоторые вещи приписываются финифтяной артели, но была ли таковая в Ростове в 1918 году? Автор единственной монографии о ростовской финифти И.М. Суслов пишет, что была8. Однако, документы РФГАЯО это не подтверждают9. Существовала лишь школа. Известно, что в ней не только обучались финифтяному ремеслу и рисунку, но и производили продукцию на продажу. Таким образом, роль артели в 1920-е годы отчасти выполняла Учебно-показательная школа. Со времени закрытия УПФШ в 1931 году мастера живописи по финифти работали при артели инвалидов, а первая самостоятельная артель «Возрождение» возникла в 1936 году. После 1917 года УПФШ, видимо, является единственной организацией (если не считать «кустарей-одиночек»), в которой занимаются финифтью. Следовательно, все произведения учеников и мастеров УПФШ, а не артели, как указано в инвентарной книге Ярославского музея.

В книге поступлений ГМЗРК сведения о времени поступления и датировке произведений крайне скупы, коллекция поступила главным образом в 1940-е годы10 в качестве «работ учеников финифтяной школы нач. ХХ в.». Позже она пополнилась отдельными предметами, полученными от частных лиц11.

Внутри коллекций из Ярославского и Ростовского музеев, так же необходимо понять какие вещи исполнены до, а какие после 1917 года.

Обратимся к истории первых лет работы УПФШ. С 1912 года ею заведовал Ф.Г. Сергеев, в 1918 – Н. Смирнов, а с 1919 – А.И. Звонилкин. Деятельность Сергея Васильевича Чехонина (1878-1936) в качестве руководителя художественной частью УПФШ начинается в 1914 году12. В делах учебно-показательной школы за 1917 год, хранящихся в РФ ГАЯО имеются упоминания о приездах С. В. Чехонина13. В своем отчете Сергей Васильевич последовательно рассказывает об этапах знакомства с ростовским финифтяным промыслом и ясно указывает на то, что он разработал ряд образцов, которые даже прилагает в качестве иллюстраций (к сожалению, пока не обнаружены). Тем не менее, нет сомнений, что образцы существовали, т.к. в известных нам работах учеников УПФШ мы находим явные стилистические интерпретации ala Чехонин. Не без влияния С. В. Чехонина, стремившегося расширить кругозор ростовских мастеров, в финифти появляются цветочная роспись, копии картин западно-европейских живописцев, и все чаще пейзажные мотивы, продолжает также развиваться иконописная миниатюра, но в духе древнерусской иконописи, а не традиционной финифти XVIII-XIX вв. Это характерно для большей части произведений из ЯИАМЗ. Именно С. В. Чехонин привил ростовцам любовь к белому фону14 эмали с тонко графично очерченными цветами и гирляндами. Утонченная стилистика Чехонина, это справедливо замечали многие исследователи, явно прослеживается в работах учеников второй половины 1910-х годов. Но в последующие годы в работах школы отмечаются иные влияния, а именно – новорусского стиля, нашедшего свое развитие в творчестве московских художников. Через кого же эти влияния могли придти в финифть? Предполагаем, что этим художником вполне мог быть Александр Иванович Звонилкин (1883-1937). Произведения учеников времени заведования Звонилкина отличаются не только стилистически, но и по способу построения формы, орнамента, по назначению предметов.

В первые годы существования школы (1913-1917) много экспериментировали с объемом. Так, все без исключения объемные изделия (вазы, чернильницы, ларцы и тарелки), выполненные в эти годы, отличаются сплошным покрытием белой глазурью изнутри и снаружи. Затем по глазури наносилась цветочная роспись, нередко дополненная пейзажем или сюжетной сценой. Позже (в 1920-е гг.) стали использовать отдельные относительно гладкие пластины со сплошными цветными фонами и ярким цветочным орнаментом. Ларцы, чернильницы, шкатулки, теперь уже не покрывались изнутри и снаружи эмалью, а лишь украшались накладными финифтяными пластинами, помещенными чаще на всей площади грани, либо по центру.

Руководивший школой в 1920-е гг. А.И. Звонилкин – выпускник Императорского Строгановского Центрального Художественно-промышленного училища, он, несомненно, прошел курс «проектирования в разных стилях и в современных формах», что соответствовало программе обучения училища. Благодаря полученным за годы учебы навыкам и своим разносторонним способностям15, он вполне мог создать новые образцы для финифти, разительно отличающиеся от изящных эстетских чехонинских эмалей с гирляндами и цветами. Догадка находит себе подтверждение. Новые произведения учеников в 1923 году экспонировались на Первой Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве. Школа получила диплом второй степени16, а заведующий – диплом признательности «за восстановление умиравшего промысла и композицию рисунков для финифти»17.

Итак, два различных художественных въдения отразились в коротком промежутке истории ростовской Учебно-показательной мастерской. В конце 1917, в 1918 годах приезды С. В. Чехонина, судя по всему, прекратились, так как в 1918 году он становится руководителем художественной части фарфорового завода Петербурга. Но непосредственные отклики на его творческие посылы продолжали появляться и в 1918 году как естественное последовательное развитие идей художника. Если влияния С.В. Чехонина можно отчетливо проследить во всей полноте на произведения из коллекции ЯИАМЗ, то в большей части коллекции из ГМЗРК, напротив, слишком явные черты иного почерка, за исключением отдельных вещей (двух тарелок и пары запонок). Близки стилистике Чехонина тарелки Ивана Соколова и Дмитрия Агафонова (илл. 1) из ГМЗРК, но в последней, более очевидной представляется связь с печным изразцом18.

Отметим наиболее характерные иконографические моменты, ярко проявившиеся как в годы руководства Чехониным промыслом, так и в последующие. Таковы изобразительные мотивы: цветы в вазе, гирлянда из цветов, букет. Мотив – цветы в вазе, находим в работах учеников в качестве доминирующего изобразительного момента19 и элемента декора20. Цветочная гирлянда окаймляет портретные изображения, а в некоторых произведениях выступает частью декора (илл.2). Характерный букет, состоящий из крупных разнообразных, но не слишком ярких цветов в соседстве с тонкими изящными листьями, напоминает графику С. В. Чехонина и неизменно узнаваем почти во всех пробах учеников и мастеров школы.

В двадцатые же годы заметно изменяется внешний вид изделий. Общая цветовая гамма становится яркой, декоративно-насыщенной. Меняется стилистика. Утонченность и нежность уходят, – появляется устойчивость и пышность орнаментальных мотивов. Наблюдаем и формообразующие изменения. Крупные сложные предметы, покрытые эмалью сплошь, (илл. 3) достаточно сложны по технологии изготовления (эмаль ровно не спекается, с каких-либо граней стекает, оголяя их, таким образом, превращая в брак), поэтому, сплошная заливка формы эмалью заменяется декором из отдельных финифтяных пластин, прикрепленных к граням (илл. 4).

Таким образом, было найдено удачное решение о замене эмалирования всего объема предмета на эмалирование отдельных пластин. Хотя и была хороша идея сплошного покрытия эмалью изделий, но экономически она была не выгодна. А поскольку тогда задача «выживаемости» промысла стояла очень остро, то на практике ее решили гениально просто. Применение отдельных финифтяных пластин вместо сплошного покрытия эмалью всего объема предмета упростило технологию изготовления и позволило хоть и небольшими партиями, но стабильно выпускать подобные вещи.

Подтверждение тому находим в делах архива, где есть упоминания о том, что рамки для фотографий, чернильные приборы, ножи для резки бумаги не только изготавливались для выставок, но тиражировались небольшими партиями. Более того, разработка их новых видов была включена в программу обучения21.

Не только формообразование, но и декор изделий школы до 1917 года и после – совершенно различны. Если в ранних прослеживаются мирискуснические тенденции, то во вторых – явные признаки неорусского стиля22, трансформации модерна на национальной почве (илл. 5, 6). Если первые со сплошным покрытием предмета эмалью свидетельствуют об эксперименте, хотя и успешном, но трудно исполнимом в массовом производстве, то вторые, – об удачно найденном приеме наложения финифтяной пластины на грань предмета. В 1920-е годы такие предметы изготавливались целыми комплексами, функционально связанными между собой. Происходит некая эволюция: во-первых – отделение финифтяной пластины от тела предмета, во-вторых – изменение стилистики и декора и, в-третьих, предмет мыслится не отдельной вещью, а комплексно. Белый цвет эмали, служащий фоном, становится цветным, он сплошь покрывается насыщенным темным коричневым, синим, краплачным, зеленым цветом, на котором контрастирует сочный яркий декоративный орнамент крупных форм.

Итак, стилистика и способ построения формы финифтяных изделий второй половины 1910-х и 1920-х гг. существенно различны. Согласно нашему представлению, указанную часть коллекции из ЯИАМЗ, датируем главным образом второй половиной 1910-х годов, а коллекцию из ГМЗРК – началом и серединой 1920-х годов, исключая отдельные поступления последних десятилетий, о которых говорилось выше. При сравнении групп произведений 1910-х и 1920-годов ясно чувствуются стилистическая самодостаточность и цельность каждой из них. Во главе художественного руководства УПФШ второй половины 1910-х гг. стоял С.В. Чехонин, в 1920-х – А.И. Звонилкин. Появление новой стилистики и формообразования мы связываем с именем Звонилкина, но пока не достаточно изучено его собственное творчество и не известны работы в области декоративно-прикладного искусства, вопрос нельзя считать полностью решенным.

  1. Благодарю коллег из ЯИАМЗ за предоставленную возможность работы с коллекцией музея.
  2. Полушкина Л.Л. Ростовская финифть 1917-1920-х годов из коллекции Ярославского историко-архитектурного музея-заповедника. Доклад на конференции «70 лет советской ростовской финифти» в ГМЗРК. 1988. Машинопись. Ростов. ГМЗРК. А-1303. Л. 26-34.
  3. Борисова В.И. «Гризайль» в ростовской финифти // Народное искусство. Исследования и материалы. К 100-летию ГРМ. СПб., 1995. С. 116, 3 абз., С. 120, сн. 4. Илл. С. 118. Она же. Ростовская финифть. Альбом. М., 1995. С. 17, 2 абз. С. 63, 64, 107. Кат. № 62-64, 142, 143.
  4. Федорова М.М. Ростовская финифтяная учебно-показательная мастерская в 1917-30-е годы /обзор архивных материалов/. ГМЗРК. А-1544. Машинопись. 1990.
  5. Пак В.Ф. Художник Иван Паутов (1882-1961) // История и культура Ростовской земли. 1997. Ростов, 1998. С. 222-227.
  6. Полушкина Л.Л. Указ соч. С. 31, 32.
  7. В старой инвентарной книге № 36, указано, что 10.07-1924 года от С. Н.Х. в кустарный отдел Ярославского музея переданы по акту произведения финифти из Ростова. Заметим, большая часть из указанных в книге миниатюр, сохранилась.
  8. Суслов И.М. Ростовская эмаль. Ярославль. 1959. С. 24.
  9. Федорова М.М. Указ. Соч. С. 3.
  10. Не исключено, что поступление было более ранним.
  11. В нее вошли две тарелки и панно от Л.Д. Халиловой (поступление 1970 года), а также две пластины от В.С. Ивановой (поступление 1984 г.), портрет А.И. Звонилкина и запонки от А.А. Звонилкина (дар, поступление 1998 г.).
  12. Чехонин С. В. В отдел сельской экономики и сельскохозяйственной статистики. С. 153-156. Публикации Л.Я. Супрун, Н.Ю. Лянда. См.: Лянда Н.Ю. Новые материалы о дореволюционном периоде творчества С. В. Чехонина // Проблемы развития русского искусства. Вып. VI. Л., 1974. С. 73-77. Супрун Л.Я. С. В. Чехонин о ростовской финифтяном промысле начала ХХ века // Научно-исследовательский институт художественной промышленности. Сборник трудов. Вып. 8. М., 1975. С. 149-153.
  13. РФГАЯО. Ф.2. Оп.1. Д.1272. Л.78,81
  14. Хотя и в ранней ростовской финифти иногда встречался белый фон
  15. Известны живописные, графические и скульптурные произведения художника.
  16. Звонилкин А.И. Краткая история существования Ростовской живописно-финифтяной учебно-показательной мастерской с основания до настоящего времени. Публикация М.М. Федоровой // Сообщения Ростовского музея. Вып. III. Ростов, 1992.С. 167.
  17. Диплом хранится у родственников А.И. Звонилкина, ксерокопия в архиве автора статьи.
  18. ГМЗРК. КП-27229. Благодарю хранителя В.Б. Ермолову за предоставленные сведения.
  19. Миниатюра Николая Старчикова «Мадонна с младенцем» из ЯИАМЗ.
  20. Шкатулки Николая Дубкова, Варвары Лебедевой и др. из ЯИАМЗ.
  21. РФ ГАЯО. Р-423. Оп. 1. Д.38. Л.13.
  22. Типичный для русского стиля орнамент из цветов, листьев, «шишек» и ананасов, пышных гирлянд характерен и для финифти 1920-х годов. Эти элементы нередко главенствуют в декоре изделий Виктора Тулякова, Ксении Богатовой и других учеников.

На первое десятилетие прошлого, двадцатого века приходится несколько юбилейных дат, связанных с жизнью и деятельностью святителя Димитрия Ростовского. В задачу нашего небольшого исследования входит обзор периодики, в частности, материалов «Церковных ведомостей», и анализ немногочисленных источников, хранящихся в фонде Спасо-Яковлевского монастыря, отражающих эти знаменательные события. Сразу отметим, что в фонде Московской Синодальной конторы, также изученного нами, документы по данной проблематике не обнаружены, и среди указов Синодальной конторы за 1901, 1902 и 1909 г. нет ни одного, так или иначе связанного с юбилейными датами жизни ростовского святителя1.

Любопытный факт, но несмотря на то, что с конца Х1Х в. в России наблюдался заметный интерес к личности Димитрия Ростовского и вышло немало публикаций о нем2, 1901-й год, год 250-летия со дня его рождения, не был отмечен какими-либо торжествами, даже в таком известном периодическом духовном издании, как «Церковные ведомости», включая раздел, посвященный памятным датам в истории русской православной церкви, имя Св. Димитрия не упоминалось. Не обнаружено нами и документальных источников, связанных с этим событием. Однако в том же 1901 г. в Ярославле широко отмечалось 400 лет со времени обретения мощей святых благоверных князей Василия и Константина.

Тем не менее, в следующем, 1902-м году в Ростове состоялись торжества по случаю 200-летия прибытия Димитрия на Ростовскую кафедру. На праздник, организованный по инициативе Ростовского общества хоругвеносцев и проходивший с 23 по 25 мая, прибыли делегации хоругвеносцев Москвы, Ярославля, Сергиева Посада, Переславля Залесского, Александрова и других городов, всего более 400 человек. Почтили своим присутствием торжества и губернаторы Ярославля и Костромы Б.В. Штюрмер и Е.В. Богданович, многочисленные представители местной интеллигенции. На страницах церковной периодики были сведения и о самом Димитрии, и о подготовке и проведении торжественных дней со всей программой мероприятий, статьи о святынях Ростова Великого и Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря, приведены отрывки из жития святителя и его речей. Как отмечалось в статье из «Церковных ведомостей», посвященной торжествам, картина проходившего в Ростове крестного хода «…была величественная, ...сияя блеском позолоты, высоко над толпою двигались металлические хоругви, их более шестидесяти, в огромных киотах...»3. К юбилейным дням в Ростове были изданы и «Житие Святого Димитрия, митрополита Ростовского», и сочинение протоиерея Николая Тихвинского «Воспоминание о жизни и трудах святителя Димитрия», а В.А. Талицким было составлено «Описание торжеств в Ростове Великом 23, 24 и 25 мая 1902 г.»4.

Этому памятному событию посвящено и самостоятельное дело, хранящееся в фонде Спасо-Яколевского монастыря в РГАДА, в котором содержатся несколько листов из «Ярославских епархиальных ведомостей» от 3 марта 1902 г. с публикацией «Речи святителя Димитрия при вступлении его в управление Ростовской Ярославской епархиею» и статьей автора, подписавшегося инициалами «В.П.» о жизни и делах Димитрия, с указанием использованной литературы – преимущественно публикаций 1880-1900 гг.5 Видимо, ошибочно в дело позднее были вложены два экземпляра программы празднования другой даты – 200-летия кончины святителя.

На начало двадцатого века приходятся и две другие знаменательные даты, связанные со св. Димитрием. В том же 1902 г. исполнилось 150 лет обретения его мощей, а в 1907 г. – 150 лет причисления его к лицу святых. Тем не менее, означенные юбилеи прошли незамеченными для широкой общественности.

Рассматривая события того времени, довольно трудно понять, почему же именно 200 лет со дня кончины св. Димитрия, а не 150-летие причисления его к лику святых отмечалось с особым размахом и получило наибольший резонанс в русском обществе. К этим событиям были приурочены и публикация А.И. Никольского «Несколько слов о житии и сочинениях святого Димитрия Ростовского», и юбилейный альбом с двенадцатью иллюстрациями, изданный на средства и по инициативе Ярославского братства святителя Димитрия, и ряд других6. Эта юбилейная дата нашла свое отражение и в периодике. Только в «Церковных ведомостях» за 1909 г. в разделе «Церковные история и археология» были опубликованы обращения Ярославской архивной комиссии ко всем, кто чтит память святого Димитрия, с просьбой прислать средства на организацию торжеств, материалы о подготовке к празднованию, множество статей, в которых рассматривалась и биография святителя, и роль его личности в самых различных аспектах – как богослова, писателя, архипастыря. Здесь же были опубликованы и два указа Святейшего Синода от 16 и 19 сентября – об ознаменовании в церковных школах исполняющегося в октябре текущего года 200-летия со дня блаженной кончины Св. Димитрия и о праздновании этого события, а также описания проходивших 26-28 октября 1909 г. мероприятий и список высоких гостей, приезжавших в Ростов, кстати, список гораздо более внушительный, чем в 1909 г. Так, город посетили Митрополит Московский Владимир, архиепископ Ярославский Тихон, губернаторы Москвы, Ярославля, Костромы, многие другие известные лица7. Приведены сообщения о службах, посвященных Димитрию, состоявшихся в храмах России. В частности, в «Прибавлениях» к «Церковным ведомостям» от 31 октября 1909 г. в разделе «Хроника» можно прочитать о молебне в Исаакиевском соборе в Санкт-Петербурге и храме Христа Спасителя в Москве, церквях и монастырях Киева8.

В фонде Спасо-Яковлевского монастыря сохранилось и дело, насчитывающее 240 листов, содержащее самые различные сведения о ростовских торжествах9. В прошлом году этот источник был подвергнут нами более подробному анализу10, поэтому сегодня мы назовем лишь основные виды входящих в него документов. Прежде всего, это материалы Комитета по подготовке к проведению торжеств – списки его членов, протоколы заседаний, состоявшихся с декабря 1908 г. до октября следующего года не реже раза в месяц, перечни мероприятий, намеченных к выполнению, включая приобретение различных хозяйственных предметов, а также крестиков и образов. Содержатся в деле сведения о ремонтных работах в храма Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря, в том числе и Зачатьевской церкви, письма Императорской Московской Археологической комиссии, настаивавшей на согласовании с нею реставрационных работ в храме. К группе источников о ремонте храмов можно отнести счета различных фирм и отдельных подрядчиков, выполнявших работы. Довольно много писем, рассказывающих о лицах, стремящихся попасть в Ростов в юбилейные дни, а также списков тех, кому рассылались пригласительные билеты. Сохранились и сами эти приглашения. Немало в деле и посланий с выражением благоговейного отношения верующих к св. Димитрию.

Любопытны и материалы о пожертвованиях. Это многочисленные списки обществ, учреждений и отдельных лиц, внесших деньги на проведение торжеств, самыми щедрыми среди которых были Ростовское общество хоругвеносцев, выделившее 700 руб. Ростовская городская управа – 300 рублей, Ярославское общество хоругвеносцев – 100 рублей, А.А. Титов и Е.Г. Оловенникова – по 100 рублей и другие, чьи взносы колебались от 3-х до 50-ти рублей. Помимо упоминаний о денежных взносах, есть материалы и о пожертвованиях в виде даров – например, о хоругвях и образе Сергия Радонежского, поступивших от Общества хоругвеносцев Троице-Сергиевой лавы, о серебряной золоченой лампаде, переданной Ярославским городским головой П.П. Щаповым, и других.

Определенный интерес представляют письма от служителей и прихожан различных храмов России, содержащие самые трогательные просьбы об отправке им из Ростова иконы с образом святителя или же частиц его мощей, дабы верующие других городов и населенных пунктов могли «…примкнуть к светлому торжеству Великого Ростова». Любопытно отметить, что эти просьбы удовлетворялись, чему имеется документальное подтверждение. Сохранилось «Благодарственное послание председателя Киевской губернской управы и прихода Киево-Кирилловской Свято-Троицкой церкви настоятелю Спасо-Яковлевского монастыря епископу Иосифу в связи с присылкой частиц святых мощей11. Данное дело состоит из двух писем. Одно из них, написанное самым почтительным образом на бланке Председателя Киевской губернской управы по делам земского хозяйства, все же являет собой образец делового письма с принятыми в делопроизводстве оборотами, например: «Считаю своим приятным долгом препроводить вашему преосвященству выражение глубокой признательности за Ваше высокое внимание и содействие к доставлению в благословение Киево-Кирилловской Свято-Троицкой церкви святых мощей святителя Димитрия....», после чего следуют уверения в уважении и преданности самого Председателя Управы Михаила Суконкина12. Автором второго письма является священник, из послания которого мы узнаем, что «Настоятелю Ростовского монастыря Иосифу» «…благоугодно было соорудить для сей святыни на свои средства Образ святителя и освятить его у раки Святых мощей его...», за что, «смиреннейшие послушники» выразили ему свою «сыновнюю благодарность и глубокую сердечную признательность»13. Ниже помещены подписи верующих, на пяти страницах, среди которых мы видим автографы и мужчин, и женщин. Таким образом, рассмотренные нами документы рассказывают о том, что смиренные, но настойчивые просьбы о присылке частиц и мощей святого удовлетворялись. Являются они и наглядным подтверждением популярности ростовского святого не только в России, но и на Украине, его родине.

  1. См.: РГАДА, ф. 1183, оп 1, 1901 г.
  2. См., например: Титов А.А. Новые данные о святителе Димитрии Ростовском. М., 1881; Толстой М. [В.], граф. Чудеса св. Димитрия, митрополита Ростовского. М., 1889 и другие.
  3. Церковные ведомости за 1902 г. СПб., 1902. С. 714.
  4. Титов А.А. Житие святого Димитрия, митрополита Ростовского. Ростов-Ярославский, 1902; Тихвинский Николай, протоиерей. Воспоминания о жизни и трудах святителя Димитрия, митрополита Ростовского, чудотворца, по случаю исполнившегося 200-летия прибытия его в Ростов Великий: 1702 г. – 1 марта. – 1902 г.). Ростов-Ярославский, 1902; Талицкий В.А. Описание торжества в Ростове Великом 23, 24 и 25 мая 1902 года в память двухсотлетия прибытия на Ростовскую кафедру святителя Димитрия, митрополита Ростовского, чудотворца. Ростов, 1902.
  5. См.: РГАДА, ф. 1407. Оп. 1. Д. 1529.
  6. См.: Никольский А.И. Несколько слов о житии и сочинениях святого Димитрия Ростовского. СПб., 1909; К двухсотлетию памяти святителя Димитрия Ростовского. 1709 – 28 октября 1909: Юбилейный альбом / Изд. Ярослав. братства свт. Димитрия Ростовского. Ярославль, [1909]; Святитель Димитрий, митрополит Ростовский: К 200-летию со дня его кончины 28 октября 1709-1909 г. Ярославль, 1909; Прославление памяти и мощей святителя Димитрия Ростовского. – СПб., 1910; Житие святого Димитрия, митрополита Ростовского. СПб, 1910.
  7. См.: Церковные ведомости за 1909 г. СПб, 1909. С. 355-356; 2009; 2106; 2142-2143; 1354-1355 и другие.
  8. Там же. С. 2088.
  9. См.: РГАДА, ф. 1407. ОП. 1. Д. 1477.
    Подробнее см.: Павлович М.К. Документы РГАДА о праздновании 200-летия кончины св. Димитрия Ростовского // История и культура Ростовской земли. 2000. Ростов, 2001. С. 51-55.
  10. РГАДА, ф. 1407. Оп. 1. Д. 1504.
  11. См.: там же. Л. 1
  12. Там же. Лл. 2-4.
  13. Там же.

Стенная роспись в Богоявленском соборе Авраамиева монастыря появилась, когда храм обновляли после известного ростовского пожара 1730 г. Известно, что работа над ней велась в 1736 г.1 Роспись представляет собой самый поздний из сохранившихся ростовский памятник, исполненный в традиционной стенописной технике2.

Стенопись XVIII в. исполнена в интерьере собора XVI в. Она является первой росписью, украсившей этот интерьер. Внутреннее пространство собора складывается из крестообразно пересекающихся широких центральных нефов и небольших угловых компартиментов, отделенных от центрального пространственного креста массивными столпами с каменными перемычками над пониженными подпружными арками. Алтарь занимает апсиды и восточный неф собора. Столпы и перемычки закрывают от зрителя большую часть поверхности стен здания. Ко времени росписи интерьер Богоявленского собора претерпел множество переделок – были растесаны окна, пробиты широкие арки в южной стене. Такая расчлененность пространства и, главным образом, затрудненная обозримость стенных плоскостей были нехарактерны для интерьеров храмов второй половины XVII в., в которых создавались стенные росписи. Сложное расположение и конфигурация стенных поверхностей обусловили необходимость специальной разработки системы декорации для данного интерьера. Поэтому стенопись Богоявленского собора представляет собой редкий пример позднего творчества в области системной иконографии.

В первую очередь обратим внимание на общую композицию росписи, а точнее, на характер членения стен и расположение крупных сюжетных циклов, поскольку именно в этом ярче всего выражается уровень осмысления создателями стенописи архитектуры интерьера, в котором они работают.

Стены имеют различную систему членения в алтаре и пространстве для молящихся. В алтаре границы ярусов стенописи совпадают с границами пространственных зон. В пространстве для молящихся применяется более дробная система членений. В обеих частях со «структурным» принципом построения росписи сочетается «ковровый», когда изображения скрывают реальные архитектурные элементы или перетекают через изломы поверхности.

Различным образом строится роспись сводов центральных нефов. В продольном нефе в восточном и западном рукавах располагается по одной большой композиции, ориентированной по оси свода, в поперечном нефе сюжеты размещаются попарно на каждом склоне свода.

Горизонтальные разгранки делят поверхности южной и северной стен на четыре яруса. Несмотря на то, что зрителю почти невозможно воспринять ярусность в построении росписи южной и северной стен в пространстве для молящихся, мастера стараются обозначить и подчеркнуть ее. Мастера используют единственную возможность развернуть непрерывную ленту стенописи на южной стене, и в этом единственном настоящем ярусе размещают сюжетный цикл «Дела милосердия», который выделяется в росписи, во-первых, своей непрерывностью и, во-вторых, несогласованностью своих членений с росписью верхних ярусов. Каждый из ярусов в росписи стен отличается от других по высоте, что приводит к различию и в масштабах фигур в разных ярусах. Разномасштабность фигур часто встречается и в пределах одной композиции.

При разметке стен образуются «лишние» участки неправильной формы (сегментовидные, треугольные). В одном из таких треугольников помещена композиция («Притча о сучке в глазу брата») с другим масштабом фигур. Образование таких «излишков» не было свойственно стенописной традиции XVII в. – художники мастерски справлялись с вписыванием композиций в участки сложной конфигурации. В росписи Богоявленского собора заметна тенденция наложить на участки сложных очертаний композиции прямоугольного формата. Это может свидетельствовать об утрате традиции и общем упрощении композиционного мышления, либо о неискушенности конкретного мастера в монументальных работах.

Очевидно, при разметке стен мастера принимали за модуль высоту оконного проема, то есть, действовали по традиции, однако, не учитывая, что после растески пропорциональные отношения величины окна с другими архитектурными элементами в данном интерьере оказались нарушены. Этим объясняется возникновение многих погрешностей при разметке.

Размещение сюжетных композиций в оконных откосах – черта, свойственная ярославской стенописной традиции конца XVII в., однако, не характерная для ростовских росписей3. В Богоявленском соборе имеется редкий вариант такого типа, когда не две, а одна композиция располагается на плоскостях откоса и стены, перетекая при этом через излом стенной поверхности.

Роспись Богоявленского собора складывается из нескольких крупных сюжетных циклов. Один из них составляют композиции праздников в алтаре, второй – евангельские сцены на стенах и столпах пространства для молящихся, третий – «Страшный суд» на западной стене, четвертый – единоличные изображения на столпах и стенах.

По сравнению с иконографической традицией XVII в. существенно измененным оказалось соотношение частей в системе росписи. Это особенно заметно в росписи символически значимых конструктивных элементов, имевших наиболее устойчивую традицию росписи – сводов, подпружных арок и столпов. На них единоличные изображения соседствуют с сюжетными, поясные с полнофигурными и многофигурными. В этом, видимо, проявляет себя воля составителя программы росписи, в наибольшей степени сказавшаяся в необычной росписи западного рукава креста и сводов поперечного нефа.

Важным элементом формирования иконографической системы становится принцип симметричного расположения изображений, соотносящихся по смыслу (сцены «Искушения Христа» в простенках окон, блоки росписи малых подпружных арок в западной части храма).

В ряде черт системы росписи Богоявленского собора заметна перекличка с древними иконографическими традициями. Пирамидальное построение композиции Страшного суда, размещение рядовых сюжетов евангельского цикла в сводах поперечного нефа, фигуры ангелов на обращенных в центральный неф гранях западной пары столпов находят аналоги в росписях Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры, Благовещенского собора Московского Кремля, Владимирского Успенского собора. По-видимому, это свидетельствует о множественности образцов, от которых заимствовались отдельные детали, и о поиске этих образцов вне рамок иконографической традиции XVII в.

Уникально иконографическое решение росписи западного рукава креста. Здесь на плоскостях каменных перемычек над пониженными подпружными арками помещаются четыре композиции символико-аллегорического характера на темы Страстей Христовых. Образцами для них послужили гравюры, которые принято называть «народными» – «Христос, сидящий на гробнице», «Распятие с предстоящей Богоматерью», «Христос, несущий орудия Страстей» и «Христос Виноградная лоза»4. Гравюры воспроизведены буквально, вместе с подписями, размещение их на стенах сохраняет принцип объединения композиций, награвированных с двух сторон печатной доски.

В своде западного рукава креста помещается монументальное изображение иконы Богоматери Неопалимой Купины. Композиция вписана в формат, значительно вытянутый по горизонтали. Зная, что икона Неопалимой Купины почиталась как защитница от пожаров, можно предположить, что одной из причин включения в состав росписи именно этого изображения и размещения его на столь заметном месте стал ростовский пожар 1730 г., от которого сильно пострадал и Авраамиев монастырь.

Наблюдения последних лет дали возможность дополнить представление о росписи Богоявленского собора и реконструировать систему росписи южной апсиды. Ко времени росписи в этой апсиде уже не располагался Введенский придел, и ее пространство было соединено с пространством придела преп. Авраамия широкой аркой, под которой стояла рака с мощами основателя монастыря5. Разрушение масляной записи XIX в. привело к самораскрытию первоначального слоя росписи на значительных участках. К сожалению, сохранность открывающейся живописи очень плохая. Изображение в конхе не сохранилось. Роспись апсиды составляли расположенные по сторонам окна две крупные композиции, имеющие одинаковую структуру и представляющие собой воспроизведение в стенописи икон с двенадцатью клеймами вокруг средника, выделенного рамкой. Сюжетом одной из этих композиций стали Страсти Христовы с «Распятием» в среднике. В среднике второй монументальной иконы изображено «Явление Иоанна Богослова преп. Авраамию», в клеймах – сюжеты жития святого. Над аркой, под которой располагалась рака с мощами, помещено изображение «Сошествия Святого Духа» с Богоматерью в центре, перекликающееся с изображенной напротив на северной стене собора композицией «Древо Иессеево».

Бросается в глаза разностильность отдельных частей росписи и отсутствие даже попыток добиться стилистического единства. Напротив, возникает впечатление, что части росписи, выполненные в разной манере, нарочито сопоставляются – например, в росписи граней столпов. Можно выделить три группы изображений, различных по манере и, очевидно, исполненных различными мастерами. В первую группу входят изображения в куполе, в конхе и на стенах алтарной апсиды, некоторые фигуры на столпах и стенах. Они отличаются наибольшей традиционностью трактовки, монументальностью (крупный размер, умелое согласование фигуры с отведенным ей участком), уверенным рисунком, вытянутыми пропорциями, тонкостью черт ликов и изысканностью жестов. Вторую группу образуют композиции «праздников» в алтарной части, росписи центрального нефа и «Страшный суд». Здесь также используются традиционные иконографические схемы, но изображения отличает более камерный характер, замкнутость, измельченность и некоторая жесткость форм (в моделировке ликов, трактовке складок одежд), грубоватость в деталях (рисунок рук). Третья группа – композиции, разнообразные по иконографии (перемежаются традиционные изводы и нетрадиционные), конфигурации, масштабам и пропорциям фигур. Во многих из них заметен интерес к новым художественным проблемам – передаче пространства, пейзажа и интерьера. Рисунок фигур грубоватый, пропорции кажутся укороченными, позы и лики стереотипны. С названными чертами в композициях третьей группы соединяется использование фольклоризованных иконографических деталей (фигура Смерти, Ад в виде пасти).

Упрощенное построение композиции росписи, множественность образцов из разных видов как «высокого», так и «низкого» искусства, разнобой стиля позволяют говорить о близости нашего памятника к кругу явлений, определяемых понятием «примитива». В целом можно сделать вывод об отрыве этой росписи от иконографической традиции XVII в., хотя «первый» и в меньшей степени «второй» мастера явно наследники этой традиции. Существенным нам кажется отметить, что примитивизация в нашем памятнике касается не только художественных форм, сколько в первую очередь самой системы росписи, поскольку все мастера работают уже в рамках заранее разработанной системы членения стен. Это позволяет заключить, что черты эти обусловлены не только уровнем мастеров, но и в большой степени художественными вкусами заказчика.

  1. Мельник А.Г. Первоначальный интерьер Богоявленского собора ростовского Авраамиева монастыря // СРМ. Ростов, 1992. Вып. 3. С. 79. прим. 11.
  2. О росписи см.: Маслов К.И., Бузкова Л.Г., Вехова Л.М., Жолондзь А.Г. Древнерусская технологическая традиция в ростовских стенописях XVIII в. // ИКРЗ 1991. Ростов, 1991. С. 47-50; Никитина Т.Л. Об иконографическом плане росписи Богоявленского собора ростовского Авраамиева монастыря // СРМ. Ростов, 1993. Вып. 5. С. 102-122; она же. Ростовские стенописи XVIII века (к постановке вопроса) // ИКРЗ 1994. Ростов, С. 138-143.
  3. М.А. Некрасова отмечает ее в числе черт народного искусства в росписи ц. Ильи Пророка в Ярославле (Некрасова М.А. Новое в синтезе живописи и архитектуры XVII в. (роспись ц. Ильи Пророка в Ярославле) // Древнерусское искусство. XVII век. М., 1964. С. 89-109). Более ранний пример размещения сюжетных изображений в оконных откосах встречаем в росписи ц. Троицы в Никитниках (1653 г.)
  4. Две первые из названных гравюр были описаны и опубликованы еще Д.А. Ровинским и И.А. Голышевым (см.: Уханова Н.В. Забытый памятник русской ксилографии конца XVII-начала XVIII вв. // Народная гравюра и фольклор в России XVII-XIX вв. М., 1976. С. 159-174). Опубликованы и две другие гравюры, точнее, двусторонняя гравировальная доска для них. На публикацию в работе Б. Пилипенко указывает В.И. Свенцицкая (Свенцицкая В.И. Украинская народная гравюра XVII-XIX вв. // Народная гравюра и фольклор в России XVII-XIX вв. М., 1976. С. 76).
  5. Никитина Т.Л. Надгробный комплекс преп. Авраамия Ростовского // История и культура Ростовской земли. 2000. Ростов, 2001. С. 127-134.

Целью данной работы является рассмотрение вопроса о возникновении и развитии в селе Поречье Ростовского уезда консервного производства. Оно имеет целый ряд причин. К ним следует отнести давнее занятие крестьян огородничеством, то есть наличие определенной сырьевой базы; начало технической обработки овощей (цикория, душистых трав и т.д.) в первой половине XIX в.; предпринимательскую деятельность крестьян, в частности рода Коркуновых. Рамки исследования охватывают период последней четверти XIX в. до 1918 г.

В литературе XIX в. первое упоминание о консервном производстве в Поречье приходится на 1885 г. в работе Н.П. Столпянского: «Приготовление консервов – промысел только еще зарождающийся: варят консервы два хозяйства: Павел Алексеевич Коркунов и Сергей Никифорович Никифоров. Коркунов – ученик француза Мальона…»1.

В историографии указанной темы, в статьях и публикациях советского периода Мальон упоминается как «потомок француза, оставшегося в нашей стране после Отечественной войны 1812 года»2. Исследователи отмечают, что первый шаг к основанию консервного производства был сделан им: «В 1875 г. француз Мальон, приехав в Поречье, привез с собой медный котел и автоклав для стерилизации консервов и начал в простой крестьянской избе консервирование овощей…»3. Работа на его небольшом полукустарном предприятии, в частности изготовление жестяных банок, производилась в ручную. Горошек скупался у огородников в лущеном виде. В первые годы производство составляло 10-15 тысяч банок за сезон4.

Дата основания предприятия в литературе XX в. трактовалась по-разному. В работе М.Н. Тюниной указан 1875 г.5 В труде И. Ковалева также упомянут данный год6. Однако, в 70-е годы XX в. руководство завода и общественность поселка не считали 1875 г. за дату основания предприятия. Благодаря статьям Н.С. Еланского, Р.А. Гаджиева, а также краеведа И.Л. Маринина, устанавливается новая дата – 1879 г. Упомянутые авторы мотивировали перенос на несколько лет основания предприятия, вероятно, тем, что: «В 1879 г. Мальон, накопив достаточный капитал, открыл консервную фабрику в Москве, а все несложное оборудование по консервированию овощей передал (в некоторых работах «подарил» – М.А.) своему мастеру Павлу Алексеевичу Коркунову»7. Поэтому в конце 1979 г. на заводе торжественно праздновали столетие предприятия. Однако, проведенное нами исследование источников позволяет сейчас опровергнуть 1879 г. как дату основания8.

Источниками для настоящего исследования послужили: 1. Документы фонда Ростовской уездной земской управы, где в частности имеются списки, сведения по всем промышленным предприятиям уезда практически за каждый год. 2. Документы фонда Поречского волостного правления в Ростовском филиале Государственного архива Ярославской области.

Самое раннее упоминание консервного производства в источниках встречается в ведомости о заведении по изготовлению консервов за 1888 г., где значится: «Находится в селе Поречье Ярославской губернии. Учреждено заведение в 1879 году принадлежит крестьянину Рязанской губернии Никифорову Сергею Никифоровичу…»9. Казалось бы, вот веский аргумент в защиту версии 1879 г. Очевидно, что празднование столетия завода в 1979 г. и основывалось на приведенном выше документе. Ошибка упомянутых авторов заключалась в том, что существующий консервный завод ведет свое начало не от предприятия С. Н. Никифорова, а от консервного заведения П.А. Коркунова. О последнем говорится в другом источнике – в анкете о состоянии завода за 1889 г. значится, что предприятие было основано «…по промысловому свидетельству крестьянином села Поречья Павлом Алексеевым Коркуновым в 1880 г. для переработки зеленого горошка, бобов, шпината»10.

Таким образом, из источников ясно, что к середине 80-х годов XIX в. в Поречье функционировали два разных предприятия по выработке консервов – Коркунова и Никифорова и дата основания последнего ошибочно была воспринята за основание ныне существующего завода.



По таким источникам как ревизские сказки 5-й – 8-й ревизий11, списки лиц проживающих в селе Поречье в 1876 г.12, а также метрическим книгам мы смогли довольно точно выявить генеалогическое древо П.А. Коркунова, установить дату его рождения13. Прадед Павла Алексеевича – Михаил Степанович (1759-1824), дед Дмитрий Михайлович (1801-1849), и отец Алексей Дмитриевич (1827-1868) были огородниками, как и большинство поречских крестьян. В 1849 г. у Алексея Дмитриевича и Ольги Ивановны родился первенец – сын Дмитрий. В феврале 1856 г. родились близнецы Петр и Павел, однако, Павел умер младенцем, не дожив и до двух лет. И только 23 марта 1862 г. у них родился сын, которого и нарекли Павлом. Крещение было совершено 24 марта в зимней церкви св. великомученика Никиты иереем Яковом Георгиевским и дьячком Иваном Борисоглебским. Восприемниками, т.е. крестными отцом и матерью, стали поречский крестьянин Николай Иванович Ковалев и крестьянская девица Екатерина Николаевна Ковалева14. Павел рано лишился отца: из метрических книг известно, что Алексей Дмитриевич Коркунов умер 4 января 1868 г. от простуды15.

В 1875 г., в момент приезда в Поречье Мальона, Павлу исполнилось 13 лет. В данном возрасте сверстники уходили «в мальчики» – учиться огородничеству и торговому делу к односельчанам в Петербург, Москву, Ригу. Мать Павла, Ольга Ивановна, отдала его в ученики к Мальону. Подчеркнем, что в 1880 г., на момент регистрации собственного предприятия, П.А. Коркунову было всего лишь 18 лет. Налаживание производства проходило с определенными трудностями. Помощь ему оказали: Поречское общество, имевшее капиталы собственного банка; владельцы поречской цикорной фабрики Пыховы16; Мальон; братья Петр и Дмитрий Коркуновы, мать Ольга Ивановна и сестры – Любовь, Анна, Мария17. В производстве консервов принимала участие вся семья. В своих воспоминаниях старожил п. Поречье Фаина Никитична Тучина (1901-1992.) рассказывает о семье П.А. Коркунова: «…женат был Коркунов два раза. Первая-то его жена – это дочь француза Мальона. Умерла она рано, оставила сына и дочь. А вторую жену Коркунова звали Анна Петровна. Познакомился он с ней в Москве, где его дети учились. Миша Коркунов, их сын учился в университете. Они очень любили Поречье, приезжали сюда на каникулы. У Анны Петровны был говорящий попугай, который кричал: «Анна Петровна – горошек несут!». Павел Алексеевич – человек был добрый и справедливый, не пил, читал много. Да с утра до вечера все на фабрике»18. Важно отметить, что П.А. Коркунов находился в главе предприятия с момента его основания до большевистской национализации.



Одной из причин, задерживавших рост выпуска консервов, являлось ручное производство и пайка жестяных банок. Поэтому в 1882-1883 гг. П.А. Коркуновым и С. Н. Никифоровым были выписаны из Англии различные приспособления: ножницы, штампы, вальцовки для более быстрого их изготовления. Там же закупалась и жесть. Новое оборудование позволило удвоить выпуск консервов и использовать наемную рабочую силу. В таблице приведены данные по двум консервным заведениям в 1884 г.:

Владелец предприятияВыпуск продукции за сезонАссортиментЧисло рабочих
П.А. Коркуновдо 30 000 банок в 1 и в 2 фунта32 сорта консервы и сушеные овощиЧлены семьи, 13 постоянных наемных рабочих, поденщики
С.Н. Никифоровдо 100 000 банокпрейскуранта нетЧлены семьи, наемные рабочие, поденщики

«У Коркунова для варки консервов,– отмечает Столпянский, – отведен нижний этаж каменного двухэтажного дома. В большой лицевой комнате на расстоянии аршина от стены установлены два медных котла в 4 ведра каждый, где варится горошек. Затем, сварившийся горошек промывают в реке в проточной воде в течение 5-6 минут, промытый горошек раскладывают в приготовленные жестянки, запаивают и снова варят в большом котле, проверяя, хорошо ли запаяны банки. Хорошим банкам дают остыть, передают паяльщикам, чтобы те начищали жесть мелом, далее банки укладываются в коробку и отправляются на продажу»20. Консервы реализовывались в основном в Санкт-Петербурге и Москве, а небольшая их часть в последующие годы шла на экспорт. «Коркунов с Абрамовым и Никифоров за огородные овощи, а также за их очистку, лущение и крошку в 1884 году уплатили поречским крестьянам около 30 000 рублей, но тогда этот доход еще не установился»21.

В 1890 г. по распоряжению Ярославского губернатора была создана комиссия для осмотра консервных фабрик Ростовского уезда. При осмотре заведений в с. Поречье оказалось, что «…медные котлы, существующие для варки овощей, никогда не лудятся. Стенки их покрыты накипью серо-зеленого цвета. Огурцы найдены плавающими в мутной жидкости, темно-зеленый цвет которой, как было дознано, зависит от прибавляемого к воде медного купороса в приблизительной пропорции 3-х золотников на три ведра воды для придания овощам зеленого цвета. С этой же целью купорос употреблялся и при варке горошка, бобов и шпината. Проведенное химическое исследование консервов, взятых из осмотренных фабрик села Поречья и Дубняки показало, что в банке гороха весом около фунта содержится от 1/2 до 3/4 грана меди. По заключению Врачебного Отделения Ярославского Губернского правления такая примесь меди к гороху при употреблении его в пищу не может остаться без влияния на здоровье потребителей...»22. Поэтому летом 1891 г. для владельцев пищевых предприятий инспектор сельского хозяйства В.В. Черняев прочел в г. Ростове несколько публичных лекций и поставил ряд опытов по обработке овощей. Меры были приняты серьезные и качество переработки овощей улучшилось. Доказательством этого служит участие данных предприятий в ежегодно проводившейся Ярославской сельскохозяйственной выставке. Так в 1893 г. в павильоне огородничества, садоводства и лесоводства были представлены консервы из овощей С. Н. Никифорова. П.А. Коркуновым, в павильоне сельскохозяйственных технических производств демонстрировались сушеные овощи23. Вместе с упомянутыми предприятиями в 1895 г. в Поречской волости значатся пять консервных заведений, изготавливающих «консервы из огородных овощей»24. В работе «Огородничество в селе Поречье…» В.М. Колесникова отмечает: «Бобы и зеленый горошек начинают продаваться поречскими крестьянами по мере их сбора. Продаются эти продукты в Поречье, во время базаров, бывающих здесь еженедельно по средам, а также – на местные консервные заведения во всякое время»25.

В 1905 г. в поречской волости продолжали функционировать пять консервных заведений26, данные по которым приведены в таблице 2.

Владелец предприятияОценка здания в рубляхДоходность действительная и капитализирированная из 8%Сумма стоимости и доходность разделенные пополамГодовой оклад земского сбора
Павел Алексеев Щелягин84870/875861.5023.68
Яков Николаев Пыхов7926150/18754900.50134.76
Павел Алексеев Коркунов7635-/-7635209.90
Егор Ермилов Солесин19030/375282.507.76
Петр Матвеев Зубков48155/687.50584.2516.76

Через пять лет П.А. Коркунов реконструировал свое относительно небольшое производство. Из-за границы были выписаны усовершенствованные ножницы для резки жести, пресс для выбивания донышек и крышек банок, фальцовка, отладка, закаточные машины, автоклавы, медные паровые котлы для бланжировки и т.д. Для приведения в действие оборудования установили паровой двигатель, а также выстроили каменный корпус-цех, сохранившийся до настоящего времени. В июне 1910 г. губернская газета «Голос» писала: «За прошедший год консервная фабрика П.А. Коркунова купила свыше 5000 пудов, а завод Я.Н. Пыхова до 3000 пудов сырого горошка, а количеству сушеного горошка в деревнях и счету нет»27. По поводу реконструкции предприятия та же газета отмечала: «На предстоящий горошный сезон фабрика П.А. Коркунова выписывает из-за границы огромную машину для шелушения гороха, которая будет шелушить в день до 1200 пудов горошка… Машина стоимостью 3000 рублей будет приводиться в движение приводом от паровой машины»28. Из Тулы были приглашены для работы на фабрике мастер жестяных изделий А.А. Антонов и слесарь А.С. Грачев. С 1907 г. начал работать на фабрике Н.В. Седов – мастер по консервированию овощей. Его сын, С. Н. Седов, вспоминает: «Отец мой был родом из Гжатска. Жили мы тогда в Поречье в деревянном двухэтажном доме дачного типа с резными крыльцом и наличниками. Перед домом на территории фабрики был фонтан. Коркунов взял отца на должность мастера, посылал его учиться во Францию. Занимался отец и конторским делом, постоянно расширял ассортимент. После его ухода из жизни мне достались его рецепты числом более 45. За консервы из зеленого горошка на выставках в Бельгии и Голландии фабрика получила золотые медали. Была блестящая, красочная, хрустящая этикетка и на ней было изображено, наверное, восемь медалей...»29.

С 1910 г. по 1918 г. предприятие именовалось: «Производство консервов – Акционерное общество П.А. Коркунова»30. Капитал акционеров использовался в ходе реконструкции, которая позволила увеличить выпуск консервов до 500 тыс. условных банок в год31, повысила рыночную конъюнктуру зеленого горошка. Это быстро почувствовали крестьяне-огородники, расширившие его посевную площадь. В работе «Огородное хозяйство в Ростовском приозерном районе» отмечено, что посевная площадь зеленого горошка в поречской волости в 1913 г. составляла более 47 десятин32, в других волостях уезда – менее 10% названной площади. На огородах под посев горошка отводилось по 40-50 двадцатисаженных (42,6 м.) гряд33: «Сбывают сырой горошек в селе Поречье фабриканту Коркунову, который консервирует его в жестяных банках. Сушеный горошек сбывают тому же Коркунову, а также и в городах…»34. В 1913 г. цена за фунт сырого горошка составляла 9-20 копеек35.

В 1913-1916 гг. в Поречье действовало пять подобных заведений. Кроме фабрики П.А. Коркунова, консервы выпускали: завод Я.Н. Пыхова; заведения Е.Р. Герман, А.С. Жарковой и Т.П. Никифоровой, которые возникли в 1916 г. и были очень небольшими. Производство консервов на этих предприятиях было в десять раз меньше, чем у П.А. Коркунова36.

На 1 января 1918 г. годовой оборот предприятия П.А. Коркунова составлял 100.000 руб. Здесь числилось 65 рабочих. Имя Павла Алексеевича, как фабриканта, в архивных документах последний раз встречается в первой половине 1918 г. На предприятии возник фабричный комитет, установивший контроль над производством37. После национализации П.А. Коркунов навсегда покинул Поречье. По мнению И.Л. Маринина он эмигрировал во Францию. По воспоминаниям Ф.Н. Тучиной Коркуновы в конце 1918 г. уехали в Москву38. Остается открытым вопрос об их дальнейшей судьбе после отъезда из Поречья.

Консервное производство, выросшее на базе огородничества, возникло и органично развивалось вместе с ним, как две взаимодополняющие составные части – сырьевая база и техническая переработка овощей. Как правило, спрос потребителей на те или иные консервы из овощей почти мгновенно приводил к расширению в Ростовском уезде посевных площадей данных культур и их переработке на консервных заведениях, к получению прибылей, позволявших расширять и совершенствовать производство. В настоящее время консервный завод полностью оторван от сырьевой базы, что рано или поздно приведет к его ликвидации.

  1. Столпянский. Н.П. Промыслы в селе Поречье-Рыбном // Труды комиссии по исследованию кустарной промышленности в России. СПб. 1885. С. 8-10. Далее Столпянский… С…
  2. Маринин И.Л. Исконно ростовская продукция // Газета «Путь к коммунизму» 4 августа 1984 г.; Птицын Г. Прошлое и настоящее // Газета «Путь к коммунизму» 13 октября 1989 г.
  3. Маринин И.Л. Юбилей Поречского консервного // Газета «Путь к коммунизму» 23 декабря 1989 г.
  4. Столпянский… С. 8-10.
  5. Тюнина М.Н. Ростов Ярославский (Путеводитель по городу и окрестностям) Ярославль, 1979. С. 187.
  6. Ковалев И.А. Ростов Ярославский. Ярославль, 1957. С. 50.
  7. Гаджиев Р.О. Еланский Н.С. Поречскому консервному заводу – 100 лет // Журнал Консервная и овощесущильная промышленность. 1980. № 8. С. 35-36; Еланский Н.С. Этапы векового пути. (К 100-летию ПКЗ) // Газета «Путь к коммунизму» 1979. 14 декабря; Маринин И.Л. Юбилей Поречского консервного // Газета «Путь к коммунизму» 23 декабря 1989 г.
  8. Морозов А.Г. // Ростовская старина № 93. Приложение к газете «Ростовский вестник» 2000. 26 сентября.
  9. ГАЯО. Ф. 642. Оп. 1. Д. 23287. Л. 23.
  10. РФ ГАЯО. Ф. 34. Оп. 2. Д. 388. Л. 26, 29.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 113. Оп. 1. Д. 1. Л. 112; Д. 2. Л. 7; Д. 4. Л. 32.
  12. РФ ГАЯО. Ф. 113. Оп. 1. Д. 8. Л. 127.
  13. Морозов А.Г. Павел Алексеевич Коркунов – 130 лет со дня рождения // Газета «Ростовский вестник» 6 июля 1992 г.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 372. Оп. 2. Д. 265. Л. 218 об.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 372. Оп. 2. Д. 265. Л. 498.
  16. Ярославский календарь на 1889 год, Ярославль 1888. С. 31; Справочная книжка по Ярославской губернии на 1898 год, Ярославль, 1898.
  17. Воспоминания Тучиной Ф.Н. (1901-1992). Записано Морозовым А.Г. в августе 1991 г.
  18. Там же.
  19. Ковалев И.А. Ростов Ярославский. Ярославль, 1957. С. 50.
  20. Столпянский… С. 8.
  21. Там же. С. 9.
  22. ЯГВ. 1892. № 22. 17 марта, вторник.
  23. ЯГВ. 1893 г. № 63, 13 авг.; № 77, 1 окт.
  24. Обзор Ярославской губернии. Вып. II. Отхожие промыслы крестьян. Ярославль, 1896. С. 99.
  25. Колесникова В.М. Огородничество в селе Поречье Ростовского уезда Ярославской губернии. Часть II. Ярославль, 1897.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 593. Л. 219 об.
  27. Газета «Голос» 1910. № 121. 3 (16) июня.
  28. Там же.
  29. Воспоминания Седова С. Н. Записано Морозовым А.Г. в июле 1999 г. Аудиозапись.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 937. Л. 131 об. Путеводитель по фабрично-заводскому отделу показательной выставки Ярославской губернии. Ярославль, 1913. С. 19.
  31. Маринин И.Л. Исконно ростовская продукция // Газета «Путь к коммунизму» 4 августа 1984 г.
  32. Огородное хозяйство в Ростовском приозерном районе Статистического отдела Ярославского губернского земства. Ярославль, 1914.
  33. Давыдов В.А. О формах землевладения у Ростовских огородников // ЯГВ. 1887. № 92, 93, 95. Ч. Неоф.
  34. Отчет о деятельности мастера по технической переработке плодов и овощей А.А. Королева за 1909-10 год. Ярославль, 1911. С. 16.
  35. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 498. Л. 36.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 5. Оп. 1. Д. 937. Л. 131 об.
  37. Морозов А.Г. Село Поречье-Рыбное в первые годы Советской власти // Сообщения Ростовского музея. Вып. XI. Ростов, 2000. С. 53-65.
  38. Воспоминания Тучиной Ф.Н. (1901-1992). Записано Морозовым А.Г. в августе 1991 г.

Собор Петра и Павла Ростовского Петровского монастыря неоднократно в общих чертах описывался или просто упоминался в популярных изданиях XIX – начала XX вв.1 Но в поле зрения исследователей русской архитектуры он тогда не попал. В 1933 г. данный храм был снесен2 и в последующем надолго подвергся почти полному забвению3. В 1990 г. вышла в свет моя статья, посвященная, в основном, истории формирования ансамбля указанного монастыря. В ней с опорой на обмерные чертежи собора, выполненные в 1830-е – 1840-е годы, кратко была охарактеризована его архитектура4. Позже в музее архитектуры им. А.В. Щусева я обнаружил фотографии (ил. 3) и обмерные чертежи того же храма, составленные в 1932 г., незадолго до его уничтожения (ил. 4, 5, 6, 7)5. Эти графические источники позволяют с еще большей полнотой и отчетливостью представить как внутренний, так и наружный облик собора Петра и Павла.

Необходимо отметить, что в литературе фигурируют сходные, но все же не вполне одинаковые его датировки. Чаще просто говорится о построении данной церкви в 1684 г.6 и о ее освящении 24 августа того же года, «как это видно из стенной надписи»7. Очевидно, имелась в виду надпись, существовавшая на стене собора. И. Троицкий дал несколько иную трактовку истории его создания: «Соборный храм в честь первоверховных апостол Петра и Павла... построен в 1682 году и освящен Ростовским митрополитом Ионою Сисоевичем в 1684 году, августа 24 дня, как это видно из надписи»8. Какая здесь имелась в виду надпись, автор не уточнил. В последующем в литературе собор Петровского монастыря обычно фигурировал с датировкой – 1682-1684 гг.9

Встает вопрос: насколько надежно документированы обе эти даты и что они означают? Действительно ли собор был построен в 1682 г. и освящен позднее, в 1684 г., или в 1682 г. лишь начали его строить, а завершили в 1684 г.?

Для ответа на поставленные вопросы потребовалось обращение к источникам, хранящимся в архивных и музейных хранилищах. Оказалось, что и та, и другая даты фигурируют в документах Петровского монастыря, но относящихся, в основном, лишь к XIX – началу XX вв. В частности, «Книга для записок о случившихся достопамятностях исторических... в Ростовском Петровском монастыре» свидетельствует: «Строение первоначальныя церкви и монастыря было деревянное. Потом около 7190-го лета от Адама, а от Христа 1682-го устроися церковь во имя первоверховных же апостолов Петра и Павла каменная о пяти главах, которая освящена в 1684-м году Августа 23-го дня Митрополитом Ионою»10. Через несколько страниц в той же книге указано, что престол собора освящен «Ионою митрополитом в 1684-м году, августа в 24-й день как из Летописи сохранившейся на освященном кресте видно»11. К счастью, мне недавно удалось обнаружить этот крест, который без какой-либо атрибуции хранился в фондах Ростовского музея. Вот «летопись», имеющаяся на нем: «Ос[вя]тися олтарь Г[о]с[по]да Б[о]га и Сп[а]са нашего Иис[ус]а Х[рист]а и водружен бысть кр[е]ст сий в ц[е]ркви с[вя]тых славных верховных ап[ос]тол Петра и Павла лета 7192 год августа в... [24]12 при державе благочестивейших великих г[осу]д[а]рей наших ц[а]рей и великих кн[я]зей Иоанна Алексиевича, Петра Алекси[еви]ча всеа Великия и малыя и Белыя России самодержцев и при великом Г[о]с[по]дине св[я]тейшем Иоакиме патриархе Московском и всеа России и при митрополите Ионе Ростовском и Ярославском и при игумене Антонии, а осв[я]тил сию с[вя]тую ц[е]рковь сам пр[е]ос[вя]щеннейший Иона митрополит со всем осв[я]щенным собором»13.

Итак, теперь мы имеем надежнейшее подтверждение второй даты, чего не скажешь о первой. Но и ее нельзя сбрасывать со счетов. Уже одно то, что она фигурирует в «Книге для записок...» (см. выше) в форме записи «от Адама», то есть от сотворения мира, заставляет верить в ее подлинность. Скорее всего, она выписана из какого-то монастырского документа XVII в. Остается только не вполне ясным, что значат слова «устроися церковь» (см. выше) – начало или окончание строительства?

Интересно, что буквально через несколько месяцев после освящения собора он был кратко описан в следующем фрагменте писцовой книги, составленной в ноябре 1684 г.: «А на монастыре церковь каменная построена вновь святых верховных апостолов Петра и Павла и царевича Петра о пяти главах на старом церковном месте»14.

Ниже приводится наиболее раннее развернутое описание храма, содержащееся в Описи Петровского монастыря 1748 г.: «В том монастыре имеется соборная церковь каменная во имя святых первоверховных апостол Петра и Павла о пяти главах, те главы паяны белым железом, кресты железные опаяны железом белым, крыта тесом в зубец, на кровле слух. На средней главе на шее четыре окошка, в них окончины слудяные. На оной же соборной церкви на передней стене вверху написан образ явление святых первоверховных апостол Петра и Павла Петру царевичу. Около ево киоть деревянная. На стенах тоя церкви церковных и олтарных двенадцать окошек в них решетки железные окончины слудяные. При той же церкви прикладены каменная паперть крыта тесом и на оной же соборной церкви главы и кровля и на паперти кровля весма обветшали от которой имеется в церковь святую течь. Да на той же соборной церкви на южной стороне на главе креста не имеется, а в болшой главе в четырех окошках окончин не имеется. В тое церковь входные двери, над ними образ господа нашего Иисуса Христа на цке писан на красках. Другие сторонние двери затворы во обоих деревянные, у сторонних дверей запор деревянной з железом, а у входных дверей замок нутряной»15.

Судя по данному описанию, собор к середине XVIII в. сохранял многие черты своего первоначального облика. В целом архитектура храма мало изменилась, первоначальным, видимо, было покрытие глав луженым железом (аналогичное покрытие имели в конце XVII в. церкви Ростовского архиерейского двора) и слюдяные окончины окон. Упоминание слуха на кровле собора свидетельствует, что она уже в 1748 г. была четырехскатной. О том же говорит и ее покрытие тесом «в зубец». Трудно сказать, когда возникло такое покрытие. Нельзя исключать его устройства сразу после строительства храма, но все-таки более вероятно, что он первоначально был покрыт по закомарам или щипцам, как упомянутые церкви Ростовского архиерейского двора. Нельзя также уверенно утверждать, была ли западная паперть или, другими словами, притвор, который мы видим на чертеже 1838 г. (ил. 1), первоначальным элементом храма, или она «прикладена», как сказано в описи (см. выше), к нему позже.

Из дальнейшей истории собора известно следующее. Между 1790 и 1802 годами он был покрыт железом16. В 1812 г. «в соборной Петропавловской церкви разделаны двенадцать окошек со вставкою новых железных окошек и оконичных со стеклами рам»17. В 1838 и 1842 годах в связи с предполагавшейся перестройкой собора был обмерен его план (ил. 2) и западный фасад (ил. 1). Как видим, к этому времени собор существенно не изменил своего древнего облика. Очевидно, лишь более крутой, чем в XVIII в., стала крыша четверика и повышенными – окна центрального барабана. Окна западного фасада в 1838 г. еще сохраняли свою древнюю арочную форму, но, судя по плану 1842 г. (ил. 7), окна апсид и нижние окна четверика уже были растесаны.

Существенные изменения в облике собора произошли в 1842 г. Тогда были широко растесаны древние оконные проемы и пробиты два новых в нижних частях стен четверика (ил. 3, 4), а также с севера и юга к старому притвору, реконструированному тогда же, пристроили дополнительные объемы ризницы и библиотеки, причем лицевой фасад всей этой западной части храма получил отделку в стиле классицизма18. Данные работы выполнялись по проекту губернского архитектора П.Я. Панькова. Любопытно, что за четыре года до того он подготовил проект перестройки указанного западного притвора в стиле псевдоготики. Этот проект почему-то оказался не реализованным. Но идея его не пропала даром и была воплощена при перестройке, как полагают, тем же Паньковым19, западной паперти Зачатьевской и Яковлевской церквей Ростовского Яковлевского монастыря.

Облик собора, сложившийся в 1842 г., видимо, без существенных перемен просуществовал до 1932 г., и был зафиксирован тогда неким техником, фамилия которого на чертежах неразборчива (ил. 4, 5, 6, 7). Опираясь на эти чертежи, а также на упоминавшиеся обмеры XIX в. (ил. 1, 2), опишем интересующий нас памятник.

Сначала укажу его основные размеры. Длина без притвора – 22 м, с притвором – 28,5 м, ширина – 16,7 м. Длина интерьера – 19,1 м, ширина – 12,9 м. Размеры подкупольного квадрата – 4,2 х 4,2 м. Ширина восточного поперечного нефа – 2,2 м, ширина западного поперечного нефа – 5,9 м. Высота от пола до шелыг сводов пространственного креста – 11 м, высота от пола до зенита свода центрального барабана – 19,1 м. Высота четверика снаружи – 12,3 м, высота снаружи до верха центрального барабана – 19,5 м, высота до яблока центрального барана – 29,2 м, высота до верха креста центрального барабана – 33 м. Характерно, что длина собора в интерьере равнялась высоте от пола собора до зенита центрального барабана.

Петропавловский собор представлял собой четырехстолпное, крестово-купольное, трехапсидное пятиглавое здание. Четыре подкупольных прямоугольных в плане столпа имели значительное смещение к востоку. Световым являлся лишь центральный барабан, остальные четыре барабана были глухими. Рукава пространственного креста имели перекрытие в виде полулотковых сводов без выявленных подпружных арок. От столпов к стенам были переброшены пониженные подпружные арки, на которые опирались упомянутые лотковые своды и своды угловых ячеек четверика. Форма сводов этих ячеек неизвестна, но, скорее всего, они были лотковыми, как и у ближайших аналогов данного храма: Троицкого (1686 г.) и Преображенского (конец 1680-х гг.) соборов соответственно Яковлевского и Спасо-Песоцкого монастырей. Апсиды были перекрыты конхами. Кроме окон апсид и центрального барабана храм освещался двумя ярусами сильно растесанных оконных проемов. Первоначальные же окна четверика, судя по чертежу 1838 г. (ил. 1), были неширокими и располагались лишь в верхних частях стен. Почти полное отсутствие архитектурного декора являлось характерной чертой данного интерьера. Только в основании центрального барабана имелся узкий карниз. Изначально собор не был расписан.

Каким был первоначальный иконостас храма, мы точно не знаем. Согласно описи 1748 г., иконостас в соборе был резным золоченым, шестиярусным (снизу вверх – местный, праздничный, деисусный, пророческий, праотеческий и страстной ряды)20. Вероятнее всего, он появился не позже рубежа XVII – XVIII веков и создавался по образцу иконостаса ростовского Успенского собора 1690-х годов21. Первоначальный же иконостас Петропавловского храма, по-видимому, был тябловым. Значительную роль в образе интерьера играла гробница преподобного Петра царевича, располагавшаяся перед иконостасом у южной стены.

Снаружи собор первоначально выглядел подчеркнуто строго и монументально. Каждый из фасадов четверика был расчленен лопатками на три прясла, которые завершались полукруглыми архивольтами закомар. На западном и восточном фасадах эти лопатки отвечали внутренним столпам, тогда как на боковых фасадах совершенно им не соответствовали. Северное и западное прясла боковых фасадов имели одинаковую ширину в отличие от соответствующих размеров восточного и западного поперечных нефов. Между апсидами также располагались плоские прямоугольные лопатки. По вертикали четверик был расчленен горизонтальными карнизами на два яруса, причем на уровне расположения первого снизу карниза лопатки ступенчато сужались кверху. Первый снизу карниз, располагавшийся несколько ниже середины здания, состоял из отлива и валика над ним, второй карниз находился чуть ниже пят архивольтов закомар. Он состоял (снизу вверх) из отлива и поребрика между двумя валиками. Закомары опирались на находившиеся чуть выше узкие тонкие карнизы. Первый снизу карниз переходил на апсиды, которые выше него были украшены фризом из пятиугольных неглубоких ниш. Первоначальные узкие арочные окна находились в промежутке между упомянутыми двумя карнизами. В тимпане средней закомары западного фасада имелась небольшая ниша-киот, в которой было изображение «Явления апостолов Петра и Павла Петру царевичу».

Западный притвор обладал предельно скупым внешним оформлением, его украшали лишь плоские угловые лопатки и подкровельный скромный карниз.

Барабаны собора сходным образом были украшены аркатурно-колончатыми поясами, над которыми у малых барабанов располагались узкая (очевидно, валиковая) тяга и многоуступчатый карниз, а у центрального барабана – три аналогичные тяги и сходный венчающий карниз. Барабаны завершались массивными луковичными главами с восьмиконечными крестами.

Теперь обратимся к выяснению истоков основных архитектурно-художественных форм собора. Сразу бросается в глаза, что для конца XVII в. он выглядел необыкновенно строго и даже архаично. Его общая структура восходит к четырехстолпным пятиглавым соборам XVI в., в наружном оформлении отсутствует характерное для XVII в. «кирпичное узорочье». Даже на окнах собора не было излюбленных в то время наличников с килевидным завершением. Ранее уже было показано, что многое в облике храма проистекает от ростовского Успенского собора 1508-1512 гг. И, в частности, крестово-купольный тип перекрытия, ступенчато сужающиеся вверх лопатки, расчлененность фасада на ярусы, декор барабанов и апсид22. Но это не значит, что все в облике собора восходит лишь к XVI столетию. В духе XVII в. были трактованы своды рукавов пространственного креста. Они не коробовые, как в древности, а характерные именно для этого столетия. Профили наружных горизонтальных тяг четверика также типичны для XVII века. Например, нижняя горизонтальная тяга полностью аналогична соответствующей тяге церкви Архистратига Михаила (1657-1658 гг.) Ростовского Белогостицкого монастыря23, а верхняя встречается у большинства ростовских церквей второй половины XVII в.

В целом же собор примыкает к особому подчеркнуто архаизирующему направлению в зодчестве Ростова, представленному Введенской церковью (около 1650 г.) Авраамиева монастыря24, Благовещенским собором (1657 г.) и церковью Архистратига Михаила Белогостицкого монастыря25.

  1. Толстой М. Древние святыни Ростова Великого. М., 1847. С. 48; Описание Ростовского Петровского монастыря, что на поле. Ростов, 1887. С. 3; Чуфаровский Н. Ростовский Петровский монастырь и его основатель преподобный Петр царевич. Ярославль, 1891. С. 9-10; Титов А.А. Описание Ростова Великого. М., 1891. С. 84; Ярославская иерархия в описании прот. Иоанна Троицкого с предисловием и примечаниями А.А. Титова. Ярославль, 1901. С. 18-20; Ляхоцкий В. Преподобный Петр царевич, и основанный им Ростовский Петровский монастырь. Ростов-Великий, 1912. С. 15-19; Иванов Д.А. Спутник по Ростову Великому Ярославской губернии. Ростов Великий, 1912. С. 100.
  2. РФ ГАЯО. Ф. Р-6. Оп. 1. Д. 230. Л. 160 об.
  3. Вскользь он был упомянут лишь в кн.: Безсонов С.В. Ростов Великий. М., 1945. С. 10.
  4. Мельник А.Г. Ансамбль ростовского Петровского монастыря // ПКНО. 1989. М., 1990. С. 400-401.
  5. Государственный научно-исследовательский музей архитектуры им. А.В. Щусева. РV 16588/1-3.
  6. Толстой М. Указ. соч. С. 48; Крылов А. Историко-статистический обзор Ростово-Ярославской епархии. Ярославль, 1861. С. 69; Описание Ростовского Петровского... С. 3; Краткие сведения о монастырях и церквах Ярославской епархии. Ярославль, 1908. С. 6.
  7. Чуфаровский Н. Указ. соч. С. 9; Ляхоцкий В. Указ. соч. С. 15.
  8. Ярославская иерархия в описании... С. 18-19.
  9. Иванов Д.А. Указ. соч. С. 100; Безсонов С.В. Указ. соч. С. 23; Мельник А.Г. Указ. соч. С. 400.
  10. ГМЗРК. Р-455. Л. 25 об.
  11. Там же. Л. 44.
  12. Число не читается, но, очевидно, это 24 августа.
  13. ГМЗРК. Ц 917/23.Текст на подобном же кресте позволил уточнить датировку церкви Похвалы Богородицы того же Петровского монастыря. Теперь мы знаем, что она была освящена 10 ноября 1695 г. (ГМЗРК. Ц 917/24).
  14. РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Д. 839. Л. 286.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 1079. Л. 29-29 об.
  16. ГМЗРК. Р-455. Л. 26.
  17. Там же. Л. 43 об.
  18. Там же. Л. 51.
  19. Баниге В.С. , Брюсова В.Г., Гнедовский Б.В., Щапов Н.Б. Ростов Ярославский. Ярославль, 1957. С. 130-131.
  20. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 1079. Л. 30 об.-32.
  21. Ср.: Мельник А.Г. Интерьер ростовского Успенского собора в XVI – XVIII вв. // СРМ. Ростов, 1993. С. 72-73.
  22. Мельник А.Г. О влиянии ростовского Успенского собора на местную архитектуру второй половины XVII века // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С. 72.
  23. Мельник А.Г. Церковь Архистратига Михаила Ростовского Белогостицкого монастыря // Макарьевские чтения. Можайск, 2001. С. 421.
  24. Мельник А.Г. Введенская церковь Ростовского Авраамиева монастыря (предварительное сообщение) // Уваровские чтения-III. Муром, 2001. С. 222-223.
  25. Мельник А.Г. Памятники XVII в. Белогостицкого монастыря // ПКНО. 1993. М., 1994. С. 389.

В июне 1943 г. в д. Псарево Ростовского района был найден глиняный горшок с серебряными монетами. Первоначальный вес клада составлял 3 кг. С 1956 г. 476 монет весом 2 кг 100 г хранятся в ЯИАМЗ за № 17899. Первая краткая публикация об этом кладе сделана М.Г. Мейеровичем1. Сейчас монеты атрибутированы по каталогу В.В. Узденикова 1992 г., составлено каталожное описание клада, данные занесены в компьютер. Монет Екатерины II – 2 экз.; Павла I – 2; Александра I – 357; Николая I – 115 экз. Номиналы: рубль – 1 экз.; 3/4 рубля – 5 злотых – 2; полтина – 36; 30 копеек – 2 злотых – 18; 25 копеек – 24; 20 копеек – 304; 15 копеек – 1 злотый – 2; 10 копеек или гривенник – 89 экз. Общая сумма клада – 101 р. 90 к. Обозначение места чеканки: СПБ – 452 и СМ – 2 экз. (С-Петербург), MW – 22 экз. (Варшава). Монеты с инициалами минцмейстеров: TI – I экз.; МБ – I; ОМ – I; АИ – I; ФГ – 18; МФ – 31; ПС – 121; ПД – 186; НГ – 93 экз. Без инициалов – 23 экз. Старшая монета – гривенник 1768 г., младшие – 25 и 20 копеек 1838 г. В кладе есть не совсем обычная монета – 10 копеек 1802 г. и редкая полтина 1826 г. (по каталогу В.В. Узденикова 1992 г.) Пять старших монет свидетельствуют о хождении серебряных денег XVIII и самого начала XIX в. в конце 1830–х гг. Из этих 5 монет рубль 1800 г. и 10-копеечник 1802 г. были выпущены временным монетным двором, который располагался в здании Петербургского Ассигнационного банка и работал чуть более 6 лет.

Самые ранние представители основной части клада – 20-копеечники 1810 г. Возобновление чеканки этих монет после долгого перерыва связано с проведением в 1810-1812 гг. финансовой реформы, когда произошло снижение пробы мелких серебряных номиналов, увеличение их «штата» за счет 20-копеечника, а также прекращен выпуск полуполтинника. Казна стремилась создать более выгодную систему разменных монет при серебряном рубле, провозглашенном в 1810 г. главной монетной единицей. Но два года спустя основным законным платежным средством были объявлены ассигнации, и с l813 г., во избежание полного хаоса в денежном хозяйстве, младшие серебряные номиналы стали чеканиться прежней 83 1/3 пробы.

Возможно, именно благодаря сниженной 72 пробе, 20-и 10-копеечникам 1810-1811 гг. удалось «дожить» в обороте в значительном количестве до момента скрытия клада, несмотря на вторжение Наполеона, следствием чего стал сильный отток из обращения наиболее полноценных монет из благородных металлов. Война затруднила работу Петербургского монетного двора, но она продолжалась, хотя часть предприятия была подготовлена к эвакуации2. 1812 г. представлен в кладе только полтиной. В условиях военного времени требовались крупные серебряные номиналы; на выпуск младших правительство предпочло «не размениваться».

Увеличение в кладе числа монет двух следующих лет отражает их значительный тираж и свидетельствует о попытке казны в условиях денежной системы, основанной на ассигнационном рубле, не сводить оборот наличных средств лишь к ассигнациям с приданной им в качестве разменных денег медной монетой, которая в рассматриваемый период окончательно утрачивает в русском денежном обращении самостоятельное значение. После 1815 г. началось повышение курса ассигнаций, и население стало задерживать их на руках. Металлические деньги переходят в активное обращение. Усиливается обращаемость монет из драгоценных металлов. В 1815-1816 гг. нe было необходимости увеличивать выпуск 20-и 10-копеечников. Тираж же 5-копеечника в 1815 г. возрос в 3 paза3. Вероятно, он должен был частично заменить при самых мелких расчетах медную монету, утратившую самостоятельное значение.

В 1817-1818 гг. резко увеличился выпуск серебра, прежде всего за счет крупных номиналов, а после 1818 г., когда началось сокращение количества ассигнаций в обороте, постепенно, хотя и с колебаниями, растет доля тиража мелких номиналов. Серебряная монета получила в обращении широкое распространение. В нашем кладе к 1817-1823 гг. принадлежит почти половина всех монет, причем 3/4 из них 20-копеечники.

Именно на 20-копеечнике, самом многочисленном номинале клада (304 из 476 экз.) удобно проследить влияние тиража на распределение монет по годам.

Графики процентного содержания выпуска 20-копеечников 1810-1838 гг. и этих монет клада четко показывают сильную, хотя и не абсолютную, зависимость хронологического распределения 20-копеечников от колебания тиража, причем зависимость эта выражена ярче, чем в рассмотренных ранее кладах медных пятаков4 и даже чем в кладе серебряных рублей5, который по количеству монет близок к числу 20-копеечников псаревского клада, и объем чеканки обоих номиналов в среднем на порядок ниже тиража медных пятаков. Но в данном случае зависимость усилена еще и более коротким периодом времени, которым датируются 20-копеечники, и тем, что выпуск производился лишь в одном месте – в Петербурге.

В 20-30-е гг. XIX в., Россия вступила в полосу промышленного переворота. Внутренний рынок требовал увеличения денежной массы. Интенсивная чеканка монет из драгоценных металлов не решила проблемы денежных средств. Правительство допускает к обращению в пределах Российской империи золотые и серебряные иностранные монеты; использует новый вид внутреннего займа в форме выпуска билетов государственного казначейства, придав им в значительной мере характер денежных знаков6. Кроме того, после подавления польского восстания, в Варшаве и в меньшем объеме в Петербурге был начат выпуск общегосударственных монет с двойным (русским и польским) обозначением номинала7 как промежуточного варианта в условиях постепенного вовлечения Польши в орбиту общероссийского денежного обращения. В нашем кладе есть 22 такие монеты 1834-1837 гг. – все варшавской чеканки.

В кладе четко отражено еще одно изменение в системе серебряных монет – возобновление в 1827 г. выпуска четвертаков, следствием чего, возможно, стало отсутствие в нем полтин, выпущенных после 1829 г., так как акцент чеканки сместился с них на этот возрожденный номинал. За первые 5 лет возобновления выпуска в денежный оборот четвертаков поступило почти в 50 paз больше, чем за такой же отрезок времени непосредственно перед прекращением чеканки. В 1827-1831 гг. их было отчеканено на сумму значительно превосходящую как общий выпуск 20-и, 10-и 5-копеечников, так и полтин. Причиной тому был повышенный спрос на восстановленную монету, связанный со сложившимся курсом ассигнационного и медного рублей к рублю серебряному – 4:1. И хотя соотношение ассигнаций и серебра в разное время и в разных районах страны колебалось, отклонения без труда могли покрываться мелкой монетой, и четвертак являлся удобным для разменов. Но только теперь он не мог быть однотипен с серебряными монетами старших номиналов, так как мошенники легко выдавали бы позолоченный четвертак за золотой полуимпериал. И поэтому монету стали чеканить однотипной младшим номиналам. Возвращение четвертака в семью крупных монет произошло лишь в 1832 г., когда изменился внешний вид всей золотой и серебряной монеты8. Но, получив однотипный с рублем и полтиной рисунок аверса, он официально навсегда сохранил свое новое название «25 копеек».

Самый младший номинал клада – 10-копеечник. Последние его представители датируются 1827 г. Отсутствие этих монет более поздних лет есть следствие не только уменьшения их тиража в 1828-1829 гг., но, возможно, и результат увеличения числа серебряных номиналов в русской денежной системе. Внутренний рынок в сфере мелких расчетов должен был частично переориентироваться на новые номиналы. Как бы «перенастроился» на них и наш клад. Из 49 его монет 1830-1838 гг. на новые номиналы приходится 36 экз., и лишь 13 – на 20-копеечник, почти бессменного лидера прежних лет. А в отношении 10-копеечника можно предположить, что в новой системе номиналов значение его уменьшилось, обращаемость замедлилась, и поэтому, возможно, 10-копеечников последних лет чеканки перед скрытием клада в нем нет.

Итак, из 10 номиналов общегосударственных серебряных монет, находившихся в обороте к моменту скрытия кладового комплекса, в нем присутствуют 8, и хотя ведущее место в чеканке серебра в рассматриваемый период принадлежало рублям, в кладе доминирующее положение занимают 20-и 10-копеечники. Причину следует искать в особенностях денежного обращения того времени.

Несмотря на медленное повышение курса ассигнационного рубля, обладавшая внутренним достоинством серебряная монета по-прежнему пользовалась значительно большим доверием населения. Простонародный курс серебряного рубля, выраженный в ассигнациях, был выше официального и зависел от того, в какой монете, крупной или мелкой, он находил свое реальное воплощение. Так, в центральных губерниях за 1 рубль крупным серебром давали 4 рубля ассигнациями, а за 1 рубль мелким серебром – 4 рубля 20 копеек9. Мелкая серебряная монета пользовалась особым спросом рынка, на котором производилось множество мелких оборотов, и возникали трудности с разменом золота, крупного серебра и ассигнаций10. Вероятно, именно разменным кризисом объясняется приверженность владельца нашего клада мелким серебряным номиналам, но так как младший из них, 5-копеечник, был не удобен для тезаврации, предпочтение отдавалось 20-и 10-копеечникам.

Испытания, выпавшие на долю русского денежного обращения в 30-x гг. ХIX в., проявились в российской глубинке. Из-за нехватки любых денежных средств даже ассигнации по ходячему курсу превышали свою номинальную стоимость, причем их отношение к звонкой монете существенно не изменялось, и это, в свою очередь, повышало ходячий курс денег из благородных металлов, выраженный в номинальных ассигнационных рублях. Ярким свидетельством тому служат воспоминания крестьянина Ростовского уезда А.Я. Артынова, где есть сведения о ходячем курсе ассигнаций и монет из драгоценных металлов в это время11.

К этому следует добавить, что курс серебряного рубля, выраженный в ассигнациях различался еще и в отдельных функциях, например, в продажах и покупках – 400 копеек ассигнациями, при размене на ассигнации – 370, a при уплате податей – 360 копеек12. До крайности запутанная ситуация требовала проведения денежной реформы.

Манифест от 1 июля 1839 г. провозгласил серебряный рубль главной денежной единицей и узаконил курс, как в крупной, так и в мелкой монете, в 3 рубля 50 копеек ассигнациями. Лаж строжайше воспрещался13. Это частично обесценило сбережение нашего кладовладельца, вызвало недоверие к реформе и к новым бумажным деньгам, разменным на серебро. Он скрыл скопленный капитал, так и не воспользовавшись им.

Сохранилась легенда о происхождении названия деревни Псарево в кратком пересказе ростовского краеведа Хлебникова, а затем А.А. Титова. В давние времена здесь жил волшебный пес со змеиными головами, которого колдун Каур кормил человеческим мясом и которого князь Небослав привел к ростовскому наместнику, варяжскому князю Хоже14. К сожалению, дальнейшая судьба пса-мутанта неизвестна, а деревня с названием Псарево подарила нам не только эту легенду, но и интересный нумизматический памятник XIX века.

  1. Мейерович М.Г. Hовые монетные клады Ярославского краеведческого музея. // Краеведческие записки. Ярославль, 1957. Вып.2. С. 269.
  2. Смирнов М.И. К истории эвакуации Санкт-Петербургского монетного двора «по военным обстоятельствам» 1812 г. // Шестая всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений. СПб., 1998. С. 174.
  3. Уздеников В.В. Объем чеканки российских монет на отечественных и зарубежных дворах. 1700-1917. М., 1995. С. 41.
  4. Максимов А.В. Медный клад ХVIII в. из Любимского района. // Пятая всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений. М., 1997. С. 86-88. Он же. Еще раз о медных кладах. // Шестая всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений. СПб., 1998. С. 165-168.
  5. Он же. Серебряный клад ХVIII в. // Восьмая всероссийская нумизматическая конференция. Тезисы докладов и сообщений. М., 2000. С. 166-168.
  6. Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Бумажные денежные знаки России и СССР. М., 1991. С. 33.
  7. Дьячков А.И., Уздеников В.В. Монеты России и СССР. М., 1978. С. 78-79.
  8. Бартошевич В.В. Возобновление чеканки четвертаков в 1827 г. // Памятники русского денежного обращения XVIII-XХ вв. НС. Ч.7. Труды ГИМ. М., 1980. Вып. 53. С. 109-116.
  9. Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Указ. соч. С. 29-30.
  10. Дьячков А.И., Уздеников В.В. Указ.соч. С. 78.
  11. Артынов А.Я. Воспоминания крестьянина С. Угодичи Ярославской губернии Ростовского уезда. М., 1882. С. 117.
  12. Миронов Б.Н. Хлебные цены в Россия за два столетия (XVIII-XIX вв.). Л., 1985. С. 43.
  13. Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Указ.соч. С. 34.
  14. Титов A.A. Ростовский уезд Ярославской губернии. М., 1885. С. 476.

Самостоятельное ростовское летописание существовало на протяжении нескольких столетий, его фрагменты можно отыскать в большинстве уцелевших летописных сводов. Исследователи не раз обращались к истории летописного дела в Ростове1. Содержащиеся в научной литературе наблюдения позволяют представить важнейшие вехи в развитии ростовского летописания и сделать вывод о его тесном взаимодействии с летописными традициями других книжных центров Древней Руси. При этом следует признать, что многие вопросы, касающиеся летописания Ростова, все еще далеки от своего окончательного разрешения. В частности, относится это к летописанию второй половины XIII в.

Ростовское летописание XIII в. полнее всего сохранилось в составе Лаврентьевской (далее – ЛЛ) и Троицкой (далее – ТЛ) летописей, передающих великокняжеский Свод 1305 г., а из числа поздних памятников – в составе Никоновской летописи (далее – Ник.), испытавшей сильное влияние летописи Троицкой (или предшествующего ей свода конца XIV в.2) посредством двух источников – Симеоновской летописи (далее – СЛ) и протографа Владимирского летописца; в Ник. отразилось и ростовское владычное летописание3.

Еще А.А. Шахматов, рассматривая известия ЛЛ (Свода 1305 г.) за XIII в., обратил внимание на использование ее составителем начиная с 1206 г. материалов Ростовской летописи, из которой была заимствована «значительная часть содержания в части, обнимающей известия первых шести десятилетий XIII в.»4. М.Д. Приселков, который обосновал возможность использования Симеоновской летописи для восполнения утрат ЛЛ за 1263-1283 и 1287-1294 гг.5, указал на то, что нить ростовских известий тянулась в Своде 1305 г. не только до 60-х годов XIII в., но и далее – до 1281 г. В отличие от своего учителя исследователь полагал, что соединение ростовских и других северо-восточных (прежде всего – владимирских) известий, попавших в Свод 1305 г., произошло не при его составлении, а ранее и в несколько этапов – в летописных сводах 1239, 1263 и 1281 гг. Последний из них, по предположению исследователя, был создан неростовцем при дворе великого князя Дмитрия Александровича в Переяславле-Залесском, но в его основу было положено ростовское летописание6. Д.С. Лихачев усомнился в существовании названных сводов и связал ростовское летописание середины XIII в. с именем ростовской княгини Марии Михайловны, вдовы погибшего в 1238 г. князя Василька Константиновича. По заключению ученого, после смерти Марии в 1271 г. прекращаются «систематические записи ростовского летописания, продолженные лишь несколькими некрологами»7 (что, как будет показано ниже, не совсем точно). А.Н. Насонов вернулся к вопросу о времени соединения ростовского и владимирского источников в Своде 1305 г. Согласившись с гипотезой М.Д. Приселкова о существовании великокняжеского Свода 1281 г., составленного на ростовском материале, он пришел к выводу, что соединение источников произошло при создании именно этого Свода (но не в Переяславле, а во Владимире)8. По мнению Ю.А.Лимонова, соединение последовало на рубеже 1278-1279 гг., когда в Ростове на основе местного летописания была переработана владимирская летопись. Политическую цель этой переработки Ю.А. Лимонов видел в желании «доказать и обосновать» права ростовского князя Бориса Васильковича на великое княжение9 (при этом исследователь оставил в стороне тот факт, что Борис умер еще осенью 1277 г.).

Несмотря на разнообразие приведенных точек зрения, всех исследователей объединило желание как-то объяснить постепенное угасание череды ростовских известий в Своде 1305 г. на рубеже 70-80-х гг. XIII в. Учитывая, что летописание в Ростове продолжалось и после этого времени (на это указывают чтения Московско-Академической летописи и других летописей, отразивших ростовское владычное летописание), наиболее убедительным следует признать предположение, что ростовское летописание, доведенное до названного срока, было использовано в каком-то внешнем летописном центре. Теоретически, это могло случиться спустя годы и даже десятилетия (вплоть до начала XIV в.), но вероятнее всего, ростовский материал был употреблен вскоре после его перемещения из Ростова – при создании великокняжеского Свода 1281 г., гипотеза о существовании которого выглядит достаточно правдоподобно.

Что же представляла собой ростовская летопись, отразившаяся в Своде 1305 г.? Ответить на этот вопрос позволяет обращение к ее заключительным известиям. Как свидетельствует СЛ (основной источник для восстановления чтений Свода за конец 70-х – начало 80-х гг. XIII в.), а также сохранившиеся фрагменты ТЛ, начиная со второй части летописной статьи 6784/1276 г. ростовские известия становятся вдруг очень подробными, отличаясь от редких и лаконичных записей за предыдущие годы. Под 6484/1276 г. встречаем явно ростовское известие о смерти великого князя Василия Ярославича и «съезде великом», приуроченном к его похоронам; под 6485/1277 г. – известия об отъезде ростовского князя Бориса Васильковича с сыновьями Дмитрием и Константином, его брата белозерского князя Глеба Васильковича с сыном Михаилом и других князей в Орду; о болезни, смерти и похоронах Бориса; об участии Глеба с другими князьями в удачном походе хана Менгу-Темира на ясов; под 6486/1278 г. – известия о торжественном возвращении Глеба с сыном и племянником в Ростов; о свадьбе сына Глеба Михаила; об отправлении Михаила отцом в Орду на новую «воину»; о смерти Глеба на ростовском княжении, а также пространный некролог, посвященный почившему; под 6787/1279 г. – известие, что новый ростовский князь Дмитрий Борисович «съ грехомъ и неправдою» отнял у Михаила Глебовича его волости. Большая часть названных известий содержит точные даты. К этому княжескому по тематике блоку известий под 6788/1280 г. примыкает сообщение о ремонтной деятельности ростовского епископа Игнатия в городском соборе, а также подробный (и, возможно, неростовский по происхождению) рассказ о наказании епископа Игнатия митрополитом Кириллом II за незаконное перезахоронение останков Глеба в 1279 г.; под 6789/1281 г. читается заключительное сообщение, касающееся Ростова, – о ссоре ростовских Борисовичей и их примирении великим князем Дмитрием Александровичем. Точные даты в ростовских известиях за 6787/1279 – 6789/1281 гг. отсутствуют10.

Обращение к оригинальным сообщениям Никоновской летописи (которая, как уже говорилось, могла через памятник, предшествующий ТЛ, в некоторых деталях отразить Свод 1305 г. лучше, чем другие летописи) показывает, что объем летописной работы в Ростове на исходе 70-х гг. был, скорее всего, даже большим, чем его сохранили СЛ и ТЛ. К примеру, в известии Ник. о болезни Бориса читается подробность, что умирающий хотел принять постриг, но ему помешала жена, «чяаше бо живота его»; под 6785/1277 г. во вставном рассказе о женитьбе князя Федора Ростиславича (будущего тестя Михаила Глебовича) имеется уточнение, что согласие на брак Федор испросил не только у матери невесты, вдовствующей правительницы Ярославля, но и у ростовских Васильковичей – Бориса и Глеба11; в известии о походе на ясов Ник. подчеркивает, что хан «повеле» русским князьям идти с ним и вскоре («помале») выступил сам; свадьба Михаила Глебовича определена в Ник. как «съездъ велий отвсюду», кроме того сообщается, что после нее Глеб «сътвори у себя пиръ великъ въ Ярославле»; после сообщения о лишении Михаила Глебовича его волостей в Ник. читается эмоциональное рассуждение, в котором летописец говорит о неизбежности суда Божьего над обидчиком Михаила, ростовским князем Дмитрием Борисовичем12; и др. Можно предполагать, что какие-то из этих чтений Ник. (избыточных по сравнению с СЛ и ТЛ) восходили к Своду 1305 г. Без сомнения, имели к нему отношение и отдельные фрагменты некрологической статьи в Ник., посвященной Глебу Васильковичу. В СЛ-ТЛ и Ник. первоначальный текст статьи сохранился в разных редакциях. Каждая из редакций имеет по отношению к другой дополнительные чтения, притом зачастую связанные между собой (так, к примеру, в обеих редакциях имеются цитаты «блаженъ мужъ, милуя и дая» и «яко вода гасить огнь, тако и милостыня грехы», но только Ник. указывает на их авторство: в первом случае – «Давидъ», во втором – «великий Златоустъ»; цитата из 40-го псалма «блажен разумевааи нища и убога...» в СЛ ограничена 2-м стихом, а в Ник. включает и 3-й). Еще более существенно то, что летописные источники статьи (а ими были, прежде всего, некрологи отцу и деду Глеба Васильковича, фрагменты которых комбинировал автор), отразились и в общем тексте, и в дополнительных чтениях каждой из редакций13, что указывает на независимое восхождение редакций к первоначальному виду статьи, как она отразилась в Своде 1305 г.

Таким образом, не вызывает сомнения, что во второй половине 70-х гг. XIII в. в Ростове имел место всплеск летописной работы. Рассмотрение известий за 6785/1277 – 6788/1280 гг. позволяет назвать ее заказчика. Летописец, вдохнувший жизнь в почти что заброшенную местную летопись, с наибольшим вниманием относится к князю Глебу Васильковичу (брату умершего осенью 1277 г. ростовского князя Бориса Васильковича), княжившему в Ростове до своей кончины 13 декабря 1278 г. Летописец не только описывает все события, связанные с новым ростовским князем и его сыном Михаилом, но и явно предпочитает его почившему брату и его семье. Так, предельно краткому и не имеющему точной даты известию о женитьбе Борисова сына Дмитрия (под 6784/1276 г.) противостоит подробный и датированный рассказ о свадьбе Глебова сына Михаила (под 6786/1278 г.), а строгому, лишенному посмертной похвалы известию о смерти и погребении самого Бориса – пространное повествование о преставлении Глеба, украшенное торжественным некрологом по образцу некрологов прежних ростовских князей. (Некролог Глебу Васильковичу представляет интерес не только как показательный текстологический факт, но и как любопытный идейный памятник своего времени, запечатлевший элементы формирующейся во второй половине XIII в. идеологии «ордынского плена»14. Похвалив князя за то, что он «отъ уности своея, по нахожении поганыхъ татар и по пленении от нихъ Русскыа земля, нача служити имъ и многи христианы, обидимыа отъ нихъ, избави» (ср.: Иер.21:12; 22:3), летописец создает образ благочестивого князя-милостилюбца и храмоздателя – идеальный образ правителя с точки зрения названной идеологии). Симпатия летописца к Глебу выразилась также в резком обличении обидчика его сына князя Дмитрия Борисовича и в не менее резком осуждении епископа Игнатия, вынесшего останки Глеба из ростовского собора (если, конечно, последнее известие принадлежит руке того же летописца).

Какие политические задачи и какой характер имела летописная работа, развернувшаяся в Ростове при князе Глебе Васильковиче?

История вокняжения Глеба Васильковича в Ростове освещается источниками очень туманно. Второй сын ростовского князя Василька Константиновича, он родился в 6744/1236 г.15 В 1238 г. братья Борис и Глеб Васильковичи остались без отца. Обширное Ростовское княжество в годы малолетства братьев находилось под управлением их матери Марии. Впоследствии Борис занял ростовский стол, а Глеб (в 6759/1251 г.) сделался правителем Белозерского удела16, сохранив при этом тесную связь с Ростовом и со старшим братом; в источниках отсутствуют данные о каких-либо конфликтах между Васильковичами. В 1277 г. оба брата с сыновьями поехали в Орду, где 16 сентября Борис скончался. Вдова Бориса и его старший сын Дмитрий отправились с гробом в Ростов, Глеб с сыном Михаилом и племянником Константином Борисовичем – в упоминавшийся уже поход на ясов под началом хана Менгу-Темира. Поход оказался удачным, и 12 июня 1278 г. Глеб с младшими князьями торжественно въехал в Ростов. Летописи ничего не сообщают о действиях не участвовавшего в походе из-за смерти отца князя Дмитрия Борисовича, однако косвенные данные свидетельствуют о том, что Дмитрий во время отсутствия Глеба мог попытаться вокняжиться в Ростове (или по меньшей мере относился к дяде весьма неприязненно). Восходящие к Своду 1305 г. СЛ и ТЛ специально не фиксируют факта вокняжения Глеба, но сразу после смерти брата начинают именовать его «Ростовскии», подчеркивая тем самым естественность перехода власти от старшего брата к младшему17. Иную оценку событий содержат русские статьи «Летописца вскоре патриарха Никифора» – хронографического памятника, сохранившегося в Новгородской Кормчей конца XIII в. Согласно «Летописцу», после смерти Бориса в Ростове «седоста» его сыновья (sic!), «а Глебъ, приехавъ ис Татаръ, княживъ 6 месяць и умре»18. Следует обратить особое внимание на это последнее указание: срок княжения Глеба автор записи считает от его возвращения из Орды (правда, на самом деле Глеб прокняжил в Ростове 7 месяцев), а не от смерти Бориса, после которой он прожил еще 1 год и 3 месяца. То, что известно про Дмитрия в рассматриваемое время, не противоречит версии «Летописца». Дмитрий, согласно летописи, не встречает вернувшегося из Орды дядю, отсутствует (в отличие от брата Константина) на свадьбе Михаила Глебовича, не находится в Ростове во время кончины Глеба и его похорон, а затем, заняв ростовский стол, не только отнимает какие-то (или все?) волости у двоюродного брата Михаила, но и, по-видимому, добивается от епископа Игнатия перезахоронения останков Глеба из ростовской княжеской усыпальницы (в Успенском соборе) в один из городских монастырей, что, без сомнения, имеет политический смысл19. Примечательно, что для такого перезахоронения было избрано самое неподходящее время – первая неделя Великого поста20, когда Церковь предписывает особенно строго поститься и каяться в грехах. Подобная акция в эти дни должна была выглядеть кощунственно (впрочем, бурный нрав Дмитрия, насколько он становится понятен из его биографии и «Послания» Якова Черноризца21, не исключает такой выбор даты). Все эти факты свидетельствуют о конфликте между Глебом Васильковичем и его племянником, который, надо полагать, рассматривал Ростов в качестве собственной вотчины и не признавал прав дяди.

В этих условиях младшему Васильковичу было необходимо упрочить свое положение. В «активе» князя было благосклонное отношение Менгу-Темира (из Орды князья, участвовавшие в походе на ясов, были отпущены «съ многою честью», на следующий год Глеб вновь послал сына на ханскую службу22). Женитьба сына Михаила на дочери ярославского князя Федора Ростиславича летом 1278 г. должна была усилить позиции Глеба в системе межкняжеских отношений. Летописание не осталось в стороне от политических задач момента. Княжеский летописец не только пополнил ростовскую летопись рассказом о событиях последних лет, но и, видимо, занимался редактированием предыдущего материала. Незначительные следы этой редактуры уцелели в Своде 1305 г. Так, под 6761/1253 г. в известии об освящении церкви свв. Бориса и Глеба читаем, что событие произошло «при благовернем князи Борисе и Глебе» (в ЛЛ), «при благовернемъ князе Борисе и Глебе» (в СЛ); аналогичное чтение встречается и под 6770/1262 г. в СЛ в известии о поставлении нового епископа Игнатия, совершившегося «при благовернемъ князе Борисе и Глебе»23. Похоже, в обоих случаях в формулу, называющую правящего князя, было при редактировании добавлено «и Глебе», что должно было представить Глеба в качестве соправителя брата. Объем редакторской работы летописца Глеба выяснить невозможно. Не исключено, что в летопись были вставлены отдельные известия, касающиеся Глеба лично, но при этом заметно, что летописец ничего не знает о его активной деятельности в Белозерском уделе24 (за исключением туманного упоминания в некрологе о строительстве храмов, подтверждаемого позднейшими северными источниками25).

13 декабря 1278 г. во время морового поветрия, от которого «мнози человеци умираху»26, Глеб Василькович скоропостижно скончался. Учитывая враждебную позицию, занятую по отношению к нему и его сыну новым ростовским князем Дмитрием Борисовичем, а также, надо думать, и епископом Игнатием, трудно предположить, что летописец Глеба смог продолжить свой труд в Ростове. Заключительной записью его повествования стало, видимо, известие 6787/1279 г. о лишении волостей Михаила Глебовича, содержащее резкое порицание Дмитрия Борисовича. Возможно, его же перу принадлежало и известие о наказании Игнатия митрополитом под 6788/1280 г. (Московско-Академическая летопись, отразившая владычное летописание, сохранила другую версию этого события – не излагая существа дела, летопись утверждает, что Игнатий пострадал «по оклеветанью»27). Друг с другом эти два известия роднит мотив творимой неправды: Дмитрий Борисович действует «съ грехомъ и съ неправдою», епископ Игнатий – «неправо», «не по правиломъ». Впрочем, не исключено, что рассказ об инциденте с наказанием Игнатия мог восходить и к митрополичьему летописанию, на существование которого указывал М.Д.Приселков28 и которое должно было отразиться в великокняжеском Своде 1281 г. (митрополит Кирилл II скончался в декабре 1280 г. в Переяславле-Залесском, гостя у великого князя Дмитрия Александровича). Что же касается последнего ростовского (по содержанию) чтения Свода 1305 г. – о ссоре Борисовичей под 6789/1281 г., – то оно, учитывая ту роль, которую, согласно летописи, сыграл в их примирении великий князь, скорее всего, было составлено великокняжеским летописцем.

Таким образом, сделанные в настоящей статье наблюдения привели нас к выводу, что ростовское летописание второй половины XIII в. отразилось в Своде 1305 г. в редакции, которая возникла в период короткого княжения в Ростове князя Глеба Васильковича в 1278 г. и в последующие год или два была пополнена немногочисленными приписками.

  1. См.: Муравьева Л.Л. Летописание Северо-Восточной Руси конца XIII – начала XV века. М., 1983. С. 201-207 и далее.
  2. Лурье Я.С. Летопись Троицкая // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып.2. Л., 1989. Ч.2. С. 66.
  3. Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI-XVII вв. М., 1980. С. 134-146, 153-157.
  4. Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М., 2001. С. 515-517.
  5. Приселков М.Д. История русского летописания XI-XV вв. СПб., 1996. С. 151-154; Он же. «Летописецъ» 1305 г. // Века. Пг., 1924. Т.1. С. 30; Он же. История рукописи Лаврентьевской летописи и ее изданий // Ученые записки ЛГПИ. 1939. Т.19. С. 192, 195.
  6. Приселков М.Д. История... С. 136-159.
  7. Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 282-285.
  8. Насонов А.Н. История русского летописания XI-начала XVIII века. М., 1969. С. 192-199.
  9. Лимонов Ю.А. Летописание Владимиро-Суздальской Руси. Л., 1967. С. 135-154.
  10. Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). СПб., 1913. Т.18. С. 75-78; Приселков М.Д. Троицкая летопись. М.; Л., 1950. (Далее – Троицкая летопись.) С. 333-338.
  11. Ср.: ПСРЛ. М.; Л., 1963. Т.28. С. 61, 220.
  12. ПСРЛ. СПб., 1885. Т.10. С. 154-157.
  13. Ср.: ПСРЛ. М., 1962. Т.1. Стб.442-444, 466-467; Т.10. С. 156; Т.18. С. 76; Троицкая летопись., С. 336.
  14. О ней см.: Лаушкин А.В. К истории возникновения ранних проложных Сказаний о Михаиле Черниговском // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1999. № 6. С. 18-24.
  15. ПСРЛ. Т.10. С. 104; М., 1965. Т.30. С. 87.
  16. ПСРЛ. Т.1. Стб.473.
  17. ПСРЛ. Т.18. С. 75; Троицкая летопись. С. 335. О вокняжении Глеба прямо сообщает только Ник. и косвенно – Пискаревский летописец, вообще очень расположенный к белозерским князьям (ПСРЛ. Т.10. С. 154-155; М., 1978. Т.34. С. 99). Однако время возникновения этих сообщений установить невозможно.
  18. Тихомиров М.Н. Забытые и неизвестные произведения русской письменности // АЕ за 1960 г. М., 1962. С. 239.
  19. Пресняков А.В. Образование великорусского государства. М., 1998. С. 350. Примеч. 125.
  20. Перезахоронение было проведено «по смерти за 9 недель» (ПСРЛ. Т.18. С. 77), т.е. около 14 февраля 1279 г. Великий пост в 1279 г. начался 13 февраля.
  21. Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т.5. С. 386-393.
  22. ПСРЛ. Т.18. С. 75-76.
  23. ПСРЛ. Т.1. Стб.473; Т.18. С. 70, 72.
  24. Копанев А.И. История землевладения Белозерского края XV — XVI вв. М.; Л., 1951. С. 20; Голубева Л.А. Весь и славяне на Белом озере. X — XIII вв. М., 1973. С. 195.
  25. См.: Прохоров Г.М. Сказание Паисия Ярославова о Спасо-Каменном монастыре // Книжные центры Древней Руси. XI — XVI вв. СПб., 1991. С. 155-156; Он же. Повесть о Устьшехонском Троицком монастыре и рассказы о городе Белозерске // Там же. XVII век. СПб., 1994. С. 165-167.
  26. ПСРЛ. Т.18. С. 76.
  27. ПСРЛ. Т.1. Стб.525-526.
  28. Приселков М.Д. История... С. 148-149.

В последнее время историки и краеведы проявляют большое внимание к трудам известного исследователя истории и культуры Ярославского края И.А. Тихомирова. Объяснить этот возрастающий интерес можно не только актуальностью проблем, которые затрагивал в своих работах Тихомиров, но и своеобразной манерой изложения, правдивостью и, что очень важно, научной добросовестностью.

Документы и рукописи И.А. Тихомирова сосредоточены, главным образом, в трех архивах: в отделе письменных источников ГИМа, в Ярославском музее-заповеднике и в нескольких фондах ГАЯО. Предметом настоящего сообщения стали рукописи Тихомирова, хранящиеся в 582 фонде ГАЯО. Есть все основания предполагать, что они пока не введены в научный оборот. Сами рукописи, как документы, может быть, не столь важны, не звучат так убедительно, а растворяются в исторической науке (в ряду его статей и публикаций), но здесь важен контекст, блок документов, объединенных борисоглебской тематикой.

Известно, что с 1890 г. И.А. Тихомиров служил в Ярославской губернской ученой архивной комиссии. ЯГУАК занималась охраной и реставрацией памятников культуры, проводила множество археологических и фольклорных экспедиций. В составе одной такой экспедиции летом 1891 года И.А. Тихомиров побывал в Борисоглебских слободах, точнее в с. Сабурово в 3-х верстах от Борисоглебского монастыря. Здесь его целью было изучение древнего кургана в полуверсте от Сабурова под названием «панова горка». Тихомиров подробно записал народное сказание, которое относит этот археологический памятник ко времени Смуты начала XVII века. Раскопок этой горки никогда не было, именно это и привлекло ученого. Однако, ему, по всей видимости, не удалось получить разрешение на раскопки, так как земля вокруг «пановой горки» принадлежала разным владельцам, и возникали серьезные земельные споры.

Внимание И.А. Тихомирова привлекла ризница храма Успения Божией Матери в с. Сабурово, где хранились древние рукописи, в частности, его заинтересовало дело о споре и отобрании в 1803 г. сабуровскими крестьянами земли у священнослужителей. Дело это было взято в музей археологической комиссии и сейчас оно хранится в ГАЯО1. К делу вложена аннотация на 7 листах, написанная рукой И.А. Тихомирова, где делается попытка юридической оценки этого сложного и запутанного дела, продолжавшегося почти сто лет и так и неразрешенного. Кроме того, находясь в Сабурове, Илларион Александрович по просьбе священника о.Николая Братановского составляет исторический очерк храма Успения Божией Матери2, который сейчас интересен как прекрасный образец составления жизнеописания прихода в его статистическом, историческом и этнографическом отношении. Атрибуция этой рукописи произведена по почерку.

Находясь неподалеку от знаменитого Борисоглебского монастыря, Тихомиров не мог не побывать в стенах этой древней обители. Знакомство с его историей и духовными святынями, в особенности, изучение жития Преп. Иринарха затворника, позднее подвигли ученого к написанию исторического очерка о Смутном времени. Черновой вариант этого очерка хранится в областном архиве, он не датирован, однако, есть косвенные свидетельства, что написан он был уже в 1910-е гг., возможно, к торжествам, посвященным 300-летию Дома Романовых. И.А. Тихомиров тщательно готовился к написанию этого очерка, изучив многие исторические источники Смутного времени3. Три последних листа этой рукописи, посвящены Преп. Иринарху, затворнику Борисоглебского монастыря. Работая над очерком, он не мог пройти мимо фигуры этого святого, потому что увидел в нем великую силу, способную повлиять на ход событий, а житие Преподобного Тихомиров оценил как один из важнейших исторических источников Смуты.

Размышляя над извечным вопросом о значении в истории Героев и толпы, И.А. Тихомиров ясно понял, что именно народ является главной силой в борьбе за освобождение земли Русской. Тяжкая доля этого неповинного народа заключалась в том, что он должен был держать на своих плечах и все другие сословия русского общества.

Тихомиров проникся идеей, что «русский народ, четко разделяя для себя подвиг духовный и подвиг воинский, выставил из своей среды, для своего же спасения, двух героев – воина К. Минина и Преп. Иринарха, Созерцателя Жизни, который своими подвигами обозначил народные думы о событиях времени. Сидя в затворе, он не удалял своих мыслей от дел государственных и чутко стерег ход событий»4. Он должен был вместе с народом разделить всю тяжесть его доли. И он надевает на себя вериги, железное ужище, прообраз оков крепостнических. Первые три сажени ужища надел на себя Преподобный, когда в Угличе убили царевича Димитрия. В 1598 г. явился указ о закрепощении крестьян, «пресекся род Рюриковичей», и Преподобный тут же прибавил еще три сажени. А в 1611 г., самом тяжком и безысходном для Руси, Преп. Иринарх увеличил вериги на 11 саженей, пребывая в них уже до кончины.

«Мимо келии старца ни пеший, ни конный не проходили, заходили к нему благословиться в путь, облегчить душу и сердце, беседуя об общем народном горе. Но старец и без того видел своими духовными очами, как завязывается Смута и кто ее развяжет»5.

Кто знаком с трудами И.А. Тихомирова, возможно, обратил внимание на то, что рукопись как бы выламывается из характерной манеры ученого, удивляет само обращение к данному материалу, к эпохе, удивляет и общий пафос, тональность самого текста. Это объясняется тем, что историк Тихомиров сумел прозреть и увидеть те фундаментальные вопросы, которые человек не духовный понять и принять не может (видимо, здесь дали всходы зерна духовного воспитания, зароненные в душу И.А. Тихомирова его дедом, известным ярославским протоиереем).

Еще большая глубина понимания духовной сути происходящего обнаруживается в толковании Тихомировым одного из главных повествований жития – хождения Святого к царю Василию Шуйскому. В 1608 г. Преподобному было видение, будто бы Москва вся посечена от Литвы и все царство разграблено. «Ты же, царь православный, стой в вере твердо», – заметил старец. Многие историки считают этот факт как бы обличением Шуйскому, не положившему ни сил, ни талантов для спасения Отечества. Совсем иной взгляд на это пророчество у Тихомирова. Да, слова Преподобного обличали царя, но он не злорадствовал, но «благо желал злополучному царю»6. Знал Святой, что царь не смог бы предотвратить всех бедствий. И потом, в 1609 г. Иринарх подтвердил верность царю Шуйскому, сказав польскому воеводе Яну Сапеге: «Молю за русского царя Василия – другого не знаю».

Без страха обличал Преподобный хитрых, льстивых и жестоких поляков, противостоял им твердой верою и чистым сердцем. А народных вождей благословлял на подвиг. В 1611г. послал он освященную просфору и свой подвижнический крест князю Михаилу Скопину – Шуйскому: «Дерзай, княже, Бог тебе поможет врагов победить». Те же самые святые дары посылает в 1612 г. в Ярославль Иринарх Д.М. Пожарскому, с посыльным передав слова: «Иди на Москву, Заруцкого не бойся и узришь Славу Божию».

Откуда же взялись Минин и Пожарский, отважившиеся на такое великое дело? Ведь, пребывая в Ярославле, Пожарский боялся идти на Москву, к нему был подослан от Заруцкого убийца, армия, состоящая, в основном, из крестьян была деморализована и плохо вооружена. О втором народном ополчении говорили как о деле «не начинаемом». «Но мы знаем, – пишет Тихомиров, – что Пожарского благословил Преподобный Словом: «Иди, княже, не бойся, победишь» – и не начинаемое учинилось быть»7.

Перечитывая житие, И.А. Тихомиров называет его детским по изложению и мужественным по содержанию. И сам же по-детски восклицает: «Побывайте, люди, у затвора Преподобного! Вы почувствуете ту живительную теплоту, обдававшую каждого, кто вступал в эту атмосферу труда, мысли и молитвы затворника»8.

И.А Тихомиров сравнивает Преподобного со скалой, встреча с которой духовно очищает человека. «Так и человек, – заключает Илларион Александрович, – подобно мутной воде прибиваясь к этой скале, отгоняет от себя приставшую по дороге грязь и далее бежит уже вода прозрачной и чистой струей»9. Русский народ знал великое правило, что политическая крепость государства возможна и прочна лишь тогда только, когда она держится на СИЛЕ НРАВСТВЕННОЙ. К такому выводу приходит историк, называя Преподобного Светильником Веры и драгоценным ростком на ниве Русской. «Память о нем – это питательная среда для народа, в ней его корни, оторвите народ от нее, и он завянет как скошенная трава». Необычно окончание этого очерка. Обращаясь к соотечественникам, Тихомиров просит проверить каждого свой нравственный запас, «завещанный освободителями Родины и пополнить произведенные в нем затраты».

Обращение И.А. Тихомирова к житию Преп. Иринарха помогло историку разобраться в прошлом, осмыслить настоящее и предвидеть будущее.

Предчувствуя надвигающуюся грозу, он сам невольно пророчествует: «Мы беспечно растратим нравственное богатство, не помня его, не следуя стопами наших предков. Тогда и ворота Лавры и келия Преподобного затворятся и лампады над их гробами угаснут»10.

Таким пророчеством заканчивает свой очерк Илларион Александрович Тихомиров.

Вслед за И. Забелиным и И. Тихомировым многие историки обратились к жизнеописанию Преп. Иринарха и подняли имя Святого на должную высоту, назвав Преподобного духовным вождем и «всенародным печальником страждущей Руси», «сокровищем русским неоскудным и неокрадным». А может быть, сам русский народ вновь востребовал Преп. Иринарха для молитвенного заступления перед новой страшной Смутой начала ХХ века.

Этот эпизод научной жизни И.А. Тихомирова требует более тщательного прочтения, автор подошел к нему только со стороны текста; в перспективе требуется взгляд на эту рукопись из материала биографического.

  1. ГАЯО. Ф. 582. Оп. 6. Д. 449.
  2. ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Д. 260.
  3. ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Д. 1960.
  4. ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Д. 213. Л. 17.
  5. Там же. Л. 17 об.
  6. Там же. Л. 17 об.
  7. Там же. Л. 19.
  8. Там же. Л. 18 об.
  9. Там же. Л. 18 об.
  10. Там же. Л. 19 об.

Изучение формирования русской нетитулованной знати до недавнего времени носило характер исследования преимущественно того круга семей, который издревле находился на службе у великих князей владимирских и московских. Судьба боярства других княжеств-государств Северо-Восточной Руси рассматривалась выборочно. Как правило, внимание к аристократической верхушке Рязани, Ростова, Суздаля или Твери обращалось чаще всего тогда, когда эти центры уже оказывались под непосредственным влиянием государя всея Руси. Исключение, пожалуй, составляет лишь новгородское боярство, что прежде всего связано с особой ролью данного региона в истории страны, известной сохранностью источников, а также многолетними археологическими раскопками, дающими богатый для научного анализа письменный и вещественный материал.

В настоящее время в историографии наметился процесс к более пристальному вниманию к судьбам региональных элит (см. работы В.Д. Назарова, Б.Н. Морозова, С. З. Чернова и др.). Ранее в работах Н.П. Лихачева, С. Б. Веселовского, А.А. Зимина и др. нашел отражение вывод, что большинство ее представителей не смогло пробиться в верхи столичной знати. Потомкам бояр, бывших еще недавно первыми лицами в независимых княжествах, в Москве пришлось довольствоваться куда менее значимой ролью, постепенно заполняя в XV-XVI вв. свободные ниши в развивающемся бюрократическом аппарате страны. Семьи ростовских землевладельцев в этом процессе исключением не были. Однако история последних за XII-XIV вв. имеет много лакун. Так, мало что известно о происхождении, родстве и преемственности политической элиты Ростовской земли XIII-XIV вв. с элитой доордынской эпохи. Даже для периода второй половины XII – первой трети XIII в. по существу нет развернутого ответа на вопрос, каким образом сложилась судьба потомков бояр, осмелившихся в 70-е гг. XII в. выступить против воли таких могущественных великих князей владимирских как Андрей Юрьевич Боголюбый († 1174) и его брат Всеволод Великое Гнездо († 1212). Между тем, сохранившийся до сего времени письменный материал частично дает возможность ответить, по крайней мере, на часть поставленных выше вопросов.

Во второй половине XII в. собирательное имя «Ростовци» начинает персонифицироваться. Так, в начале 20-х чисел июня 1177 г. князь Мстислав Ростиславич († 1178) слушал советы не своего родного дяди Всеволода Юрьевича, а «Добрыны Долгаго, Матея Шибутовича, и иныхъ злыхъ человекъ»1. В битве на Юрьевском поле у р. Липицы 27 июня сего года он был разбит. Дружина его бежала с поля боя. Среди павших в этом сражении летописцы называют Добрыну Долгого, Иванка Степанковича и Матея Шибутовича. «Инехъ, а Ростовци и боляръ все повязаша» люди Всеволода2.

Семьи указанных ранее бояр не были изгнаны с территории Северо-Восточной Руси. Путь в число великокняжеских слуг, очевидно, был для них закрыт. Однако, как показывают события первой трети XIII в., они смогли продолжить службу при дворе Константина († 1218) и его сыновей. Власть этих князей распространялась на значительную территорию. Помимо Ростова, они владели Ярославлем, Мологой, Угличем, Белоозером и Устюгом. Известно, что Воислав Добрынич в 1220 г. командовал судовой ратью ростовцев и устюжан в войне с волжскими болгарами. Они «отпущени беху преже еще вниз идуще воевати по Каме, и взяста по неи много градковъ, а селъ неколико, и пожгоша все, а люди изъсекоша, а иных въ пленъ поведоша»3. Дмитрий Иванович в 1230 г. сопровождал епископа Кирилла на утверждение в Киев4. Оба боярина служили ростовскому князю Васильку († 1238).

Иной была судьба боярина Еремея Глебовича. Впервые он упоминается в самом конце марта или начале апреля 1216 г. Тогда на предложение о союзе, переданного смоленским послом боярином Яволодом, старший сын Всеволода Великое Гнездо отправляет к Мстиславу Удатному и его «братьи» свое доверенное лицо. Как отмечают летописцы, им стал «воевода Еремеи от князя Костянтина из Ростова». Переговоры были удачными. И уже 9 апреля «на Великъ день» его сюзерен вместе «с Ростовъци» присоединился к объединенной смоленско-новгородской рати «на Городище на реце Сарре оу святои Марины» близ Переяславля Залесского5. Очевидно, в четверг 22 апреля того же года он мог принять участие в битве на р. Липице, где объединенная рать союзников нанесла поражение владимиро-суздальским войскам. Великим князем стал Константин Всеволодович. Его правление длилось недолго. 6 мая 1218 г. он умер6. Некоторые видные бояре, такие как Воислав Добрынич и Дмитрий Иванович, стали служить в Ростове у князя Василька Константиновича, а другие предпочли остаться при дворе его дяди и опекуна Юрия Всеволодовича († 1238). Среди них был и Еремей Глебович.

О службе Еремея Глебовича у владимирского князя сохранилось всего два упоминания в источниках. В 1220 г. «Юрьи Всеволодич посла брата своего Святослава на безбожные Болгары и с ними посла полкы своя». В этой рати великий князь «воеводство приказа Еремею Глебовичю». Поход был удачным7. В конце декабря 1237 г., узнав об осаде Рязани и Пронска, против войск Чингизидов великий князь Юрий собирает значительную силу. Ей назначен командовать его сын Всеволод († 1238). Вместе с ним с остатками дружин к Коломне пришли рязанский и пронский князья Роман Ингваревич и Кир-Михаилович. «Во сторожех» навстречу кочевникам выехал опытный воевода Еремей. В начале января 1238 г. они столкнулись с монголами. В ходе боя русская рать была отброшена к городским надолбам, где потерпела поражение. По словам летописца «бысть сеча велика, и убиша у Всеволода воеводу, Еремея Глебовича, и иныхъ мужии много убиша оу Всеволода»8.

Наряду с ростовцами, еще в княжение Юрия Владимировича († 1157) впервые у белозерской дружины упоминается в 1147 г. своя «тысяча» воинов9. Позднее в летописи фигурирует «Белозерскыи полкъ». В 1183 г. им командовал воевода Фома Ласкович10.

Судьба ростовцев в зиму 1237-1238 гг. сложилась по разному. Часть из них погибла вместе со своим князем на р. Сить, а другая предпочла сдать Ростов и Углич11. Оставшиеся в живых бояре и слуги Василька Константиновича позднее приняли участие в его захоронении «в церкви святыя Богородица в Ростове»12. В отличие от них, ярославцы оказали упорное сопротивление захватчикам. Их город после непродолжительной осады был сожжен. Часть местной дружины вместе с князем Всеволодом погибла 4 марта 1238 г., сражаясь на берегах р. Сить с войсками монгольского полководца Бурундая. Тогда с места боя из сыновей великого князя Константина вместе с остатками дружины удалось уйти лишь углицкому князю Владимиру († 1249)13. Прямой встречи с захватчиками удалось избежать лишь Белоозеру, где от нашествия укрылись княжеские семьи и ростовский епископ Кирилл14.

В Северо-Восточной Руси после переписи населения в 1257 г. появляется много ордынцев. Установление ига меняет политику местной знати по отношению к захватчикам. Она заводит нужные связи среди кочевой аристократии. Князья часто бывают в Орде. Однако и Ростов, и Ярославль, как и другие города Северо-Восточной Руси, все же собирают вече и выгоняют в 1262 г. имперских сборщиков налогов15. Независимость Орды от Монголии приводит ее к еще более тесным контактам с князьями Ростовской земли. Заключается ряд династических союзов. Наиболее известный из них – второй брак Федора Ростиславича († 1299) на дочери одного из ханов Орды. С его помощью князю удалось вернуть себе власть в Ярославле. Отголосок этих событий позднее запечатлен в легенде местных землевладельцев Долгих-Сабуровых16, чья родословная начинается в XIII в. от Атул-Мурзы17. Очевидно, одним из ее источников могло стать житие князя Федора.

Особенно много ордынцев было в Ростове. Часть из них перешла в православие. Сведения об этом сохранила повесть (или сказание) о житие царевича Петра, племянника хана Берке († 1266)18. Согласно ее версии, местный князь и епископ Кирилл женили Петра на дочери проживавшего в городе ордынского «вельможи». Сыну царевича Лазарю, внуку Юрию и правнуку Игнату позднее пришлось вести длительную борьбу с правителями Ростова за землю, отданную якобы прежним князем (Борисом или скорее всего Дмитрием) Петру для строительства монастыря и обеспечения его «жизни». При этом знатный ордынец изображен в повести как идеальный христианин19.

Исследователи повести, указывая на легендарность изложенных в нем событий, а также сетуя на его неизученность, тем не менее утверждают, что «в исторических документах не упоминается ни имя самого Петра, ни его потомков»20. Такой вывод представляется спорным, ибо еще А.А. Титов, описывая синодики Ростова, заметил, что в одной из рукописей Успенского собора записан «род игумена Петра царевича»21. Кроме того, недавно С. В. Сазонов опубликовал синодики церкви Воскресения и Иоанна Богослова, где также есть «род преподобнаго Петра царевича»22.

Текст повести обнаруживает незнание авторами ее письменной версии ряда штрихов биографии царевича. Так, например, синодики Ростовского Успенского собора содержат информацию, что Петр был игуменом в основанном им же монастыре. Духовную карьеру избрали и некоторые из его потомков. В «роде игумена Петра царевича» находятся имена «священноигумена Германа, инока Боголепа, иноку Иуолию». Сюда же, каким-то образом, был записан инок Антоний Ельчанинов. Его связь с родом Петра не ясна23.

По-видимому, Юрий, внук Петра, упоминается отдельно в одном из соборных синодиков Ростова. Он был женат на княгине Марии. В начале XIV в. (вероятно после смерти Кутлубуги в 1305 г.24) этот Юрий исполнял должность баскака Ростова25. Данное обстоятельство, если вспомнить историю о борьбе русских князей Олега и Святослава со слободами баскака Ахмата в Курском княжении в 80-е гг. XIII в., показывает, что причиной вражды местных правителей к потомкам Петра, скорее всего, могло стать отнюдь не их корыстолюбие. При поддержке местного населения князья вели упорную борьбу против экономического засилья ордынцев в своем отчинном городе.

В синодиках церкви Воскресения и Иоанна Богослова ростовского Кремля из рода «преподобнаго Петра царевича» поминали не только «Лазаря, Георгия, Игнатия», но и «князя Фому, Петра и княгиню Марфу»26. Этот перечень сильно отличается от лиц, находящихся в синодике Успенского собора. При этом три первых имени совпадают с теми, что даны потомкам царевича в сказании о Петре. По наблюдениям С. В. Сазонова, обе указанные ранее рукописи написаны одним почерком в 1680-е гг. Кроме того, они имеют вставки, сделанные рукой другого писца. В круг их входят поминальные записи рода Сергия Радонежского и царевича Петра27.

Источник этих записей в синодиках пока неизвестен. Поэтому трудно судить, являются ли упомянутые после Игнатия Фома, Петр и Марфа родственниками царевича Петра. Не исключено, что в протографе они могли быть записаны для поминания после его рода в конце свободной части листа рукописи. Такие случаи хорошо известны. Так, например, в синодике Коломенского Голутвина монастыря конца XVII в. к роду «чюдотворца Сергиu», где поминали «инока Кирилла, инwки Марии, Климонта, Стефанна, Петра, архiепископа Феодора» полууставом, другим, весьма корявым, почерком в начале XVIII в. приписали «Трафима» и «Димитрия»28. В данном случае именно палеографический анализ позволяет объяснить, почему в синодиках других соборов и монастырей два последних имени отсутствуют29.

Для изучения боярства Ростовской земли в конце XIII – начале XIV в. важное значение имеет перечень имен, сохранившихся в Устюжской кормчей. Эти лица связаны между собой семейными и кровными узами, а также временем смерти. Записи указывают о преставлении 18 мая раба божьего Петра Васильевича, а также Марины. Она была «Наумъкова сестра Лукzна». Очевидно, что Марина – жена Петра. Упоминание последнего с «-вич» свидетельствует о его знатности, происхождении из боярской среды. Кроме того, в рукописи есть записи о смерти 18 мая какого-то дьякона (?) и Елены. Она была «в землю положена» в январе следующего года. К сожалению, конец последнего предложения в рукописи практически полностью утрачен30. Впрочем, по смыслу можно догадаться, что здесь речь идет о месте их захоронения. Смерть всех лиц в один день могла быть связана либо с войной, либо с эпидемией. Первый вариант менее вероятен, так как ордынские рати и княжеские распри в конце XIII – начале XIV в. прошли мимо Устюга. Упоминание в записи, наряду с Петром Васильевичем, дьякона вряд ли должно сильно смущать. Исследование состава монашеской братии показывает, что до XVII в. основную ее часть составляли выходцы из привилегированных слоев служилого сословия страны31.

На этом фоне с точки зрения генеалогии более перспективной выглядит фигура одного из митрополичьих бояр. Так, в уставной грамоте Киприана Владимирскому Царево-Константиновскому монастырю от 21 октября 1391 г., наряду с Михаилом Биреевым, упоминается Юрий Протопопин32. Житие Сергия Радонежского отмечает, что вместе с боярином Кириллом из Ростова в Радонеж переселилась значительная группа знати. «От них же, – как отмечал Епифаний Премудрый, – есть Георгий, сынъ протопоповъ, с родом си, Иоаннъ, Феодоръ, Тормосовъ род, Дюдень, зять его, с родом си, Онисим, дядя его, иже послhди бысть диаконъ»33. М.Ф. Антонова и Д.М. Буланин толкуют данный фрагмент, будто Юрий был сыном простого протопопа34. Между тем, это не совсем корректно. Сам характер записи, первенствующее место, которое в перечне переселенцев он занимает, указание на «род сей», ближайших родственников и земляков выдают в Юрии Протопопове важную фигуру. Не был ли упоминаемый в 1391 г. Юрий Протопопин его сыном?

Такое тождество возможно. Как известно, в 1378 г. Сергий Радонежский и его племянник Федор Симоновский – важные адресаты посланий митрополита Киприана († 1406). С последним их объединяло неприятие великокняжеского выдвиженца на пост главы церкви – Митяя35. В Москве, будучи духовниками великого князя, они пользовались большим авторитетом. Не исключено, что Сергий и Федор могли рекомендовать Дмитрию Ивановичу († 1389) назначить в бояре к митрополиту Юрия, сына Юрия Протопопова.

Обращает на себя внимание и еще один факт. Это данная грамота 1390-1406 гг. некоего Юрия Юрьевича митрополиту Киприану на два починка – Березники и Трегизова – в Карашской волости Ростовского уезда36. Если указанное выше тождество верно, то можно предположить, что во всех трех случаях в источниках упоминается один человек. Следует учитывать, что в период, когда происходит переезд Юрия на земли Ивана Калиты, князю было отдано не только «княжение великое», но и «купно же и досталося княжение ростовьское к Москвh»37. Следовательно, переселение из одного княжества в другое, находившихся под властью одного правителя, вряд ли должно было повлечь за собой потерю бывшими ростовцами своих родовых земель.

О судьбе соседей Юрия Протопопина по Радонежу написано достаточно. В роде боярина Кирилла многие избрали духовную карьеру. У него с Марией было трое сыновей и одна дочь. Старший и младший сыновья Кирилла – Стефан и Петр женились при жизни родителей. Первый из них от брака имел двух детей – Климента и Ивана (будущий Федор Симоновский)38. Овдовев, он ушел в Покровский пречистой Богородицы монастырь, что в Хотькове. До 1342 г. здесь оказались и его родители. Очевидно, они постриглись незадолго до смерти. Память Кириллу и Марии отмечается 28 сентября39. В синодиках ростовской церкви Воскресения и Иоанна Богослова в разделе «род преподобнаго Сергия чудотворца» находится весьма ранний и оригинальный список из четырех лиц. Здесь записаны имена «схимонаха Илинарха, князя Андрея, Кирилла, Марии»40. Возможно, упоминаемый в синодиках Илинарх – отец боярина Кирилла; Андрей († 1353) – младший сын Ивана Калиты, владелец Радонежа, где позднее Сергий вместе со старшим братом Стефан основал на Маковце Троицкий монастырь. Таким образом, продолжателями рода боярина Кирилла могли быть только его сын Петр и внук Климент. От Стефана свой род выводили дворяне Иванчины41.

Наиболее полный перечень потомков Кирилла сохранил синодик Троице-Варницкого монастыря. Эта обитель основана на родине Сергия после обретения его мощей в 1422 г.42 А.А. Титов утверждал, что это произошло по инициативе ростовского архиепископа Ефрема († 1454)43. По летописи в 1427 г. он «поставленъ бысть епископомъ Ростову <…> априля 13, отъ Фотея митрополита»44. К сожалению, данный синодик довольно поздний. Его рукопись сохранилась в списке XIX в. На л. 1 об. для поминания первым указан род святителя Дмитрия Ростовского. Последняя вкладная запись на л. 43 об. относится к 1898 г. Основной перечень лиц здесь начинается после заголовка: «W успокоенiи душъ усопшихъ рабовъ Божiихъ». В разделе «Fамилiи вкладчиковъ» записан «Родъ Преподобнаго Сергiа, Радонежскаго Чудотворца». В Троице-Варницком монастыре поминали «схiмонаха: Кирилла, схiмонахини Марiи, Стефана, Климента, архiепископа Fеwдора, Петра, Матfа, Екатерины, Анны, епископа: Аfaнасiа»45. Несомненно, что все указанные лица имели прямое отношение к преподобному. Так, упомянутая источником Екатерина-жена его младшего брата Петра46. Отмеченный между ними Матвей, вероятно, их сын, а Анна – дочь Кирилла и Марии, жена Дюденя. Афанасий († 1363) – волынский епископ, митрополичий местоблюститель на Руси в 1353-1355 гг. Именно он во время поездки Алексия в Константинополь рукоположил Сергия в игумены основанного им монастыря47.

Дюденевы и Тормосовы в XV в. превратились в мелких землевладельцев в Радонеже. При этом они сохранили связи с Троице-Сергиевым монастырем. Иногда в качестве послухов обители они фигурируют в поземельных сделках. Небольшие вотчины Тормосовы в последней трети XV в. еще сохранили в волостях Корзеневе Московского и Кинеле Переяславского уездов48.

Пожалуй, лишь фигура тысяцкого Протасия, как это не покажется странным, достойного внимания пока не получила. Сведения об основателе московского боярского рода Воронцовых и Вельяминовых за XIV в., находившиеся в житие такого почитаемого в Москве святого, каким был Сергий Радонежский († 1392), в отличие от данных Киево-Печерского патерика и жития митрополита Петра († 1326), в роспись этой фамилии они не попали.

В житие Сергия, написанном Епифанием Премудрым в первой четверти XV в., сообщается, что родственник боярина Кирилла «Онисима же глаголют с Протасием тысяцкым пришедша [въ] тую же весь, глаголемую Радонhжь»49. Позднее в родословной росписи по Румянцевской редакции родословных книг 40-х гг. XVI в. утверждалось, будто «у Федора сын Протасей, приехал из Володимера с великим князем Данилом, да был у великого князя Ивана Даниловича тысетцкой»50. Частично это известие (в вопросе о службе) подтверждается данными житий митрополита Петра и Сергия Радонежского. Однако такие штрихи родословной легенды, как время и место выезда Протасия († после 1340), оказываются весьма сомнительными. Получается, что его связь во второй половине XIII в. с Владимиром и Суздалем житие Сергия не только не доказывает, но и опровергает. По источнику Протасий – уроженец Ростова, переселившийся в Москву лишь в конце первой трети XIV в. Поэтому достоверность легенды о его кровном родстве с потомками варяжского князя Шимона можно поставить под большой вопрос.

Еще одним знатным ростовцем был Аверкий. Житие Сергия Радонежского характеризует его, как «епарха градскаго, старoйшаго болярина ростовьскаго»51. По мнению В.А. Кучкина, Аверкий был наместником князя Константина Васильевича († 1365)52. В ростовском соборном синодике «вoчнаu памuть» читалась «Аверкiю Дмитрiевичю и с(ы)ном Георгiю, Матfею, Иваноу Аверкiевичемъ»53.

Имя Аверкия Дмитриевича в тексте синодика стоит после поминания великокняжеских бояр – Ивана Акинфовича, Семена Яковлевича, Константина Романовича, Алексея Петровича и Ивана Андреевича. Большинство из них служили в Москве. Иван, сын Акинфа Гавриловича Великого, последний раз был указан в источниках в 1348 г.54 Его внуки – крупные землевладельцы в Северо-Восточной Руси. Среди их вотчин в конце XIV в. можно обнаружить села и деревни под Ростовом, Угличем и Устюгом55. О Семене Яковлевиче летописи молчат. Однако в Москве в правление Семена Гордого († 1353) известен боярин Борис Семенович, возможно, его сын. В 1340 г. он был наместником в Торжке, а затем в течении 10 лет ту же должность Борис исполнял в Новгороде. Последний раз он упоминается в 1350 г. Сын Бориса Юрий – вотчинник Можайского уезда56. Нет никаких данных в источниках о Константине Романовиче и Иване Андреевиче. По-видимому, первый из них был сыном Романца, который в Орде 22 ноября 1318 г. «извлекъ великыи ножь и оудари въ сердце» великого князя Михаила Ярославича. Не исключено, что этот Романец служил у Юрия Даниловича († 1325)57. В 1297 г. князь женился в Ростове на дочери Константина Борисовича († 1307)58. Возможно, в связи с этим браком часть ростовцев могла перейти на службу в Москву. Впрочем, данное предположение нуждается в дополнительной аргументации.

Самым известным из указанных выше бояр был Алексей Петрович Хвост. У великого князя Ивана Красного († 1359) он занимал должность тысяцкого и был убит 3 февраля 1357 г. Среди причастных к заговору лиц летопись в 1358 г. называет «болших бояр» Михаила Александровича и его зятя Василия Васильевича59. Последний из них – внук Протасия-Вельямина. Благодаря анализу времени жизни упомянутых в синодике лиц, нетрудно установить, что Аверкий Дмитриевич и ростовский боярин Аверкий жили в первой половине XIV в. По-видимому, и синодик, и житие называют имя одного и того же человека. Запись Аверкия среди московских бояр, возможно, косвенно указывает на то, что и он по примеру Кирилла и его родственников также оказался на службе в Москве. Тогда становится очевидным, зачем Епифаний Премудрый называет Аверкия по имени в житии Сергия Радонежского.

С семьей тысяцких Вельяминовых тесные узы родства имел такой известный подвижник православной церкви как Кирилл Белозерский (в миру – Козьма, печатник боярина и окольничего великого князя Дмитрия – Тимофея Васильевича). Возможно, именно поэтому к представителю ростовского рода архимандриту Успенского Симонова монастыря игумен Махрищской обители Стефан († 1406) привел Кузьму († 1427), а Федор «приемлет его с радостию и тако постризает его съвръшено и дасть ему то же наименование Кириилъ»60. Таким образом, очевидно, что выходцы из Ростова и в конце XIV в. были связаны между собой не только в светской, но и духовной жизни.

Постепенный переход крупных землевладельцев на службу к великому князю владимирскому и московскому в XIV в. можно наблюдать и в соседнем Белоозере. Так, сохранившиеся до сего дня источники позволяют судить, по крайней мере, о двух крупных родах – Лихаревых и Монастыревых. Землевладение обеих фамилий разобрано А.И. Копаневым. В общих чертах исследователь описал процесс постепенного раздела и перехода по частям большинства вотчин Лихаревых во владение Кирилло-Белозерского монастыря. По актам А.И. Копанев установил земли, которыми в XV в. владели Роман Иванович Лихарев, его сын Семен; в конце XV – первой половине XVI в. их ближайшие родственники – Федор Никитич Лихарев и его сын Угрим61. Однако при работе с источниками он не полностью проанализировал летописный материал. В результате от его внимания ускользнуло очень важное известие о службе у великого князя Василия († 1425) предка фамилии – Ивана Лихоря. 25 октября 1395 г. в Нижнем Новгороде во время его взятия войсками ордынского царевича Ентяка и князя Семена Дмитриевича Суздальского находилось трое московских воевод. Это были Владимир Данилович Красный Снабдя, Григорий Владимирович Холопище и Иван Лихорь62. Сын последнего – боярин Роман, как отмечает житие Кирилла Белозерского, материально поддерживал обитель, жалуя ей в разные годы от 50 до 100 мер зерна. После смерти игумена Кирилла Роман Лихарев передал свое село «манастырю Пречистыя, иже есть и донынh в память его»63.

Однако не все местные крупные землевладельцы поддерживали начинания Кирилла. В его житие содержатся примеры, как «нhкый же человhк, Андрhй именемъ» (Андрей Захарьич или Андрей Кормилицын?), а также «нhкый боляринъ Феодоръ именем», наоборот, им противодействовали64.

Не менее интересна судьба смоленского по происхождению рода Монастыревых. История землевладения и переход вотчин этой фамилии в распоряжение Кирилло-Белозерского монастыря подробно разобраны в трудах А.И. Копанева и С. Б. Веселовского65. По источникам хорошо известно, что во второй половине XIV в. Монастыревы стали активно родниться с представителями московской нетитулованной знати. Они служат великим князьям, в следствии чего теряют свой титул. Однако до этого у них была не менее интересная судьба, о которой до сих пор достоверно мало что известно, так как противоречивая версия А.И. Копанева при самом тщательном разборе родословных источников оказывается несостоятельной.

Дело в том, что А.И. Копанев фактически учел в работе сведения только одной – поздней, третьей (Пространной) редакции – росписи Монастыревых. Она была ему известна по тексту родословной, открывавшей приписные главы к Румянцевской редакции родословных книг (40-е гг. XVI в.), а они возникли не ранее 60-х гг. XVI в.66 Между тем, данные двух других редакций росписи Монастыревых, сохранившихся в большинстве списков редакций – 43 главы с приписными, Компилятивной, Патриаршей, редакции в 81 главу, им для исследования привлечены не были. Поэтому А.И. Копанев не смог проследить ни развитие, ни трансформацию легенды о родственных связях Монастыревых с княжескими семьями Северо-Восточной Руси в XIV в.

Между тем, в первой (Краткой или Сокращенной?) редакции росписи Монастыревых, размещенной в списках редакции в 43 главы с приписными и Компилятивной, кроме записи о выезде из Смоленска, нет ни слова о степени родства этой фамилии с правящей в Москве династией. Здесь находится лишь информация о браках дочерей Д.А. Монастырева († 1378).

Более подробны Патриаршая и близкая к ней редакция в 81 главу. Они содержат вторую редакцию росписи Монастыревых. Здесь находится подробный рассказ о родственных связях фамилии с великокняжеской семьей, но не в том ключе, как это дано в Румянцевской редакции. В одном из списков росписи отмечается: «А у княз Федора С[вя]тославича брат был меньшои княз Юрье, а женился, взял за себя княз Васильеву дочь Ярославского. А у княз Юрья сын Олександр и после отца своего купил вотчину на Белеозере у княз Федора да у княз Романа. А жил княз Олександр Юрьевичь у бабки своеи у княгини Настасьи Ярославскои в монастыре, и потому и прозвали ево Олександръ Монастырь»67. Итак, оказывается, что первоначально в двух редакциях росписи Монастыревых нет ни слова о родстве с семьей белозерских князей. Более того, именно Александр Юрьевич, а не его бабка Анастасия покупает для себя вотчину у белозерских князей. Его прозвище вызвано не тем, что он был вскормлен в монастыре, а тем, что Александр позднее здесь жил сам. Таким образом, казалось бы стройная версия А.И. Копанева в ряде деталей по данной редакции росписи Монастыревых не находит подтверждения. И это неслучайно, ведь исследователь при работе с источниками сделал ряд весьма спорных отождествлений. Так, по мнению А.И. Копанева, княгиня Анастасия была женой князя Василия Васильевича, который умер после 1375 г., но до Куликовской битвы 1380 г. Однако, такой вывод не подтверждается источниками. На самом деле, князь Василий умер не позднее 1391 г. Правителем Ярославля в это время впервые был назван его сын Иван68. Поэтому незаслуженно отвергнутое А.И. Копаневым родство Василия Давыдовича Ярославского († 1345) и Ивана Калиты, как о том упоминает Комиссионный список середины XV в. младшего извода Новгородской I летописи, остается в силе69. Впрочем, источники знают Евдокию († 1342), а не Анастасию70. Следовательно, последняя не была женой Василия. Поэтому из всех ярославских князей на выбор остаются лишь двое, либо сын Всеволода Константиновича Василий († 1250), либо его внук Василий Васильевич.

Определенные сомнения вызывает и предложенная А.И. Копаневым реконструкция родственных связей Монастыревых с белозерскими князьями. Если Феодора-Феодосия – жена Федора Романовича, как на том настаивал исследователь, то у нее не могло быть сыновей по имени Федор и Роман, продавших земли Анастасии. А.И. Копанев оставил без внимания факт, что в данном случае речь идет о князьях, правивших на Белоозере в первой трети XIV в. С такими именами в это время в Северо-Восточной Руси действуют лишь дети Михаила Глебовича († 1293). Этот князь был женат на дочери ярославского князя из смоленской династии Федора Черного71. Если родословная Монастыревых не путает имен, то выясняется, что ее звали Феодорой. Правда, такое же имя носила и жена князя Глеба Васильковича. Никакого отношения к Феодосии († после 1389), дочери Ивана Калиты, она не имела72. Итак, оказывается, что отцом Александра Монастыря, если и был Юрий Святославич, то он точно никак не мог быть братом дорогобужско-вяземского князя Федора73. У последнего, согласно харатейному синодику московского Успенского собора, известны братья Иван, Михаил и Глеб († 1340)74. Однако данный источник ничего не знает о Юрии. Это весьма странно, если он, действительно, брат Федора Святославича и родственник великокняжеской семьи, но вполне объяснимо, если данного родства не было. Реальный Юрий, отец Александра Монастыря жил в конце XIII в. – начале XIV в., т.е. на несколько десятков лет раньше, чем это считал А.И. Копанев75. Появление этого выходца из Смоленска на Белоозере, возможно, обусловлено родством Юрия с князем Федором Черным, а, следовательно, и его зятем Михаилом. Таким образом, можно прийти к следующим выводам:

  1. к образованию вотчин Монастыревых на территории Белозерского княжества в первой трети XIV в. Иван Калита и его дочери никакого отношения не имели;
  2. составители первоначальной родословной легенды фамилии ничего не знали о земельной сделке предков Монастыревых;
  3. составители второй редакции, очевидно, использовали какой-то документ из семейного архива (купчую грамоту на землю?), где не было ни слова о княгине Феодоре и ее родстве с Иваном Калитой; сюда вписывается лишь летописное известие о втором браке Семена Гордого; при этом предок Монастыревых – Юрий Святославич – становится под пером автора данной редакции росписи родным братом тестя великого князя – Федора Святославича.
  4. составители третьей (Пространной) редакции росписи несколько изменяют характер ее информации, покупателем становится не Александр Монастырь, а его бабка Анастасия, причем у последней появляется сестра Феодора, мать князей Федора и Романа.
Таким образом, как и в случае с выходцами из Ростова, крупные землевладельцы из Белоозера постепенно в XIV в. переходят на службу к великим князьям владимирским. Отсюда становится понятным великое оскудение людьми и богатством местных князей, их временные кормления, а затем и постоянная служба в пределах и за границами Московского княжества.

Приложение № 1
Глава 77.
Род Долъгих-Сабуровых.
Прииде из Болшие Орды со князем Федором Мстисловичем Атул-Мурза Алдановичь, а с ним пришло тотар дватцать тысечь царева двора в Ярославь провожати княз Федора Мстисловича. И Отул-Мурза в Ярославъле крестился, а во крещение имя ему Борис. А тотар отпустил из Ярославля в Болшую Орду, а сам Борис приехал из Ярославля в Володимер к великому князю Олексанъдру Невъскому. И княз великии у себя велел ему быт[ь] в боярех. А у Бориса сын Осип. А у Осипа сын Матвеи. А у Матвея сын Федор Сабур.
А у Федора дети: Петр, был околничеи у великого князя Дмитрея Ивановича Дансъкова, да Федор, да Григореи, да Симон, да Яков, да Иван; и у тех четырех детеи не было.
А у Петра Федоровича дети: Микита да Яков. А у Микиты дети: Онъдреи да Дмитреи. А у Якова дети: Данило да Темер, да Пятои.
А у Федора Федоровича дети: Дмитреи Голова, да Федор, да Тимофеи Клюр, да Костенътин, да Роман, да Иван. А у Федора Федоровича сын Тимофеи. А у Тимофея дети: Юрье да Захар[ь]я. И Захарья был в Суздоле у Спаса в чернцах, детеи у нево не было.
(См.: РГАДА. Ф.181. Рукописное собрание библиотеки МГАМИД. № 173/278. Родословная книга 1664 г. князя А.И. Лобанова-Ростовского. Л.393.)
Приложение № 2 (а)
Глава1 12.
РОД МАНАСТЫРЕВЫХ БЕЛОЗЕ-
рьцов.
Из Смоленска пришли. Александр Монастырь, а у него были три сына: большои Дмитреи, другои Иван, третеи – Василеи.
А у Дмитрея сынов не было, 6 дочерей была у него: 1-я – Огрофена – за Иваном за Ондреевичем за Хромово, другая – за Чепенком2 , третья – за Олександром за Белеутовым, четвертая – за Семеном за Меликовым. //
А у Ивана дети: Федор да Григореи.
А у Василья дети: Василеи да Дмитреи, да Давыд, да Роман.
А у Федора Иванова сына Олександрова дети: Василеи, бездетен, другои Олександр, третеи Борис, четвертои Судук3 , пятои Костентин, шестои Василеи Безногои, семои Микула.
А у Григорья дети: Иван Ельда да Федор, да Юрьи, да Иван Манастырев.
А у Васильева сына у Василья Александрова сын Данила.
А у Дмитрея дети: Ондреи да Иван.
(См.: РГАДА. Ф.181. Рукописное собрание библиотеки МГАМИД. № 174/280. Л.112-112 об.)
Приложение № 2 (б)
Род1 Манастыревых Белозерцов.
Из Смоленьска пришли. Александро Манастырь, а у него были 3 сыны: большои Дмитреи, 2-й Иван, 3-й Василей.
А у Дмитрея сынов не было. А было у него 6 дочерей: 1-я Огрофина – за Иваном за Ондреевичем за Хромым, 2-я – за Чепечкою, 3-я – за Олекса[н]дром Белеутовым, 4-я – за Семеном за Ми[лю]ковым.
А у Ивана дети: Федор да Гаврила.
А у Василья дети: Василеи да Дмитреи, Давыд да Роман.
А у Федорова сына Александрова дети: Василеи, бездетен, 2-й Александр, 3-й Борис, да Судок, 5-й Костянтин, 6-й Василеи Безнос, 7-й Микула.
А у Григорья дети: Иван Елда, да Федор, да Юрьи, да Иван [Мона]стырев.
А у Василья Васильевича Александрова сына сын Данило.
А у Дмитрея дети: Ондреи да Иван. //
А у Петра2 дети: Григореи да Василеи, да Александро Кнут, да Повивъка, да Иван Чорнои, да Бируха3 , да Онъдреи Горбатои, да Онъдреи Немои, да Михаило, да Васюк.
А у Михаила дети: Лета да Обора, да Федор.
А у Олександра сын Александр же Сирота да Федор, // да Башина.
А у Судока дети: Василеи Ерш да Федор, да Офонасеи.
А у Костянътина дети: Федор да Онъдреи, да Матфеи, да Онъдреи Меньшик.
А у Васил[ь]я дети: Тимофеи да Иван.
(См.: РГАДА. Ф.181. Рукописное собрание библиотеки МГАМИД. № 67/90. Л.99 об., 106-106 об.)
Приложение № 2 (в)
Глава 66.
Род Монастыревых Белозерцов.
В лето 6853-го году княз великий Семион Ивановичь Гордои женился у княз Федора С[вя]тославича. И княз Федор С[вя]тославичь приехал к великому князю Семиону Гордому служит[ь] с Вязмою и з Дорогобужем. И княз великий дал князю Федору вотчину Волокъ со всем.
А у княз Федора С[вя]тославича брат был меньшои княз Юрье, а женился, взял за себя княз Васильеву дочь Ярославского. А у княз Юрья сын Олександр и после отца своего купил вотчину на Белеозере у княз Федора да у княз Романа. А жил княз Олександр Юрьевичь у бабки своеи у княгини Настасьи Ярославскои в монастыре, и потому и прозвали ево Олександръ Монастырь. А у него три сына: болшои Дмитреи, да Иван, да Василей.
А у Дмитрея сынов не было, а было у нево шесть дочереи: первая – Огрофена – была за Иваном Ондреевичем Храмова, друга

Весело жилось интеллигенции г. Ростова Ярославской губернии в 30-е и 40-е годы. 4-5 домов богатых молодых купцов давали тон и пример всему городу. Вечеринки, иногда балы поочередно давались именитыми гражданами и чиновниками. Почти во главе всего движенья стоял представитель 400-летней ростовской фамилии, Потомственный Почетный гражданин Петр Васильевич Хлебников…

А.Л. Кекин1

Проблема генеалогии является одной из ключевых в общей стратегии изучения истории российского предпринимательства. Сегодня практически неизвестно такое явление, как купеческая семья, а ведь именно семья и семейное дело являются одним из непременных условий складывания буржуазного способа производства, которое определяется жесткой необходимостью не просто преемственности предпринимательских усилий, перенимания профессиональных торгово-промышленных навыков, но, прежде всего, производством и воспроизводством капитала. Капитал, накопленный одним человеком, неизбежно распыляется с его смертью; переданный в руки наследников, он приобретает возможность многократно умножаться, расширяя предпринимательскую деятельность и, следовательно, производство материальных благ. Генеалогия русских купеческих родов способствует прояснению вопросов переливов капиталов, их фамильной преемственности, определению устойчивости и продолжительности (длительность – успех, краткость – неудачу) самого предпринимательского дела2. Обратимся к истории и генеалогии семейства ростовских купцов Хлебниковых, одному из самых древних, состоятельных, заметных и уважаемых на протяжение по крайней мере 200 лет. Если в Ростове XIX-го века считалось, что род Хлебниковых насчитывает 400 лет, значит, так оно и было. Известный ростовский собиратель древних рукописей, владелец обширной библиотеки, одним из украшений которой был так называемый «Хлебниковский летописец», П.В.Хлебников, вероятно, обладал неоспоримыми свидетельствами и доказательствами столь древнего происхождения своей фамилии. Мы же, как самыми ранними, располагаем источниками, относящимися лишь к началу XVII в., и можем говорить о 1619 г., под которым в Ростове впервые документально зафиксирована фамилия Хлебниковых. Носители этой фамилии – посадские «Иванка да Федка»3, имеющие полдвора у Всех Святых на Заровье; «Ромка»4 (у него тоже полдвора, и он скитается по миру); обнищавший «Иванка»5 (его двор у «Веденья Пречистыя Богородицы»), «Костка»6; здесь же упомянут некий «Филка Хлебник»7 – у него полдвора, а фамилия может означать род занятий.

Проходит 27 лет, и по Переписной книге 1646 г. в Ростове числятся уже более 20-ти представителей исследуемого рода. Среди – них потомки некоего Авдея Хлебникова: Федот, Иван, Савва, Рокита8. Их родственная связь с Хлебниковыми, проходящими под 1619 г., несомненна, но выявить ее пока не удалось.

По документам 2-ой пол. XVII в. хорошо прослеживается род Савелия Авдеевича Хлебникова. Под 1678 г. значатся: во Всесвятской десятне его сын Калистрат Савельевич с детьми «Микифоркой, Ивашкой, Ивашкой же, Степкой»9, и дети Никифора – «Васка и Кирюшка»10, а также «Федка Калистратов с. Хлебников11.

В Покровской десятне живут «Мишка Федотов с. Хлебников» и его дети «Андрюшка и Игнашка»12.

В 80-е годы XVII в. в Ростове продолжают значиться почти все вышеназванные лица. В Покровской десятне – Михайло Федотов с. Хлебников13; в десятне Всесвятской Иван Авдеев (торгует хмелем)14; Калистрат Савельев с детьми (пашет пустошью)15; бобыль «Савка Авдеев» (извозничает)16, Федор Калистратов17; в приходе ц. Воскресенья – «Федотка Авдеев с. Хлебников, пашет лук да чеснок, по торошкам торгует»18, Савелий Хлебников (двор его во Всесвятской сотне)19. Налицо потомки Авдея Хлебникова и наметившееся занятие ряда представителей его рода – торговля. Кроме того, заметна одна из ответвившихся боковых линий фамилии: в Леонтьевском приходе живет «Родка Пятой с. Хлебников» (огород, извозничает), и его потомки20.

Документы конца XVII в. позволяют сделать вывод о достаточно успешной торговле Хлебниковых. Под 1692 г. числятся лавки: в москательном ряду посадского Микифора (владеет после Калистрата Хлебникова)21, Степана Калистратовича Хлебникова (по купчей от Калистрата Хлебникова)22; в рыбном ряду – посадского Сидора Хлебникова23, «Микиты Иванова, с. Хлебникова» (купчая на Ивана Хлебникова)24; в солодяном ряду – Калистрата Савельева с. Хлебникова (купчая на Савелья)25.

Потомки Калистрата Савельевича Хлебникова по линиям его сыновей Ивана–большого, Ивана-меньшого и Никиты-Никифора проходят через весь XVIII век.

В 1709 г. во Всесвятской десятне живут оба Ивана с семьями. У Ивана-большого дети: Алексей 14 лет, Иван 12 лет, Григорий 6 лет; при нем же взрослые племянники – Василий, Семен и Яков Никифоровичи Хлебниковы. Василий имеет сыновей Алексея и Петра; Семен – Никифора26.

Рассмотрим историю и генеалогию фамилии Хлебниковых по сформировавшимся к началу XVIII в. родам.

Род Ивана-большого Калистратовича Хлебникова (род. ок. 1672)27.

И.К. был женат на Ксении Мартыновне. Под 1749 г. названы два его сына: Алексей и Григорий.

Алексей Иванович Хлебников (род. ок. 1695 – сконч. ок. 1778)28 имел троих сыновей: Никиту большого, Ивана и Никиту меньшого.

Никита Алексеевич большой (род. ок. 171629 – 1778, 19 ноября)30. В документах второй половины XVIII в. значится, как купец 2-ой гильдии с капиталами от 4000 до 5000 р. Предположительно торговал мануфактурными и рыбными товарами. Исполнял выборные городские должности: в 1778 г., например, был бургомистром31. С женой Федорой Яковлевной имел единственного, рано умершего сына Михаила Никитича (род. ок. 1742 – сконч. ок 1775)32, женатого на Василисе Григорьевне (род. ок. 1743)33, происходившей из богатого и знатного рода купцов Кекиных34. Их сын Василий Михайлович (род. ок. 1763)35 воспитывался не только матерью, бабкой и родным дедом, но и его холостым братом Никитой Алексеевичем меньшим.

Никита Алексеевич меньшой (род. ок. 1738)36 – купец 2-ой гильдии. Торговал мануфактурой. Анализ документов, характеризующих его предпринимательскую деятельность в 70-80-е гг. XVIII в., позволяет говорить о нем, как о крупномасштабном торговце мануфактурными (белый и суровый холст, сандальная пестрядь, «салфедное» полотно, бумага) и рыбными товарами37, оперировавшем и валютой38. В этот период Н.А. Хлебников кредитовался в Астраханском коммерческом банке. Размеры денежных ссуд, которые он брал, варьировались от 3-х до 5-ти тысяч рублей; ряд кредитов предполагался для родственника – Семена Ивановича Хлебникова. При чем, Н.А. не только регулярно брал ссуды, но и так же регулярно ссужал (явно, не без выгоды для себя) небольшие суммы: – 1778 г. – 5 руб., 1781 г. – 20 р., 1783 г. – 150 р. 16 с четвертью к., 1784 г. – 300 р., 1789 г. – 193 р. 12 к.39. Если учесть, что во всех вышеназванных случаях мы имеем дело с конкретными фактами взыскания долга через суд, то можно лишь предполагать, какого размаха достигали ростовщические операции Н.А. Торговлю свою он вел не единолично, а с помощью приказчиков: Привалова (ярославский мещанин, 1781)40; Мамзерева (1783)41, М.Я. Малцева и П.М. Кожевникова (ростовские 3-ей гильдии купцы, 1787)42. В этот период в торговых операциях своего двоюродного деда участвует и 24-летний Василий Михайлович Хлебников. «Верющее письмо», выданное ему Никитой Алексеевичем 22 февраля 1787 г., наделяет его обширными полномочиями: «…Посланные [к Василию] в Астрахань белой и суровой холст, сандальную пестрядь, салфедное полотно, бумагу, олово и разныя мануфактурныя и немецкия мои товары за наличныя деньги и за векселя людям отдавать в сроки, векселя писать на мое Хлебникова имя, за неплатежи по прошествии сроков векселя протестовать, по оным проценты взыскивать, и в чем надлежит, расписываться. Там же в Астрахани и в прочих городах внутренния и заморския разныя товары покупать и продавать с настоящей в таможне запискою. Оставшияся деньги и купленныя товары, какия надлежат, доставить ко мне в Ростов. Я тебе во всем вышеписанном верю»43. Другим верющим письмом на имя Василия (дек. 1787) Н.А. дает распоряжения относительно торговли в Саратове: «...высланныя тобой водной коммуникацией из Астрахани рыбныя мои товары в Саратове продавать, а за непродажею в верховыя города отпущать»44. Если учесть факт наличия у Н.А. Хлебникова особого счета в Москве, то можно говорить о движении Хлебниковских капиталов в достаточно широком ареале. Вложение оборотных средств шло не только в торговлю, но в производство (в Ростове Никита Алексеевич имел кирпичный завод, построенный в 1785 г. на городской выгонной земле)45, и строительство: имел два деревянных дома во Введенском приходе46, а также в общем с племянником владении один каменный с лавками дом внутри города, построенный в 1784 г. на месте деревянного строения47; приобретал пустопорожние земли в Ростове, где также предполагал строить дома. Так, в 1788 г. ему разрешалась постройка деревянного дома на пустопорожней каменщичьей земле48, и тогда же ему выделялось место на «вновьпрожектированной Семеновской улице» для построения на каменном фундаменте деревянного дома вместо отошедшей под дорогу крепостной его земли в Предтечевском приходе49; в 1792 г. были приобретены пустопорожние земли в Горицах50.

Весомые капиталы и соответствующая собственность придавали Никите Алексеевичу и определенный вес в обществе. В конце 80-х гг. он избирался на должность градского головы51, в 1791 г. был старостой Спасской, что на площади церкви52.

Предполагалось, что все обширные капиталы и немалая собственность Н.А. перейдут по наследству Василию Михайловичу, но…8-летняя тяжба (1782-1790) с купцом Гогиным, у которого еще Никитой Алексеевичем-большим, «якобы насильством», был захвачен и увезен из г. Царицына «скотчатый» рыбий клей (75 пудов на сумму 2 777 р. 29 к)53, где Никита-меньшой выступал поверенным вдовы брата Федоры Яковлевны, закончилась выигрышем истца. При чем, пострадала и ответчица (уже лишившаяся к тому времени почти всего имущества, которое пошло на оплату долгов мужа)54, и ее поверенный. Им пришлось не только вернуть деньги Гогину, но и оплатить все расходы по судопроизводству. Василий Михайлович избежал подобной участи. Он сумел доказать, что еще при жизни был отделен дедом Никитой-большим. При чем, его утверждение засвидетельствовали 7 священнослужителей, 6 канцелярии служителей, 1 секретарь, 3 купца 2-ой гильдии, 63 купца 3-ей гильдии, 43 посадских, 9 разночинцев, а всего 132 человека. Василий утверждал также, что свой капитал он нажил собственными трудами, но это его заявление свидетели не подтвердили55.

Так или иначе, но имущество свое он сохранил. На 1793 г. в его владении состоял общий с матерью в Спасском, что на площади, приходе, каменный дом с лавками; унаследовав ее земли в Предтечевском (две), Козьмодемьянском (одна) приходах, два деревянных дома и порожнюю землю бабушки в Покровском приходе, взяв за женой Марфой Васильевной в числе приданого деревянный дом и землю в Предтечевском приходе56, Василий Михайлович, как и его предки, являлся одним из самых состоятельных и уважаемых ростовских граждан. Под Приговором ростовских купцов и посадских, которым в градское общество принимались бывшие сокольи помытчики (1800), подпись его среди ста ростовцев стоит одной из первых57. В 1801 г. ростовское купеческое общество делегировало его на коронацию императора Александра I58. А.Я. Артынов называет В. М. Хлебникова в числе передовых ростовских купцов, составлявших в начале XIX в. своеобразную купеческую биржу, собиравшуюся под открытым небом «почти каждодневно в кружок на стоянку и всегда против лавки Малышева»59. Предметом их бесед были не только цены, товарообороты, капиталы и товары – очень часто речь заходила о старине, о рукописях и событиях, в них описанных, о ростовских князьях...

В 1779 г. в семье В.М. и М.В. Хлебниковых после Настасьи, Ивана (1787), Алексея (1790), родился четвертый ребенок – Петр, будущий наследник всего состояния своих предков Петр Васильевич Хлебников60 – первый ростовский журналист, первый искусствовед, общественный деятель, глава местной партии «вотчинников»...

Вторая ветвь рода Алексея Ивановича развивалась по линии его внука от среднего сына Ивана Семена Ивановича Хлебникова (род. ок. 1755 – сконч. ок. 1802)61.

С. И. приходился обоим Никитам (большому и меньшому) двоюродным братом. Думается, что они принимали в нем участие, т.к. в кон. 70-х гг. брали по его доверенности кредиты в Астраханском коммерческом банке62.

К 1782 г. Семен Иванович уже имеет своего приказчика – ярославского мещанина Привалова63, а в 1791 г. он пишется уже во 2-й гильдии с капиталом 1050 р.64

От жены Пелагеи Алексеевны были дети Василий (род. ок. 1777), Михаил (род. ок. 1781), Петр (род. ок. 1785)65.

В 1793 г. Василий Семенович Хлебников – 3-ей гильдии купеческий сын – имел в Ростове деревянный дом и при нем огородную и сенокосную земли по Московской улице, а также 2 пустопорожние земли в Предтечевском и Покровском приходах66.

В 1802 г. после недолгих хлопот семейство В.С. (жена Анна Афанасьевна, дети Алексей, Николай, Екатерина, Вера) переписалось в 3-ей гильдии Санкт-Петербургское купечество67.

Род И.К. Хлебникова продолжился и по линии его младшего сына Григория Ивановича (род. ок. 1703, жена Ксения Козминична)68, который имел двоих детей – Михаила (род. ок. 1735 – сконч. ок. 1791, жена Федосья Тихоновна, умер бездетным)69 и Алексея.

Алексей Григорьевич Хлебников (род. ок. 1746)70 занимался соляными подрядами. В 70-е гг. XVIII в. А.Г. осуществлял поставки соли из Нижнего Новгорода в Ростов и Нерехту через Ярославль, где она сначала складировалась «в бугор», а потом – первым зимним путем «без промедления» – отправлялась в Ростов71; в Нерехту соль транспортировалась по Волге до ледостава. О размере поставок можно судить по следующим цифрам: в 1779 г. им было поставлено в Ростов 80 тыс. 28 пуд. пермской соли, в Нерехту – 39 тыс. пудов эльтонской соли. В 1780 г. Алексей Г. «с товарищи» уже ставил соль не только в Ростов и Нерехту, но и другие города наместничества (245 тыс. 652 п. 11,5 ф.); в 1781 г. объем поставок вырос до 488 тыс. 49 пуд. 228 ф. соли72.

Соляные подряды были делом хлопотным, но прибыльным. К 1791 г. Алексей Григорьевич числился уже по 2-ой гильдии с капиталом 5100 р73. В его владении состоял деревянный дом с огородной землей и яблоневым садом (Леонтьевский приход), который вместе с сенокосной землей в Никольском, что у Варниц, приходе, он купил в 1786 г. по сходной цене (за все 100 р.) у ростовских купцов В.В. и М. В. Милютиных74.

С женой Маврой Васильевной (род. ок. 1746) имел сыновей Александра (род. ок. 1773), Димитрия (род. ок. 1780) и дочерей Авдотью (1779), Евпраксию ( 1781), Наталью (1788), Александру (1790), Анну (1774)75.

Сын А.Г. Александр Алексеевич Хлебников был женат на крестьянской дочери Анне Ивановне (род. ок. 1773). Унаследовал отцовский дом, но соляными подрядами не занимался, «вел торг разными товарами»76.

В 1794 г. у него родился сын Михаил Александрович, будущий благотворитель Ростова77.

Род Никифора Калистратовича Хлебникова

Развивался по линиям его сыновей Василия и Семена (Яков был бездетным).

Василий Никифорович и Ирина Васильевна (род. ок. 1678) Хлебниковы имели четверых сыновей: Алексея, Петра, Григория и Ивана78.

У Алексея Васильевича Хлебникова (род. ок. 1705) с женой Анной Ивановной был единственный сын Илья.

Илья Алексеевич Хлебников (род. ок. 1733) по документам второй половины XVIII в. проходит, как купец 3-ей гильдии с капиталом от 500 р. до 1050 р79. Имел деревянный дом с дворовой и огородной землей в приходе церкви Леонтия на Заровье80 и 10 деревянных лавок вне пределов города, которые он выстроил в 1778 г.81 Под 1779 г. числился в двойном раскольническом окладе82. Был женат на Ульяне Семеновне (род. ок. 1733). Их дети Михаил, Яков, Григорий, Димитрий вели торг «в разных городах разными товарами»83.

Михаил Ильич Хлебников (род. ок. 1756) к 1793 г. построил деревянный дом в приходе Крестовоздвиженской церкви. С женой Дарьей Петровной имел сыновей Петра (род. ок. 1792) и Алексея (род. ок. 1793)84.

Яков Ильич Хлебников (род. ок. 1762) был женат на своей дальней родственнице Ирине Ивановне (род. ок. 1770), брак с которой был бездетным85.

Григорий Ильич Хлебников (род. ок. 1764) от брака с женой Анной Ивановной (род. ок. 1769) имел сына Василия (1792) и дочь Пелагею (1791)86.

Сведениями о Димитрии Ильиче Хлебникове (род. ок. 1770)87 мы не располагаем.

У Семена Никифоровича Хлебникова (род. ок. 1690 г.) было двое сыновей – Никифор (род. ок. 1708)88 и Федор (род. – сконч. ок. 1791)89. Федор женат не был, а сын Никифора Иван (сконч. ок. 1791)90, до сер. 70-х гг. XVIII в. находившийся одном капитале с дядей Федором Семеновичем, и очевидно, им воспитанный, вкладывал крупные средства в капитальное строительство. Так, в 1780 г. И.Н. Хлебникову выделялись места под строительство 6-ти каменных домов с лавками в кремле города91, которые в дальнейшем перешли по наследству к его жене Прасковье Михайловне и сыновьям Алексею (род. ок. 1769) и Ивану (род. ок. 1781)92.

К 1792 г. (уже будучи вдовой) по разделу с Алексеем П.М. вместе с Иваном владела двумя каменными домами с лавками (построены 1781), налоговая плата за которые в казну города составляла 100 р. в год и в тот период являлась по Ростову наивысшей93.

Алексей Иванович Хлебников имел «внутри крепости дом в 4 покоя наверху и внизу 4 лавки, да две полатки для служб, да два сплошных дома с 30-ю лавками»94.

По документам конца XVIII в. известно, что Алексей Иванович торговал рыбой95.

Его младший брат Иван Иванович Хлебников в 1796-1806 гг. хлопотал о выделении ему места под постройку каменного дома в Вознесенском приходе «на крепостной его земле» («крепость» на землю была дана его дедам – родному и двоюродному – Никифору и Федору Семеновичам Хлебниковым в 1759 г.)96. К 1798 г. Прасковья Михайловна выделила Ивана, себе оставила 7 лавок, которые сдавала в аренду во время ярмарки; в них производилась торговля «сукнами немецкими, мазиритскими, русскими, тканями с набойками и выбойками»97. Лавки эти должны были перейти по духовной П.М. ее дочери Ирине Ивановне Хлебниковой, но поскольку условия духовной были нарушены, лавки, после долгих судебных разбирательств, поступили во владение сыновьям98.

Род Ивана Калистратовича-меньшого Хлебникова

Развивался по линии его сына Алексея Ивановича Хлебникова (род. ок. 1710 – сконч. ок. 1791)99. С 1776 г. он добавляет к своей фамилии приставку «и Терентьев»100. Имел сыновей Григория (род. ок. 1733), Тимофея (род. ок. 1736), Ивана (род. ок. 1737)101.

В 1783 г. Иван Алексеевич Хлебников и Терентьев числился купцом 3-ей гильдии с капиталом 550 р.102 и принимал участие в строительстве домов для городничего, казначейства и присутственных мест в компании и в складчину с Петром Емельяновым (510 р.), Василием Пановым (510 р.), Иваном Емельяновым (1020 р.), Андреем Милютиным (1200 р), Алексеем Толоконниковым (505 р.), Иваном Серебрениковым (510 р.)103. Вместе со своими родственниками братьями Емельяновыми участвовал в строительстве каменных лавок торгового ряда, а также каменных домов в кремле города104. Помещения лавок и домов сдавались им в аренду во время ярмарок105.

Был женат на Мавре Яковлевне (род. ок. 1753). Имел сына Николая (род. ок. 1768), семья которого – жена Марья Прокофьевна, дети Яков (род. ок. 1789) и Иван (род. ок. 1793)106 – проживала в каменном доме, находившемся в Крестовоздвиженском приходе.

Итак, проведенное нами исследование позволяет:

  • назвать имя основателя рода Хлебниковых в Ростове (Авдей с. Хлебников, нач. 1-ой четв. XVII в.);
  • говорить об удивительных устойчивости и длительности этого рода: за исследуемый период (XVII-XVIII вв.) выявлено 8 поколений рода Хлебниковых в Ростове;
  • отметить продолжительность родового занятия: (первая лавка Хлебниковых зарегистрирована под 1649 г., К.С. Хлебников); высокую преемственность капиталов (в торговле занято 5 поколений купцов Хлебниковых); успешность семейного дела (за редким исключением Хлебниковы пишутся купцами 2-ой гильдии);
  • считать широкое участие капиталов рода Хлебниковых в застройке Ростова 2-ой пол. XVIII в. не только доказательством их активности, но и крупномасштабности;
  • судить об активной общественной позиции ряда представителей рода Хлебниковых, их растущем образовательном и культурном уровне.

К сожалению, нам не удалось выявить источника первоначального накопления капитала этой фамилии. Сведения А.Л. Кекина о якобы активной меновой торговле Хлебниковых с Бухарой и Хивой, по Оренбургской линии не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть.

Все Хлебниковы, перешагнувшие в XIX в., имели в нем неплохие перспективы. И это задача моего следующего исследования.

  1. Записки. ГМЗРК-468. Л.1.
  2. Аксенов А.И. Генеалогия Российского купечества: роды и судьбы. // История предпринимательства в России. М., РОССПЭН 2000. С. 412.
  3. Титов А.А. Дозорные и переписные книги древнего города Ростова. М., 1880. С. 1.
  4. Там же. С. 2.
  5. Там же. С. 3.
  6. Найденов Н.А. Ростов. Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1884. С. 2
  7. Титов А.А. Дозорные и переписные … С. 4.
  8. Найденов Н.А. Ростов. Материалы …. С. 8.
  9. Там же. С. 20.
  10. Там же.
  11. Там же. С. 20.
  12. Там. С. 21.
  13. Титов А.А. Дозорные и переписные … С. 13.
  14. Там же. С. 14.
  15. Там же. С. 16, 17.
  16. Там же. С. 17.
  17. Там же.
  18. Там же. С. 21.
  19. Там же. С. 71.
  20. Там же. С. 20, 22.
  21. Титов А.А. Дозорные и переписные … С. 30.
  22. Там же.
  23. Там же. С. 42.
  24. Там же. С. 44.
  25. Там же. С. 46.
  26. Найденов Н.А. Материалы … С. 39.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп.1. Д. 189. Л. 1 об.
  28. Найденов Н.А. Материалы … С. 39, 51.
  29. РФ ГАЯО. Ф. 204 Оп. 1. Д. 158. Л. 30.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 194. Л. 1.
  31. Найденов Н.А. Указ. соч. С. 51.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 1. Д. 221. Л. 92 об.-93.
  33. Благодаю сотрудника музея И.В.Сагнака, сообщившего данный факт.
  34. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1778. Л. 7 об.
  35. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 158. Л. 2.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2988. Л. 3.
  37. РФГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2986. Л. 3.
  38. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 918. Л. 3.
  39. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 208. Л. 1-4.; Ф. 204. Оп. Д. 1608. Л. 1-8.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 1818. Л. 1-3.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 2853. Л. 1-8.
  40. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 775. Л. 1-3.
  41. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2986. Л. 10 об.
  42. Там же. Л. 12.
  43. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2986. Л. 3.
  44. Там же. Л. 11. об.
  45. РФ ГАЯО. Ф.1. Д. 1. 85. Л. 60, 98.
  46. РФ ГАЯО. Ф.1. Оп. 1. Д. 221. Л. 88 об.
  47. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 85. Л. 53.
  48. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Л. 1-4.
  49. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2641. Л. 1-8.
  50. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 221. Л. 88 об.
  51. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2333. Л. 1-7.
  52. РФ ГАЯО. Ф.1. Д. 152. Л. 1-5.
  53. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. ДД. 1303. Л. 1-7, 2251 Л. 1-8, 1954. Л. 1-5, 2654. Л. 1-21.
  54. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2852. Л. 1-6.
  55. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2851. Л. 1-20.
  56. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3035. Л. 1, 53.
  57. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 450. Л. 66-66 об.
  58. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 495. Л. 1-3.
  59. Артынов А.Я. Воспоминания крестьянина С. Угодич Ярославской губернии Александра Артынова. М., 1882. С. 61, 63.
  60. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 83. Л. 65.
  61. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 158. Л. 10 об.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 3297. Л. 1-5.
  62. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 130. Л. 1-4.; Д. 341. Л. 1-6.
  63. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1080. Л. 1-4.
  64. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 10.
  65. Там же. Л. 11.
  66. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 90 об.
  67. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3297. Л. 1-5.
  68. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 189. Л. 1 об.
  69. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 657. Л. 2 об.; Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 42.
  70. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2. Л. 27 об.
  71. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 426. Л. 1-3.
  72. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 428. Л. 1-5.; Д. 515. Л. 1, 3, 5.
  73. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 7.
  74. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2630. Л. 108.
  75. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 657. Л. 10.
  76. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 149.
  77. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2502. Л. 33.
  78. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 189. Л. 1 об.
  79. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 393. Л. 61.
  80. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 151, 152 об.
  81. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 85. Л. 96 об.
  82. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 393. Л. 61.
  83. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 151 об.-152.
  84. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 347 об.-348.
  85. Там же.
  86. Там же. Л. 151 об.-152.
  87. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 10.
  88. Найденов Н.А. Материалы … С. 88.
  89. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2. Л. 26.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 143. Л. 45 об.
  90. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2. Л. 26.; Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 8 об.
  91. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 545. Л. 1-3.
  92. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 8 об.
  93. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 85. Л. 23.
  94. Там же. Л. 55.
  95. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3158. Л. 8.
  96. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3090. Л. 1-11.
  97. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3151. Л. 1-28.
  98. Найденов Н.А. Материалы … С. 51; РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 10 об.
  99. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 158. Л. 31.
  100. Найденов Н.А. Материалы … С. 39, 51.
  101. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1579. Л. 1-7.
  102. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 152. Л. 1-6.; Мельник А.Г. Емельяновский ряд // Ростовская старина. 1998. № 77.
  103. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 338 об., 339.
  104. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3219. Л. 1-10.
  105. РФГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 152. Л. 1-6.
  106. РФГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 221. Л. 338 об., 339.

Приложение

РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3151.

Дело о споре за наследство между П.М. Хлебниковой и ее зятем Я.И. Хлебниковым

Л. 102.

Опись учиненная Ростовским городовым старостой Александром Хлебниковым в доме у Ростовской посадской вдовы Катерины Ксеневой посадской Ирины Ивановны Хлебниковой имению в запертом сундуке
1. Образ Божией Матери Федоровской, в аршин, в серебряной кованой позолоченной ризе
2. Образ Святителя Димитрия финифтяной в серебряной оправе
Картины на холсте
1. Иосифа с младенцем в деревянной раме
2. Историческая без рамы
Книги
Книг духовных печатных
1. Ермолог в четверть листа
2. Часослов в восьмую часть листа
3. История нравоучительная в восьмую часть листа
4. Азбука учебная в восьмую часть листа
5. Христианское нравоучение в восьмую часть листа
6. Служба Святителя Димитрия в четверть листа
Письменных
1. Богословская Рука в пол листа
2. О благоверии князя Алексея Михайловича в четверть листа

Л. 102 об.
Гражданской печати
1. Економический магазин
2. Комедии г-на Мельера
3. Предложение о разделении губернии
4. Разговор разных сказок
5. О разных разговорах сочинения госпожи Дебомонт

В 1992 г. после 74-летнего перерыва должен был вновь зазвучать голос колоколов Московского Кремля. На совещании, которое состоялось в Кремле 28 января 1992 г., было принято решение о том, что первый звон должен состояться в ночь с 25 на 26 апреля в праздник Пасхи и в понедельник 27 апреля на светлой седмице.

После первого осмотра колоколов на колокольне и звоннице предстояло определить, какие именно колокола, на каком ярусе и в каком количестве могут быть использованы в пасхальных звонах 25-27 апреля 1992 г. Так как звона одного-двух тяжелых колоколов звонницы было бы недостаточно, то были выбраны пять колоколов второго яруса колокольни Ивана Великого. Это были колокола: Ляпуновский весом около 10 пудов конца XVII в., Безымянный 1 весом 12-15 пудов середины XVI в., Безымянный 2 середины XVIII в., Корсунский 40 пудов 1554 г. и, в качестве Благовестного, Немчин весом около 200 пудов. К счастью, все колокольные языки, некогда снятые с колоколов, бережно сохранялись в музее и, зная точно вес и габариты колоколов, подобрать языки было несложно.

Сразу после отбора колоколов начались работы по выяснению технического состояния архитектуры, узлов подвески колоколов, включающих в себя балки колокольни, кованые хомуты, маточники и уши колоколов. Оценка состояния металлических конструкций проводилась путем испытаний пробным нагружением в статическом и динамическом режимах с тензометрированием и применением аппаратуры акустической эмиссии.

Для определения механических свойств колокольной бронзы проводились: химический анализ микропроб, оценка микроструктуры, фактографические исследования с привлечением металлооптических и растровых электронных микроскопов для определения истинной микроструктуры и оценки механических свойств металлов, дефектоскопия колоколов. Кроме того, проводилась регистрация амплитуды и спектра собственных частот колоколов при динамическом нагружении; исследования акустической эмиссии.

Пасхальные звоны 25-27 апреля 1992 г. сопровождались комплексным мониторингом, позволившим получить дополнительную информацию о воздействии колокольного звона на архитектурно-строительные конструкции колокольни. Был проведен также геодезический контроль за осадками фундамента колокольни.

На основании полученных данных экспертами был сделан вывод о возможности проводить звоны на всех ярусах колокольни и ярусе звона звонницы.

Избранные для первого звона пять колоколов были поделены на соответствующие три основных группы: Благовестник, два подзвонных и два зазвонных колокола. Для исполнения звонов использовались традиционные приспособления: Благовестник подведен на педаль, а к столбику, при помощи тяг и оттяжек, подведены языки от средних или подзвонных колоколов. Языки зазвонных колоколов были устроены наподобие ростовской трели – пересечки. Таким образом, первые звоны на Иване Великом мог исполнять один звонарь при согласованном, синхронном созвучии всех колоколов. Вся система приспособлений размещалась в западной арке второго яруса колокольни, где сохранилась система балок от утраченного колокола, как предполагают с иностранной надписью и весившего около 200 пудов. Расположение звонаря в арке над Соборной площадью позволяло ему наблюдать все важные моменты службы, связанные с передвижением процессий по площади, прибытие и отъезд Святейшего Патриарха.

Далее, когда после обследования были введены в действие колокола первого яруса столпа Ивана Великого, возникла проблема, связанная с характером звонов Московского Кремля. Основной сложностью, которую надлежало преодолеть, была как не странно сама архитектура Ивановских колокольни и звонниц.

В литературе, посвященной Московскому Кремлю, всегда отводилось много места описанию колоколонесущих сооружений, как наиболее высоких, доминирующих вертикалей, образующих неповторимый кремлевский силуэт. Но ни один из авторов не озадачивался описанием колоколен с точки зрения самих колокольных звонов (как если бы мы взялись описывать тот или иной музыкальный инструмент, уделяя внимание лишь его габаритам и украшениям).

Прежде всего, для более точного представления о нашем предмете, нужно хотя бы кратко описать церковные колокольни и колокольный звон во временном развитии. Исследователи русских колоколов домонгольского периода, как правило, не выделяют специальных колоколонесущих сооружений этого времени, указывая лишь на многие находки колоколов и их осколков в пепелищах русских городов-крепостей, что говорит о существовании в те времена простейших, в виде деревянных столбов с перекладиной, звонниц. В России сохранилось достаточно много деревянных срубных колоколен, которые вполне возможно трактовать как более ранние прообразы, в основном, одноярусных (говоря о ярусах, мы имеем в виду ярусы звона, а не архитектурные членения) каменных шатровых колоколен XVI-XVII веков.

От XV века сохранились более или менее сложные колоколонесущие сооружения, выполненные в камне. Архитектура русских колоколонесущих сооружений развивалась по двум основным направлениям, представленным известными утраченными и сохранившимися звонницами с преимущественно горизонтальным размещением колоколонесущих объемов и колокольнями с вертикальной одноярусной или многоярусной развеской колоколов. Сочетание столпообразной колокольни со звонницей было характерно не только для московского Кремля; подобные композиции сохранились также в Костромском Ипатьевском и Суздальском Спасо-Евфимиевом монастырях.

Единственным принципом, формирующим архитектуру колоколен и звонниц, были сами колокола. Известно множество примеров, когда преждебывшие колокольни, не могущие вместить новоотлитые благовестники, либо перестраивались или заменялись новыми, более вместительными, либо к ним пристраивались дополнительные колоколонесущие объемы. Так было и в Московском Кремле, пока со временем не оформилось данное архитектурное сочетание высокой церкви Иоанна Списателя Лествицы «под колоколы», звонницы, имевшей в разные времена в основании своем три различных престола, Филаретовой и Семисотенной пристроек. Известна икона Василия Блаженного, где на комплексе кремлевских соборных колокольни и звонниц все ярусы колокольни и все арки на звоннице и пристройках имеют свои колокола.

После потери при пожаре начала XVIII века Царь Колокола и взрыва и перестройки звонниц в 1817 г. общая композиция была сохранена и порядок развески колоколов оставался прежним. Хотя ко времени XIX века сильно претерпел изменения самый колокольный звон. По воспоминаниям, в основном, иностранцев, бывших в Московии в XVII веке и ранее, русские звоны представляли собой перезвоны или переборы, благовесты одного тяжелого благовестника за другим и так далее. При таких звонах подобная архитектура и поярусная развеска колоколов были вполне приемлемы, так как главной задачей многочисленных звонарей Кремля был своевременный благовест в учиненный колокол или колокола и перезвон по одному или по несколько раз в разные колокола в определенном порядке. При этом звонари, услышав звон предыдущего колокола, должны были звонить в последующий, не сообразуясь с ритмом первого и не исполняя какого-либо ритмического рисунка.

Русский церковный колокольный звон, независимо от данной местности, изменялся со временем в сторону уменьшения количества звонарей, для чего сооружались нехитрые звонарские приспособления в виде педалей, столбиков или привязки тяг от языков к перилам колоколен и звонниц. А главное, звон изменился качественно в музыкальную сторону. Русская традиция на протяжении времен выработала свои музыкально-ритмические звоны, при которых весь колокольный подбор подразделяется на колокол или колокола-большие благовестники-басы, колокола подзвонные, красные или альтовые и колокола зазвонные или трельные-тенора. Звон организовывался таким образом: басы задавали основной ритм, на который накладывались ритмические попевки средних колоколов и колоколов трельных, ведущих постоянную вариацию, но в том же ритме.

Не сложно так организовать звон на одноярусной колокольне или на одном ярусе звона звонницы, но устроить звон в ритме большого колокола для звонарей, звонящих в разновеликие колокола на нескольких ярусах колокольни и ярусе звона звонницы, было нелегко.

Известно, что прежние звоны комплекса колокольни и звонниц никогда не были слаженными, то есть колокольный звон на таком сложном архитектурном сооружении, как комплекс кремлевских колокольни и звонниц, не удавалось упорядочить и устроить в ритме того или иного большого благовестника. Единственной виной тому была архитектура комплекса. Звонари, звонящие на трех ярусах колокольни и ярусе звона звонницы в размещенные там колокола, не видят и почти не слышат друг друга. Тогда как для исполнения звона в едином ритме большого колокола необходимо четко и ясно слышать его ритм. Известно также, что в XIX в. и начале XX в. неоднократно предпринимались попытки привести в слаженное состояние кремлевские звоны. Выдающийся российский адвокат Федор Никифорович Плевако (1842-1908), бывший несколько лет ктитором кремлевского Успенского собора, сокрушался по поводу неслаженного звона Кремля, который именовали ералашным. Звонарь Александр Васильевич Смагин, считал: «Главным недостатком нашего современного звона является именно отсутствие единства в звоне, так как у нас звонят не одновременно, а как придется, так что отдельные колокола перебивают друг друга. Не соблюдая того, что на языке музыки называется тактом; и как бы хорошо не звонил звонарь в верхней палате (ярусе), а если большой колокол, внизу не соблюдает такта, то он портит хороший звон». Для организации слаженного звона на комплексе кремлевских колокольни и звонниц во время коронационных торжеств 1896 г. Смагин предлагал использовать некие квадратные баклушки на веревочках, и иные приспособления, позволяющие, по его мнению, передавать команды старшего звонаря-трезвонщика и ритм большого колокола на другие ярусы. К сожалению, мы не располагаем точными данными о применении или не применении смагинской системы слаженного звона в Московском Кремле в 1896 г. или позже. Интересовался обустройством звона Кремля и Константин Сараджев.

Изменения, происшедшие с нашей страной после 1917 г., внесли свои коррективы в вопрос о синхронизации колокольных звонов Московского Кремля, который был вновь поставлен в связи с возобновлением богослужений в кремлевских храмах и началом звонов в 1992 г.

Перед специалистами Общества Церковных звонарей, в связи с патриаршим благословением на проведение звонов в Кремле, стал выбор: или звонить, как звонили до 1918 г., то есть ералашным звоном, или серьезно заняться вопросом синхронизации.

Надо сказать, что при первоначальных звонах трех ярусов Ивана Великого мы пробовали звонить по кремлевской старинке, но, в нынешних условиях, когда звоны повсеместно звонят слаженно, такой звон воспринимался странно. И на память приходили воспоминания московских старожилов о звонящем городе, с которым связывали в прошлом кремлевские звоны.

Опыт, накопленный в Обществе Церковных звонарей с 1984 г., то есть с началом обустройства системы колокольного звона в возрождаемом Московском Даниловом монастыре, оказался недостаточным, потому что исследованные при этом известные церковные и монастырские колокольни Троице-Сергиевой лавры, Московского Новодевичьего монастыря, Богоявленского собора в Елохове располагали к тому времени только одним ярусом звона (за исключением лаврской колокольни, в которой ярусом выше находится колокол Переспор, управляемый с нижнего яруса звона при помощи педали).

Одним из возможных примеров слаженного звона на сверхтяжелых (более 30, 16, 8 тонн) колоколах, естественно, стали звоны колоколов звонницы Успенского собора города Ростова Ярославского. Изучение системы ростовских звонов во многом позволило приблизиться к слаженным звонам Московского Кремля. Особо ценными ростовские звоны сделали их звукозаписи и киноматериалы, записанные и отснятые с участием старых ростовских звонарей-профессионалов. Таким образом, именно ростовская церковно-звонарская традиция была положена в основу устроения звонов на комплексе колокольни и звонниц Московского Кремля.

Для устройства звонов Кремля нами были избраны два основных направления деятельности. Первое и главное – изучение ростовской звонарской традиции. Для ясности сего поясним, что при прослушивании звукозаписей одноименных звонов разных лет мы выявили существенные различия в исполнении звонов даже составом старых звонарей. И конечно, по-разному производят звон звонари – наши современники.

К большому счастью исследователей описана, изучена и опубликована система организации ростовских колокольных звонов, начиная с XIX в. Многое дали для изучения ростовской церковно-звонарской традиции кино- и видеоматериалы. Нам, в связи с поставленной задачей, удалось собрать значительную фонотеку ростовских звонов, начиная с первой записи 1963 г. и по сей день пополняющуюся.

Не вдаваясь во все детали ростовского звонарского наследия, скажем лишь о том, что очевидно и ранее исполнение ростовских звонов под руководством сменяющих друг друга старших звонарей было различным при сохранении общей схемы. Естественно, что свои коррективы в исполнение звонов вносили правящие епархиальные архиереи и соборное духовенство.

Например, различные трактовки в исполнении звонов мы можем видеть в работе звонарей под руководством Александра Сергеевича Бутылина в 1960-е годы и возродившего звоны в 1980-е годы Сергея Мальцева. Существенная разница в исполнении звонов в двух данных случаях сводилась к способу звона в Полиелейный колокол. У Бутылина колокол был подведен на педаль, тогда как у Мальцева в Полиелей (1000 п.) звонили два звонаря, сообразуясь с ритмом колокола Сысой (2000 п.). Звонари Бутылина, благодаря педали, могли более мягко регулировать силу ударов языка Полиелея. Также при просмотре кадров со стариками хорошо видно, что в колокол Голодарь (170 п.) звонят с меньшей силой, что соответственно сказывалось на созвучии всех колоколов в звонах. Существует мнение, что звонарь Полиелея вообще может звонить в одиночку, находясь внутри колокола.

Так, благодаря наличию довольно богатого звукового материала по ростовским звонам, появилась возможность оценить различные трактовки исполнения одноименных звонов разными коллективами и делать соответствующие выводы о сочетании колоколов в ритмических попевках звонов Московского Кремля.

Основными проблемами, возникающими при звонах на комплексе Московского Кремля, были: задача управления всеми звонарями на трех ярусах столпа колокольни и ярусах звона звонниц, задача ритмической согласованности расположенных там же колоколов и задача синхронизации ритма трех ярусов колокольни с ритмом одного из больших благовестников Успенской звонницы. Поначалу предпринимались попытки задействовать систему датчиков, размещенных на тяжелых колоколах. Но, поскольку трудно было добиться совершенно одинаковых по силе ударов в Успенский колокол, датчики время от времени то не показывали момент удара, то просто зашкаливали. Поскольку работа с датчиками требовала больших дополнительных средств, а главное, мало соответствовала традиции исполнения церковных колокольных звонов, от датчиков пришлось отказаться. К сожалению, вопрос синхронизации звонов на различных колокольнях и звонницах в прошлом очень мало изучен. Есть сведения о том, что при звонах Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге использовалось дирижирование.

В принципе, идея с дирижированием нашла поддержку, так как в управлении звоном по образу хора не было ничего не каноничного. Попробовали для начала работать только со столпом Ивана Великого. Результат превзошел ожидания, когда в полном ритмическом согласии исполненные на колоколах Московского Кремля с трех ярусов колокольни зазвучали варианты ростовской колокольной классики.

Несколько позже, когда нам удалось получить видеопленку с записями ростовских звонов под руководством Николая Николаевича Померанцева, мы увидели, как Померанцев обозначал (отхлопывал) ритм большого колокола звонарям-трезвонщикам.

Дальнейшая работа по звонам Кремля сводилась к синхронизации колоколов звонницы и колокольни. Для этого необходимо было спроектировать системы подводки языков к единому центру на трех ярусах колокольни так, чтобы звонари с ярусов видели дирижера, стоящего на южном крыльце Успенского собора. Таковая работа была окончена к празднику Рождества Христова 1993 г.

Ныне, после создания системы колокольного звона, для исполнения звонов на первом ярусе колокольни требуется только один звонарь, на втором ярусе также может быть один или два звонаря, один звонарь звонит и на третьем ярусе колокольни. По различию церковных служб в Московском Кремле благовестят и возглавляют звон различные колокола Успенской звонницы. Для звона в колокол Семисотный требуется два человека: один звонарь и один сигнальщик. В колокол Реут обычно звонят два звонаря и один сигнальщик, который подает сигнал к началу и окончанию звона. Для звона в Большой Успенский или Царь Колокол требуется шесть-семь звонарей и один сигнальщик.

В праздник Пасхи 2002 г. исполнится десять лет возрождения звонов Московского Кремля. Ныне специалистами Общества Церковных звонарей продолжаются работы по изысканию и составлению уставов звонов Кремля и Храма Христа Спасителя для наибольшей полноты воссоздания звонов во всей их былой красоте.

Суеверные представления выступали на протяжении долгого времени одним из компонентов духовной жизни русских. Имеющее в основе культ сверхъестественных сил, существование которых осуждалось или не признавалось господствующей в феодальной России православной церковью, данное явление «народной религиозности» со времени принятия христианства представляло собой объект осуждения не только со стороны духовных иерархов, но и государства.

Например, в церковном уставе Владимира Святославича Красное Солнышко по списку XIII в. в качестве вида преступления называлось «чародейство»1. В составленной в 1150 г. смоленским князем Ростиславом Мстиславичем грамоте расследование проступков, связанных с обвинением в колдовстве, входило в круг дел как епископских, так и княжеских судов2. В 1227 г. в Новгороде, согласно летописи, «изъгоша волхвов четыре творяхуть я потворы деюща, а Бог весть и, сожгоша на Ярославле дворе». Согласно версии составителей Никоновской летописи казнь новгородских волхвов состоялась вблизи резиденции архиепископа3.

Достаточно показателен в рассматриваемом отношении факт созыва при Иване IV Грозном в 1551 г. Стоглавого Собора. Здесь в числе нарушений церковного характера назывались отмечания нехристианских (языческих) праздников, обращения к «волхвам и обавникам (колдунам.–А.К.)»4. Поставив под запрет названные явления бытовой жизни российских подданных, Собор предупреждал: «Аще же неисправлени будут и по запрещении еллинских (т.е. языческих. – А.К.) сих хитростей и не останутся, всячески о т ц е р к в и д а и з ж д е н у т с я (разрядка наша. – А.К.)5.

Период XVII-XVIII вв. характеризуется усилением борьбы с суевериями. Наиболее ярко это проявилось в колдовских процессах, количество которых в данное время значительно увеличилось. Материалы дел XVII в. позволяют выяснить некоторые детали обвинений. Так, «колдун» Терешка Малакуров «признался» в том, что насылал порчу на людей, которые начинали страдать психическими расстройствами: «а иной ичет, и себя ест и людей кусает»; в начале XVII в. крестьянин из Галицкого уезда Митрошка Хромой имел контакты с бесом, а «словет нечистой дух по их ведовским мечтам кикимора»; подследственный Васька Иванов в целях «чтоб з жонкою воровать (прелюбодействовать. – А.К.)» отрекался от Иисуса Христа. Для этого он «крест за спину клал, и в воду плевал, и дьявола в помощь к себе призывал»6.

Предметом нашего исследования служит политика государства и церкви по борьбе с суевериями в Ярославском крае в XVIII – начале XX вв. Цель работы – изучение вопросов, связанных с определением круга преступлений, объединенных термином «суеверные»; пониманием мотивов, которыми руководствовались производившие дела об «отступлениях от веры», характером контроля над исполнением «антисуеверных» постановлений в данный период.

В качестве источников для настоящего исследования выступают акты российского законодательства XVIII в., касающиеся изучаемого типа нарушений, и материалы судебных дел XVIII – начала XX вв. по обвинению в суевериях, определенная часть которых находится в архивах.

Рубеж XVIII в. отметился кампанией по борьбе против некоторых социальных категорий. Так, в 1705 г. предписывалось старостам и крестьянам «сотен» соседнего с Ярославским Вологодского уезда в своих селениях задерживать «татей и разбойников и смертноубийцов и зажигальщиков и волшебников и чародеев и ведунов и порчельников, которые продают вино, табак, пиво, мед и брагу»7. Обратив внимание на дату издания указа (1705 г.), предположим, что он выступал как один из аспектов политики по борьбе с народными движениями начала XVIII в., участниками которых нередко становились названые в указе люди. Любопытно упоминание «волшебников», «чародеев», «ведунов» и «порчельников» в числе уголовных преступников.

Регламентацию видов наказаний за «волшебство» мы считаем возможным связывать с предписаниями «воинского» (30 марта 1716 г.) и «морского» (13 января 1720 г.) уставов. Так, в первом запрещалось среди солдат «чародейство». Виновный в нарушении правила «приговаривался» к публичному церковному покаянию, а «по состоянию дела в жестоком заключении, в железах, гонянием шпицпрутен наказан или весьма сожжен имеет быть».Так же предусматривались аналогичные наказания не только «исполнителя», но и «заказчика» преступления, если факт «заказа» имел место8. Указ от 25 мая 1731 г., отмечавший случаи обращений российских подданных к «волшебникам», требовал первых «бить кнутом», а последних – сжигать. Однако при условии «явки с повинной» предусматривалось «отпущение вин без всякого изтязания»9.

«Устав благочиния или полицейский» от 3 апреля 1782 г. позволяет ответить на вопрос о признаках колдовства: ворожба здесь характеризовалась как способность к «начертаниям на земле», «пуганиям чудовищем», толкованию снов, «нашептываниям ( заговариваниям.–А.К.) на бумагу или траву», поискам кладов (очевидно, использованию при этом различных магических приемов), гаданиям10.

Ряд специальных статей законов был посвящен такому явлению, как «кликушество» (бесноватость). Известно, что указ, изданный 7 мая 1715 г. предписывал «страдавших» этой болезнью «имая приводить в приказы и розыскивать (т.е. допрашивать с применением пыток.–А.К.)»11. «Высочайшие резолюции на докладные пункты Синода», опубликованные 12 апреля 1722 г. требовали разглашающих «какое чудо притворно и хитро чрез кликуши или чрез другое что или подобное тому» ссылать на галеры «с вырезанием ноздрей»12.

В качестве инстанций в сфере надзора за «благочестием» выступали рядовое духовенство и архипастыри, совершавшие для этого периодические «обозрения» епархий. Закон от 25 ноября 1737 г. с целью выявления «суеверцов» обязывал епископов к учреждению должностей «десятоначальников» и заказчиков (благочинных). Последние под угрозой лишения сана, физических наказаний или ссылки в монастырь должны были в конце каждого полугодия посылать в Духовные правления и консистории «рапорты о суевериях», сведения из которых включались в архиерейские отчеты перед Синодом. В случае недонесения определенной информации епископы отдавались в синодский суд и штрафовались13. В качестве примера приведем выдержку из «рапорта» 1807 г. «Строитель иеромонах» Ростовского Петровского монастыря Серафим «с братиею» сообщал, что «во оном Петровском монастыре в течение первой сего 1807 года половины имелось благополучно никаких суевериев ложных чудес и кликуш неусмотрено»14. Таким образом, мы можем констатировать тенденцию к закреплению в XVIII в. юрисдикции на расследование дел, связанных с колдовством и различными категориями суеверий не только за духовными, но и гражданскими судебными органами.

Затронув тему, связанную с законодательством о суевериях, рассмотрим вопрос об его исполнении в различных местах Ярославского края в XVIII – начале XX вв. Чтобы раскрыть данную проблему, обратимся к изучению материалов «процессов» о колдовстве и суевериях.

Чаще всего, поводом к возникновению дела служило «доношение», автором которого выступал человек, хорошо знавший обвиняемого в преступлении. Последнее связывалось обычно с нахождением с подозреваемым в определенных (служебных, родственных) отношениях. Так, 23 августа 1779 г. в донесении архиепископу Ростовскому и Ярославскому Самуилу выполнявший функции благочинного протоиерей Соборной Воскресенской церкви г. Мологи Феодор, ссылаясь на слова прихожан, обвинил священника подведомственного с. Балабонова Рыбинского уезда Матвея Самсонова в «незаконном» лечении людей. Глава благочинного округа сообщал, что незадолго до этого приходские священники Косма и Иван, дьячок Неофит и два крестьянина встретили женщину Ефросинью, выходящую из дома Самсонова. В ответ на просьбу показать, что она несет, крестьянка «выняв из за пазухи тряпичку завязанную узлом подала из них священнику Козме, говоря: Вот де что дал мне священник Матвей лечить соседа ее крестьянина Михаила Яковлева у сына ево малолетнаго...за ухом болезнь и взявши то оные священники...увидяли что во оной тряпице имеется измятая солома и в ней несколко сушеной травы или сена»15. По решению епархиального правления обвинявшийся в «лечении больных травами и вылиями (окачиванием водой.–А.К.) и чтениями подрядных (неканонических.–А.К.) молитв» Матвей Самсонов был сослан в Пошехонский Адрианов монастырь16.

Нахождение заговорных писем также могло выступать поводом к началу процесса. 17 июня 1753 г. десятоначальник диакон Иван Васильев доносил ростовскому архиерею Арсению об обнаружении в доме его родного дяди, 54-летнего настоятеля церкви Иоанна Богослова c. Едомского Ярославского уезда Григория Акимова, «письма», причисляемого к таким, которых «держать у себя не надлежит»17. Изучение содержания оригинала «письма», приложенного к «доношению», позволяет охарактеризовать его как заговор. Вызванный на допрос священник, отрицая принадлежность заговора, объявил, что «богохульства еретичества волшебства расколу и никакого суеверия за собою не имеет». Однако вторичный допрос подозреваемого позволил выяснить следующее: «писал он поп (письмо.–А.К.) в малых и несовершенных летах прежде произведения ево в попа и до определения ево к … богословской церкви в пономари простотою и неразумением своим…». Согласно приговору, обвиняемый в «суеверии» священник Григорий Акимов был «священства лишен вовсе и во знак того ево лишения на голове и бороде ево волосы острижены» и передан для дальнейшего расследования в Ярославскую провинциальную канцелярию18. В развитие вопроса, связанного с данным следственным процессом, скажем, что в конце 1753 г. от находящегося в богадельне Борисоглебской слободы Ярославского уезда Григория Акимова в Ростовскую духовную консисторию было подано «прошение» о восстановлении священничества в связи с низким уровнем материального положения семьи. «Невозможно»,–таков был ответ Архипастыря19.

Отдельной темой судебных процессов выступали так называемые «чёрные» заговоры. В августе 1753 г. в ходе осмотра дома священника с. Никольского Пошехонского уезда Ивана Максимова было обнаружена тетрадь с заговорами, составленная его сыном священником Макарием. Следователям последний сообщил, что заговоры были им списаны шесть лет назад с оригинала, принадлежащего брату Стахею Иванову. К делу было приложено описание «богопротивного письма». Приведём отрывки из него: «на первой и на второй странице написан заговор как преклонять женский пол к блудодеянию и к прелюбодеянию…на второй странице во окончании того пис[ь]ма написаны слова а.д.к.н.и…на третьей странице сначала написано: стоит море окиян в окияне море остров буян и протчие забобонные (т.е. суеверные.–А.К.) речи написаны…на той же третьей странице сисподи (т.е. снизу.–А.К.) на обороте: «Аще кто сию тетрать возмет да утаит ее и тот человек на свете проклят». Также был проведен анализ содержания заговоров, некоторые элементы которого вызывает интерес. Так, заговор на «преклонение» женщин содержал следующие слова: «Стал неблагословясь пошел неперекрестясь»; «отрицаюсь от веры хр[и]стовы и отца своего и матери и прикасаюсь вам сатана аз есмь приимите меня раба Б[о]жия и я рад вам служить и работать…пять слов а:д:к:н:и:(означают.–А-К.) а тому делу ключь н[ы]не и присно»; «заговор к судьям» начинался так: «и иду наних аки волк а они передомной падайте аки овец»20. Кроме того, были найдены тетради, в числе которых упоминалась запись «суеверных вопросов и ответов»21.

Стахей Иванов «по плетьми» признался в том, что в 1749 г. был в гостях у дьячка церкви Николая Чудотворца «что на Лапушке» Ивана Козмина, дававшего списывать «волшебные писма»22. Несомненно, тяжесть приговоров и наказаний в приведённых следственных процессах связывалась с наличием «волшебных» и, даже, антихристианских заговорных «писем», факт которого, конечно, не соответствовал церковным правилам поведения. С другой стороны, следует сказать, что содержание заговоров, направленных на достижение, по мнению церковного учения, «земных», «суетных» благ (плотской любви, покровительство властей и т.п.) осуждалось как переосмысливающее аскетические принципы христианства23. В нашем случае положение усугублялось нахождением под следствием непосредственных представителей церкви.

Особое внимание уделялось обвинениям в связи с «нечистым». В ноябре 1765 г. в Ярославской провинциальной канцелярии состоялся допрос жительницы д. Тишино Ярославского уезда Екатерины Ивановой, вина которой, согласно доносу ее односельчан, состояла в порче свадьбы. В результате применения пыток, женщина сообщила, что с помощью какой-то «травки», полученной от умершей «уже лет з девять» жительницы соседней деревни, привлекала на службу себе являвшихся «во образе человеческом» двух «диаволов» Ивана и Андрея. «Не зная им никакова дать дела, – говорила крестьянка, – велела таскать им каменья в реку Молокшу и тогда оные диаволы…года с три часто под окошком ходили»24. По сведениям допрашиваемой, она, выполняя просьбу своих односельчан, посылала чертей в г. Выборг и Санкт-Петербург, чтобы посетить их родственников25. Между тем, организовав очную ставку подозреваемой со свидетелями, следователи заключили, что «волшебства за ней не оказуется», поскольку подсудимая «совершенно знатно о всем том прежде показывала…напрасно нестерпя причиненных ей побои и притеснений». По решению приговора, состоявшемся в октябре 1766 г. предписывалось «женку Катерину допустить входа церковного и постится ей елико (сколько. – А.К.) сей месяц»26.

В данном случае, привлекает внимание не только факт самообвинения, но и мотивы, с помощью которых крестьянка «излагала» свою связь с «нечистой силой»: использование «диаволов» в трудоемкой и практически невыполнимой, по физическим возможностям человека, работе (носить камни, отправляться на дальние расстояния). Отметим, что по русским поверьям, одним из известных признаков, присущих образу колдунов и ведьм, выступала связь с представителями демонологии, которых они обязаны были занимать определенной работой. В случае отсутствия последней, «нечистой силе» давались тяжелые и часто бессмысленные задания27. По-видимому, используемый при допросе названный «мифологический» сюжет был хорошо известен подозреваемой.

Как говорилось ранее, факты «кликушества» также служили условием для возникновения процессов о суевериях. Известно, что 27 сентября 1756 г. канцелярист Ярославского магистрата Василий Сретенский объявил, что живущую у него девяностолетнюю Ульяну Семёнову дочь «так жестоко ломает, что при том оная наподобие собаки лает, и от великого ломания она состоит уже близ смерти». Вина пала на квартиранта Сретенского посадского человека Степана Григорьева сына Старцева, который, по словам заявителя, испортил старуху «незнамо какими чарованиями и кореньями». Старцев, вызванный в магистрат, сообщил, что «зелье» приобрёл у крестьянина с. Козьмодемьянского (уезд неизвестен) Тимофея Григорьева Панова. 5 октября 1756 г. не избежавший пыток Панов объявил, что со Старцевым не знаком и колдовать не умеет. Как стало известно в процессе следствия, Панов ранее, в 1742 г., проходил по «волшебному» делу, когда «дал якобы заговорного коренья содержателю Ярославской полотняной фабрики Ивану Затрапезнову, в умысле к смертному убийству», но был оправдан28. Окончание следствия нам неизвестно. Тем не менее, приведённый пример показывает отчасти характер отношения властей к «порче» как преступлению и подозреваемому в нём.

Однако, как свидетельствует судебная практика рассматриваемого периода, нередко в качестве обвиняемого выступал сам объект порчи, что соответствовало требованиям законов (см. выше). В 1765 г. в Переславль-Залесской провинциальной канцелярии был возбуждён процесс против десяти «ямщичьих женок», которые во время церковной службы ложно «выкликивали на ямщика Ивана Короткого, что он их испортил». По указу Сената от 10 февраля 1766 г. «мнимых кликуш» следовало «учинить в страх другим, чтоб таковых же притворстве делать не дерзали наказание плетьми, и по наказании [о]свободить»29.

Как видим, процессы о «порче» часто заканчивались с различными результатами. Очевидно, аналогичных случаев было так много, что 14 марта 1770 г. Сенатом был издан закон, регламентирующий порядок вынесения приговоров по обвинению в порче. В целях пресечения случаев аналогичных дел в будущем, Сенат повелевал местным органам власти: «Буде бы где кликуши появились…чинить оным наказание, и показаньям их не только не верить, но и не принимать»30. Итак, данным постановлением практически отменялось понятие «порчи» как преступление, а «кликушество» подтверждалось незаконным. Примером последнего может служить отрывок из «Воспоминаний» ростовского краеведа, крестьянина А.Я. Артынова о существовании в его родном селе Угодичах женщин-«крикуш». Местный становой пристав «строго приказал им молчать или идти под арест, что же случилось? Нечистый дух не захотел быть под арестом и замолчал…нынче нечистый дух к нашему женскому полу уже не касается»31.

В качестве одного из объектов критики со стороны государственных и высших духовных органов (особенно последних) являлись производимые священниками различные нарушения церковной обрядности, которые часто носили характер «суеверий». В 1816 г. в Ростовском духовном правлении расследовались «противные церковному чиноположению вымыслы и поступки», совершенные настоятелем прихода с. Демьян Ростовского уезда Василием Семёновым для «своего корыстолюбия». Поводом к возникновению дела послужил рапорт благочинного пастыря с. Шульца Иакова, обвинявшего демьянского священника в суеверии. Приведём выдержку из донесения благочинного (с соблюдением особенностей орфографии): Василий Семёнов «как-то облаготворил никоторую икону Божия матери, называемая Ее Чудотворной ввёл обыкновение приэждят к оной с больными и бесноватыми людьми или кликушами разных приходов, вместо того, чтоб отслужить означенной иконе молебен, то он от сего благоугодного дела удаляет, а вместо сего внушает им за лучшее и полезное прочтение над оными в церькви заклинательных молитв, поставляет страждущего пред иконою над горшком с разженными угольями, полагая в оной ладан, закрывая больного пеленою, потом скачивает с иконы воду, соединяет оную с церковным вином, ладоном и елеем, даёт оную пить, и прочие делая неблагопристойности…сей суеверный поступок, как противный церкви святей, так и званию священства не согласный». По словам шулецкого благочинного, на его замечания обвиняемый внимания не обращал32. Проанализировав описание в процитированном отрывке «суеверного» обряда, исполняемого священником с. Демьян, выделим следующие его элементы: определённая заклинательная формула (молитвы»), использование «сакральных» предметов («чудотворная» икона, горшок с углями и ладаном) и действий (покрытие больного «пеленой», «скачивание» с иконы воды, смешанной с вином, ладаном и елеем). Наличие названных компонентов, присущих некоторым «лечебным» церемониям знахарей33, позволяет характеризовать ритуал как «магический». Последнее, несомненно, и вызвало составление «доношения».

Продолжая тему данного сюжета, скажем, что допрошенный 11 октября 1816 г. Василий Семёнов отверг обвинения в свой адрес. Однако свидетели, в качестве которых выступали члены демьянского причта, подтвердили слова благочинного. 2 июня 1817 г. Ростовское духовное правление, ссылаясь на отсутствие ранее аналогичных проступков со стороны подследственного, постановило сослать его на шесть месяцев в Угличский Алексеевский монастырь с последующим восстановлением в сане священника. Также был наказан (в форме выговора) благочинный, своевременно не сообщивший о нарушении34. 20 декабря 1817 г. Василий Семёнов вступил в должность дьячка при церкви с. Поникарова Ростовского уезда35. Таким образом, сохранив за собой духовный сан, подсудимый, однако, был понижен в звании.

Как показывает анализ источников изучаемый периода, XIX – начало XX вв. характеризуются как уменьшением количества «колдовских» дел, так и снижением степени наказаний за исследуемый вид проступков. Показательно в данном отношении дело о «предсказателях», рассматривавшееся в 1911 г. в Ярославской духовной консистории. 28 мая 1911 г. архиепископу Ярославскому и Ростовскому Тихону было подано «доношение» от крестьянина д. Мартынова Мышкинского уезда Ярославской губернии Адриана Иванова Сумарокова, сообщавшего о появлении в своей местности людей, «которые объясняют народу прошедшее, предсказывают что будет и в будущем на земли…», и приглашавшего в связи с этим Архипастыря навести порядок и сделать «наставления» священникам36. 11 августа 1911 г. благочинный протоиерей с. Ново-Никольского Мышкинского уезда Андрей Преображенский в присланном епархиальному начальству рапорте, сознавая «что великий грех вперёд узнавать сокрытую от нас волю Божию», характеризовал, тем не менее, живущих в своём округе «предсказателей» Петра и Ксению Красавину как «благочестивых» людей, чьи пророчества нередко сбывались. «Знаю,–писал Преображенский,–что многие к ней (Ксении.–А.К.) ходят и спрашивают всё о пустых предметах: о женихах, о невестах, о болезнях, о разных житейских неурядицах, но неизвестно, чтобы кто её спрашивал о спасении. Многих Красавина посылает служить молебны и молиться, и чтобы распространяла какие-либо лжеучения и суеверия, того неизвестно…Соблазном для народа Ксения не служит, и худых отзывов об ней не слышно, только говорят, что полюбливает деньги и подарки»37. Несмотря на это, 30 июня 1912 г. консистория, обнаружив факт «лжепророчествования», обязала благочинного установить контроль над Красавиной и провести беседы на тему о «незаконности» её деятельности38.

Итак, проведенное исследование позволяет говорить, что материалы судебных процессов являются очень важным источником для изучения поверий и суеверных представлений русских в XVIII – начале XX вв. Они позволяют нам говорить, что в России XVIII – начала XX вв. суеверие являлось одним из самых распространенных правонарушений. В качестве доказательств вины подозреваемого могли выступать случаи «незаконного» (обычно с применением народных средств) лечения, порчи, вещания, наличия произведений апокрифического характера, «заговорных» («волшебных») писем. Между тем, послабления религиозным «предрассудкам» были и очень тяжкими проступками. Данное утверждение должно рассматриваться в связи с наказаниями, степень которых за совершение рассматриваемого типа нарушений, согласно существовавшим законам, была достаточно высока: физические истязания, ссылка на галеры, тюремное заключение, смертная казнь, лишение сана и направление в монастырь (последние для представителей духовного сословия). В то же время, заметим, что изучаемый период отмечается ослаблением мер взысканий и ограничением к своему окончанию непродолжительным лишением свободы, установлением контроля и т.п. В этой связи приведем мнение Н.Н. Покровского, отмечавшего, что «просветительский взгляд о более мягких наказаниях за волшебство и заговоры» начал преобладать с правлением Екатерины II39.

Тем не менее, вызывает интерес факт распространения веры в колдовство и порчу, как мы видели, в среде, как непривилегированных сословий, так и представителей рядового грамотного духовенства и государственных, в частности судебных, органов. Какова же причина данного явления? По мнению французского исследователя Э. Леруа Ладюри, в периоды усиления страхов на поверхность общественной жизни выступал примитивный пласт сознания40. В самом деле, изучаемый период в истории России отмечен многочисленными фактами эпидемий, войн, неурожаев. По-видимому, страх за жизнь вызывал со стороны людей защитную реакцию и заставлял их искать воображаемых источников угрозы–людей, жизнь которых не соответствовала принятым общественным нормам. В свою очередь, это становилось поводом к возникновению «колдовских процессов». В данном контексте нужно обратить внимание на такую важную проблему, как случаи самооговоров подозреваемых. По мнению некоторых авторов, распространённость названного факта следует связывать с неосознанной тенденцией социально или умственно неполноценных людей самоутвердиться и привлечь к себе внимание41. Однако, как нам кажется, самооговоры являлись также результатом жестокости пыток, применяемым по отношению к обвиняемым.

С другой стороны, анализ источников позволяет сделать вывод об изменении в рассматриваемый период отношения в государственных верхах к некоторым религиозным «предрассудкам». Если законы Петра I и его ближайших преемников обязывали наказывать колдунов как лиц, способных нанести вред «волшебством», то затем объектом расправы стали выступать не только колдуны (уже как обманывающие людей, а не обладатели «тайных» знаний), но и их жертвы (как носители суеверий). Данный факт мы можем связывать с трансформацией сознания определенных групп российского общества. Однако, сделанное утверждение в основном не относится к духовной культуре русского крестьянства. Известно, что в среде сельского населения достаточно долго сохранялась вера в колдовство. Отрицательное отношение к последнему здесь не редко проявлялось в репрессиях «колдунов», возникновении конфликтных ситуаций и в разбирательстве дел в форме самосуда42.

  1. Карташов А.В. Очерки по истории Русской церкви. М.: Терра, 1993. Т.1. С. 195.
  2. Там же. С. 199. Не исключено, что изданиями настоящих постановлений подтверждалась ветхозаветная и, следовательно, христианская традиция считать колдовство преступлением. Так, в одном из законов, данных Богом Моисею говорилось: «Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мёртвых или волховать, да будут преданы смерти; камнями должно побить их, кровь их на них» (Лев.20.27.).
  3. Афанасьев А.Н. Колдовство на Руси в старину // Афанасьев А.Н. Происхождение мифа. Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. М.: Изд-во «Индрик», 1996. С. 36.
  4. Стоглав. Спб., 1863. С. 264.
  5. Там же. С. 264.
  6. Черепнин Л.В. Из истории древнерусского колдовства // Этнография. 1929. № 2. С. 100-101.
  7. ГАВО. Ф. 496. Оп. 1. Д. 151. Л. 1.
  8. ПСЗ. Т. 5. С. 320. № 3006; Там же. Т. 6. С. 49. № 3485.
  9. Там же. Т. 8. С. 466. № 5761.
  10. Там же. Т. 21. С. 479-480. № 15379.
  11. Там же. Т. 5. С. 156. № 2906.
  12. Там же. Т. 6. С. 652. № 3963.
  13. Там же. Т. 10. С. 363. № 7450.
  14. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 2696. Л. 8.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 7280. Л. 10 об.
  16. Там же. Л. 36.
  17. Там же. Д. 1750. Л. 3.
  18. Там же. Л. 37.
  19. Там же. Л. 35 об.
  20. Там же. Д. 1323. Л. 149-149 об.
  21. Там же. Л. 76.
  22. Там же. Л. 148.
  23. Горелкина О.Д. К вопросу о магических представлениях в России в XVIII в. (на материале следственных процессов по колдовству) // Научный атеизм, религия и современность. Новосибирск: Наука, 1987. С. 304.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 4018. Л. 3.
  25. Там же. Л. 3.
  26. Там же. Д. 3973. Л. 60.
  27. Так, исследователь Мологского края второй половины XIX в. А. Фенютин, отмечая распространение в регионе поверий о ведьмах, следующим образом характеризовал связь последних с нечистой силой: «Колдунья непременно обязана задавать работу каждому бесёнку или всем вместе, иначе ей самой не сдобровать. Эта порода чертей пребеспокойная. От верных слуг колдунье житья нет; по ночам она не спит, всё ходит, всё ищет: «Какую бы работу дать «детушкам»?» В глухую полночь, чтобы никто не увидел, колдунья выходит на улицу, нагребёт в подол песку, снесёт его домой и заставит бесенят пересевать столько раз, сколько ей вздумается, или считать каждую песчинку». (Фенютин А. Заметки о нравах жителей города Мологи. Оттиск из «Ярославских губернских ведомостей». 1863. № 50. С. 3.)
    Аналогичные представления были зафиксированы в конце XX в. В 1999 г. нами сделана следующая запись: «У одной ведьмы черти. О них говорили. Там полички наделаны. По углам полочки, там пшено наложено. Мы переговаривали: «Она колдунья, насыпала и кормит чертей что-ли ?». Её все колдунья да колдунья [называли]. Говорит [колдунья]: «Они считают пшено-то». А че щитают ? Так работу даёт». (Запись сделана автором от А.Н. Булановой (уроженка д. Митино Ростовского р-на Ярославской обл.) в д. Малиновка того же р-на 10 апреля 1999 г.)
  28. Трефолев Л.Н. Ярославль при императрице Елизавете Петровне // Трефолев Л.Н. Исторические произведения. Ярославль: Верх.-Волж. кн. изд-во, 1991. С. 86.
  29. ПСЗ. Т.16. С. 559. № 12568.
  30. Там же. Т. 19. С. 25. № 13427.
  31. Воспоминания крестьянина села Угодич Ярославской губернии Александра Артынова. М., 1882. С. 58.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 3791. Л. 2.
  33. Максимов В.С. Нечистая, неведомая и крестная сила. Спб.: ТОО «ПОЛИСЕТ», 1994. С. 147.
  34. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 3791. Л. 21 об.
  35. Там же. Л. 23.
  36. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 3. Д. 3193. Л. 1-1 об.
  37. Там же. Л. 5.
  38. Там же. Л. 5 об.
  39. Покровский Н.Н. Тетрадь заговоров 1734 года // Научный атеизм…С. 246.
  40. Цит. по: Гуревич А.Я. Ведьма в деревне и пред судом (народная и учёная традиция в понимании магии) // Языки культуры и проблемы переводимости. М.: Наука, 1987. С. 21.
  41. См. Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.: Искусство, 1990. С. 319.
  42. См., например: Миненко Н.А. Русская крестьянская община в Западной Сибири. XVIII– первая половинаXIX века. Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1991. С. 152; Фрэнк С. Народная юстиция, община и культура русского крестьянства 1870-1900 // История ментальностей, историческая антропология. Зарубежные исследования в обзорах и рефератах. М., 1996. С. 237; Зубарева В.С. «Даты не можем сказать, когда это было, но было…» // Живая старина. 2000. № 4. С. 46-47.

Приложение

Заговор, обнаруженный в деле по обвинению дьячка с. Вышеславское Ярославского уезда Фёдора Степанова во владении «приворотного» письма (1776 г.).

Лягу я не помолясь встану не перекрестясь умоюся я ни водою ни росою пойду из избы не дверьми з двора не вороты собачьею дирою спиною лазеею в чистое поле ни путем, ни дорогой навстречу мне лысой бес гой еси ты лысой бес куды бредешь иду я [говорит] лысой бес в чистое поле пещер зажигать песок пересыпать пепелом перевивать Гой еси ты лысой бес послушай ты меня добраго молодца имярек не ходи ты гор пещер зажигать песок пересыпать пепелом перевивать пойди ты к красной девице имярек зажги ты унее душу и тело и ретивое сердце хоть и плоть и юность и ярость в жаленье и раденье в совет ей и любовь тосковала б и плакала жалела бы и радела совет бы советовала всегда со мной добрым молодцом имрек по всяк день по всякой час по всякое время на всяком деле, на всяком месте во дни и в нощи в часу и вполучасу и в перечасье во всех «24» часах в еде бы не заедала в питье не запивала в гулянье не загуляла ветром бы не одувало дождем не обмывало на воде бы не тонуло на огне бы не горело казался бы я доброй молодец имрек краше краснова солнышка миляя б отца и матери и всего роду и племени, пойду я доброй молодец имрек к красной девице имрек выну из белаго тела ретивое сердце запру ея в «30-ь» замков в «30-ь» ключей в три ключа отнесу те ключи в окиян море под тот алатырь камень по те ключи никому не хаживать а от меня добраго молодца имрек красную девицу имрек никому не отпытывать и не отворачивать от моего слова по ея век и будте вы мое слова крепкии и твердыи в договоре и не в договоре все за едино слово-трижды.

РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 6315. Л. 29.

Проблемам комплектования, хранения и экспонирования собрания русского искусства XVIII-XX вв. в Ростовском музее посвящено несколько статей1, но история бытования этой коллекции в 1950-60-е гг. еще не изучалась. В данной работе собраны и обобщены документы музейного архива по указанной теме, что важно для каталогизации коллекции, для восстановления истории музея и художественной жизни Ростова.

Как известно, открытая 4 сентября 1921 г. картинная галерея Ростовского музея активно развивалась вплоть до конца 1920-х гг., когда в связи с ориентацией музейной деятельности на историко-тематические и пропагандистские формы, интенсивность ее работы заметно снизилась, а в 1930 г. картинная галерея была закрыта.

В следующие два десятилетия картинной галереи как самостоятельного отдела в Ростовском музее не существовало, не было и отдельной экспозиции живописи. Художественный фонд музея не изучался, почти не пополнялся и не экспонировался. Отдельные картины, попадавшие на различные исторические выставки в музее, служили вспомогательным материалом как «наглядные пособия». Многие произведения в это время были утрачены: списаны, украдены, переданы в другие музеи.

Ситуация изменилась в конце 1940-х гг., когда работа краеведческих музеев начинает «перестраивается на основе исторических решений ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам». Документы I музейного съезда (1930 г.), служившие «установками» для музейных работников почти два десятилетия признаны «ошибочными, порочными», их необходимо «раскритиковать, чтобы двигаться вперед». Музеи теперь призывают к удалению из экспозиций схем, планов, других подсобных материалов и к возвращению подлинных предметов; к использованию местных краеведческих материалов вместо обращения к «общеисторическим моментам».

В 1948 г. Комитет по делам культурно-просветительных учреждений при Совете Министров РСФСР утвердил «Положение об областном, краевом, республиканском (АССР) краеведческом музее». В разделе III определена «Структура музея»: отдел природы, отдел дореволюционного прошлого, отдел советского периода. Кроме того, вне этой структуры, в музее могут быть созданы самостоятельные отделы: художественный (картинная галерея), литературный и др.2

К началу рассматриваемого периода в Ростовском музее были созданы два из названных в «Положении» отдела экспозиции3, а 1 мая 1950 г. открыт отдел живописи русских художников4. Согласно составленной в 1952 г. описи, экспонировалось 48 картин XVIII-начала ХХ вв. Больше всего произведений было представлено в разделе искусства второй половины XIX в. – 24, в том числе и целый ряд картин, например, П.И. Петровичева, Н.П. Богданова-Бельского, написанных уже в ХХ в. Экспозиция картин была дополнена мебелью красного дерева, в шкафу экспонировался фарфор русских заводов5.

10 августа 1952 г. из этой экспозиции были украдены полотна «Стадо» и «Ялта» А.В. Маковского (1869-1924) и «Крестьянская девочка за шитьем» А.С. Степанова (1858-1923)6. «Кража произошла в результате того, – констатирует приказ по Ярославскому отделу культурно-просветительной работы, – что руководящие работники музея потеряли чувство ответственности за порученную им охрану государственного достояния. Директор музея тов. Паутов, отпустив часть работников на сельхозработы, не принял необходимых мер по организации наблюдения за открытыми залами музея…»7.

Крайне плохо было организовано и хранение произведений живописи и графики, о чем свидетельствуют материалы проверки, проведенной областными отделами искусств и культурно-просеветительной работы в октябре 1951 г. Многочисленные недостатки, как выяснилось при повторной проверке в августе 1952 г., не были устранены: «Стеллажи в фондохранилищах не оборудованы, иконы и картины хранятся бессистемно, не по размерам; не выделен основной фонд. Экспозиция живописи развернута в неисторической последовательности <…> На картинах нет этикеток, имеющиеся составлены неправильно, залы не полностью оборудованы штангами, в результате чего развеска картин произведена технически неверно»8.

Возможно, результаты проверки повлекли смену директора. 4 ноября им стала Анна Александровна Соловьева, 1903 года рождения, член КПСС9.

Смерч 24 августа 1953 г. изменил планы работы музея. Экспозиции отделов советского периода, исторического и художественной выставки были нарушены и все экспонаты этих отделов перенесены в Белую палату10. Для посетителей музей был открыт в начале ноября 1954 г., «к годовщине октября»11.

В апреле 1954 г. из Управления культуры Ярославского облисполкома пришло распоряжение передать «из собрания картин и портретов художественного отдела Ростовского музея в Ярославский художественный музей картины: В.И. Верещагин. Осада. Н.А. Касаткин. Рабочий. К.П. Брюллов. Мальчик с собакой (Рис. 2). Н.И. Аргунов. Портрет Шереметьева. В.А. Тропинин. Автопортрет». Сотрудники Ростовского музея пытались не допустить этой передачи, и в обком КПСС, за подписью секретаря райкома КПСС Бодулева, было направлено письмо следующего содержания: «Жители города Ростова и района имеют такое же право видеть подлинные произведения великих русских художников, как и жители других городов. Ростовский краеведческий музей в течение 70 лет комплектует и собирает свои собрания экспонатов. Но все это подчас проходит прахом, т.к. придет еще какое-нибудь новое распоряжение областного Управления культуры и снова что-нибудь надо будет передавать. Т.о. музей лет через 10-15 придется закрыть из-за бедности экспонатов. Ростовский райком КПСС <…> просит Обком КПСС направить письмо в Управление по делам музеев Министерства культуры РСФСР с просьбой пересмотреть распоряжение № 380 от 10.03.1954». Но вскоре последовал очередной приказ Управления культуры, в котором сотрудникам музея указано на «недисциплинированность»12, и картины, кроме портрета Н.П. Шереметьева кисти Н.И. Аргунова, были переданы в Ярославский художественный музей13.

Были в это время и новые поступления. Так, в 1955 г. в Ростовский музей передано пять произведений советских художников, в том числе две копии и две работы с изображением Сталина14. Тогда же из Ярославского областного художественного музея в Ростов переданы 5 картин ярославских живописцев15.

Кроме того, были заказаны картины для экспозиций музея. Так, в 1955 г., по эскизам ярославского художника П.Г. Потемина в Ярославском отделении худфонда СССР написаны картины для отдела природы «Электростанция на р. Саре», «Исаковские разливы»16. Для исторической экспозиции «Ростов в период феодальной раздробленности» тому же П.Г. Потемину «музей заказал творческую картину, изображающую последние минуты жизни патриота князя Василька» (Рис. 3). В ГИМ был направлен запрос об особенности одежды, оружия этого времени17.

Предпринималась попытка «в порядке обмена экспонатов» получить картину К.Ф. Юона «Ростов Великий» (1906) из Рязанского областного художественного музея. «Для нашего музея, пишет А.А. Соловьева, эта картина имела бы очень большую ценность, так как она отражает архитектурное сооружение Ростовского кремля, которого нет в нашем собрании». Рязанский музей произвести обмен не счел возможным, так как «картина К.Ф. Юона находится в экспозиции и относится к лучшим произведениям русской дореволюционной живописи картинной галереи музея»18.

5 ноября 1955 г. в музее открывается, наряду с отделом советского периода, восстановленная после смерча художественная выставка. В 2-х ее первых залах экспонировалась иконопись (10), живопись XVIII – начала ХХ вв. (51) и ростовская финифть (190). Третий зал занят выставкой фарфора (313)19.

Одновременно открылась и выставка местных художников-любителей. На ней было представлено 65 картин, акварелей, рисунков 22 авторов. Цель этой выставки, как сказано в документе, «оказать творческую помощь для дальнейшего роста». Выставка работала до марта 1956 г.

Более документированной оказалась выставка ростовских художников, открытая в 1957 г. «к 40-й годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции». Её автор, зав. отделом природы Л.П. Толпыгина, отмечала: «Всего 123 работы 7 художников, среди которых имеются этюды, копии с работ известных художников, творческие работы, портреты. Уже сейчас можно выделить профиль возможностей того или иного участника выставки»20.

Сохранилась также опись экспонатов выставки, согласно которой в Белой палате, на стенах и в витринах, были представлены этюды (картон, масло) Н.М. Хрыкова, Одинцова, И.И. Солдатова; три пейзажа (холст, масло) С.И. Мельникова; три картины – оригинальная композиция «Вид на Яковлевский монастырь» и две копии – с картин И.И. Шишкина «Лес» и И.Е. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» работника Паточного завода В.И. Шиканова. Наибольшее количество произведений представили А.В. Орлов (36 этюдов, картину «Первый успех» и портреты) и Г.Н. Макаров (34 этюда, акварельные и карандашные портреты, натюрморты, а также две работы маслом «Портрет матери» и «Портрет Циолковского»)21.

Тиражом 100 экземпляров была заказана афиша, приглашающая посетить следующие экспозиции и выставки: «Отделы дореволюционного прошлого, советский период. Стационарная художественная выставка (древнерусское искусство, живопись XV-XVIII вв., картины-подлинники русских художников, финифть, фарфор. Выставка вышивок Ростовчан и работ самодеятельных художников»22.

В этом же году четыре произведения были направлены на реставрацию в Государственные центральные художественно-реставрационные мастерские (далее – ГЦХРМ)23.

В октябре 1957 г. Ростовский музей откликнулся на просьбу о помощи в построении экспозиции разрушенного во время войны Московского областного краеведческого музея: был подготовлен список из 143 предметов, в который, помимо этнографических предметов, архитектурной графики, были включены и произведения живописи, в частности духовный портрет и авангард. К счастью, Управление музеев Министерство культуры РСФСР передачу произведений живописи не утвердило24.

В 1958 г. в районной типографии издан «Путеводитель по залам музея и архитектурному ансамблю Ростовского кремля». Его составители: архитектор В. Баниге, директор музея А. Соловьева и заведующие отделами И. Морозов (дореволюционного прошлого), Л. Толпыгина (природы), Н. Шмонина (социалистического строительства). В статье констатировано: «Реставрация кремля близится к завершению. <…> В 1959 году построение экспозиции будет закончено. Музей стал иметь три основных отдела: Советского периода, истории дореволюционного прошлого и природы края, а также стационарную художественную выставку».

В статье содержатся сведения о том, как экспонировались картины в отделе дореволюционного прошлого. Так, над стендом № 6, «отражающем культурное развитие края в период феодальной раздробленности (XII-XV вв.) и борьбу с татаро-монгольскими захватчиками <…> помещена картина художника П.Г. Потемина «Подвиг князя Василько». <…> На стенде и в витрине у стенда экспонируется оружие XII-XIII вв.» «На стенде № 2, посвященном строительству Ростовского кремля, экспонируются: портрет митрополита Ионы Сысоевича и принадлежавший ему клобук (на подставке)».

Зал художественной выставки музея. 1957 г.
Рис. 1. Зал художественной выставки музея. 1957 г.

Далее следует достаточно подробное описание художественной выставки: «В зале № 1, на южной и западных стенах, расположены художественные произведения древнерусской темперной живописи – иконы ростовской школы XV-XVII вв. <…> На северной, восточной и южных стенах – произведения масляной живописи – портреты и картины русских мастеров XVIII и начала XIX вв. Здесь работы А. Бруни «Скульптурные амуры», Шумова «Голова старухи», А.В. Тыранова «Ангел мира». В этом же зале выставлена копия с картины Рубенса «Христос и грешница» и копии работ неизвестных художников. В витринах этого зала экспонируется ростовская финифть работы известных мастеров XVIII-XIX веков.

Изделия советских мастеров финифти выставлены во втором зале, в витрине у южной стены. В зале № 2 экспонируются подлинные произведения масляной живописи русских и советских художников конца XIX-ХХ вв. (Рис. 1).

На восточной стене привлекает внимание большая картина К.Ф. Юона «Собор в Ростове Великом». Художник особое внимание уделил архитектурному пейзажу, основанному на прочувствованной передаче красоты памятников старинного русского зодчества. На северной стене выделяется работа выдающегося русского художника М.В. Нестерова «В обители». Его картина проникнута необычайной задушевностью – поэтические образы русской природы сливаются здесь с глубокой характеристикой духовного мира человека.

На западной стене внимание посетителя останавливается на картине Н.В. Неврева – «Монахи», наполненной острым социально-критическим содержанием. Здесь же выставлен большое полотно А.К. Саврасова – «Пейзаж». Скромная голубовато–бело-коричневая цветная гамма картины богата оттенками, движением светотени. А.М. Корин правдиво и проникновенно изображает тяжелую жизнь трудового народа в картине «Бурлаки». На южной стене представлены работы выдающегося русского мариниста И.К. Айвазовского – «Прибой» – и замечательного пейзажиста И.И. Шишкина – «Лес»25.

Издание путеводителя связано с юбилейной датой – 75-летием музея. 23 октября 1958 г. состоялось торжественное заседание, посвященное этому событию. Представитель Министерства культуры РСФСР зам. начальника Управления музеями А.П. Гарщенко сообщила о том, что «музей утвержден заповедником»26.

Надо отметить, что еще в начале 1958 г. Министерство культуры РСФСР издало приказ «Об уточнении профиля Районного краеведческого музея», согласно которому музеи должны разработать «Положение об историко-художественном музее»27. Для Ростовского музея этот документ разработал В.С. Баниге28. В составленном им документе собрание живописи и графики среди основных коллекций музея не упоминается.

В 1959 г. Ростовский районный краеведческий музей стал филиалом Государственного Ярославо-Ростовского историко-архитектурного и художественного музея-заповедника на правах отдела29. Заведующей филиалом назначена Нина Александровна Помылева30. Тогда и возник в музее художественный сектор, а реэкспозицию художественной выставки готовила профессиональный искусствовед М.А. Чайковская31.

Эта работа велась в течение длительного времени. Реставратор музея-заповедника Е.П. Юдина промыла иконы, отобранные для экспозиции. В ГЦХРМ была проведена расчистка 10 портретов XVIII-первой половины XIX вв. 25 ноября 1961 г. прошло заседание «приемочной комиссии», на которой возглавлявший художественный отдел музея-заповедника В.П. Митрофанов, в частности, сказал: «В художественном отделе все должно воспитывать эстетический вкус. А у вас оформление очень плохое. Чудесный фарфор выставлен в страшных витринах. Нужен ли «Ангел» Тыранова? Не знаю. Очень хороший портрет крестьянской девочки, надо повесить на другое место, а здесь за дверью его можно не заметить. Я думаю, эскиз Репина вывешивать не следует, это отход великого художника от реалистического искусства. Модернизм. Надо показывать лучшие из этих картин. Я категорически против этих колосьев (имеется в виду картина Д.П. Штеренбурга «Колосья» – Е.К.). Надо снять Кончаловского и уменьшить количество картин Дмитриева».

М.А. Чайковская отстаивала свою точку зрения: «Надо учесть, что потом у нас будет не три, а 8 комнат. Если снять многие картины, тогда не будет отдела. В будущем надо будет совершенствовать отдел путем приобретения новых картин. Тыранов – известный художник-академист. Если его картину снять, то мы не сможем показать академическое течение. А когда придут школьники, им надо будет рассказывать об академизме. Кроме того, эта картина была недавно реставрирована, государство затратило средство на нее, если же мы ее уберем в фонды, то эта работа пойдет насмарку, ибо у нас в фондах плохие условия для хранения живописи. А эскиз Репина я бы оставила из тех соображений, что к нам приезжают туристы, которые смогут увидеть эту картину только у нас». Тем не менее, аргументы автора экспозиции не были приняты во внимание, и произведения, которые назвал В.П. Митрофанов, были сняты32.

Художественный отдел музея в это время занимал 3 зала. В 1 зале древнерусского искусства представлено 36 икон, шитье (13), мелкая пластика (50). Экспозиция живописи XVIII-начала ХХ вв. дополнена портретами XVIII в., работами П.И. Петровичева, П.П. Кончаловского, В.А. Фаворского. Всего было представлено 65 произведений живописи, в комплексе с фарфором и финифтью33.

С 18 июня по 20 августа 1961 г. в Ростовском музее экспонировалась передвижная выставка произведений советских художников (из фондов художественного отдела Ярославля). Организовала работу выставки М.А. Чайковская34.

В 1962 г. Ростов отмечает 1100-летие. Юбилейными мероприятиями в музее руководит Георгий Георгиевич Жильцов, назначенный на должность заведующего Ростовским филиалом 2 августа 196235. Среди событий, посвященных круглой дате, надо отметить выставку «Ростов в произведениях советских художников», которая работала в музее до апреля 1963 г.

В июне 1963 г. открыта выставка советской графики, экспонировалось 48 работ36.

В начале 1964 г. художественный отдел закрыт в связи с ремонтом залов второго этажа Самуилова корпуса, а в ночь с 13 на 14 марта этого года от печки времянки, установленной ведущими ремонт рабочими, случился пожар. В 3 зале художественного отдела и в рабочей комнате н/с отдела фондов Н.Д. Тяпаевой прогорел пол и обрушился потолок. Пострадали некоторые музейные предметы37.

Вскоре после этого происшествия Г.Г Жильцов уходит из музея «по собственному желанию», а заведующим становится Михаил Савельевич Кулаков38.

К наиболее заметным событиям этого года относится выставка Р.Н. Галицкого и И.В. Соколовой, посвященная 10-летию целины. Было представлено 144 этюда 1954-55 гг., выполненных художниками, тогда студентами МГХИ им. В.И. Сурикова, во время их летней практики в Казахстане39.

Середина 1960-х гг. отмечена всплеском интереса к отечественной истории, к Ростову. Город становится базой международного туризма, на территории кремля размещен Международный молодежный центр40. Ростовский музей работает в новых условиях, 13 марта 1966 г. его заведующим становится Николай Анатольевич Мосеевский41.

Положение дел в Ростовском филиале вызывает беспокойство у руководства музея. «Срыв планов научно-исследовательской работы 1965 г. и угроза невыполнения плана 1966 г., а также серьезные нарекания со стороны ряда организаций и отдельных посетителей на качество экскурсий» повлекли за собой проверку. Результаты работы комиссии под председательством зам. директора по научной части М.Г. Мейеровича изложены в документе: «За 7 лет существования филиала в нем сменилось 4 заведующих, 4 хранителя. <…> Проверка 1965-66 гг. выявила недостатки во всей постановке фондовой работы. В 1959 и 1962 гг. списанные как недостающие предметы, а они есть. В 1962 г. зав. филиалом Жильцов и н/с фондов Тяпаева некоторые экспонаты, не имевшие инвентарного номера и, по их мнению, не представлявшие музейного значения (самогонный аппарат, галстуки, гнездо сороки, сани и т.п.) были сожжены. В экспозиции экспонируемые вещи несколько лет не подвергались чистке, выставлены подчас вверх ногами (зал 3). В витринах грязь, пыль, дохлые мухи, живая плесень, сети паутины. Этикетки набиты прямо на экспонат. В рукописном отделе, который передавался пачками (200 шт.), найдены Указ Петра I с личной подписью, старейший список повести «О Ерше Ершовиче», несколько сот столбцов-свитков. Там же шкаф с сотнями препарированных птиц, под лестницей ящики с вонючим материалом, сотни фотонегативов, бюсты неизвестных лиц и 4 Евангелия в серебряных окладах, которые разыскивал отдел фондов»42.

«Большая работа по упорядочению фондов» привела к списанию в 1966 г. 200 произведений живописи43.

В III квартале 1966 г. снова идет передача фондов, что отрицательно сказывается на работе филиала. «Зато в состав научных работников, сказано в отчете, включились два искусствоведа, что должно резко улучшить работу филиала»44.

Среди немногочисленных поступлений конца 1950-х – первой половины 1960-х гг. нужно назвать три работы ученика А.И. Куинджи Е.И. Столицы (1870-1929) 1920-х гг., переданных в дар музею наследниками художника (1966); картины и рисунки А.И. Дмитриева (1893-1921) 1910-х гг., дар сестры художника К.И. Шухвастовой (1959). В 1962 г. приказом по Ярославскому Управлению культуры были переданы 7 работ ярославских живописцев. В этом же году закуплены картины Р.Н. Галицкого и И.В. Соколовой. В 1962 г. от А.М. Глускина поступила в дар картина «Башня Ростовского кремля», написанная художником в 1961 г.

К 1966 г., после окончания ремонта в Самуиловом корпусе, вновь открыт художественный отдел: «Древнерусское искусство XVI-XVII вв.», «Русское и советское искусство», т.е. впервые в этот период средневековое искусство и искусство Нового времени представлено в разных экспозициях45. Ее авторы – сотрудники из Ярославля В.П. Митрофанов и Т.А. Эдельсон46. По составу произведений экспозиция русского и советского искусства в основном повторяет экспозицию М.А. Чайковской, но дополнена 21 картиной ярославских художников из фондов художественного отдела музея-заповедника47.

Эта экспозиция просуществовала до начала 1968 г., когда на 2 этаже Самуилова корпуса была размещена экспозиция древнерусского искусства (В.Г. Пуцко, Г.С. Никитин, художник)48. В 8 зале, наряду с поздними иконами, экспонировались и «парсуна Петра I, портреты Царевича Алексея. Я.Я. Мордвинова, Урусовой, а так же Димитрия Ростовского Боровиковского (?)». «Это была попытка показать судьбы древнерусского искусства, проследить смену его новыми формами и существующие традиции древнерусского искусства в народном»49.

В мае 1969 г. состоялась выставка ярославских художников Ф.В. Новотельнова и А.Ф. Булдыгина50. По свидетельству последнего, на выставке были представлены работы, выполненные художниками во время поездки в Ферапонтово.

Другой работы «по собирательству и разработке экспозиций» в 1969 не велось, поскольку ждали «определения профиля» музея. Только 1 декабря 1969 г. Ростовский филиал был преобразован в Ростово-Ярославский архитектурно-художественный музей-заповедник, который возглавил Иван Алексеевич Жаров. Заведующей образованного художественного отдела стала Татьяна Александровна Гагарская, ранее работавшая в музее экскурсоводом51. Это стало начало нового этапа в изучении, развитии и популяризации художественной коллекции музея.

  1. Колбасова Т.В. История комплектования коллекции живописи Ростовского музея // ИКРЗ. 1993. С. 33-40; Ее же. «Русская живопись XVIII-XX веков из собрания Ростовского музея-заповедника» М., 1990. Алитова Р.Ф. Произведения художников «левых» направлений из собрания Ростовского музея // ИКРЗ. 1997. С. 204-215. Ким Е.В. К истории картинной галереи Ростовского музея. 1930-40-е гг. // ИКРЗ. 1999. С. 260-267.
  2. См.: Очередные задачи перестройки работы краеведческих музеев. М., 1950. С. 10, 185, 200.
  3. «В 1950 г. для посетителей открыты: Памятники архитектуры Ростовского кремля, исторический отдел с экспозицией с XVII по ХХ в., до периода Февральской революции; отдел природы; выставка, посвященная жизни и деятельности Сталина; выставка, посвященная 26-летию со дня смерти Ленина». Отчет за 1950 г. ГМЗРК. А-305. Л. 30.
  4. Там же.
  5. «Планы экспозиции художественной и финифтяной выставки». ГМЗРК А-794. Л. 8, 9.
  6. «Стадо» 0,17х0,29. Пост. из ГТГ в 1933 г. Х-933/3. «Ялта» 1887. К., м. 0,25х0,19. Пост. из ГМФ в 1921. Х921/3; «Крестьянская девочка за шитьем». Х., м. 0,10х0,11. пост. из ГМФ в 1924 г. Х-924/10.
  7. ГМЗРК. А-777. Л. 84.
  8. Приказ № 64 от 8 августа 1952 г. по Ярославскому областному отлелу культурно-просветительной работы. ГМЗРК. А-310. Л. 37.
  9. ГМЗРК. А-761. Б/п.
  10. Приказ по отделу культуры Ростовского горисполкома от 28 августа 1953 г. ГМЗРК. А-1556. Л. 18.
  11. 5 ноября 1954 открыты для обозрения Белая палата и архитектурные памятники. ГМЗРК. А-754. Л. 21.
  12. ГМЗРК. А-786. Л. 46, 47, 49.
  13. См.: Каталог художественных отделов Государственного Ярославо-Ростовского историко-архитектурного музея-заповедника. М., 1964. Авторство Тропинина (Ж-576) под вопросом, авторство Брюллова (Ж-575) отведено, неизвестный художник середины XIX в. (круга Ф.Н. Рисса)
  14. Приказ по Управлению культуры от 19 января 1955 г. Полученные от Министерства культуры РСФСР 44 картины приказываю передать: Ростовскому краеведческому музею – 30. Титов. Сталин. Творец мира. Х., м. 117х130; 31. Черкес. Лосось пошел. Х., м. 70х111; 32. Руков. Цветы. Х., м 61х79; 33. Налбандян. Сталин у Горького. Копия. Х., м.; 34. Саврасов Грачи прилетели. Копия. Х.,м.; 35. Шиндиков. Пейзаж. Х., м. 16х20. ГМЗРК. А-753. Л. 2
  15. Приказ по Министерству культуры РСФСР № 27 от 21.01.55 о передаче художественных произведений из Ярославского областного художественного музея в Ростовский краеведческий музей: Красотин А.Д. Ростов. Кремль. Х., м. 31х46; Батюков А.П. Поемные луга. Х., м. 76х52; Чурин А.А. Семафор открыт. Х., м 80х140; Шитов С. Ф. Счастливое детство. Х., м 100х150; Васильев А.М. Портрет Ленина. 134х100. ГМЗРК. А-798. Л. 5, 6.
  16. Отчет отдела природы. ГМЗРК. А-804. Л. 10.
  17. Письмо от 17 февраля 1955. ГМЗРК. А-798. Л. 10.
  18. Там же. Л. 8, 9.
  19. ГМЗРК. А-1060. Б/п.
  20. Отчет отдела природы. ГМЗРК. А-804. Л. 11, 12, 13-14.
  21. Покомнатные описи экспозиций. ГМЗРК А-755. Л. 28.
  22. ГМЗРК. А-808. Л. 177
  23. Дубовской Н.Н. Ладожское озеро; Маковский К.Е. Гладильщица; Боровиковский В.Л. Портрет Димитрия Ростовского; Тыранов А.В. Ангел мира . Акт передачи картин в ГЦХРМ от 6 июня 1957 г. ГМЗРК. А-695. Б/п.
  24. ГМЗРК. А-808. Л. 163, 164, 171.
  25. «Путеводитель по залам музея и архитектурному ансамблю Ростовского кремля». Ростов. 1958. С. 4, 16, 19, 41-44.
  26. Материалы по 75-летию музея. ГМЗРК