Материалы конференции 2002г. Ростов 2003.

При изучении ростовской финифти XVIII-XIX вв., основным источником, кроме списков ремесленной управы, остаются церковные исповедные и метрические росписи. И если документы управы дают важную информацию о профессиональной принадлежности, то церковные росписи позволяют определить, кроме основных вех жизни человека, его место проживания и близкое окружение, составляющее приход храма. При помощи этих данных были выявлены два основных центра, к которым принадлежали финифтяных дел мастера первоначального периода истории ростовской финифти. Это – церковь блгв. кн. Бориса и Глеба, где исповедывались мастера Ростовского Архиерейского дома, и церковь Архистратига Михаила, по документам которой определяется круг мастеров, тяготевший к Ростовскому Спасо-Яковлевскому Димитриеву монастырю. В начале XIX в. ситуация несколько изменилась – Архиерейский дом переехал в Ярославль, и хотя финифтяных дел мастера остались в Ростове, роль церкви Бориса и Глеба, как центра вокруг которого концентрировались мастера, оказалась сниженной. Но возник другой центр – церковь Воскресения Лазаря, где организующей силой был уже не заказ, а, как мы предполагаем, деятельность мастера – маэстро и его учеников. Рассмотрению данного вопроса – на основе анализа источников и памятников, связанных с церковью Воскресения Лазаря и посвящена настоящая работа.

Церковь Воскресения Лазаря находилась в Ростове на Успенской улице (ныне Бебеля) при пересечении ее с Лазаревской (ныне Революции), уничтожена в 30-х гг. прошлого столетия. Согласно Летописи церкви Воскресения Лазаря за 1877-1909 г.: «… храм существует с 1809 года… вместо двух обветшавшых храмов, холодного – Лазарева Воскресения и теплого – свт. Николая, находящегося к северу в саженях 15, на том месте, где был древний Лазаревский мужской монастырь, в котором в 16 в. жил прп. Иринарх. … в трапезе два придельные алтаря, с правой стороны – во имя свт. Николая, а слева во имя святой Троицы. Олтари сии устроены… титулярным советником Юматовым и другими прихожанами. Никольский олтарь освящен по благословению Архиепископа Ярославского и Ростовского Антония прежде настоящего в 1808 году, настоящий в 1809 году, а Троицкий после обоих в 1822 году по благословению Симеона Архиепископа Ярославского и Ростовского в память бывшей на берегу озера Неро Троицкой церкви, по упразднению которой часть прихода ее и утвари перешла к церкви Одигитриевской, а другая часть к Лазаревской»1.

В 1924-25 г. от общины Лазаревской церкви на временное хранение в музей, а затем и по изъятию поступили следующие вещи с финифтью2:
1. Евангелие 1832 г. серебряное, оклад с 5-ю финифтяными образками
2. Оклад с иконы Владимирской с финифтью серебряный
3. Крест напрестольный 1807 г. с финифтью
4. Потир 1816 г. с финифтью украшенный колосьями, стиль ампир
5. Звездица 1816 г. с финифтью
6. Евангелие 1805 г. с финифтяными образками
7. Риза иконы Почаевской Божьей Матери с финифтью
8. Евангелие с финифтью

Позже вещи были разукомплектованы и сегодня в виде отдельных комплексов мы имеем: дробницы с двух напрестольных крестов, от дарохранительницы, с наперсного креста, от двух Евангелий. Всего из церкви Воскресения Лазаря в музее хранится 40 икон на эмали, для приходского даже ростовского храма это немало.

Финифтью была украшена не только ризница, но и сам храм. Судя по приведенному выше описанию церкви и составу поступивших экспонатов, в Никольском и Троицком приделах находились царские врата с финифтяными дробницами. Один комплекс из 6 дробниц работы мастера-монограммиста «Д.С.» находится в постоянной экспозиции, другой (предположительно работы Н. Сальникова) в фондах ГМЗРК. Для подвески на столбиках царских вратах предназначались иконы Спаса в образе Доброго Пастыря и Богоматери. В этих же приделах соответственно должны были располагаться и финифтяные храмовые иконы – свт. Николая и Троицы Ветхозаветной, которые также находятся в постоянной экспозиции. Один из популярнейших в музее экспонатов – финифтяная годовая минея – тоже поступила из церкви Воскресения Лазаря.

Судя по описям имущества церкви и клеймам на несохранившейся утвари, часть ризничных вещей с финифтью была вложена в храм в начале XIX в. – ок. 1809 г., а финифтяные иконы в интерьере храма появились в 1850-60-х гг. Чему мы находим подтверждение в летописи церкви: «В 1857 году с разрешения епархиального начальства приступлено было к обновлению испортившихся от сырости иконостасов на сумму доброхотов жертвователей»3.

Добавлю, что во время обновления иконостасов, «…церковь посетил преосв. Нил, который назначил фон для иконостасов, именно голубой, как самый употребимый по его отзыву»4, в другой раз преосв. Нил посетил Лазаревскую церковь в 1870 г. Возможно, в результате этих визитов, для подарка, был создан прекрасный портрет архиепископа Нила, выполненный в технике гризайли, который хранится в музее. Одним словом, финифтяные иконы из интерьера церкви Воскресения Лазаря, сегодня входят в нашу коллекцию и постоянную экспозицию.

Но продолжим цитировать летопись храма: «Приход Лазаревской церкви состоит из чисто русских людей по званиям статских, военных, купцов, мещан, временно прибывающих в город Ростов для разных промыслов крестьян. Некоторые из купцов и мещан занимаются торговлею, другие ремеслами: столярным, швейным, живописью на дереве и на финифти»5. Добавим, что упоминания о занятиях финифтью встречаются в подобных документах очень редко.

Здесь надо сказать, что интерес к приходу церкви Воскресения Лазаря возник не случайно, но появился при изучении творчества крупнейших ростовских мастеров – Якова Шапошникова и Николая Сальникова, которые не только исповедывались в этом храме, но и жили почти соседями. В исповедных росписях церкви Лазарева Воскресения за 1780-1829 гг. существует т.н. алфавит домов6, согласно которому в 1809 г. Сальниковы проживали в 44-м доме, а Шапошниковы в 40-м, в 1829 г. соответственно Сальниковы – в 42-м, Шапошниковы в 39-м, рядом с ними – Ключарев, Виноградов, Рыкунин и Нашахилов. В других документах упоминаются так же, что на Успенской из мастеров финифтяного дела жили – Плотников В.С. и Носков И.П., а на Лазаревской – Онофриев А.С. и Лазарев А.М.7

Имена первых пяти мастеров известны нам не только из общего списка мастеров ремесленной управы, это ведущие мастера XIX в. Самым старшим из них был Яков Иванович Шапошников. О Якове Ивановиче мы уже писали8, здесь же только обратим внимание на некоторые его работы. В нашем музее хранится одна подписная ранняя миниатюра Якова Шапошникова 1809 г. и несколько его неподписных произведений, атрибутированых в последнее время. Для творчества зрелого мастера характерна миниатюра «Троица Новозаветная»9, выполненная, как мы предполагаем, около 1830 г. В ней все, что касается фона – небо с клубящимися облаками, сфера, на которой утвержден престол, выполнено почти гризайлью. Мастер пишет белое на белом или едва различимое прозрачное. Его интересуют тонкие нюансы, типа теплого блика на волосах Спасителя. Он стремиться к изяществу, воздушности, мягкости сочетаний, как красок, так и форм. Техника исполнения здесь совершенно сокрыта, мазок либо не виден, либо удивляет своей тонкостью. Эти качества творческой манеры Якова Шапошникова пригодятся нам при сравнении его работ с произведениями других мастеров. Миниатюра «Троица Новозаветная» является дробницей многочастной иконы с изображением патрональных святых и Ростовского кремля, остальные миниатюры этой иконы в музее не сохранились. Яков Шапошников известен как автор нескольких крупных комплексов миниатюр, причем не все миниатюры в них равнозначны, что предполагает участие в работе учеников, о чем будет сказано ниже.

В 51-м доме в приходе церкви Воскресения Лазаря, согласно упомянутому алфавиту домов, жил Александр Тимофеевич Виноградов. Александр Тимофеевич родился в 1812 г.10, имел мастерскую, работников и учеников11. Среди его работников упомянут и ювелир-мастер по серебряной части Дмитрий Иванович Свешников. Мастерская выпускала финифть в серебре, что говорит об ее достаточно высоком уровне. Александр Тимофеевич Виноградов представлял свои работы на Великосельской сельскохозяйственной выставке в 1850 г.12 Это самое раннее свидетельство об участии ростовских финифтянщиков в выставочной деятельности. Из представленных Виноградовым произведений похвалы Комитета был удостоен образ Спасителя на финифти, за который он был награжден похвальным листом. Позже мастер работал на разных хозяев, умер он в 1872 г. от тифозной горячки13. Из произведений Александра Тимофеевича Виноградова мы пока предположительно, можем назвать только портрет неизвестной, выполненный в технике гризайли из нашего собрания14. Он выставлен в постоянной экспозиции.

Кроме Александра Тимофеевича Виноградова в документах 1845 г. упоминается Иван Тимофеевич Виноградов, видимо его брат, так же владелец мастерской15. У Александра Тимофеевича было 8 детей16, из них как мастера мы знаем только Ивана Александровича Виноградова17. От Ивана Александровича в 1927 г. в ростовский музей поступило 26 икон на эмали18. Возможно, Иван Александрович Виноградов был одним из мастеров, которые сотрудничали в конце XIX в., с Андреем Александровичем Титовым, так как вещи из коллекции последнего аналогично оформлены и исполнены близко к произведениям поступившим от И.А. Виноградова.

Соседом Якова Шапошникова был и Николай Иванович Ключарев (у Титова назван Николаем Петровичем). Он родился в 1823 г.19 Как и Виноградов, мастер упоминается в отчете о выставке, но проходившей уже в Ростове в 1880-м г20 Им были представлены образы Николая Чудотворца, Иоанна Богослова с преподобным Авраамием, Тихвинской Божьей Матери, Михаила Архангела, Соловецких Чудотворцев и 53 мелких образка разных размеров. О Ключареве Титов писал, что он «…занимается письмом финифтяных образов лет 25, пишет преимущественно мелочь и работает на хозяев; крупные образа пишет только по заказам, но и то мало. Прежде изготовлял в год, занимаясь постоянно одним только этим ремеслом, до 140 т. штук, а теперь, состоя смотрителем Плешановской богадельни, работает только в свободное время, но все-таки изготовляет до 50 тыс. штук и прибыли получит до 100 руб.»21. Если произведения Ключарева нам пока не известны, то миниатюрам Якова Рыкунина повезло больше, их собирал Государственный Русский музей.

Яков Иванович Рыкунин родился около 1817 г.22, так же имел учеников и работников23, в 1845 г. – занимался финифтяным мастерством24, с 1848 г. упоминается, как мастер золотых и серебряных дел25, в 1852 г. был старшиной 1-го цеха Ростовской ремесленной управы26.

Все известные подписные миниатюры Рыкунина, как уже было сказано, находятся в ГРМ. Самая ранняя их них – евангелист Иоанн, пластина 1837 г., т.е. мастеру было около 20-ти лет, две пластины Воскресение Христово, одна датированная 1852 г. и многочастная финифтяная икона 1854 г. «Воскресение Христово со сценами жития»27.

Две дробницы этой иконы опубликованы в альбоме В.И. Борисовой28, которая изучала творчество Рыкунина. Икона представляет собой доску, на которой укреплено 29 миниатюр различных форм и размеров. В центре – Воскресение Христово, вокруг – сцены страстей с цитатами из Евангелия. В этих миниатюрах мастер как бы стремился показать все свое мастерство. Рыкунин писал людей в различных позах и ракурсах, тело обнаженное и в драпировках. Отдельные фрагменты своих композиций он черпал из различных оригиналов. Как видно на центральной дробнице, мастеру хорошо удавалось передать открытое пространство, наполнить его воздухом и светом. Что интересовало, как мы помним, и Якова Шапошникова.

Самым известным мастером финифти, в свое время, был Николай Андреевич Сальников. Он, как писал Фуртов, прославился своим умением писать портреты29. Мастер родился в 1817 г.30 Согласно Фуртову, выучился мастерству к 1830 г., т.е. в 13 лет31. В 1850 г. он был старшиной 1-го цеха ростовской Ремесленной Управы32. В 1855 г. получил звание неклассного художника за портрет академика Брюллова в Российской академии художеств33. Участвовал в ростовской выставке 1880 г.34 Где, как писал А.А. Титов, представил работы 10-летней давности. Среди них образ Рождества Христова, Александра Невского, портреты Николая Первого, Александра Второго, академика Васильева и автопортрет. Последний раз в документах имя Сальникова встречается в том же 1880 г. среди купцов в именном списке избирателей в Ростовской Городской Управе35. На портрете Булатова М.Л.36 из нашего собрания, поступившего от И.А. Фуртова, была бумажная наклейка с текстом, сохраненным в книге поступлений: «Портрет Императора Николая I работы Н.А. Сальникова, помер в 1880 году». Что приходится признать за правду, хотя в метрических книгах церкви Воскресения Лазаря 1877-1909, 1871-1880, 1881-1886 гг. нет упоминаний о смерти Николая Андреевича Сальникова.

Подписные работы Сальникова хранятся в ГИМе, ГТГ, ВМП. Это портреты, выполненные в технике гризайли, копии с гравюр или дагерротипов. Многие исследователи считали их невыразительными. Это действительно очень подробные, тщательные и немного скучные копии. Но в чем нельзя отказать Сальникову, это в ювелирной точности владения кистью, пунктиром. Эмальерная техника в гризайли у Сальникова более совершенна, чем работа в цвете. Если в первом случае, он методично копировал, то во втором – словно забывал о миниатюре и смело работал кистью. Поэтому в гризайли он ближе к Якову Шапошникову, чем при работе с цветом, хотя чистых работ Шапошникова в этой технике мы не знаем.

На одном из портретов Сальникова надпись: «Писалъ. //Художникъ.// Николай //Сальников// оправлял/ //Иван На//шахаловъ.». Иван Нашахалов тоже жил в приходе церкви Воскресения Лазаря в доме № 60.

Вероятно, крупным мастером середины XIX в. был и Иван Носков – штатный служитель Архиерейского дома, проживавший так же на Успенской улице. У него тоже были работники и ученики37. В 1854 г. Носков избирался старшиной Ростовской ремесленной управы38, но о его творчестве, к сожалению, пока ничего не известно.

Теперь напомним всем известную фразу Фуртова о преемственности ростовской финифти: «В конце XVIII столетия славились мастера: Чайников, Буров и Гвоздарев. В 1800 г. выучились от них Метелкин, Малков, двое Шапошниковых и крестьянин Нажаровский; к 1830 г. от оных выучились: Пахомов, Сальников и крестьянин Шнитов, …»39. Метелкин40 жил около Спасо-Яковлевского монастыря, о Малкове и Нажаровском – ничего не известно. Ведущими мастерами первой половины XIX века в Ростове, которые оставили о себе реальную память, были Метелкин и Шапошников. Метелкин был штатным сотрудником Ярославского Архиерейского дома, о том, что он брал учеников, мы пока ничего не знаем. Таким образом, Николай Сальников из перечисленных мастеров – Метелкина, Малкова, Шапошниковых и Нажаровского, учился, вероятно, именно у Якова Шапошникова, который в известных нам документах упоминается вместе с учениками и работниками. Иван Шапошников был гораздо младше брата и, скорее всего, сам был его учеником. До 1809 г. Яков Иванович жил в отцовском доме в приходе церкви Преображения Господня41, после женитьбы он отделился и поселился в приходе церкви Воскресения Лазаря. В Исповедных росписях церкви Лазарева Воскресения за 1841 г. читаем: «… купцы – Шапошников Яков Иванович –53* … мещане… Сальников Николай – 25… Рыкунин Яков –18… Виноградов Александр Тимофеевич – 24… Нашахалов Яков – 24»42 и только Ключареву было 14 лет.

Сальников, Рыкунин, Ключарев, Виноградов принадлежали к одному поколению. Поэтому возникает предположение, что они были первыми учениками Якова Шапошникова, которые действительно, как пишет Фуртов о Сальникове, выучились в 1830-е гг. Только школа Шапошникова или Метелкина могла дать возможность в Ростове первой половины XIX века добиться значительных успехов в финифти. Возможно, кто-то из них в 1845 г. еще работал с Шапошниковым, который имел в то время мастерскую с 4-мя работниками43, но имена работников не названы. В 1848 г. учениками Якова Шапошникова были Петр Паутов (или Наумов) и Дмитрий Сергеев44.

Из всех поступивших из церкви Воскресения Лазаря икон в собрание нашего музея мы имеем единственные подписные произведения мастера-монограммиста Д.С. Это миниатюры примерно одного времени – упомянутые ранее дробницы с царских врат, храмовые иконы свт. Николая и Троицы Ветхозаветной и близкие к ним иконы Спасителя и Богородицы, которые обычно подвешиваются на столбиках царских врат. Иконы свт. Николая и Троицы датируются 1861 г.45 На эту дату мы и ориентируемся, когда определяем время выполнения всего комплекса. Что вполне допустимо, так как из летописи церкви известно, что в 1857 г. на средства доброхотов и жертвователей в храме обновляли иконостасы. Иконы мастера «Д.С.» находятся на стыке двух направлений развития ростовской финифти – народного и профессионального. В целом это примитив, но как тщательно, скрытым пунктиром выписано личное. Очень мягкий нежный тон подмалевка то усиливается, то ослабляется едва заметным пунктиром, который напоминает работы Якова Шапошникова, его стремление к легкости и воздушности, умению прятать мазок.

И здесь, думается, нужно сказать еще об одном, видимо, последнем ученике Якова Шапошникова (мастер умер в 1851 г.)46 – Дмитрии Сергееве. Дмитрий Сергеев – воспитанник общественной богадельни, около 1832 г. рождения47, взят Яковом Шапошниковым от купца Рахманова до 18-летнего возраста48. В 1844-1848 гг. жил у него в доме в учениках. В 1861 г. ему было 29 лет. Дмитрий Сергеев – не единственный из мастеров этого времени, кто имел инициалы «Д.С.». В конце 1850-х гг. работали так же Дмитрий Соколов49 на Алексея Яйцова и Денис Старчиков50, сначала на Никанора Шапошникова, затем на Николая Колосова. Но они были значительно старше Дмитрия Сергеева, в 1861 г. каждому из них было уже за 50 лет. Что в миниатюре особенно важно, особенно при выполнении таких крупных комплексов, которые остались после мастера «Д.С.».

Создание комплексов миниатюр, стремление вырваться из камерности миниатюры отличало не только мастера «Д.С.». Аналогичный комплекс миниатюр для царских врат второго придела церкви Воскресения Лазаря был выполнен, предположительно, Сальниковым. Уже говорилось об иконе Рыкунина из 29 миниатюр. Сохранилось описание такой же иконы, по содержанию и по структуре, вложенной в Ростовский Петровский монастырь при погребении Ивана Ивановича Ключарева в 1841 г.51 И в этом случае, мы опять возвращаемся к творчеству Якова Ивановича Шапошникова, который, надо полагать, первый в ростовской финифти начал создавать крупные тематические комплексы, многочастные иконы. Такие, как икона Воскресения Христова с праздниками и патрональными святыми 1827 г., которая в размонтированном виде сейчас хранится в музее-заповеднике Новый Иерусалим, икона «Воскресение Христово с двунадесятыми праздниками», из собрания музея древнерусского искусства им. Андрея Рублева, аналогичная икона из Рыбинского музея-заповедника, наш комплекс миниатюр для оклада Евангелия. Позже, во второй половине XIX в. ростовские мастера за пределы комплекса из 5 миниатюр к окладу Евангелия выходили очень редко. Многочастная икона стала не авторским произведением одного эмальера, а комплексом из разновременных миниатюр различных мастеров, объединенных работой уборщиков, которые из фольги, жести и цветных стекол создавали убор для иконы. Но это были другие иконы. Шапошников, Сальников, Рыкунин стремились к более профессиональному уровню своих миниатюр.

Итак, во второй трети XIX в. на Лазаревской – Успенской существовал крупный центр эмальерного искусства в Ростове, основу которого, как мы предполагаем, составляли ученики Якова Ивановича Шапошникова.

  1. РФ РАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 641. Л. 1, 1 об.
  2. ГМЗРК. А-130. Л. 114, 173, 178.
  3. РФ РАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 641. Л. 2.
  4. Там же.
  5. Там же. Л. 5 об.
  6. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 635 Л. 229.
  7. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 298. Л. 1-3.
  8. Федорова М.М. Ростовская финифть первой трети XIX века // ИКРЗ, 1999. С. 190-193; Федорова М.М. Ростовский иконописец по эмали Яков Иванович Шапошников (1789-1851) – в печати.
  9. ГМЗРК. Ф-1977.
  10. РФ ГАЯО. Ф. 4, Оп. 1. Д. 363. С. 4-5.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 298. Л. 4. Л. 1.
  12. ЯГВ. 1850 г. № 51. С.507.
  13. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 40. Л. 49.
  14. ГМЗРК. Ф. 2368.
  15. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2346 Л. 23.
  16. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 363 Л. 4-5.
  17. РФ ГАЯО. Ф. 60. Оп. 1. Д. 2. Л. 9 об.
  18. ГМЗРК. А-90.
  19. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 635. Л. 235 об.
  20. Титов А.А. Подробный отчет о Ростовской выставке 1880 года. Очерк живописи по финифти в Ростове. Ярославль, 1880. С. 59.
  21. Там же.
  22. РФ РАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 638 Л. 6 об.
  23. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 304 Л. 1; Ф. 4. Оп. 1. Д. 340. Л. 89.
  24. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. Д. 2346. Л. 23.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 341. Л. 45.
  26. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 322. Л. 10.
  27. ГРМ. ОНИ. Р-2101.
  28. Борисова В.И. Ростовская финифть. М., 1995.
  29. Фуртов К.А. Пособие для мастеров. 1911. С. 6.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 638. Л. 25 об.; РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 38 Л. 35.
  31. Указ. соч. Фуртова К.А.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 312. 1850 г.
  33. Гос. Третьяковская галерея. Каталог собрания. Серия живопись XVIII-XX веков. Т. 1. Портретная миниатюра XVIII – начала XX века. М., 1997. С. 184.
  34. Подробный отчет о Ростовской выставке 1880 года. Очерк живописи по финифти в Ростове. Ярославль. 1880. С. 13
  35. РФ ГАЯО. Ф. 2. Оп. 1. Д. 200. Л. 42 об.
  36. ГМЗРК. Ф. 2060.
  37. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 298. Л. 11 об.; РФ ГАЯО. Ф. 4 О. 1. Д. 363. Л. 2.
  38. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 340. Л. 60.
  39. Указ. соч. Фуртова К.А. С. 6 об.
  40. РФ ГАЯО. Ф. 371, О.1. Д. 1427. Л. 6 об.
  41. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 775. Л. 15 об.
  42. РФ РАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 638. Л. 4, 6 об., 8, 9.
  43. РФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 2346. Л. 74 об.
  44. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 298. Л. 1.
  45. ГМЗРК. Ф-2155, 1424, 2271, 2174, 2175, 2156, 2349, 2275, 2162, 2163.
  46. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 38. Л. 125 об.
  47. РФ РАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 638. Л. 36 об., 46 об.
  48. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 298 Л. 1.
  49. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 289 Л. 1.
  50. РФ ГАЯО. Ф. 4. Оп. 1. Д. 363. Л. 1.
  51. РФ ГАЯО. Ф. 124. Оп. 1. Д. 10. Л. 21 об. Выяснить, был ли Иван Иванович Ключарев родственником Николая Ключарева, пока не удалось.

Художественная жизнь Ростовской митрополии в конце XVII – начале XVIII в. была яркой и многообразной. В ее храмах и монастырях трудились и многочисленные местные иконописцы, и именитые столичные мастера, приглашенные для исполнения особых заказов. Обители древнего Переславля-Залесского, расположенного недалеко от Москвы, в это время пользовались постоянным вниманием членов царской семьи, представителей боярской аристократии и верхушки духовенства, известных художников, книжников, просветителей того времени. Памятники духовной культуры Переславля сохранили следы идейных столкновений и борьбы старого и нового мировоззрения в русском обществе «переходной эпохи», соединяющей Средневековье и Новое время. Рассмотрим это на примере произведений знаменитых царских иконописцев Улановых, происходящих из переславских Никольского и Федоровского монастырей.

Изограф Кирилл Уланов принадлежит к числу самых плодовитых художников Оружейной палаты конца XVII – начала XVIII века. Он оставил обширное творческое наследие, исчисляемое несколькими десятками икон. Известны также сохранившиеся до нашего времени произведения его брата Василия Уланова, сына Ивана Кириллова Уланова и учеников именитого мастера.

В собрании Переславского музея находятся шесть икон, которые стилистически мы можем отнести к кругу Кирилла Уланова. Это иконостасные образа «Спас Вседержитель», «Богоматерь Владимирская», «Николай Чудотворец», «Дмитрий Прилуцкий» и «киотные» «Богоматерь Иерусалимская» и «Богоматерь Владимирская с чудесами».

Самая любопытная из них в историческом и художественном отношении - большая икона Богоматери Иерусалимской (152х228 см), атрибутируемая в музейных документах как работа неизвестного иконописца XVII века1. Она поступила в музей из собора Федора Стратилата переславского Федоровского монастыря в начале 1920-х гг. Написана яичной темперой, поновлялась в более позднее время. В карточке первичного учета отмечено, что икона имела чеканные венцы. Алый бархатный убрус и цата из фольги у Богоматери, а также парчовая цата Христа шиты речным жемчугом и украшены цветным стеклом (ныне хранятся отдельно). Иконная доска заключена в тяжелую деревянную золоченую раму.

При реставрации иконы в 1996 г. (реставратор Ю.Ф. Медведев) на нижнем поле иконной доски была обнаружена надпись в одну строку полууставом, которая была определена нами как автограф художника: «706 ГО ПИСА(Л) СИИ ОБРА(З) ПРЕСТЫЯ БДЦ …СКИЯ … …ЦЪ ИВАН …ВЪ …». Эта надпись, содержащая дату создания иконы, 1706 г., и имя ее автора «Иван»(?), подтолкнула нас к исследованию истории создания произведения.

Переславская икона относится к хорошо известному типу образов Богоматери Иерусалимской, восходящих к легендарному образу из Успенского собора Московского Кремля2. В русской иконописи конца XVII – начала XVIII в. эта иконография получила широкое распространение благодаря деятельности Кирилла Уланова3. Икона из Переславля вполне вписывается в стилистический контекст его произведений. Это касается и совпадения размеров иконной доски, и присущей школе Кирилла Уланова манеры письма. Средник иконы занимает поясное изображение Богоматери с младенцем на правой руке. На полях – фигуры апостолов и святых. Лики персонажей отличаются красотой и тщательностью письма. Колорит насыщенный, цвета яркие, густые с обилием золота. Хитон Христа и мафорий Богоматери украшают богатые орнаменты. Для творчества Уланова и художников его круга характерна и забота об украшении иконы ризами4.

Таким образом, косвенные данные свидетельствуют о принадлежности иконы «Богоматерь Иерусалимская» кругу Кирилла Уланова. Но остается нерешенным вопрос: был ли причастен к ее созданию сам знаменитый изограф.

Появление иконы в Переславле связано с экономическим расцветом Федоровского монастыря после обращения его в 1667 г. из мужского в женский. Рост авторитета обители привлек к ней внимание царской семьи и ее окружения. Среди вкладчиков монастыря значатся цари Алексей Михайлович, Петр и Иван Алексеевичи, царицы Наталья Кирилловна и Прасковья Федоровна. На средства царевны Натальи Алексеевны, пожаловавшей монастырю несколько тысяч рублей, были построены Введенская и Казанская церкви5.

В 1704 г. подвергся перестройке собор Федора Стратилата XVI века. Царский уставщик С.И. Суворов окружил древний храм каменными папертями с нарядными крыльцами в стиле нарышкинского барокко. При этом в соборе были заложены или наоборот растесаны первоначальные дверные и оконные проемы, что повлекло за собой ремонт интерьера6. Древний иконостас XVI в. был в основном сохранен. Новые же большие иконы, попавшие в собор в XVII-XVIII вв., размещались у стен или у столпов в киотах. В монастырских описях, составленных после ремонта, упоминается и «киотная» икона «Богоматерь Иерусалимская»7.

Нередко такие отдельно стоящие монументальные образа становились чудотворными. Как чудотворные почиталось и большинство Иерусалимских икон Богоматери круга Кирилла Уланова8. Но переславская «Иерусалимская» в монастырских документах и церковно-археологической литературе не только не значится чудотворной, но даже не включается в число местных достопримечательностей. Однако вряд ли появление такой иконы в монастыре прошло незамеченным. Остается предположить, что «Богоматерь Иерусалимская» могла быть вкладом какого-то лица, упоминание имени и благодеяний которого позже оказалось неуместным.

На основании данных письменных источников и эпиграфики известно, что в начале XVIII в. усердным вкладчиком монастыря был царевич Алексей Петрович9. Личным иконописцем царевича в это время числился сын Кирилла Уланова Иван. В первое десятилетие XVIII в. ему приходилось писать вместе с отцом большие парадные иконы. К тому же Иван нередко повторял работы Кирилла, используя их в качестве иконографического образца10. Вполне вероятно, что икона «Богоматерь Иерусалимская» из Переславля как раз и представляет собой одно из таких повторений.

После бегства наследника престола за границу и его трагической гибели инокини «крепкожительного» Федоровского монастыря, пользовавшиеся покровительством и щедростью царской семьи, видимо, предпочли «забыть» не только своего щедрого благотворителя, но и его дары, возможно, поэтому история «Богоматери Иерусалимской» не отражена в монастырском архиве.

Возьмем на себя смелость предположить, что рассматриваемая нами икона «Богоматерь Иерусалимская» может быть произведением Ивана Уланова, написанным им по заказу его покровителя царевича Алексея Петровича для вклада в переславский Федоровский монастырь. В таком случае подпись на ней, вероятно, следует читать как: «706 году писал сий образ пресвятыя Богородицы Иерусалимския смиренный иконописец Иван Кириллов Уланов»11.

Сам прославленный царский изограф Кирилл Уланов также писал иконы в Переславль-Залесский. В 1926 г. из Никольского монастыря среди других произведений иконописи в Переславский музей поступили и несколько икон XVIII в., некоторые из них впоследствии были атрибутированы как работы Уланова.

Одна из икон – «Богоматерь Владимирская с чудесами», – хотя и не имеет авторской подписи, но после публикации исследования В.Г. Брюсовой считается произведением Кирилла Уланова и, на основе стилистического анализа, уверенно датируется концом XVII – началом XVIII века12. Вероятно, «Богоматерь» написана в тот период, когда Кирилл еще числился жалованным иконописцем Оружейной палаты.

Возможно, икона попала в монастырь при игумене Варлааме Высоцком – видном церковном деятеле, закончившем карьеру в первой трети XVIII в. уже в Петербурге, в сане придворного духовника. Он рьяно заботился о процветании и украшении вверенной ему обители: построил с помощью благотворителей каменную колокольню с хорошим подбором колоколов, наполнил монастырскую ризницу дорогими облачениями, приобрел напрестольное Евангелие в серебряном окладе и серебряные богослужебные сосуды ювелирной работы13. О заказе Варлаамом икон московским изографам ничего не известно, но «Богоматерь Владимирская» могла оказаться в это время в обители в числе других многочисленных даров богатых вкладчиков, привлеченных сюда стараниями энергичного игумена.

Средник иконы представляет собой список со знаменитой иконы «Богоматерь Владимирская» XII века. Особенностью иконографии произведения Кирилла Уланова является рама с клеймами, иллюстрирующими памятник древнерусской литературы XVI в. «Сказание о чудесах иконы Богоматерь Владимирская»14.

Манера письма иконы характерна для Уланова, в творчестве которого соединились традиции школы царского изографа Симона Ушакова и костромских писем XVII столетия. Мягкая послойная «моделировка» ликов контрастирует с холодными тонами и графичной золотой разделкой одежд Богоматери и Младенца. Живопись клейм привлекает внимание тонким «мелочным» письмом многофигурных сцен, богатством изображаемых архитектурных форм, точностью деталей.

Еще четыре образа из Никольского монастыря относятся к позднему периоду творчества иконописца. После расформирования в 1702 г. Оружейной палаты Кирилл Уланов продолжал работать уже самостоятельно. Он выполнял заказы монастырей севера и северо-востока России, где еще ценилось высокое искусство иконописи. Около 1710 г. Уланов под именем Корнилия принял постриг в нижегородской Кривоезерской пустыни, но при этом не оставил и своего ремесла. Последние созданные им иконы датируются концом 1720-х годов.

Иконы в Никольский монастырь Кирилл Уланов писал во второй половине 1710-х гг., уже будучи игуменом Кривоезерской пустыни. Это излюбленные иконописцем монументальные образа «Вседержитель на престоле» (1716; 120 х 189), «Богоматерь Владимирская» (1710-е; 121 х 190), «Николай Чудотворец» (ок. 1719; 115 х 194) и «Дмитрий Прилуцкий» (1719; 115 х 194)15. Они предназначались для местного ряда иконостаса нового каменного Никольского собора, строительство которого началось в конце XVII в. на средства благотворителя монастыря – купца московской кадашевской слободы, происходившего родом из Переславля-Залесского, Герасима Яковлева Обухова и его жены Ирины16.

Настоятелем монастыря в это время (1704-1719) был иеромонах Питирим – в прошлом расколоучитель, а после раскаяния – ревностный защитник официального православия17. Вероятно, его знакомство с Кириллом Улановым состоялось еще в пору скитания художника по северо-восточным монастырям. Работа для Никольского монастыря укрепила отношения. Известно, что после поставления в 1719 г. в сан архиепископа Нижегородского Питирим оказывал особое покровительство Кривоезерской пустыни и ее игумену – старцу Корнилию18.

Судя по отсутствию записи поминания рода Кирилла Уланова в синодике Никольского монастыря конца XVII-XVIII в., названные иконы не были безвозмездным вкладом иконописца в обитель. Вероятно, они писались по заказу игумена Питирима или богатых монастырских вкладчиков, среди которых числилось немало переславских торговых людей, переселившихся к тому времени в Москву19. Возможно, заказывая иконы Кириллу Уланову, братия стремительно богатевшего Никольского монастыря хотела таким образом оказать материальную поддержку бедной Кривоезерской пустыни, игуменом которой был прославленный иконописец.

О принадлежности икон Кириллу Уланову свидетельствуют авторские подписи с датами создания на двух из них. На нижнем поле «Вседержителя на престоле» читается надпись: «1716 г. писал игумен Корнилий Уланов». На датированной 1719 г. иконе «Дмитрий Прилуцкий» в аналогичной формуле надписи слово «игумен» заменено на «монах». Две неподписные иконы легко идентифицируются по размерам и стилю как произведения Уланова, написанные в то же время.

О важности данного заказа для монастыря свидетельствует тот факт, что знаменитый изограф написал самые значимые образа, располагавшиеся подле Царских врат иконостаса: «Христа Вседержителя», «Богоматерь», «Николая Чудотворца» – храмовую икону главного монастырского собора и «Дмитрия Прилуцкого» – изображение основателя Никольской обители, известного русского святого XIV века. Однако выполненные в характерной для позднего творчества художника холодновато-торжественной манере иконы не стали особо почитаемыми среди братии и прихожан обители и отмечались в последующих монастырских описях только в качестве предметов имеющих большую материальную ценность20. Вероятно, почитанию икон Уланова, многие произведения которого в других монастырях и храмах считались чудотворными, в Переславле помешало то обстоятельство, что в Никольской обители уже несколько веков подряд чтился другой, более древний, образ Николая Угодника, носимый во время крестных ходов, и хорошо знакомый как населению города, так и крестьянам окрестных деревень21. Думается, братии и прихожанам монастыря, среди которых было немало сочувствующих старому обряду, эта древняя «чудотворная» икона казалась «благочестнее», чем впечатляющие своими размерами, но не вызывающие благоговейного чувства иконы «нового» письма.

В последующее время иконы круга Улановых особо не выделялись ни составителями церковных описей, ни исследователями старины среди других многочисленных произведений иконописи, находившихся в Никольском и Федоровском монастырях, а обстоятельства их появления в Переславле были забыты. Им не уделялось достойного внимания и в первых музейных экспозициях. Лишь исследования последних десятилетий позволили не только атрибутировать эти произведения, но и определить их место в истории художественной культуры России «переходного» периода.

  1. ПЗИХМЗ. Инв. 5847.
  2. Снессорева С. Земная жизнь Пресвятой Богородицы и описание святых чудотворных ее икон. Ярославль, 1994. С. 340-341.
  3. Корнеева Н.И. Кирилл Уланов в Поволжье (Новые данные о творческой биографии мастера) // Филевские чтения. М., 1993. Ч. II. С. 54-65. Существует версия особого пристрастия Кирилла Уланова к образу Богоматери Иерусалимской, связанная с тем, что «небесным покровителем» изографа был святой Кирилл Иерусалимский. См.: Каткова С.С. Вновь открытое произведение Кирилла Уланова в Костроме // Там же. С. 33-34.
  4. Однажды Кирилл Уланов даже продал свою монашескую мантию, чтобы сделать оклад для образа Богоматери Иерусалимской Кривоезерской. См.: Корнеева Н.И. Ук. соч. С. 58.
  5. Вкладная книга переславского Федоровского монастыря // Архив СПФ ИРИ РАН. Колл. 115. № 170. Л. 54 об.-55 об.; Описание Федоровскому монастырю, извлеченное из имеющихся в оном письменных дел и документов. 1877 г. // РФ ГАЯО. Ф. 326. Оп. 1. Д. 215; Свирелин А.И. Переславский Федоровский монастырь. Владимир, 1903. С. 15.
  6. Свирелин А.И. Указ. соч. С. 5.
  7. Касаткин В.В. Монастыри, соборы и приходские церкви Владимирской епархии, построенные до начала XIX столетия. Владимир. Ч. I. С. 279-280.
  8. Корнеева Н.И. Иконы Кирилла Уланова и Тихона Филатьева из Архангельского собора в Бронницах // Филевские чтения: Тезисы конференции 16-19 мая 1995 года. М., 1995. С. 39-41.
  9. В собрании Переславского музея сохранился старопечатный «Апостол» 1699 г., вложенный царевичем Алексеем Петровичем в Федоровский монастырь (ПЗИХМЗ. Инв. 13384). Благодарю Н.Р. Герасимову за указание на эту книгу и вкладную запись.
  10. Корнеева Н.И. Изограф Оружейной палаты // Литературная учеба. 1990. Январь-февраль. С. 45.
  11. Два стертых слова после названия иконы мы предлагаем читать как «смиренный иконописец» на основании того, что подобная формула авторской надписи была использована Кириллом Улановым на иконе «Богоматерь Гефсиманская-Иерусалимская» из с. Деденево под Москвой (См.: Корнеева Н.И. Иконы Кирилла Уланова и Тихона Филатьева из Архангельского собора в Бронницах. С. 40-41).
  12. ПЗИХМЗ. Инв. 2530. Брюсова В.Г. Русская живопись 17 века. М., 1984. С. 51-52. Табл. 39.
  13. Делекторский Ф.П. Николаевский женский монастырь в городе Переславле, Владимирской губернии. М., 1904. С. 11-12.
  14. Полный перечень клейм иконы см.: 1000-летие русской художественной культуры: Каталог выставки. М., 1988. С. 361-362 (автор каталожного описания Т.Л. Попова).
  15. ПЗИХМЗ. Инв. 2529; 2531; 5589; 5588.
  16. Синодик переславского Никольского монастыря. XVII-XVIII вв. // ПЗИХМЗ. Инв. 1272. Л. 1-1 об.
  17. Делекторский Ф. П. Указ. соч. С. 11-12.
  18. Корнеева Н.И. Кирилл Уланов в Поволжье. С. 64.
  19. Синодик переславского Никольского монастыря.
  20. Стилистическое описание икон см.: Попова Т.Л. Иконы Кирилла Уланова из переславского Никольского монастыря // Научная конференция, посвященная 125-летию со дня рождения Михаила Ивановича Смирнова: тезисы докладов. Переславль-Залесский, 1993. С. 64.
  21. Делекторский Ф.П. Указ. соч. С.23-25.

В РГАДА в Москве хранится документ, который называется «План города Ростова градской выгонной земле и состоящим внутри грацкой окружной межи разных чинов людей дворовым и огородным местам. Межеваны под главною дирекцыею господина генерала фелдъцехмейстера, сенатора ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА, генерала-адьютанта, действителного каморгера, лейбкомпании подпорутчика, государственного межевщика и ординов апостола Андрея, Белаго Орла, святаго Александра Невскаго и святыя Анны ковалера графа Петра Ивановича Шувалова межевщиком капитаном Тимофеем Долбиловым 1755го 1756го и 1759х годов»1. План состоит из двух частей: первая – это собственно план города, на котором указаны все землевладения в черте городской окружной межи за исключением центральной части, расположенной внутри земляной крепости. Каждое землевладение обозначено шифром, состоящим из букв и цифр, кроме посадских земель, все участки которых обозначены буквой Б. Вторая часть представляет собой экспликацию к плану и содержит сведения о каждом землевладении. По посадским землям, обозначенным литерой Б, никаких данных не приводится. План отражает естественно сложившуюся с учетом особенностей ландшафта усадебную застройку, характерную для всех древнерусских городов, и сохранявшуюся в Ростове до перестройки его по Высочайше конфирмованному «регулярному» плану в конце XVIII века.

Изучением исторической топографии Ростова середины XVIII в. занимались В.А. Собянин и В.А. Талицкий, выступавшие с докладами по этой теме на заседаниях Культурно-исторической секции Ростовского Научного Общества по изучению местного края в 1925 и 1927 гг., что отражено в протоколах заседаний (ГМЗРК, А-108 Л. 35-36, А-997 ). Там же упоминается, что план Ростова половины XVIII столетия имелся в Горкомунхозе.

Размеры документа 214х116 см; тексты выполнены скорописью середины XVIII века с большой плотностью (16-19 строк на 10 см), ширина столбцов 28, 54, 56 и 26 см.

Первая часть этого документа, т.е. изображение собственно плана, опубликовано А.Г. Мельником2, который отметил, что ценность данного чертежа определяется в первую очередь тем, что он является первым геодезически снятым планом Ростова. Для подтверждения этого обратимся кратко к истории межевания земель в России.

В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона3 дается следующее определение: межевание – совокупность технических и юридических действий, имеющих целью определить и утвердить посредством особых знаков и актов границы поземельных владений. До времени императора Петра I лица, занимавшиеся «описанием и изображением земель», назывались писцами. Их деятельность определялась особыми «наказами», из которых первый издан в 1555 г., а последний – в 1684 г. Эти наказы должны были положить конец злоупотреблениям и неурядице, так как описание и межевание проводились неточно, часто основывались на одних только словесных показаниях владельцев. Границы описывались только общими выражениями, планов не составлялось. Согласно Писцовым наказам 1680-84 гг. «повелено писцам межевать по писцовым книгам и по старым межам, а где сих доказательств нет, межевать земли по сказкам старожильцев или размерять по дачам»4.

Следующий указ о посылке повсеместно «валовых межевщиков» был издан в 1731 г. при императрице Анне Иоанновне, но практически он не исполнялся. И только при Елизавете Петровне в 1754 г. была обнародована основанная на Писцовом наказе 1684 г. Межевая инструкция. Межевщик из военных (управление межевым корпусом имело военное устройство до 1870 г.), снабженный астролябией, сопровождался геодезистом и военной командой, так как действия межевщика часто вызывали споры со стороны владельцев.

Начатое в 1755 г. межевание продвигалось крайне медленно, например, межевание Московского уезда не было окончено даже в 1762 г.5 В Ростове, очевидно, съемка участков была проведена за время, указанное в названии плана «1755го 1756го и 1759х годов», но оформление документа продолжалось и дальше, так как в тексте экспликации фигурирует и 1761 г.

Следовательно, межевание, проводившееся в Ростове и уезде в 1755-1759 гг. проводилось в соответствии с Инструкцией генерального межевания 1754 г., впервые предусматривавшей применение астролябии и составление планов землевладений, и было проведено довольно оперативно по сравнению с другими территориями. Сведения, приводимые в экспликации, указывают на то, что межевщик Тимофей Долбилов исполнял все обязанности, предусмотренные инструкцией: проверка права на владение, розыск лишних против крепостных актов земель (так называемых «примерных»), разбор споров о собственности и о межах, продажа или бесплатный отвод примерных земель и сдача в аренду оброчных статей.

Теперь обратимся к рассмотрению структуры экспликации.

После названия документа приводится «Описание смежных владелцов», т.е. перечень тех владельцев, чьи земли примыкают к городской окружной меже с наружной стороны. Это, в основном, владения монастырей, располагавшихся в это время за пределами городской территории: Спаса на песку, Богоявленского Авраамиева, Троицкого что у Варниц, а с южной стороны – «озеро Нера, состоящее во владении дворцоваго села Угодич».

Далее расположен список людей, чьи подписи удостоверяли правильность составленного плана. Он начинается фразой: «На подлинном плане руки приложены тако». Для удостоверения приглашались наиболее авторитетные представители («поверенные») основных социальных слоев городского населения, которые были наиболее крупными землевладельцами. Это поверенный Дому Ростовского митрополита, 2 поверенных от купечества, кирпищик, поверенные жителей подмонастырных слобод, стряпчие монастырей, отводчики (очевидно, занимавшиеся отведением земельных участков) прилегающих к окружной меже населенных пунктов, старожилы, которые приглашались при всяком действии, утверждающем в чье-либо владение недвижимую собственность, и просто свидетели, присутствовавшие при измерениях («бывый на меже») кузнец, соколий помытчик, ямщик. Крупные землевладельцы-помещики имели право поручать подпись документов своему поверенному – как полковник Николай Иванович Алмазов, во владении которого было село Сущево и часть Юрьевской слободы.

Список поверенных представляет собой срез ростовского общества середины XVIII в., который позволяет сделать, с некоторой степенью достоверности, попутное наблюдение о грамотности местного населения. Двенадцать человек поставили подписи на документе сами, за 21 человека это сделали другие «по их прошению»; следовательно, грамотным было примерно 36 процентов населения.

Далее под названием «Описание плана» идут собственно столбцы экспликации. Первый столбец и небольшую часть второго составляет перечень землевладений с указанием литер, которыми эти землевладения обозначены на плане. Первой указана буква «О», обозначающая «город», т.е. то, что находится внутри земляной крепости, второй – буква «П», которой обозначена «градская выгонная земля». Далее буквы идут по алфавиту кириллицы от «аз» до «ижицы», причем некоторые буквы имеют цифровые индексы, например, буква В (веди), которой обозначены «каменщичьи оброчные земли», имеется с индексами от 1 до 19 (количество индексов соответствует количеству земельных участков). Самое большое количество землевладений, обозначенных буквой S (зело) с индексами от 1 до 66 принадлежит «Дому ростовскаго митрополита разного звания служителям и жителям». За ними, начиная с буквы З (земля) и до Ь (ерь) перечисляются церковные земли. Далее - земли, принадлежащие чиновникам воеводской канцелярии, за ними – земли, принадлежащие кузнецам, сокольим помытчикам, далее – разные, например, дворовые места Борисоглебского, что на Устье и Спасоярославского монастырей, земля ростовских ямщиков, «большая столбовая дорога с Ярославля на Москву», земли различных владельцев «в слободе у старых Варниц» и другие. Естественно, сорока букв азбуки для обозначений не хватило, поэтому используются еще и буквы «второй азбуки» и начало «третьей азбуки» (от аз до зело), которые проставляются с соответствующими индексами «2» и «3».

Ниже перечня приводятся сведения отдельно по земельным участкам. Эта часть экспликации предваряется фразой: «…при нынешнем межеванье сколко во оной градской окружной меже явилось дворовых и огородных мест и протчих угодьев, и по каким крепостям владелцам настоящие писцовые дачи намерены, и примерныя земли, явшияся в той же грацкой меже…» Описание земельного владения приводится, как правило, по формуле: а) называется владелец участка с указанием его социального статуса; б) указывается местонахождение участка: в каком приходе, или слободе, или улице, или «близ» чего-то; в) называется измеренная площадь участка с обязательным сравнением этой площади с той, которая была указана в Писцовых книгах более раннего времени; г) в необходимых случаях приводится ссылка на документ («крепость»), в соответствии с которым землевладение принадлежит данному хозяину (купчая, жалованная грамота, завещательное письмо или духовная грамота и др.)

В качестве основного документа, подтверждающего бесспорное право владения участком, в подавляющем большинстве случаев служит «Писцовая книга 132 (1624) году письма и меры писца Федора Дурова да подьячего Ильи Петрова». Эту писцовую книгу использовал в своих исследованиях М.Б. Булгаков6. Сравнивая ростовскую писцовую книгу с другими городскими описаниями, он отмечает исключительную полноту приводимых в ней сведений, что определяет ее большую ценность как исторического источника.

При описании земельного участка не указывается, каким шифром он обозначен на плане; порядок следования описаний чаще всего не соответствует приведенному выше алфавитному перечню. Поэтому установить соответствие описания конкретному участку на плане можно, только сопоставляя имена землевладельцев, или, если это церковное землевладение, по названию церкви.

В самом начале порядок описаний соответствует приведенному выше перечню. Первым идет указание земельной площади, занятой крепостью со рвом («О» на плане). Второй названа площадь выгонной земли («П» на плане), которой «против писцовой дачи недостало…» Тут же указана одна из причин недостачи: на градской выгонной земле «без указу, собою», то есть самовольно, разместил строения и кирпичный завод ростовский купец Михайла Васильев сын Серебренников, и с него «за тое землю взяты единственные в казну деньги». Так и в дальнейшем, если «примерная» площадь появляется на выгонной земле, то за нее берутся «единственные в казну десятинные деньги». Если же «примерная земля с писцовою дачею состоит в градских землях и уездные дачи ничьи не розошли», то такая земля отмежевывается тому же владельцу «без взятья денег».

Следующим идет описание земель («а» на плане), принадлежащих «приписному к дому Святейшаго Правительствующаго Синода члена Преосвященнаго Арсения, митрополита Ростовскаго и Ярославскаго, Зачатиевскому Яковлевскому монастырю», которому принадлежат 4 земельных участка. Один – «под церквами, под кельеми и оградою», другой - пожня Игуменская, третий – «каменщичье Плечевское место, отданное к тоя монастырю по предъявленной от дому Его Преосвященства ис Приказу Каменных дел грамоте 7198 (1690) году февраля 11 дня», и четвертое – «под строением и огородами означенного монастыря подмонастырной слободы жителей». Хочется отметить, что в тексте этого сугубо хозяйственного документа в нескольких местах, где упоминается Зачатиевский Яковлевский монастырь, приводится указание: «в коем преопочивают мощи новоявленного святителя Димитрия Ростовского чудотворца», что еще раз подчеркивает огромный общественный резонанс, который получило обретение мощей и канонизация в 1757 г. «первого русского святого Нового времени».

Далее по алфавиту, как уже отмечалось, литерой Б обозначены «ростовских посацких людей дворовые и огородные места за каждым порознь». Здесь объясняется, что описание каждого участка не приведено «затем что после означенного писца Федора Дурова во 157 м (1649) году многие разночинцы з землями по торговому промыслу взяты в посад и земли писцовые и выводные переходили в разные руки, и тем же выводным землям дачи не показано, да и означенным писцом Дуровым разночинческие земли кроме посацких и церковнических земель были немежеваны и по той писцовой книге в дачу тех мест исчислить неможно», поэтому просто подводится итог: «по нынешнему межеванью под дворами и огородами ростовцов посацких людей в разных местах явилось земли, кроме что в слободе у старых Варниц 189 десятин 766 квадратных сажен». Затем, в нарушение алфавитного порядка, приводятся сведения о землях посадских людей в Варницах (на плане обозначены буквой «фита» с индексом 2). И, раз уж зашла речь о Варницкой слободе, здесь же описываются и имеющиеся там церковные землевладения: «бывой церкви великомученика Никиты» (на плане – Б3), «где была церковь Игнатия Богоносца» (В3), «Борисоглебской пустой церковной сенной погост» (Г3). Эти, видимо, уже давно пустующие церковные земли, бывшие ранее оброчными, «межеваны за Архиерейским домом и из оброку выключены», чему приводятся подробные документальные обоснования. Таким образом совершается переход к описанию землевладений Архиерейского дома.

Первыми называются большая (Ж) и малая (Е) Ильинские пожни, которые «с платежа оброчных денег в Синодальную экономическую канцелярию… отмежеваны за дом Его Преосвященства со взятием единственных в казну десятинных денег двух рублев одной четверти копейки кои в приход записаны и в платеже тех денег квитанция дана».

Далее перечисляются «дому Преосвященного Арсения, митрополита Ростовского и Ярославского разных чинов людей дворовые и огородные земли, состоящие в разных местах», обозначенные на плане буквой S (зело) c цифрами от 1 до 66. Земли указываются по приходам и по улицам, например: «Земля дворовая и огородная в приходе церкви Усекновения Честныя Главы Предтечевы в Шишалове улице на коей живет ростовской духовной консистории копеист Максим Иванов сын Дьяконов по нынешнему межеванию дачи 595 квадратных сажен», или «в Покровском приходе близ Лениваго торжку у большой московской дороги…», в Медниковком переулке, в слободе Ветровке, улице Блиновке, Голубковой слободе. Причем в другом месте текста улица может быть названа слободой, а слобода – улицей. Среди жителей земель, принадлежащих ростовскому архиерею, значатся чиновники двух основных церковно-административных учреждений епархии – Духовной консистории и Архиерейской экономической канцелярии, а также истопник, скатертник, оконнишник, свешник, чашник, шорник; есть один архиерейский дворянин - Александр Артамонов сын Панин, но чаще всего – просто «архиерейские жители», надо понимать – оброчные.

Архиерейскому дому отошли земли и «поповские дворовые и огородные места» всех закрытых к тому времени церквей и упраздненного Андреевского монастыря. Таких церквей по тексту насчитывается 12: Жен мироносиц, Софийская, Семидесят апостол, мученицы Параскевы, Святых Отец Афанасия и Кирилла Александрийских, Богоотец Иоакима и Анны, апостола Филиппа, Сретения Господня, Сошествия Святого Духа, священномученика Власия, а у церквей Василия Великого и великомученика Димитрия даже и погосты числятся заселенными архиерейскими жителями; видимо, эти церкви уже давно были «впусте». Сохранившиеся погосты пустых церквей огораживались.

Следом за архиерейскими владениями под названием «Церковные земли» перечисляются участки, занятые действующими церквами. Обычно описываемое церковное землевладение состоит из: 1) земля под церковью и кладбищем; 2) «земля под строением и огородом поповым с причетники» (у некоторых церквей имеются еще отдельные участки «под строением и огородом дьячковым с причетники»); 3) церковные сенокосные угодья или пожни. Территории под церквами и кладбищами на плане помечены крестами, другие церковные земли – буквенно-цифровым шифром. Перечисление начинается с Варницких церквей Климента папы Римского (а3) и Николая Чудотворца (ижица 2). Далее идут 22 городские церкви:
Николая Чудотворца что в Воржищах (З); Рождества Пресвятыя Богородицы что на Горицах (И); Иоанна Златоустаго (I); Семиона Столпника (К); Покрова Пресвятыя Богородицы (Л); Усекновения Честныя Главы Предтечевы (М); Первоверховных апостолов Петра и Павла (П); Всех Святых (Р); Собор Иоанна Предтечи (С); Леонтия Чудотворца что на Заровье (Т); Введения Пресвятыя Богородицы (у); Воскресения Христова что на рву (У); Святых Отец (Ф); ружной церкви Вознесения Господня пожни (Х); Благовещения Пресвятыя Богородицы (w); равноапостольных Константина и Елены (ч); Николая Чудотворца что на Всполье (Ш); Лазарева Воскресения (Щ); Воздвижения Честнаго Креста Господня (Ъ); Архидиакона Стефана (Д3); Живоначальныя Троицы (Ы); Козьмы и Дамиана (Ь). Если церковь имеет несколько земельных участков, расположенных в разных местах, все они обозначаются одинаково. Из текста описаний можно определить, что церкви Петра и Павла, Введения, Лазаревская и Козьмодемьянская стояли парами (теплая с холодной). В этом случае указывается не «земля под церковию», а земля «под церквами» или «под церковми», а Лазаревская церковь имела еще и отдельно стоящую теплую трапезу. Завершают перечисление церковных земель «ростовского Борисоглебского монастыря что на Устье дворовые места» (Э2) и «место дворовое и огородное Спасова Ярославского монастыря» (Ю2).

Следует отметить значительное увеличение площади церковных владений по сравнению с Писцовой книгой 132 (1624) года; у всех церквей появились «примерные» земли, в 2-3 раза превышающие «писцовую дачу», кроме Козьмодемьянской церкви, у которой «недостало 837 квадратных сажен, о котором недостатке оной церкви поп с причетники показали … сквоз ту церковную землю проложена после писцов столбовая дорога и того недостатка намерить неисчего». Примерные земли, как и в других случаях, отдавались «без взятья денег», если они появились на «градской земле», и «со взятьем единственных в казну десятинных денег», если образовались на выгонной земле.

За церковными следует описание земель, принадлежащих чиновникам воеводской канцелярии, которое содержит следующие сведения: а) назначение земли – чаще всего это «дворовая и огородная», но встречаются земли «под строением», «под садом», «огородная»; б) местонахождение участка – указывается приход, иногда с уточнением места, например: «против городового рву и углом противу фартяной стойки называемой Облупы, по мостовой столбовой болшей дороге лежащей из Ростова и в Ярославль»; в) должность владельца – коллежский секретарь, коллежский регистратор, подпоручик, канцелярист, подканцелярист, копеист, пищик; г) площадь «по нынешнему межеванию» в сравнении «с писцовой дачей»; д) документ, подтверждающий право собственности. Земли, в основном, приобретены покупкой самим хозяином или его предками.

Далее перечисляются земельные участки, занимаемые рядовыми служащими: «Ростовской воеводской канцелярии за солдатами и розсыльщиками тритцетью человеками, данные им … под дворы, определенныя им Ростовскою воеводскою канцеляриею из старинных розсылщичьих и ис пустых оброчных каменщичьих мест». Названы 19 участков, обозначенные на плане буквой Г с индексами от 1 до 19, без указания принадлежности конкретному хозяину. Причем оброчные каменщичьи места часто имеют названия: Кушниковское, Тобановское, Бобыльское, Нестерово на ямах.

Здесь нужно кратко пояснить, как образовались оброчные каменщичьи места. Ростовским каменщикам и кирпичникам была посвящена работа Е.И. Сазоновой7. Каменщики и кирпичники были выделены в особую категорию записных ремесленников во второй половине XVI в. для обеспечения рабочей силой строительства крупных оборонительных и других сооружений. Еще в начале XVIII в. Канцелярия каменных дел, образованная вместо Приказа, вывозила из Ростова каменщиков и кирпичников для строительства Петербурга. Каменщики Архиерейского дома относились к Монастырскому приказу и тоже вывозились в Петербург. Все они с семьями остались там на жительство. С начала XVIII в. каменщиков на ростовском посаде в Переписных книгах не числится, а кирпичники выделены в особую категорию, по-прежнему не платят тягла, как и кузнецы и сокольи помытчики. Бывшие каменщичьи места сдавались в оброк или отводились государственным служащим, в частности, солдатам и рассыльщикам воеводской канцелярии.

Далее в экспликации дается описание «ростовских кирпищиков дворовых и огородных старинных кирпищичьих мест состоящих в разных местах». К этому времени осталось только 2 фамилии кирпичников – Хухаревы и Крячковы, которым принадлежат 6 дворовых и огородных мест, обозначенных буквой Д с индексами 1-6. Их описание максимально кратко: указан владелец, приход и площадь участка.

Затем идет перечисление «кирпищичьих и каменщичьих мест, написанных в ростовской воеводской канцелярии по окладным канцелярского збору книгам на оброке». Все они обозначены буквой В с индексами 1-19; описаны кратко: приход, имя владельца с указанием социального статуса, площадь участка. Большинство оброчных мест записано за посадскими людьми, кроме них названы 2 сокольих помытчика, слуга Яковлевского монастыря, житель Борисоглебского на Устье монастыря, архиерейские конюх и сын боярский Матфей Стефанов сын Кулев.

Самая многочисленная в это время категория ростовского посадского населения, освобожденная от тягла – сокольи помытчики. Им принадлежит 12 земельных участков (обозначены буквами от У2 до ять второй азбуки) разбросанных по разным приходам, следовательно, слободы сокольих помытчиков в Ростове не было. Участки сравнительно большой площади, их владельцами обычно называются несколько представителей одной фамилии. Чаще всех фигурируют Кекины; упоминаются также Шестаковы, Павловы, Емельяновы, Щаповы и др. В описании сокольничьих земель в качестве подтверждающего право собственности на землю документа чаще всего называется грамота «данная соколним помытчикам в 7200м (1692) году ис Приказу Большаго Дворца с писцовых книг Степана Жадовского да подьячего Мартына Антонова 186 (1678) году». Очевидно, этот документ закрепил уже имевшиеся к тому времени землевладения за посадскими людьми, записавшимися в сокольи помытчики. Но есть и земли, отведенные сокольникам по Высочайшему повелению царями Алексеем Михайловичем и Иоанном и Петром Алексеевичами. Есть участки, переданные сокольникам из бывших «белых» земель записных ремесленников, «коя была белая кузнецкая Богдашки Кожевникова и за пустотою отдана оным Кекиным в соколью ловлю»; есть земли, приобретенные покупкой, есть появившиеся на выгонной земле и отмежеванные владельцам «со взятьем денег».

Следующая категория «обеленных» землевладельцев из числа записных ремесленников – «ростовские Государевы артилериские кузнецы». В их владении 7 земельных участков (обозначены на плане буквами от М2 до у2), находящиеся в разных приходах. Отдельно выделены участки «под кузницами и угольниками с коих платитца оброк по окладным книгам в Ростовскую Воеводскую канцелярию».

После каждого описания земельных владений, принадлежащих определенной категории населения, подводится общий итог с указанием их суммарной площади.

Затем отдельно выделены участки, по которым в процессе межевания имелись споры. В каждом таком случае дается подробное объяснение, на основании чего спор решен в пользу того или другого хозяина.

В тексте приведенных описаний упоминаются, а также далее отдельной строкой выделены так называемые «фартеные стойки». Их четыре: Облупа (или Облока), Озерская (или Подозерка), Петровка и Польская. Думается, имеются ввиду некие вышки, располагавшиеся у ворот земляной крепости («фортеции»). Местоположение двух стоек обозначено на плане – Облупа у Фроловских ворот, Озерская – у Борисоглебских, выходящих к озеру. Можно догадаться, что Петровка была вблизи Петропавловских ворот, а Польская – в конце Польской улицы, которая переходила в большую Угличскую дорогу.

В конце приводится описание земель ростовских ямщиков, «приписанных гонбою к Переславскому яму Залеского», которых «написано отставленных охотников 24 двора». Все они имели одинаковые по размерам участки «в длину по сту сажен, поперег по 20 сажен».

И в заключении подводится итог: сколько «всего по граду Ростову внутри окружной межи выгонной, и застроенной выгонной, и в дворовых и протчих землях дачи».

Рассматриваемый документ в целом имеет несомненную историческую ценность, так как позволяет получить представление об исторической топографии города середины XVIII века, о составе его жителей и их основных занятиях.

Полный текст экспликации будет опубликован в Сообщениях Ростовского музея, выпуск XIII.

  1. РГАДА. Ф. 383. Оп. 1. Д. 31. Автору статьи документ передан И.В. Сагнаком.
  2. Мельник А.Г. План Ростова 1756 г. // СРМ. Вып. IX. Ростов, 1998. С. 162-165. Кроме этого, в издании А.А. Титова «Рукописи славянския и русския, принадлежащия …И.А. Вахромееву». Вып. V, М., 1906, на С. 334-348 под номером 1115 приводится документ «Межевыя книги г. Ростова, Яросл. губ., 1756 и 1760 гг.» Он представляет собой описание земельных участков, принадлежащих «…дому Святейшаго Правительствующаго Синода члена Преосвященнаго Арсения, митрополита Ростовскаго и Ярославскаго … Межеванья межевщика Тимофея Долбилова» и является, по сути, одной из составляющих рассматриваемого плана. Опубликован с произвольными сокращениями.
  3. ЭС Брокгауза и Эфрона Т. 36. СПб., 1896
  4. Иванов П. Обозрение Писцовых книг по Московской губернии, с присовокуплением краткой истории древняго межевания. М., 1840. С. 12.
  5. ЭС Б и Э Т.15. «Генеральное межевание».
  6. Булгаков М.Б. Опыт количественного анализа экономического состояния ростовских торговцев в первой половине XVII в. ИКРЗ 1994. С. 84-89. (РГАДА. Ф. 1209. Поместный приказ, кн. 380)
  7. Сазонова Е.И. Ростовские каменщики и кирпичники в XVII-XVIII вв. ИКРЗ 1993. С. 130-136.
Приложение к статье
ГМЗРК. Р-287 Л. 177об.

Указ Ея Императорскаго Величества Самодержицы Всеросийская из ростовской воевоцкой канцелярии

В инструкции, состоявшейся прошлого 1754 году майя 13 дня, о размежевании земель, второй главы по первому пункту велено по прибытии в городы межевщиков губернским, провинцыальным и воевоцким канцеляриям объявить в народе письменными публикациями, чтоб все вотчинники и всякие деревенские владельцы, а в небытность их – поверенные прикащики и старосты, и синодальные архиерейские и монастырские вотчин власти, а в небытность их – поверенные же от них прикащики и старосты, и дворцовые и государственные волостей управители, старосты или выборные о приезде тех межевщиков были известны, и к размежеванию земель выписи и крепости имели в готовности, и к отводам их земель приуготовлялись, а когда межевщики прибудут к ним на земли, и крепостей потребуют, и им оныя крепости объявлять без всякаго замедления. Ежели же и за теми уже учиненными публикациями помещики и всякаго звания деревенские владельцы, или от них поверенные, такие которые имели надлежащие от помещиков своих и протчих, которые деревнями владеют, кредитивы с крепостями не явятся, то таковые земли в силу писцоваго наказу 192 (1684) году по показанию старожилов и сторонних людей размежеваны будут, а ослушником учинено будет наказание по указам. А сего сентября 11 дня присланной в ростовскую воевоцкую канцелярию определенной в город Ростов для размежевания земель порутчик Тимофей Долбилов промемориею объявил, что де он с камандою для онаго размежевания земель в Ростов прибыл, и по резолюции в ростовской воеводской канцелярии велено об оном в городе Ростове объявить публикациею, а в Ростовском уезде по церквам для розсылки написать таковые же публикации, отправить в ростовскую духовную консисторию при промемории, которыя публикации тех церквей священникам в церкви всенародно читать, и сверх того приходским людям о том объявлять, дабы оныя исполнение чинили во всем непременно и неведением не отговаривались, о чем сие и публикуется.

Сентября 11 день 1755 году
Федор Свиридов
Канцелярист Гаврило Вереин

ГМЗРК Р-287 Л.178-179

Указ Ея Императорского Величества Самодержицы Всероссийския из ростовской Святейшаго правительствующаго Синода Члена Преосвященнаго Арсения Митрополита Ростовскаго и Ярославкаго Духовной консистории

Ростовскаго уезда закащику села Воскресенского (Титова тоже) попу Василию. Сего сентября 15 дня 1755 году в реченную консисторию сообщенною от определенного в город Ростов к размежеванию земель порутчика Тимофея Долбилова промемориею объявлено: понеже по изображенным в инструкции о межевании земель пунктам повелено по указыванию городским и уездным землям меж и межевых признаков и урочищ, старожилов всякаго чина, взяв у церкви попа, привесть к вере, к тому же для прикладывания вместо неумеющих писать обывателей к межевым книгам и протчему рук, всегда при межеванье иметь священника, или дьячка и пономаря; и тою промемориею от означенной консистории требовано о позволении градским и уездным священником о приводе в церквах к вере старожилов, к тому же и о послушании к рукоприкладыванию рук священником, и дьяконам, и дьячкам, и понамарям, когда где востребуются чтоб были послушны; и по Ея Императорского Величества Указу в реченной ростовской консистории определено по означенному от определенного в город Ростов к размежеванию земель порутчика Тимофея Долбилова оною промеморию требованию, как градских, так и уездных всех церквей священно и церковно служителей, не минуя ни единаго человека, объявить чрез закащиков в самой крайней скорости о том, чтобы они, священно и церковно служители, когда куда означенныя определенныя к размежеванию земель прибудут, и которыя церкви попа для приводу старожилов к вере требовать будут, и тем попам каждому в своей церкви оных старожилов по требованиям межевщиков к вере приводить в те же числа, в коежде от межевщиков требование будет, без задержания, не употребляя никаких отговорок и не требуя сверх сего еще указного повеления. Тако же, когда они же, священно и церковно служители, к рукоприкладыванию вместо неумеющих писать обывателей к межевым книгам и протчему требованы же будут, были б в том им, определенным к размежеванию земель, послушны, и для незабытного и неотменного о вышеписанном исполнения ведомства вашего всех церквей священно и церковно служителей сего Указу роздать за рукою твоею точныя копии немедленно, потом к тебе послать указ, о чем сей и послан к закащику попу Василию. О вышеявленном учинить по сему Ея Императорскаго Величества Указу, а о получении сего Указу и о исполнении по нему в предъявленную консисторию репортовать доношением, при котором и означенные священно и церковно служителей подписки и в приеме копий росписки подать некосня.

В подлинном Указе пишут тако
Архимандрит Иосиф Богоявленский
Эконом игумен Иоаким
Ключарь иерей Стефан
Правитель Иван Горицкий
Канцелярист Спиридон Горохов
Сентября 15 день 1755 году

К политической истории Ростовского княжества XIV-XV вв. стали обращаться еще в дореволюционной литературе. Работы В.Н. Татищева, М.М. Щербатова, Н.М. Карамзина, С.М. Соловьева, Д.А. Корсакова, А.В. Экземплярского, А.Е. Преснякова1 затрагивали многие вопросы, связанные с присоединением княжества к Москве, но специально эта тема ими не изучалась. Наиболее интересным представляется сообщение В.Н. Татищева, который первым обратил внимание на события, связанные с условиями продажи в 6982 (1473/74) гг. ростовскими князьями Ивану III второй половины Ростова: «Тоя же зимы князи ростовские, князь Володимер Андреевич со всеми детьми и братаничи, продали отчины своей половину города Ростова со всем, а взяша за него два села великого князя да денег 5000 рублев (курсив мой – С.С.); а великий князь даде ту половину матери своей к вотчине ея Переславлю»2. Данное известие в сравнении с записями под тем же годом в других летописях является уникальным, поскольку в последних ничего об условиях продажи не сказано. Но на какие источники опирался Татищев или же просто домыслил, неизвестно.

Наиболее полно общую картину развития московско-ростовских отношений в XIV-XV вв. представил В.А. Кучкин3. Основные его выводы были следующими. Раздел Ростова на две половины – Сретенскую и Борисоглебскую – между братьями Федором и Константином Васильевичами произошел не позднее 1331 г., когда умер старший брат Федор. Федору досталась первая половина, Константину – вторая. При этом произошло не только деление власти между ростовскими князьями, но и, вероятно, территории Ростовского княжества. Присоединение Сретенской половины Ростова следует относить к 1332 г., а Борисоглебской – к 1474 г. В период борьбы за великокняжеский престол между Дмитрием Московским и Дмитрием Суздальским ростовский князь Константин Васильевич, получив ярлык в Орде, захватывает все Ростовское княжество, в том числе приобретение Калиты – село Богородичское. Однако в 1363 г. князь Андрей Федорович, сын Федора Васильевича, изгоняет своего дядю из Ростова, который вынужден был в 1364 г. удалиться в Устюг – удельное владение ростовских князей на севере. В двинских землях, в Заволочье (так называемая «Ростовщина») ростовские князья Борисоглебской линии располагали обширными земельными владениями. Князь Андрей Федорович, представитель Сретенской линии князей, в 30-60-е гг., когда в Ростове правил Константин Васильевич, вероятно, находился в другом северном уделе – Бохтюге, – который на рубеже XIV-XV вв. принадлежал его потомкам. Наличие ростовских двуименных монет, на которых сосуществовали имена представителей обеих княжеских линий, отразило деление власти и территории Ростова в кон. XIV – нач. XV в. Обладание Сретенской половиной Ростова было привилегией только великого князя Владимирского. Поэтому она не входила в состав домена московских князей XIV в. Слободка Караш, которой Дмитрий Донской благословил Василия Дмитриевича, также являлась частью великокняжеской территории в Ростове. Между 6 марта 1390 г. и 13 февраля 1392 г. Василий Дмитриевич променял слободку митрополиту Киприану на Алексин.

В.Л. Янин не согласился с точкой зрения В.А. Кучкина о присоединении первой половины Ростова к Москве при Калите4. Главным аргументом В.Л. Янина о присоединении Сретенской половины Ростова к Москве при Василии II служит чеканка двуименных монет ростовских князей, что могло отражать владельческие права обеих линий ростовских князей на половины Ростова при Василии Дмитриевиче, поскольку лишь духовная Василия II фиксирует владение первой половиной Ростова.

В.Б. Кобрин обратил внимание на то, что Василий II завещает не часть Ростовской земли, а Ростов «со всем, что к нему потягло». Ростовские князья – уже не полные собственники: они только «ведают» и «держат» свои владения, причем не сами по себе, а лишь «при великом князе» и «при... княгине». По В.Б. Кобрину, духовная Василия II говорит о судебном двоевластии в Ростовской земле. Покупку московскими князьями сел в Ростовском княжестве В.Б. Кобрин рассматривает как нарушение общепринятых тогда норм междукняжеских отношений. Относительно продажи второй половины Ростова в 1474 г. В.Б. Кобрин предположил, что ростовские князья продали не часть географической территории, а оставшуюся к 1474 г. часть судебной власти5.

Г.В. Семенченко не согласился с последним положением В.Б. Кобрина, отметив территориальный характер “половин” Ростова, их тяготении к расположенным в разных частях города ростовским церквам Сретенья и Бориса-Глеба. Исследователь вслед за В.А. Кучкиным и В.Л. Яниным полагает, что не только город, но и весь уезд был поделен. Г.В. Семенченко отметил связь покупки половины Ростова в 1474 г. с острым конфликтом внутри великокняжеской семьи, возникшим за обладание уделом Юрия Дмитровского, так как, согласно завещанию Василия II, Ростов в случае смерти княгини Марии Ярославны передавался её сыну Юрию. Следовательно, в великокняжеской семье возник вопрос о перераспределении земель, входивших в удел Юрия, и тех земель, которые могли бы войти, если бы умерла Мария Ярославна. Чтобы обезопасить себя в будущем от претензий братьев, Иван III зимой 1473-1474 гг. оперативно покупает у ростовских князей оставшуюся половину Ростова6.

Вновь обратился к событиям, связанным с присоединением ростовских половин, К.В. Баранов, отметив, что коренной перелом во взаимоотношениях Великого княжения Владимирского и Ростовской земли произошел в период правления Василия Темного, когда «территория Сретенской половины… потеряла последние остатки самостоятельности и фактически превратилась в собственность князей московского дома»7. Начало присоединения Сретенской половины автор вслед за В.А. Кучкиным относит ко временам Калиты (около 1332 г.)8.

Н.Л. Коньков, обратившись к событиям 1397-1398 гг. в двинских землях, оспорил мнение В.А. Кучкина о том, что двинские земли в середине XIV в. принадлежали ростовскому князю Константину Васильевичу9. По мнению Н.Л. Конькова, «Список Двинских земель» необходимо связать с событиями 1397-1398 гг., когда Двинская земля временно вошла в состав Великого княжения Владимирского. Упомянутые в списке четыре ростовских князя являлись московскими наместниками на Двине, подобно ростовскому князю Юрию Андреевичу – московскому наместнику на Устюге10.

Ю.В. Кривошеев приравнял «купли» Белоозера, Галича и Углича к «насилованию» в Ростове при Иване Калите, что, по его мнению, было связано с правом откупа сбора ордынской дани в этих городах11.

Оригинальное мнение высказал К.А. Аверьянов, предположивший появление первых московских владений в Ростовском княжестве «не при Иване Калите, а еще раньше – при его старшем брате кн. Юрии Даниловиче»12. По мнению исследователя, Галич, Белоозеро и Углич, которые Дмитрий Донской в своем завещании 1389 г. именует «куплями своего деда», являлись ничем иным, как землями, полученными в приданое московскими князьями Иваном, Афанасием и Юрием Даниловичами13. Вместе с Угличем Юрий Данилович получил в качестве приданого от своей невесты из Ростовского княжеского дома ростовское село Василевское14.

Таков спектр мнений по политической истории Ростовского княжества XIV-XV вв.

Итак, существуют различные точки зрения относительно времени и обстоятельств присоединения Ростовского княжества к Москве. Так, при всей стройности концепции В.А. Кучкина относительно времени присоединения Ростова (первая половина княжества – в 1332 г., вторая – в 1474 г.) источники не дают оснований рассматривать князей Борисоглебской половины до 1474 г. в качестве суверенных правителей. Как заметил еще В.Б. Кобрин, «при чтении актов 50-х годов XV в. создается впечатление, что Ростов был уже полностью присоединен»15. Мнение Г.В. Семенченко в поддержку территориального характера «половин» вызывает большое сомнение, поскольку на территории Ростовского княжества по источникам не наблюдается ни малейшего следа подобного деления. Предположение Н.Л. Конькова о том, что в «Списке Двинских земель» ростовские князья выступают не как суверенные правители, а в качестве московских наместников, представляется малообоснованным, т.к. в «Списке» земли ростовских князей названы вотчинами, что не соответствует представлению о наместничьем кормлении. Попытка К.А. Аверьянова увидеть в «куплях» результат брачной политики московских князей представляется весьма спорной. К тому же исследователю не удалось установить прямой взаимосвязи между «куплей» и приданым.

Чтобы хоть как-то разобраться в этой череде историографических представлений, часто противоречащих друг другу, необходимо еще раз пересмотреть имеющиеся известия о Ростовском княжестве XIV-XV вв. Поскольку до сих пор не ясно, что представляли собой «ростовские половины» и как они соотносились с компетенцией ростовских князей и великих князей Владимирских, то, на мой взгляд, было бы правильнее акцентировать внимание, главным образом, на актовом материале (духовных, договорных и жалованных грамотах) XIV-XV вв., который наиболее отражал реальный объем княжеской власти в Ростове.

Из Епифаниевской редакции Жития Сергия Радонежского известно, что, когда Иван Калита получил ярлык на Великое княжение Владимирское, «купно же и досталося княжение Ростовьское к Москве»16. В Житии временная привязка этих событий – год спустя после Федорчуковой рати (зима 1327-1328 гг.), то есть конец 1328 – начало 1329 гг. Летописи также получение Калитой Великого княжения Владимирского датируют 1328 г.17 Здесь вроде бы никаких расхождений нет: и Житие, и летописи говорят практически об одном годе. Однако В.А. Кучкин полагает, что этой дате как времени присоединения первой половины Ростова верить нельзя. По его мнению, присоединение могло произойти после 1331 г., когда умер князь Сретенской половины – Федор Васильевич. Сам Иван Калита в 1328 г. выдал свою дочь Марью за князя Борисоглебской половины Константина Васильевича. Итак, умирает князь Сретенской половины и, по мнению В.А. Кучкина, именно она достается Калите, несмотря на то, что княжение Федора Васильевича не было выморочным. У него еще оставался, как следует из родословцев, малолетний сын Андрей. Как полагает В.А. Кучкин, был произведен захват Калитой половины княжества, что вроде бы находит подтверждение в Житии18.

Данная конструкция вызывает определенные сомнения. Так, из жития известно, что Калите досталось все княжество, а не половина. Более того, в житии сказано, что «князем их, яко отъася от них власть, и княжение, и имение, и честь, и слава, и вся прочаа потягну к Москве»19. Следовательно, речь идет не об одном князе, а минимум о двух. Значит, в 1328 г., когда происходило присоединение Ростова, вероятно, был жив и князь Федор Васильевич. Напомним, что и Василий II по духовной передавал своей супруге не половину княжества, а Ростов «со всем, что к нему потягло», то есть опять же целиком.

Каков же тогда был статус Ростова со времен Калиты и до Ивана III? Можно согласиться с мнением В.А. Кучкина, предполагавшим, что Ростов был присоединен к территории Великого княжения Владимирского. Само Житие увязывает приобретение Калитой Ростовского княжества с одновременным получением ханского ярлыка на все Великое княжение. Терминология жития дает основания так полагать: «купно… досталося…» Можно предположить, что Калита в Орде смог себе не только выхлопотать Владимирский стол, но также получил ярлык и на Ростовское княжество.

Ко времени Ивана Калиты относится еще несколько его приобретений. Речь идет о так называемых куплях Ивана Калиты. В источниках можно найти немало общих черт между Ростовом и «куплями».

Как известно, по своей духовной (второй) Дмитрий Донской передает старшему сыну Василию не только земли московского домена, но и все Великое княжение Владимирское. Сама духовная вначале перечисляет московские земли, наследуемые детьми Донского, а лишь затем переходит к территории Великого княжения. И именно в этой части духовной впервые упоминаются «купли» Ивана Калиты – Галич, Белоозеро, Углич. Их отсутствие в духовных предыдущих московских князей также говорит в пользу того, что эти земли были присоединены именно к Великому княжению. Эти земли и раньше входили в состав Великого княжения, однако при Иване Калите власть великого князя над этими территориями, скорее всего, становится уже не номинальной, а вполне реальной.

Когда в духовной Донского встречается упоминание «купель» Калиты? Лишь тогда, когда Галич, Белоозеро и Углич из состава Великого княжения были переданы братьям Василия I в качестве уделов. Осмелюсь предположить, что если бы эти города не были переданы братьям, а остались в составе великокняжеских земель, переданных Донским старшему сыну, то мы бы ничего не узнали о статусе этих земель в XIV в. Так, Ростов появляется в духовной грамоте Василия II лишь потому, что он передается в качестве удела великой княгине Марии Ярославне. Не окажись он в уделе супруги Василия II, сведения о его статусе мы смогли бы почерпнуть лишь из духовной Ивана III.

Итак, Галич, Белоозеро, Углич и Ростов упоминаются в духовных Донского и Василия II лишь тогда, когда они выделяются из состава Великого княжения в удельные княжества. Иначе говоря, до тех пор, пока Ростов передавался в качестве великокняжеских земель старшим сыновьям, о нем духовные молчали и лишь, когда был передан в удел вдове, то, что в XIV в. называлось «опришниной», становится известно о его статусе как о территории подконтрольной великому князю. «Опришными» называет Ермолинская летопись города, переданные Донским младшим детям20.

Итак, самостоятельность всего (а не половины!) Ростовского княжества была упразднена при Иване Калите. На это обстоятельство прямо указывает Житие Сергия Радонежского и косвенно – духовная Василия II. При этом сами ростовские князья перешли на положение служебных князей.

Ростовские князья в XIV в. (точнее – с кон. 20-х гг.) постоянно выступают в походах совместно с московскими князьями, занимавшими великокняжеский стол во Владимире. Исключением стал период борьбы Дмитрия Суздальского с Дмитрием Ивановичем Московским за Великое княжение, когда ростовский князь Константин Васильевич принял сторону первого, что позволило ему на некоторое время вернуть под полное свое влияние Ростов. Союзнические отношения ростовского князя с Дмитрием Суздальским не были каким-то политическим поворотом, поскольку Константин Васильевич в междоусобной борьбе поддержал того князя, который первым получил Великое княжение Владимирское, то есть суздальского князя. Получение Константином Васильевичем ярлыка на «весь Ростов» можно рассматривать и как получение московско-великокняжеской Сретенской половины, что делает В.А. Кучкин21, и как ссору со своим племянником Андреем Федоровичем Ростовским, о чем сообщается в летописях22. В последнем варианте можно предположить, что дядя, получив все княжество, фактически отстранил племянника от управления в Ростове. Победа Дмитрия Московского над Дмитрием Суздальским привела к восстановлению московского, а следовательно, и великокняжеского контроля над Ростовом. С кон. XIV в. и по 60-е гг. XV в. ростовские князья обеих линий встречаются в источниках в качестве московских наместников на Двине, в Устюге, Пскове. Если предположить, что вторая половина Ростова была до 1474 г. суверенной, то непонятно тогда, каким образом «владетельный князь» Владимир Андреевич, известный как князь в Ростове в 1458 г. и 1474 г., являлся великокняжеским наместником в Пскове в 1461-1462 гг.23 Скорее всего, Ростов до 1474 г. являлся полусамостоятельным княжеством.

Что же тогда представляли собой «половины» Ростова? Вероятно, прав В.Б. Кобрин, утверждая, что под ними надо понимать не территорию княжества, а часть доходов, собираемых с нее; аналогичное московским «третям».

Духовная Василия II, передавая Марии Ярославне Ростов, оговаривала и права ростовских князей: «А князи ростовские, что ведали при мне, при великом князи, ини по тому и деръжат и при моей княгине, а княгини моя о у них в то не въступается. А возьмет бог мою княгиню, и княгини моя даст Ростов моему сыну Юрью, а он держит по тому же, как держала его мати, что князи ведали свое, и не по тому ж держат»24.

О том, какие это могли быть права, говорит жалованная грамота Василия II игумену Троице-Сергиева монастыря Зиновию (1432-1445 гг.). Грамота была дана на право рыбной ловли в Ростовском озере и на право покупки двора в Ростове25. Кроме этой грамоты из архива Троице-Сергиева монастыря дошла еще одна грамота26. Сравнение этих грамот имеет свою историографию.

С.Б. Веселовский предположил, что грамота без имени игумена была выдана «как бы в дополнение к предыдущей для разъяснения порядка смесных судов с ростовскими князьями»27.

С мнением С.Б. Веселовского не согласился В.Б. Кобрин, который обратил внимание на то, что грамоты отразили разные формы управления Ростовом. В одной грамоте Василия II (№ 98) судят «наместницы мои ростовские и их тиуни», а в другой (№ 107) – «князи ростовские и мои судьи вопчие и их тиуни». В.Б. Кобрина вслед за С.Б. Веселовским предположил, что грамота №107 была выдана в 1446-1447 гг. в период безыгуменства в Троице-Сергиеве монастыре28. В обстановке феодальной войны Василий II заменил наместничий суд судом местных князей со своими судьями29.

По мнению М.С. Черкасовой, Троице-Сергиев монастырь уже к 1435 г. располагал двором в Ростове30. Основанием для такой датировки служило судное дело кон. XV в., где старожильцы утверждали наличие троицкого двора еще за 10 лет до Суздальского боя, т.е. в 1435 г. С.М. Каштанов, передатировав данное судное дело, отнес его к 1493 г. Один из старожильцев говорил, что помнит за 60 лет, т.е. 1433 г.31 В этом случае, грамота игумену Зиновия была дана около этого времени, в 1432-1433 гг.

Г.В. Семенченко обратил внимание на то, что в одной из грамот, а именно той, где говорится о ростовских князьях, адресат персонально не указан, тогда как другая грамота была адресована игумену Зиновию. Отсутствие имени игумена в первой грамоте привело исследователя к мысли, что грамота была составлена в период безыгуменства 1427/28 гг. или 1432 г.32

В связи с этим необходимо заметить следующее. Обе грамоты дошли в списках в составе копийных книг Троице-Сергиева монастыря. Следовательно, мы не знаем точно, сознательно ли в одной из грамот было пропущено имя игумена, или это небрежность переписчика.

Сколько все-таки было грамот Василия II на двор в Ростове? В судном деле при перечислении документов, предъявленных судье 2-й инстанции, были названы «грамоту… великого князя Василья Васильевича, да великие княгини Марьину, да и великого князя Ивана Васильевичя всеа Руси»33. Следовательно, монастырь в кон. XV в. предъявил не две, а одну грамоту Василия Темного, правда, неясно какую. Интересно, что здесь помимо грамоты Марии Ярославны упоминается также грамота Ивана III, о которой нам ничего неизвестно. Зато сохранившаяся грамота Марии Ярославны 1467-1474 гг. имела подтверждения Ивана III, Василия III и Ивана IV34. Возможно, в судном деле под грамотой Ивана III понималось его подтверждение в грамоте Марии Ярославны. В противном случае, необходимо признать факт существования в кон. XV в. несохранившейся грамоты Ивана III на двор в Ростове. Итак, о наличии двух грамот Василия Темного источники кон. XV в. ничего не упоминают, что само по себе еще не может говорить о позднейшей фальсификации.

Рассматривая формуляры обеих грамот, обращает на себя внимание более детальное перечисление налоговых и судебных привилегий в грамоте игумену Зиновию по сравнению с грамотой без имени игумена.

Сравнение формуляров двух грамот позволяет сделать вывод о том, что перед нами не единовременные грамоты Троице-Сергиеву монастырю на право покупки двора в разных половинах Ростова, а совершенно разновременные документы, к тому же наполненные отличающимся друг от друга содержанием. Формуляр грамоты № 107 более архаичен и краток, нежели формуляр грамоты № 98. Право зимней ловли грамоты № 107 заменено в грамоте № 98 торговой привилегией, что, вероятно, отражало изменение реалий в иммунитетной политике Василия II.

Но главной особенностью грамот были разные формы управления Ростовом. В одном случае речь идет о ростовских князьях и великокняжеских «вопчих судьях», в другом – о ростовских наместниках. Однако и в том и в другом случаях оба института подчинены великому князю. Более того, грамота № 107 отражает совместное управление Ростовом ростовских князей и великокняжеских «вопчих судей». Князья «ведают» и «судят», но при этом «не вступаются». Это известие грамоты следует сравнить с духовной Василия II: «А князи ростовские что ведали при мне, при великом князе, ини по тому и деръжат и при моей княгине, а княгини моя оу них в то не въступается. А возьмет богъ мою княгиню, и княгини моя дастъ Ростов моему сыну Юрью, а он держит по тому же, как держала его мати, что князи ведали свое, ине по тому ж держат»35. По духовной, князья «ведают» и «держат» при великом князе, затем – при великой княгине и ее сыне. Сравнение духовной Василия Васильевича с его грамотой Троице-Сергиеву монастырю (№ 107) позволяет говорить, по меньшей мере, о наличии судебных функций ростовских князей в Ростовском княжестве.

Без имени игумена (№ 107)Игумену Зиновию (№ 98)
…и тем людям не надобе моя никоторая дань, и с того двора, ни пищая белка, ни ям, ни подвода, ни иная никоторая пошлина.
А князи ростовские, ни мои вопчие судьи и их тиуни на те люди пристава не дают, ни судят их ни в чем…
А поледщик мой там ловцем не велит на меня ловити, а ведает их игумен или кому прикажет.
…и тем монастырским людем не надобе моя никоторая дань, ни писчая белка, ни ям, ни мыт, ни тамга, ни пятенное, ни костки, ни закос, ни коня моего не кормят, ни иные никоторые им пошлины не надобе. А наместницы мои ростовские и их тиуни на те люди пристава не дают, ни судят их ни в чем, ни кормов у них не емлют, ни доводчики их поборов не берут…
Также те люди монастырские кде учнут торговати в моих городех или в волостех, купят ли что, продадут ли, ино им не надобе мыт, ни тамга, ни иные никоторые пошлины, ни явленое им не надобе.

Сравнение грамот № 107 и № 98 между собой, учитывая датирующие признаки, особенности формуляров и различия в системе управления Ростовом, приводит к мысли о более раннем происхождении грамоты № 107. Используя предложенную Г.В. Семенченко систему датировки по междуигуменствам, можно отнести время выдачи этой грамоты либо к 1432 г., либо к 1427/28 гг. Учитывая, что под 1433 г. в летописи упоминается уже действующий великокняжеский наместник в Ростове36, предпочтение при датировке следует отдать 1427/28 гг. Время выдачи грамоты № 98 следует отнести к 1432-35 гг.

Замена одной грамоты другой, вероятно, была связана с изменением системы управления Ростовом. Надо полагать, что ростовские князья в кон. 20-х – нач. 30-х гг. XV в. утратили свои судебные функции, которые перешли к великокняжеским наместникам. Однако и до этих изменений власть ростовских князей в управлении Ростовом нельзя признать полной. Они вершат суд в Ростове вместе с великокняжескими «вопчими судьями». Вместе с тем, из обеих грамот хорошо видно, что в отличие от судебных пошлин сбор основных налогов и освобождение от них является привилегией великого князя. Ни одна из грамот не позволяет рассматривать ростовских князей как суверенных князей.

Если же говорить о территориальном характере ростовских половин, то каков тогда их статус? Предположим, что грамоты все-таки были даны Троице-Сергиеву монастырю на разные половины Ростова. В этом случае, в одной половине Ростова управляют наместники великого князя, а в другой – ростовские князья с «вопчими судьями» опять же великого князя. Следовательно, ни о каком суверенитете Борисоглебской половины Ростова говорить не приходится. О сокращении прав местных князей при Василии II косвенно свидетельствует и отсутствие двуименных монет ростовских князей, дошедших лишь от первой четверти XV в.37

Если же говорить о делении территории всего Ростовского княжества, как полагает В.А. Кучкин, то непонятно тогда, где проходила граница. Василий II передал митрополиту Киприану волость Караш, которая являлась самым южным станом от Ростова. В 1453 г. Василий II дал жалованную грамоту Троице-Сергиеву монастырю на земли в Рождественском стане, самом северном стане Ростовского уезда. Примерно в эти же годы он дал Ростовскому Борисоглебскому монастырю село Шульце (к западу от Ростова). Практически власть великих князей распространялась в станах к западу, северу и югу от Ростова. У нас отсутствует лишь информация о станах к востоку от Ростова.

Не только под 1433 г. упоминается наместник великого князя, но и приблизительно в период между 1464 и 1473 гг. наместником великой княгини Марии Ярославны назван Григорий Романович Курица Каменский. Следовательно, до 1474 г., когда состоялась продажа второй половины, в Ростове за разные годы был всего один наместник. Известно, что спустя 40 лет, в 1513/14 гг., в Ростове упоминаются уже два наместника – Андрей Дмитриевич Курбский и Василий Андреевич Микулинский38. Можно предположить, что на каждую половину Ростова приходилось по наместнику. В этом случае получается, что до 1427/28 гг. в Ростове великокняжеских наместников не было, а Ростовом управляли зависимые от великого князя ростовские князья и великокняжеские «вопчие» судьи. В 1432-1433 гг. появляется наместник в первой половине Ростова, а после 1474 г. другая половина располагала своим наместником. Если это так, то прав В.Л. Янин, отнесший присоединение первой половины ко времени правления Василия II.

Однако в этой схеме есть одно уязвимое звено. Обозначение «князи ростовские» в грамоте Василия II Троице-Сергиеву монастырю неоднозначно. Так, князь Федор Ростовский был в качестве наместника отправлен в 1397 г. на Двину39. Год спустя новгородцы, изгнавшие его, напали на Устюг Великий, где управляли князья40. Одним из князей на Устюге был Юрий Андреевич41, представитель Сретенской линии ростовских князей. В ходе переговоров с новгородцами устюжане упомянули, что подчиняются великому князю. Более того, Двинская уставная грамота 1397 г. упоминает устюжских наместников. Следовательно, устюжские князья являлись наместниками великого князя в Устюге. Вычегодско-Вымская летопись также подтверждает, что Устюг Великий с 1364 г. подчинялся великому князю42. Напомним, что именно туда удалился, проиграв борьбу за стол в Ростове, ростовский князь Константин Васильевич. Таким образом, ростовские князья вполне могли оказаться великокняжескими наместниками в Ростове.

Однако наличие двух грамот Василия II на одно пожалование говорит, скорее всего, об отстранении ростовских князей от управления Ростовом, возможно, даже в качестве наместников и замене их наместниками, происходящими не из Ростовского княжеского дома. Впрочем, чеканка двуименных монет ростовских князей в перв. четв. XV в. и забвение подобной практики в последующие десятилетия также позволяет сделать вывод об усилении великокняжеских позиций в Ростове в нач. 30-х гг. XV в. Последний раз «ростовские князи» как военный фактор упомянуты в летописи в походах 1410 г. и 1414 г.43

Хронология событий, предшествовавших окончательному присоединению Ростова в 1474 г. также подтверждает этот тезис.

В 1436 г. перед сражением между войсками Василия II и Василия Косого в Ростовской области великий князь распустил свое войско «по кормы»44.

В 1439 г. великий князь некоторое время жил в Ростове45.

В договоре 1449 г. между польским королем Казимиром и Василием Темным последний назван в титулатуре ростовским князем46.

В 1450 г. великая княгиня Софья Витовтовна, находясь в Ростове, выдает грамоту Троице-Сергиеву монастырю47. Вероятно, к этому времени относится выдача Софьей Витовтовной и Василием II жалованных грамот Ростовскому Борисоглебскому монастырю, упоминание о которых содержится в «Повести» этого монастыря.

В 1453 г. Василий Темный выдает уже упоминавшуюся жалованную грамоту Троице-Сергиеву монастырю на земли на Локсомери и в Рождественском стане. Впервые появляется упоминание стана как части ростовской территории, подконтрольной великому князю. Примерно к этому времени относится земельный вклад Василия II (сельцо Шульце) в Ростовский Борисоглебский монастырь «по своих родителех и прародителех», что могло произойти лишь после смерти Софьи Витовтовны в 1453 г.48

В 1462 г. Василий Васильевич передает Ростов своей супруге Марии Ярославне «со всем, что к нему потягло».

Можно полагать, что в 1474 г. ростовские князья в результате продажи были полностью отстранены от управления княжеством. Власть в Ростовском княжестве всецело и окончательно перешла в руки великого князя.

Итак, при Иване Калите не часть, а все Ростовское княжество было присоединено к великому княжению Владимирскому49. Присоединение Ростова необходимо связать с другими куплями Ивана Калиты. Ростовские князья, разделившись на две княжеские линии, переходят на положение служебных князей. Деление Ростова на две половины было связано, прежде всего, с правом сбора налогов и суда. Великокняжеская власть над Ростовом выразилась, вероятно, в получении половины собираемых доходов и судебных пошлин. Другая же половина налогов и пошлин шла в пользу ростовских князей. Однако внешняя политика всего Ростовского княжества со времен Ивана Калиты всецело зависела от Великого княжения Владимирского. В начале правления Василия II великий князь заменяет суд ростовских князей и великокняжеских «вопчих» судей наместничьим судом. Сбор налогов к этому времени являлся лишь великокняжеской привилегией.

Со временем Василия II также связано татищевское упоминание о недошедшей до нас уставной грамоте, данной Василием Темным ростовским боярам, в которой «велел судить по их старым законам»50. Данное известие очень примечательно, поскольку, судя по всему, речь идет о грамоте не просто для отдельной группы лиц (бояр), а для целой территории. Сам В.Н. Татищев это сообщение приводит для обоснования своего тезиса о наличии местных законов в отдельных княжествах. Нам известны две дошедшие жалованные уставные грамоты XIV-XV вв. Это Двинская и Белозерская уставные грамоты. В отличие от Белозерской в преамбуле Двинской грамоты Василий I обращается к двинским боярам, а затем лишь к сотскому и черносошному населению Двинской земли. Такая преамбула позволяет определить, как могла бы выглядеть вступительная часть в недошедшей Ростовской уставной грамоте. Однако при каких обстоятельствах Ростовское княжество (а речь, скорее всего, идет о всем княжестве, чем об отдельной прослойке населения) могло бы получить от великого князя Василия II уставную грамоту? Так, выдача Двинской и Белозерской уставных грамот была связана с присоединением этих территорий к Московскому государству. Следовательно, можно было бы предположить, что нечто похожее произошло в отношении Ростова и при Василии Темном. Однако не в одной из жалованных грамот Василия II по Ростову, дошедших из архива Троице-Сергиева монастыря, не встречается суда по «старым законам». Нет и малейшего следа о каких-либо уникальных судебных институтах в Ростове и Ростовском уезде. Следовательно, к данному известию В.Н. Татищева вряд ли можно относиться с доверием.

Тот факт, что Ростовский Борисоглебский монастырь получал грамоты не только от Василия Темного, но и от его матери, великой княгини Софьи Витовтовны, которая в 1450 г., будучи в Ростове, выдала грамоту Троице-Сергиеву монастырю на нерехотские владения, позволяет предположить, что при жизни великой княгини Ростов находился под ее юрисдикцией. Иначе говоря, после присоединения Ростова в 1427/28-1433 гг. Василий II передал Ростов своей матери в удел, за которой он, вероятно, находился до 1453 г., когда скончалась Софья Витовтовна. Передача, скорее всего, была подобно той, которая последовала по духовной Василия Темного, передавшего Ростов своей супруге Марии Ярославне51. Позднее Иван III, откупив у ростовских князей половину Ростова, передал ее также матери. Однако в духовной Софьи Витовтовны Ростов не упоминается. К марту 1453 г. относится жалованная грамота Василия II Троице-Сергиеву монастырю на земли в Рождественском стане Ростовского уезда, хотя сам вклад поступил в монастырь в 1446-1447 гг. Возможно, в последние месяцы перед смертью Софья Витовтовна, скончавшаяся в июне, уже не управляла Ростовом. То, что Борисоглебский монастырь стал пользоваться покровительством Софьи Витовтовны и Василия Темного при игуменах Ионе и Питириме, позволяет также отнести начало управления Ростовом к 30-м гг. XV в. Поскольку игумен Питирим крестил будущего великого князя Ивана III в 1440 г.52, то покровительство венценосных особ его предшественнику Ионе могло быть оказано именно в 30-е годы.

Вероятно, тогда же, в 30-е гг. XV в. одновременно с присоединением княжества начинается переход местных служилых людей на великокняжескую службу. Отсюда обозначение «ростовцами» великокняжеских дьяков Ивана и Степана Бородатого.

Зимой 1473-1474 гг. в Ростовском княжестве были проведены мероприятия, подобные тем, что произошли в 1463 г. и 1486 г. при включении Ярославского и Белозерского княжеств в состав формирующегося Русского государства. Под 6982 (1473/74) гг. Типографская летопись сообщает: «Тое же зимы продаша великому князю Ивану Васильевичю князи Ростовьские свою отчиноу, половину Ростова съ всем, князь Володимер Андреевичь и брат его князь Иван Ивановичь и съ всеми своими детми и з братаничи; князь же великий, купив оу них, дасть матери своей ту половину, великой княгине Марьи»53. Однако этим событиям предшествовали другие. Как явствует из приписки к житию преподобного Авраамия Ростовского, у Ростовского Богоявленского монастыря было взято «на время» сельцо Угодичи. Добавление «и оу иных оу многих» позволяет предположить, что изъятие сел носило массовый характер. Подобная ревизия феодального землевладения должна была подготовить Ростовское княжество к окончательному переходу под власть московских князей. Известно, что к 1473 г. великая княгиня Мария Ярославна приобрела в Ростовской земле села Покровское и Савинское, а также район в бассейне реки Локсомерь. Вероятно, приобретение этих земель относится к 1472 г., поскольку со 2 июля и до сентября 1472 г. великая княгиня находилась в Ростове, как отмечает летопись, «впервые после великого князя Василья Васильевича»54. Эти земли являлись куплями Марии Ярославны и, вероятно, были не единственным ее приобретением55. Село Покровское принадлежало Скорятиным, которые утрачивают свои владения в Ростовском уезде. Земли Троице-Сергиева монастыря на реке Локсомерь не получили подтверждения Ивана III. Скорее всего, именно об этих землях на Локсомери идет речь в докончании Ивана III с братом Андреем 1473 г. Позднее, из докончания 1481 г. становится известно и о других селах Терентьевское, Тимофейково, Погорелка, Болдырево, Трепарево, Толмачево, Павловское с деревнями56. Неслучайно, их требовалось «обыскати, очисти», поскольку купли Марии Ярославны были из «земель боярских и монастырских и служних и черных»57. К таким же куплям относится и соляной колодезь у Соли Ростовской58, приобретенный, вероятно, у Симонова монастыря. Интересно, что и в куплях Марии Ярославны, и в покупке Иваном III половины Ростова, основной формой приобретения власти и собственности была купля. Достаточно вспомнить, что Галич,

АЕ    Археологический ежегодник
АО    Археологические открытия
ВЦСПС    Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов
ГАРФ    Государственный архив Российской Федерации
ГАЯО    Государственный архив Ярославской области
ГМЗРК    Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль»
ГРМ    Государственный Русский музей
ГТГ    Государственная Третьяковская галерея
ДДГ    Духовные договорные грамоты
ЗОРСА    Записки отделения русской и славянской археологии Императорского Русского Археологического общества
ИАК    Известия Археологической комиссии
ИГАИМК    Известия Государственной Академии истории материальной культуры
ИКРЗ    История и культура Ростовской земли
КЛТМ    Картотека полевых материалов проекта Академии Финляндии по летописной территории мери
КСИА    Краткие сообщения Института археологии АН СССР
КСИИМК    Краткие сообщения Института истории материальной культуры
ЛГУ    Ленинградский Государственный университет
МИА    Материалы и исследования по археологии СССР
МГУ    Московский Государственный университет
ОРПГФ    Отдел рукописных, печатных и графических фондов Музеев Московского Кремля
ПКНО    Памятники культуры. Новые открытия
ПЗИАХМЗ    Переславль-Залесский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник
ПСЗРИ    Полное собрание законов Российской империи
ПСРЛ    Полное Собрание Русских Летописей
РАН    Российская Академия наук
РГАДА    Российский Государственный Архив Древних Актов
РГНФ    Российский Гуманитарный Научный Фонд
РО МАИ    Ростовское отделение Московского археологического института
РФ ГАЯО    Ростовский филиал Государственного архива Ярославской области
САИ    Свод археологических источников
СРМ    Сообщения Ростовского музея
УИХМ    Угличский историко-художественный музей
УФ ГАЯО    Угличский филиал Государственного архива Ярославской области
ЧОИДР    Чтения в обществе истории и древности российских
ЭО    Этнографическое обозрение
ЯГВ    Ярославские Губернские Ведомости
ЯГУАК    Ярослваские губернские чтения археологической комиссии
ЯЕВ    Ярославские Епархиальные Ведомости
ЯХМ    Ярославский художественный музей

Разрушенный в середине XX века Троицкий собор в Павло-Обнорском монастыре (Вологодская обл., Грязовецкий р-н, дер. Юношеское) был сооружен, по одним сведениям, в 1505-1516, а по другим – в 1521 г.1 Этот четырехстолпный собор, судя по описям XVI в., первоначально был трехглавым, но позднее, видимо во время «возобновления» в 1879-1888 гг., был сделан пятиглавым. В 1546 г. с юга к собору был пристроен придел Павла Обнорского над гробом основателя монастыря; над этим приделом позднее была надстроена шатровая колокольня и придел Сергия Радонежского. В 1536 г. в монастыре была сооружена каменная трапезная с церковью Успения, стоящая и поныне к западу от места разрушенного собора.

Сведений об архитектуре Троицкого собора сохранилось немного: нет планов этого значительного памятника, известно всего несколько фотографий в изданиях конца XIX – начала XX в. с общими видами монастыря, а также необыкновенно отчетливая фотография в фототеке Государственного музея архитектуры имени А.В. Щусева (коллекция II N 1894), показывающая собор с северо-западного угла. На фотографии виден массив собора с обходящей его с запада и севера галереей, придельный храм над гробом Павла Обнорского у юго-восточного угла собора и шатровый придел у северо-восточного угла здания.

Шатровых храмов до нашего времени дошло не так уж много, так что любые сведения о них, как существующих, так и исчезнувших, важны для составления общей картины истории древнерусского шатрового зодчества. Поэтому в данной работе мы попытались датировать исчезнувший шатровый придел собора Павло-Обнорского монастыря и поставить его формы в связь с формами других памятников шатровой архитектуры.

Шатровый придел появился у Троицкого собора не одновременно с его строительством, а более столетия спустя. В Писцовой книге 1628-1630 гг. придела еще нет: «Монастырь Павлов на реке Нурме: в нем церковь Живоначалныя Троицы с приделом Павла Обнорскаго; другая церковь Успения Богородицы с трапезою; третья церковь преподобнаго Сергия Радонежского; все три каменныя»2. Исследователи, опиравшиеся на неизданные монастырские описи, отмечали, что придел с посвящением в честь Рождества Иоанна Предтечи упоминается уже в монастырской описи 1654 г.3 В статье в «Известиях Археологической комиссии» говорится об описи 1644 г., в которой придел тоже упоминается4, но здесь среди перечисления описей не упоминается опись 1654 г., так что это, вероятно, опечатка: речь идет все о той же описи 1654 г.

В описи монастыря, составленной в 1683 г., интересующая нас придельная церковь упоминается следующим образом: «По левую сторону соборные церкви церковь Рождество Иоанна Предтечи каменная, шатровая, глава крыта белым железом»; кроме того, говорится как о паперти соборной церкви, так и о «паперти у Рождества Иоанна Предтечи», то есть об отрезке паперти вдоль северного фасада собора5. Издатель описи 1683 г. Н.И. Суворов в примечании к этому описанию датирует придел временем около 1660 г., но здесь он противоречит сам себе, так как в своей книге о монастыре он указывает на то, что этот храм уже упоминается в описи 1654 г.

Итак, из сравнения письменных источников становится ясно, что шатровый северный придел Рождества Иоанна Предтечи построен у Троицкого собора Павло-Обнорского монастыря между 1630 и 1654 годами. В последующее время придельный храм, как и сам собор, несколько раз ремонтировался: в 1866-1877 гг. и в 1905-1912 гг., когда его «возобновили» после пожара и заменили каменный пол асфальтовым6.

То, что видно на упомянутой фотографии из ГНИМА, сделанной около 1914 г. (на западном фасаде собора видна цифра «500», отмечающая юбилей монастыря, основанного в 1414 г.), не противоречит извлеченной из сопоставления источников датировке. На фото изображен небольшой шатровый храм первой половины XVII столетия. Композиция этого придельного храмика состояла из небольшого четверика, несколько превышающего по высоте соседнюю галерею, глухого, но довольно стройного восьмерика и, наконец, стройного и высокого восьмигранного шатра, завершенного восьмигранным барабаном с главкой. Абсиды придела на снимке не видно, но виден край ее кровли – примерно на две трети высоты четверика. Восьмерик своей южной гранью прислонен к северной стене собора.

Четверик придела по краям северного фасада обработан лопатками, которые под обрезом кровли соединены уступчатой полоской кладки, превращающей весь фасад в филенку. Единственное окно на видимом северном фасаде имеет лучковую перемычку, и приобрело свою форму, как и схожие окна в галерее, уже в эпоху эклектики. Нижняя часть восьмерика лишена каких-нибудь украшений, тогда как в верхней трети, отделенной уступчатым карнизом, находятся килевидные, по форме очень напоминающие стрельчатые, нишки – по две на каждой грани. Ребра шатра имеют гурты, по всей видимости, первоначальные. Все перечисленные детали в целом хорошо укладываются в образ шатрового храма второй четверти XVII в., но прямых аналогий мы назвать при этом не можем.

Такая ситуация связана, прежде всего, с тем, что придел Рождества Иоанна Предтечи имеет, помимо аналогий в зодчестве XVII в., еще и образец в зодчестве предшествующего столетия. Дело в том, что постановка шатрового придела у крупного четырехстолпного собора встречается очень редко. В XVI в. нам известен только один шатровый придел к храму соборного типа: придел Авраамия Ростовского, примыкающий с юго-востока к Богоявленскому собору Авраамиева монастыря в Ростове. Этот придел над мощами преподобного Авраамия был сооружен, как и сам собор, и его другие приделы, в 1554/1555 г.7 Придел Авраамия, поставленный на подклете, как и собор, имеет невысокий восьмерик, поставленный на четверик и завершенный шатром. Придел собора ростовского монастыря так же примыкает к собору (правда, с другой стороны), как и шатровый придел Павло-Обнорского монастыря, его восьмерик (почти совсем глухой, так как в нем имеется всего одно окно) так же прислонен к стене собора, а кроме того, в ростовском приделе мы находим и те же пары килевидных нишек на гранях восьмерика, которые видели и в приделе Рождества Иоанна Предтечи. Не остается никакого сомнения в том, что придел Авраамия Ростовского был избран в качестве образца для постройки шатрового храма Павло-Обнорского монастыря.

Следует отметить, что одинаковая постановка приделов у соборов (хотя, повторим, и с разных сторон) и близкая декорировка глухих барабанов исчерпывают формальное сходство ростовского шатрового памятника эпохи Ивана Грозного и придельного – времени первых Романовых в одном из крупных северных монастырей, находившегося до 1658 г. в Ростовской митрополии. Пропорциональный строй придела Рождества Иоанна Предтечи совершенно иной: у него довольно высокий, но очень маленький четверик, стройный восьмерик и «острый» шатер, что выдает его принадлежность XVII веку. Однако выявленное обращение к ростовскому храму показывает пути проникновения форм в зодчество севернорусских монастырей, исторически связанных с Ростовом.

Эту связь с Ростовом в зодчестве севернорусских монастырей показывает не только шатровый придел Павло-Обнорского монастыря, но и придельный храм преподобного Мартиниана в Ферапонтовом монастыре, сооруженный над гробом чтимого святого в 1640-1641 г.8 Здесь и постановка придела к югу от собора (правда, без подклета, тогда как собор стоит на подклете), и расчленение четверика лопатками на три прясла, и низкий восьмерик, и, наконец, пропорции восьмерика напоминают тот же придел Авраамия в Богоявленском монастыре в Ростове. Здесь, как и в Павло-Обнорском монастыре, обращение к ростовскому образцу эпохи Ивана Грозного очевидно. Менее ярко обращение к тому же образцу ощущается в церкви Евфимия в Кирилло-Белозерском монастыре (1646 г.)9, в которой сохраняется членение на прясла (но неодинаковое для разных фасадов), а восьмерик под шатром исчез, как в некоторых храмах эпохи Ивана Грозного (собор Брусенского монастыря в Коломне и церковь в Прусах под Коломной)10, и потому шатер «надет» прямо на четверик. Однако церковь Евфимия является уже вариацией на тему храма Мартиниана в Ферапонтовом монастыре, а этот более ранний храм ориентирован именно на ростовский памятник. Ориентация всех трех указанных памятников на ростовский образец достаточно хорошо объяснима: до 1658 г. все три монастыря, Павло-Обнорский, Ферапонтов и Кирилло-Белозерский, входили в состав Ростовской митрополии. Только в 1658 г. все три обители попали в состав Вологодско-Белозерской архиепископии, а до этого времени именно Ростов мог быть и являлся источником форм и композиционных решений.

Церковь Мартиниана (1640-1641 гг.) в Ферапонтовом монастыре и придел Рождества Иоанна Предтечи в Павло-Обнорском монастыре (между 1630 и 1654 гг., как уже говорилось) близки и по времени постройки, и по общему источнику форм, но при этом образы этих памятников разные, как отличаются и сами типы, к которым их можно отнести.

Церковь Мартиниана почти прямо копирует образец середины XVI в. (придел Авраамия Ростовского) и потому приобретает и всю тяжеловатую систему пропорций, тогда как придел Рождества Предтечи намного более строен и по общему строю намного ближе архитектуре своего времени. Если предлагать деление на типы для шатровых храмов, то по характеру шатров можно выделить три типа: храмы с конструктивными, псевдоконструктивными и декоративными шатрами.

В храмах с конструктивными шатрами шатер будет открыт внутрь пространства храма и его «работа» как конструкции будет обусловлена именно тем, что над четвериком находится сужающееся пространство, уводящее взгляд ввысь. Тип конструктивных шатров, бывший единственным типом в шатровой архитектуре XVI в., в зодчестве XVII в. встречается не так уж часто, к нему принадлежат следующие памятники: собор Михаила Архангела в Нижнем Новгороде (1628-1635 гг.), а среди московских храмов можно назвать церковь Покрова в Медведкове (1634-1635 гг.), Троицы в Троице-Голенищеве (1644-1647 гг.) и Успения в Вишняках (1644-1646 гг.). К тому же типу относятся и упоминавшиеся церкви Мартиниана в Ферапонтовом монастыре и Евфимия – в Кирилло-Белозерском. Нетрудно заметить, что храмы с конструктивными шатрами строились в первой половине XVII в. и как бы продолжали традиции предшествующего столетия.

Другой полюс шатрового зодчества образуют храмы с декоративными шатрами: в этом случае один или даже несколько глухих шатров на маленьких барабанчиках ставятся на сомкнутый или лотковый свод и внешне воспринимаются как одна из форм декоративных главок. Классическим образцами данного типа являются одношатровая Казанская надвратная церковь Троицкого монастыря в Муроме (1648 г.), двухшатровая церковь Духова монастыря в Рязани (1642 г.) и трехшатровая церковь Рождества Богородицы в Путинках в Москве (1649-1652 гг.).

Между этими полюсами находится промежуточный тип, псевдоконструктивный, в котором барабан под шатром уже отсечен от нижестоящего четверика сомкнутым или лотковым сводом, но внешне восьмерик и основание шатра имеют примерно те же размеры, что и четверик, так что храм кажется относящимся к конструктивному типу. То, что это не так, можно понять не только в интерьере, но и снаружи: восьмерики в таких храмах обычно глухие, а четверики довольно маленькие и часто довольно высокие. Именно так выглядит на старой фотографии и придельный храм Рождества Иоанна Предтечи, что позволяет с большой долей уверенности отнести его к типу псевдоконструктивных шатровых храмов, к которому принадлежат и такие памятники, как церковь Зосимы и Савватия в Троице-Сергиевой Лавре (1635-1637 гг.) и Успенская (Дивная) церковь в Угличе (1638-1639 гг., датировка И.Л. Бусевой-Давыдовой). То, что церкви Мартиниана (1640-1641 гг.) и Евфимия (1646 г.) относятся еще к более раннему типу с конструктивным шатром, заставляет предположить, что шатровый храм Рождества Иоанна Предтечи Павло-Обнорского монастыря, который, судя по сравнению письменных источников, был сооружен в промежуток между 1630 и 1654 гг., был построен позже названных храмов, то есть после 1646 г., когда построена церковь Евфимия, но до 1654 г., когда придельный храм уже упомянут в описи.

Чрезвычайно сузив датировку исчезнувшего шатрового памятника и отнеся его к одному из типов шатрового зодчества XVII в., мы можем попытаться найти и памятники, в которых в пределах Ростовской епархии были развиты в дальнейшем тип и формы придела у собора Павло-Обнорского монастыря, а именно: псевдоконструктивный тип, высокий и маленький четверик и равный ему по ширине высокий глухой восьмерик под стройным шатром. Такие памятники действительно имеются. Это придельные храмы трех ярославских церквей середины XVII в., в которых общие пропорции и сам тип напоминают то, что мы видели на изображении придела Рождества Иоанна Предтечи.

Речь идет о паре шатровых приделов у церкви Иоанна Златоуста в Коровниках (1649-1654 гг.), паре очень похожих приделов у церкви Николы Мокрого (1665-1672 гг.) и северном приделе церкви Спаса на Городу (1672 г.). Все эти пять шатровых памятников Ярославля, таким образом, восходят к придельному храму собора Павло-Обнорского монастыря (1646-1654 гг.), сооруженному, кажется, незадолго до начала постройки первой пары приделов у церкви в Коровниках, то есть в еще более узкий промежуток между 1646 и 1649 гг. Кроме того, можно констатировать, что и группа ярославских шатровых храмов-приделов псевдоконструктивного типа, и исчезнувший шатровый храм Павло-Обнорского монастыря продолжают линию, начатую в шатровом приделе Авраамиева монастыря в Ростове, но продолжают эту линию уже в формах и с использованием типа и пропорций, характерных для своего времени и для зодчества Ростовской епархии XVII в.

  1. Собор датирован 1505-1516 гг. в следующих изданиях: Суворов Н. Описание Павло-Обнорского монастыря Вологодской епархии. Вологда, 1866. С. 8; Денисов Л.И. Православные монастыри Российской империи. Полный список. М., 1908. С. 137; Воскресенский А. Свято-Троицкий Павло-Обнорский третьеклассный общежительный мужской монастырь Вологодской епархии. Исторический очерк. Вологда, 1914. С. 28-29; Известия императорской Археологической комиссии. Вып. 59 (Вопросы реставрации. Вып. 16). Пг., 1915. С. 179-180. Единственное исследование, в котором собор датирован 1521 г., написано С.С. Подъяпольским: Подъяпольский С.С. Каменное зодчество Белозерья в конце XV и XVI веках. Диссертация... канд. архитектуры. М., 1969. С. 95. Здесь приводится текст храмозданной надписи на деревянной доске, хранящейся в Вологодском краеведческом музее: «В лето 7029 (1521) месяца маия 19 дни заложена бысть церковь каменная во имя святыя Троицы в Павлове поустыне в монастыре».
  2. Суворов Н. Указ. соч. С. 13.
  3. Суворов Н. Указ. соч. С. 20, 32; Воскресенский А. Указ. соч. С. 204.
  4. Известия императорской Археологической комиссии, Вып. 59. С. 179.
  5. Суворов Н.И. Опись Павлообнорского монастыря Вологодской епархии 1683 года // Известия Российского Археологического общества (ИРАО). Т. V. Вып. 3. СПб., 1864. С. 172-173.
  6. Воскресенский А. Указ. соч. С. 143-150, 204.
  7. О Богоявленском соборе в Ростове см.: Баниге В.С., Милорадович А.Н. Памятник казанской победе в Ростове // КСИА. Вып. 139. М., 1974. С. 118-126; Милорадович А.Н. Исследование и реставрация сильно искаженного памятника (Богоявленский собор в Ростове) // Методика и практика сохранения памятников архитектуры. М., 1974. С. 118-121; Баталов А.Л. Богоявленский собор ростовского Авраамиева монастыря и многопридельные храмы Северо-Восточной Руси второй половины XVI века // ИКРЗ. Тезисы докладов. Ростов, 1991. С. 21-23; Мельник А.Г. Первоначальный интерьер Богоявленского собора ростовского Авраамиева монастыря // СРМ. Вып. 3. Ростов, 1992. С. 71-79; Мельник А.Г. К вопросу о первоначальном облике Богоявленского собора Ростовского Авраамиева монастыря // ИКРЗ. 1992. Ростов, 1993. С. 174-198; Седов Вл.В. К вопросу об одной типологической группе в архитектуре XVI века // ИКРЗ. 1992. Ростов, 1993. С. 198-204. См. также: Баталов А.Л. Идея многопрестольности в московском каменном зодчестве середины – второй половины XVI века // Русское искусство Позднего Средневековья. Образ и смысл. М., 1993. С. 103-141.
  8. Покрышкин П. Церковь преподобного Мартиниана // Древние здания в Ферапонтовом монастыре Новгородской губернии. СПб., 1908. С. 48-49.
  9. Кочетков И.А., Лелекова О.В., Подъяпольский С.С. Кирилло-Белозерский и Ферапонтов монастыри. Архитектурные памятники. М., 1994. С. 38-39.
  10. Ильин М.А. Русское шатровое зодчество. Памятники середины XVI века. М., 1980. С. 111-112; Рузаева Е. Ильинская церковь в селе Прусы. Новые исследования // Пластические искусства. М., 1997. С. 135-152.

В истории города Ростова много славных страниц. Одна из них связана с профессиональным драматическим театром и с судьбами тех людей, которые в нем служили. Об одном из них я и хочу рассказать – об Ульяновском Сергее Александровиче, которому в 2002 г. исполнилось бы 100 лет.

В настоящем сообщении использованы в основном воспоминания жены Сергея Александровича – Ольги Павловны и его дочери Марины Сергеевны, с которыми мне удалось побеседовать летом 2002 г., а так же архивные сведения.

Сергей Александрович Ульяновский родился в Вологде 27 августа 1902 г. Его отец – Ульяновский Александр (отчество не удалось установить) – был тюремным врачом, а мать – Юлия Филипповна – домашней хозяйкой. В семье росло четверо детей – сыновья Сергей, Вениамин, Николай и дочь Нина. Отец умер рано, и семья из Вологды переехала в Ярославль, откуда родом была мать, Юлия Филипповна. Она зарабатывала на жизнь шитьем, хозяйство вела экономно. Жили очень трудно. У Юлии Филипповны была бездетная сестра, и Сережа большую часть своего детства прожил у нее. Но, несмотря на трудности, все дети в семье получили хорошее образование. Средний брат Вениамин окончил два института, стал ученым. Долгое время преподавал в одном из ВУЗов Минска. Младший брат Николай работал в Ленинграде бухгалтером в артели художников. О нем вспоминают как о тихом и спокойном человеке. В 1937 г. был репрессирован и почти двадцать лет отсидел в тюрьме. Впоследствии его реабилитировали. Сестра Нина была сотрудником Ярославской милиции и умерла очень рано.

Сергей Александрович окончил семь классов школы, затем актерский техникум в Иванове и заочно режиссерский факультет Московского театрального института.

Из записи в трудовой книжке Ульяновского мы узнаем, что 7 октября 1929 г. он был принят «актером Иваново-Вознесенского АГИТЭСа» (Агитационного театра эстрады и сатиры – А.С.) при пролеткульте». Там он проработал полтора года и в январе 1931 г. перевелся «актером в 1-й рабочий театр Иваново-Вознесенского пролеткульта». В 1932 г. был вынужден оставить работу «по семейным обстоятельствам вследствие переезда в г. Ярославль».

В том же году он поступил на службу в Ярославский театр юного зрителя «в качестве актера с нагрузкой на ассистентской работе». А в конце 1933 г. перешел на работу в Ярославский филиал театра им. Волкова в качестве актера, откуда уволился по собственному желанию «ввиду реорганизации театра».

Следующая запись в трудовой книжке сообщает нам о том, что 28 марта 1934 г. Ульяновский был принят в Ростовский гортеатр «в качестве актера с окладом 600 руб.»

После переезда в Ростов Сергей Александрович поселился на улице Некрасовской в доме Звонилкина. Там он жил со своей первой женой, которая тоже была актрисой. Но семейная жизнь не сложилась, и они в скором времени развелись.

Со своей второй женой Ольгой Павловной они расписались в 1938 г., а в 1939 г. в семье родилась дочь Марина.

Ольга Павловна работала машинисткой в исполкоме. Но к театру имела непосредственное отношение – играла в массовке. Она рассказала, что первое знакомство с театральной жизнью у нее состоялось в 14 лет, когда в Ростове была предпринята попытка создать детский театр. Руководил этой труппой Островский. Она пришла на прослушивание, и ее приняли. Оленьке уже дали роль, но мама, считая, что дочь еще очень мала, не пустила ее. Актрисой Ольга Павловна не стала, но продолжала ходить в театр играть в массовках. Там и познакомилась с будущим мужем.

После свадьбы молодые жили при театре. Сначала в здании театра на третьем этаже, где соседствовали с семьей художественного руководителя Ледакова. А потом получили комнату в доме, расположенном во дворе театра. Квартира Ульяновских находилась на втором этаже и имела открытый балкон. Ольга Павловна вспоминает: «Жили там долго, Сергею Александровичу очень нравилась эта квартира. Только после закрытия театра мы поменяли эту жилплощадь на другую».

Профессиональный театр, носивший название «Ростовский колхозно-совхозный театр», был гордостью Ростова. Он располагался на улице Карла Маркса в доме № 161. Судя по воспоминаниям современников, ростовский театр имел в городе большое признание, спектакли с удовольствием посещались жителями города.

Коллектив театра был многочисленный. Актерская труппа насчитывала 24 человека. Имелся и небольшой оркестр в составе 2 человек2. Сама структура включала в себя много отделов и цехов. Помимо художественно-руководящего, артистично-музыкального3, хозяйственно-технического и обслуживающего персонала4, имелись многочисленные вспомогательные цеха: монтировочно-декорационный, электроосветительный, мебельно-реквизиторский5, костюмерный, гримерно-парикмахерный6. В «Штатно-окладной ведомости» мы находим такие редкие для театра должности, как суфлер7 и портниха-одевальщица8.

Театр работал много и плодотворно, спектакли выпускались в кратчайшие сроки, ко всем знаменательным дням труппа старалась подготовить и показать новую премьеру. Например, в феврале 1941 г. были показаны сразу три премьеры: «Сентиментальный вальс» (5 февраля); «На бойком месте» (9 февраля) и «Падь серебряная» (20 февраля)9. Количество спектаклей в год доходило до 31510. Средняя цена билета составляла: на утренние спектакли от 2 до 13 руб., на вечерние от 4 до 27 руб.11

Театр часто выезжал на гастроли, обслуживая всю Ярославскую область12. По словам Сергея Александровича, спектакли принимали очень хорошо.

Ольга Павловна рассказывает: «Перед гастрольными поездками всем выдавали командировочные деньги. И актеры сразу же на вокзале скидывались и шли выпивать в буфет. А Сергей никогда не пропивал деньги, экономил и взаймы никому не давал. Всегда говорил: «Надо беречь. Я никогда ни у кого не прошу». Он вообще не любил шумные компании и выпивку. За это его звали «Сережа 100 грамм». Это потому, что он возил с собой рюмочку, которую выпивал и уходил. Это была его норма. Никогда не давал сигарет, говорил, что «курево надо свое иметь». Он вообще был скуповат».

Партнерами Сергея Александровича по сцене были А.П. Светловидов, С.Н. Трофимова, А.М. Ворожебская, Т.А. Скваркрвская, А.И. Рыбаков, В.Н. Шипков, К.А. Второв и другие13. Вполне вероятно, что творческая сработанность этих актеров, в течение нескольких лет работавших вместе, в одном коллективе, благотворно сказывалась в целом на качестве спектаклей.

Репетиции проходили в театре каждый день. Начинались они в 10 часов утра. Вечером, если не было спектакля, снова проводилась репетиция. В театре одновременно работало несколько режиссеров. Иногда и сами актеры ставили спектакли. Так, например, Сергеем Александровичем была поставлена комедия «Сады цветут» авторов Масс и Куличенко14.

Во время Великой Отечественной войны часть труппы распустили и актерам пришлось искать другое место работы. Ульяновский выучиться на шофера газогенераторных машин и после окончания курсов почти год работал шофером.

«Жизнь была тяжелая, продуктов не хватало, и всем артистам театра дали огороды, за городом, на нынешней улице Спартаковской, – говорит Ольга Павловна. – Бывало, уйдут целой толпой копать свои огороды и долго не возвращаются. Жены волновались, не знали, что же они там делают? И одна знакомая рассказала, что, проходя мимо, видела, как они «только курят, сидят на грядах и учат друг друга, как огород копать надо. А сами ничего не умеют!»

Но, несмотря на все трудности военного времени, на продолжительный и тяжелый труд на заводах и фабриках, у жителей города была большая потребность в культурном досуге.

Продолжал работу ростовский межрайонный драматический театр. Весной 1942 г., после эвакуации в Ростов Ленинградского театра драмы, состав городского театра пополнился ленинградскими артистами во главе с художественным руководителем театра Л.П. Юрениным. 30 и 31 мая 1942 г. объединенный коллектив показал свою первую совместную постановку, пьесу в четырех действиях М. Горького «Последние»15. В октябре 1942 г. Комитетом по делам искусств РСФСР и Ярославским облисполкомом было принято решение, в котором на Ростовский драматический театр возлагалось «почетное и ответственное задание по обслуживанию фронтовых частей нашей героической Красной Армии». Отбывая в полном составе в длительную командировку, коллектив театра вез фронту новые спектакли: «Последние» – М. Горького, «Парень из нашего города» – К. Симонова, «Последняя любовь» – А. Островского и специально подготовленную программу одноактных пьес16.

В числе уехавших был и Сергей Александрович. В его трудовой книжке имеется запись от 17 декабря 1942 г.: «по приказу РОСИскусства переведен в г. Елец в Орловский областной театр». Своему отъезду Ульяновский обрадовался – появилась возможность вновь заниматься любимым делом.

Елец бомбили почти каждый день. И, несмотря на это, люди все равно продолжали приходить в театр. Но Ульяновский проработал там недолго, его ранило во время очередного воздушного налета. «Осколок от разорвавшейся бомбы влетел в коридор частной квартиры, где он жил, и попал ему в ногу, – рассказывает Ольга Павловна, – и он, раненый, добежал до театра и уже там упал». Осколок повредил ногу чуть выше голени, но, к счастью, сухожилие не задело, поэтому он мог нормально ходить. Сергей Александрович долго лежал в госпитале в Орле, а потом переехал в Ярославль к матери. Целый год ему пришлось ходить на костылях. И только после полного выздоровления Ульяновский смог вернуться в Ростов. Это было уже в 1947 г.

Ему приходилось много играть, почти каждый день был занят: то спектакли, то репетиции, то гастрольные поездки. Это помогало хоть как-то сводить концы с концами. Актеры никогда не были богатыми, всегда нуждались. Тем более что пенсию по ранению Сергею Александровичу не назначили, он не считался участником боевых действий. Марина Сергеевна (дочь Сергея Александровича) вспоминает такой случай: «Однажды я пришла перед спектаклем к отцу на сцену и увидела, как актеры подходили к дырочке в занавесе и смотрели, сколько народу пришло в театр. Зал был полный, и актеры очень этому радовались: есть перед кем играть. А самое главное, что после спектакля можно будет получить хоть какие-нибудь деньги. Я подошла к отцу и говорю: «Папа, я так есть хочу!» А он мне отвечает: «Вот закончится спектакль, придем домой, и я тебе нажарю картошки на рыбьем жире».

И маленькая Марина с нетерпением ждала окончания этого спектакля, она не могла себе представить ничего вкуснее картошки на рыбьем жире.

После войны, когда наступал период летних отпусков, артисты ехали в Москву, где у них было место общего сбора. Туда приходили режиссеры, которые набирали актеров для работы в разных городах. И очень часто после таких поездок артисты увольнялись из Ростовского театра и уезжали на новое место жительства.

Но Ульяновский никогда на такие сборы не ездил, никуда не хотел уезжать из Ростова. Очень любил город и озеро Неро. Часто говорил жене: «Никуда я не поеду, тут такое озеро, такая рыбалка!» Была и еще одна причина, по которой Сергей Александрович не оставил Ростов. Его любили и уважали зрители, узнавали на улицах. Говорили, что, как прочитаешь на афише Ульяновский, значит надо идти, спектакль будет хороший и веселый. У него было свое амплуа – комик.

В 1952 г. Ростовский драматический театр закрылся, его перевели в Ковров Владимирской области. Актеры разъехались кто куда. Сергею Александровичу было жаль, что распался театр, он считал, что еще очень многое может сказать со сцены, чувствовал в себе силы и желание играть.

После закрытия театра он работал художественным руководителем в клубе на фабрике Рольма, в клубе кофе-цикорного комбината, в доме учителя, в доме пионеров, в обществе слепых.

Работая в Доме пионеров, Ульяновский на елках играл Деда Мороза. Марина Сергеевна вспоминает: «Однажды взял с собой на выступление меня. Елка прошла очень удачно, и с тех пор я часто помогала отцу в проведении различных мероприятий». Сергей Александрович наряжал ее то Рассеянным с улицы Бассейной, привязывал ей сковороду на голову и вытаскивал из мешка; то надевал на нее костюм Петрушки и рыжий парик. После этих выступлений ее узнавали на улице и часто кричали вслед: «Рыжий, рыжий». Отец поощрял эти выступления, он считал, что у дочери есть способности. Но, к сожалению, Марина Сергеевна не пошла по стопам отца. Хотя признается, что любит выступать и делает это при любом удобном случае.

Сергей Александрович вообще не мог без работы. А если и случались простои, то он сразу же находил себе какое-нибудь дело: ездил в Ярославль изучать марксизм-ленинизм, самостоятельно осваивал стенографию и т.п.

Одним из увлечений Ульяновского была фотография. Он любил фотографировать, всегда снимал артистов в костюмах и во время спектакля на сцене. По воспоминаниям домашних, в старости Сергей Александрович вообще не расставался с фотоаппаратом.

Другое увлечение – изготовление кукол и режиссура кукольных спектаклей. Куклы его были замечательные и выразительные. Ему неоднократно предлагали их отдать или продать. Но он не соглашался и до конца жизни очень дорожил ими.

Ольга Павловна вспоминает, что он всегда что-нибудь мастерил. «У Сергея имелся самодельный стол на цепях, прикрепленный к стене, и на нем всегда царил творческий беспорядок. Мог всю ночь напролет читать газеты и вырезать из них статьи. После его смерти остался железный сундук, где хранились газеты с 1926 года и большое количество вырезок. Он никого к этому сундуку не подпускал, очень его берег и всегда сердился, когда трогали его вещи».

«Однажды он соорудил себе плащ и вышел в нем ночью на балкон, – дополняет Марина Сергеева, – испытывал, не промокает ли. А мы проснулись и все перепугались. Он в нем был похож на привидение. Летом отец вытаскивал все свои запасы во двор и развешивал их сушить на веревках».

«Чтению газет папа уделял много времени, – вспоминает Марина Сергеевна, – всегда следил за новостями, был в курсе всех событий в стране и в мире. Бывало, придет со мной и мамой в кино, посмотрит выпуск новостей и уходит домой. Отец много читал, совершенно не обращая внимания на время суток. А потом мог в любое время дня и ночи уснуть, спать где угодно, ловя любой момент. Мог уснуть даже стоя, держась за стул. В быту был непривередлив и покладист. Всегда задумчивый, очень серьезный человек. Никогда не повышал голос, но мог поворчать, если мы не сообщали, куда ушли и когда вернемся. А если был чем-то рассержен, то умел так сказать, что вызывал у нас страх».

Сергей Александрович любил декламировать стихи, великолепно танцевал. На вечерах их с Ольгой Павловной нередко выбирали парой вечера, которая танцевала лучше всех.

Актерское мастерство и находчивость не раз помогали Ульяновскому в жизни. Однажды возвращаясь на электричке из Ярославля, он прилег на полку отдохнуть и услышал разговор мужчин: «Давайте его сейчас ограбим и сбросим». Но актер не растерялся. У него в кармане была большая связка ключей, которую всегда носил с собой. Встав с полки, сказал: «Я давно за вами наблюдаю!» А сам держал связку в кармане. Мужики испугались, думали, что у него револьвер и убежали.

В дальнейшем, когда было тяжело работать режиссером, устроился сторожем во вневедомственную охрану. И на работе сослуживцам стал рассказывать, что был артистом, что имел успех. А над ним смеялись. Часто говорил жене: «Раньше был в почете, а теперь…» Ольга Павловна его успокаивала, говоря, что прошло уже очень много времени, что эти люди молоды, никогда не видели его игры и поэтому не знают о нем. Он соглашался с ее доводами, но на самом деле очень обижался.

Умер Сергей Александрович в 1984 г., на восемьдесят втором году жизни. Он никогда не жалел о том, что выбрал профессию актера, любил театр и ему посвятил всю свою жизнь.

  1. РФ ГАЯО Ф. Р – 81. Д. 57. Л. 1.
  2. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 8 об.
  3. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 6 об.
  4. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 7 об.
  5. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 7.
  6. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 7 об.
  7. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 6 об.
  8. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 7 об.
  9. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 10 об.
  10. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 2.
  11. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 59. Л. 2 об.
  12. РФ ГАЯО Ф. Р-81. Д. 56. Л. 4.
  13. Новый театральный сезон в Ростове // Газета «Большевистский путь» № 200 от 12 сентября 1940 г.
  14. Встреча артистов с учителями // Газета «Большевистский путь» № 63 от 24 марта 1940 г.
  15. Спектакль «Последние» // Газета «Большевистский путь» № 59 от 29 мая 1942 г.
  16. Коллектив театра выехал для обслуживания фронтовиков // Газета «Большевистский путь» № 122 от 1 ноября 1942 г.

В июле 2002 г. исполнилось 350 лет интронизации Никона. Патриарх возглавлял Церковь всего шесть лет, восемь лет жил в Воскресенском Новоиерусалимском монастыре под Москвой фактически на положении опального, затем 15 лет провел в ссылке в Ферапонтовом и Кирилловом Белозерском монастырях1. Патриарх Никон известен своей церковной и отчасти государственной деятельностью, но более всего, пожалуй, как церковный реформатор. О нем существует обширнейшая литература как светских, так и церковных историков у нас в стране и за рубежом2. Авторы придерживались диаметрально противоположных оценок его личности и трудов, но все признавали, хотя бы декларативно, их значение. Во второй половине XIX в. под влиянием С.М. Соловьева и митрополита Макария (Булгакова) сложилась устойчивая историческая традиция с негативными стереотипами нравственной характеристики патриарха в обобщающих трудах по русской истории и истории Русской церкви. Традиция активно воспроизводилась в советской исторической литературе. С.М. Соловьев приписывал Никону «недуховные стремления» и безграничное властолюбие. Митрополит Макарий в более мягкой форме также указывал якобы на его необузданную гордость». Н.Ф. Каптерев вслед за Н.И. Костомаровым представил Никона ограниченным традиционалистом «по умственному складу и всему строю своего мышления». А.В. Карташев писал о «научном невежестве Никона3, хотя были уже давно изданы сочинения, опровергавшие эту точку зрения.

Одновременно с указанием историографическом направлением в XIX – нач. XX вв. Печатались конкретные работы с осмыслением исторической роли Никона на фактическом материале – А.П. Щапова, Н.И. Субботина, Вильяма Пальмера (на английском языке), Н.И. Гиббенета и других авторов4. О Никоне как о святом подвижнике писали Амфилохий (Сергиевский), Леонид (Кавелин), изучавшие собрание рукописей и печатных книг Воскресенского монастыря, составившие описание личной библиотеке патриарха5. М.В. Зызыкин отметил: «Засилие государства над Русской Церковью в течение XVIII и XIX веков не благоприятствовало постановке вопроса, прав ли был Никон отстаивать известную долю церковной самостоятельности. Самое имя Никона не только было в забвении, но даже намеренно держалось в этом забвении: напомним, что была даже запрещена при Петре I постройка церкви во имя преподобного Александра Свирского на месте кончины Никона»6. В 90-е гг. XX в. Лев Лебедев убежденно писал: «Святитель Никон – самый великий человек, самая ключевая личность во всей истории русского патриаршества». Нельзя не согласиться в какой-то степени с автором в том, что «настоящее изучение богословского и культурного наследия патриарха Никона (а оно огромно!) еще даже не начиналось»7.

Перед исторической наукой ХХI в. стоит задача объективно оценить заслуги Никона в развитии русской церковной и светской культуры. Но в первую очередь необходимо услышать и понять его самого, чтобы не опираться на предвзятые суждения современников, на мифы старообрядческих писателей8.

Наиболее враждебно настроенными к патриарху оказались объединенные своим знатным происхождением бояре во главе с кн. Н.И. Одоевским и Симеоном Стрешневым. Никон вступил с ними в неравную борьбу, отстаивая свой путь церковных преобразований, защищая духовенство и всех православных от их произвола. На стороне боярства были и церковные иерархи. Одни из них, как, например, вятский епископ Александр, действовали открыто враждебно, угождая боярской партии9. Другие тайно сочувствовали Никону, в их числе епископ Черниговский Лазарь Баранович; митрополит Ростовский Иона: когда в декабре 1664 г. в Успенском соборе он принял Никона благословение, был тотчас же отстранен от должности местоблюстителя Патриаршего престола10.

В деле преобразования средневекового строя церкви адекватно реальности Нового времени и образу Святой церкви, завещанной Апостолами и святыми Отцами, Никон возлагал большие надежды на царя Алексея Михайловича. По вступлении на патриаршество он взялся сначала за осуществление плана преобразований, выработанных в придворном просветительском кружке, участником которого был молодой царь и его духовник прототип Стефан11. Унификация печатного текста богослужебных книг и обрядовые поновления производились по новогреческим служебникам, и сверялись по афонским рукописям12. Преодолевалась таким путем самоизолированность Русской церкви от других восточно-православных поместных церквей. Благодаря этому значительно увеличился приток в страну образованных иноземцев, в мирском звании и монашеском13. Новшества вошли в церковную практику, утверждены на церковно-правительственном Соборе 1666/67 гг.

На этом, как свидетельствуют источники, не завершились церковные преобразования. После ссылки Никона реформа оказалась в руках боярского правительства, она пошла по другому пути с ориентацией не на все общество, а на дворянство. Так, в 1661 г. Монастырским приказом выполнена роспись монастырей и пустыней, за которыми числились крестьянские и бобыльские дворы14. С кон. 70-х гг. XVII в. интенсивно развивается процесс приписки бедных обителей к Патриаршему дворцу, архиерейским домам и наиболее крупным монастырям15. Усиливается финансовый контроль за богатыми монастырями со стороны Приказа Большого Дворца после упразднения Монастырского приказа в 1677 г.16

Документов о какой-либо программе поэтапных преобразований патриарха не найдено. Однако в нашем распоряжении имеются его сочинения, написанные в Воскресенском монастыре в 60-е гг. XVII в. Лишенный возможности активно действовать, Никон защищает свою позицию книжными средствами, отвечая идейным противникам – боярам, главным идеологом которых становится Газский митрополит Паисий Лигарид17. До нас дошло в рукописи обширное сочинение под названием «Возражение, или разорение смиренаго Никона, Божию милостию патриарха, противо вопрос боярина Симеона Стрешнева, еже написа Газскому митрополиту Паисее Лигаридиусу, и на отвhты Паисеовы»17. Опираясь на каноническое право, накопленный опыт управления Церковью и знание государственных крепостнических порядков, Никон изложил свое критическое отношение к Соборному Уложению. Особенно резко отзывался он о Монастырском приказе и его деятельности18. Фактически им было впервые сформулировано в терминологических обозначениях своей эпохи понятие об общественно-церковном фонде земель с крестьянским населением. Вотчины Патриаршего дворца, епископа и монастырей – «Божья часть и достояние», или «Божие наследие, еже къ нужнейшей потребh».

Обращаясь к боярину князю Н.И. Одоевскому, главному устроителю Уложенной книги, Никон поднимает наиболее актуальный для той эпохи вопрос о земельных владениях Церкви: «Почто, оставя Господа, на рабовъ наскакаеши? Патриархъ и самъ Божий рабъ и служитель Святыя Церкви и ничтоже имеhеть своихъ вотчинъ. Но что есть слободы и крестьяня – Божие наслhдие. Патриаръ нынh сей, а по немъ инъ, Богъ же присно и есть и будетъ, и не изменяется въ вhкъ, и достояние его пребудетъ въ вhк»19. Никон называет церковные вотчины «церковными имениями», которые получены в качестве дарений монастырями, епископатами. По его мысли, они должны управляться иерархами соборно вместе со священниками и дьяконами; их нельзя продавать. Епископ «ничто же отъ него (имения. – В.Р.) сродникомъ своим да не дастъ, еще токмо не суть убози». Доходы с церковных имений должны распределяться на всех священнослужителей по их потребности «яко Законъ Божий повелhваетъ служащимъ Олтареви отъ Олтаря кормитися»20. Вторая расходная часть – благотворительные цели, чтобы «приходящую странную братию гостити и кормити и ничто же потребнаго не лишити их»21. Третья расходная часть – просветительные потребности: создание училищ и библиотек. Никон осуществлял это практически, создавая библиотеки, типографии, училища22. По сведениям архимандрита Леонида, им было собрано только до 1658 г. 1300 рукописей и книг. В Воскресенском Новоиерусалимском монастыре при Никоне книг имелись на церковно-славянском, эллино-греческом, латинском, немецком, польском языках23.

  1. Шушерин И.К. Известие о рождении и воспитании и о житии святейшего Никона, патриарха Московского и всея России. М., 1871.
  2. Краткий обзор литературы о патр. Никоне см.: Зызыкин М.В. Патриарх Никон. Его государственные и канонические идеи., М., 1995. Ч. III. С. 295-365.
  3. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1991. Кн. VII. Т. 13. С. 116.; Макарий (Булгаков), митрополит. История Русской церкви. М., 1996. Кн. VII. Т. 12. С. 154. cлед.; Костомаров Н.И. Патриарх Никон // Он же. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. СПб., 1874. Отд. II. Вып. 4. С. 157-220; Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1912. Т. 2. С. 523. Карташев А.В. Очерки по истории Русской церкви. М., 1991, С.184.
  4. Щапов А.П. Соч. СПб., 1906.: Субботин Н.И. Дело патриарха Никона. Историческое исследование по поводу XI т. «Истории России» проф. Соловьева. С приложениями. М., 1862; Palmer w. He Patriarch and the Tsar. London. 1878. Т. 6; Гиббенет Н.А. Историческое исследование дела патриарха Никона. СПб., 1882-1884. Ч. I-II.
  5. Леонид (Кавелин), архимандрит. Описание славяно-русских рукописей книгохранилища ставропигиального Воскресенского, Новый Иерусалим именуемого монастыря, и заметки о старопечатных церковно-славянских книгах того же книгохранилища // ЧОИДР. М., 1871. Кн. I. Отд. V. С. 1-71; Амфилохий (Сергиевский), архимандрит. Описание Воскресенской Новоиерусалимской библиотеки. С приложением снимков со всех пергаментных рукописей, и некоторых писанных на бумаге. М., 1875.
  6. Зызыкин М.В. Указ. соч. Ч. III. С. 311-312.
  7. Лебедев Лев, протоиерей. Москва Патриаршая. М., 1995. С. 32. Имеем в виду, прежде всего почти полное отсутствие источниковедческих работ по исследованию «Дела патриарха Никона».
  8. Мифотворчество старообрядческих писателей продолжается и в наше время; см.: Кутузов Г.П. Церковная «реформа» XVII века как идеологическая диверсия. М., 2002. С. 1-28.
  9. Гиббенет Н.А. Указ. соч. Ч. II. С. 441-442.
  10. Там же. Ч. II. Приложения. С. 736-759. Сыскное дело опубликовано не полностью.
  11. Румянцева В.С. Стефан Внифантьев и кружок ревнителей благочестия // Исторический лексикон: XVII век. М., 1998. С. 337-376.
  12. Однако справщиками и переводчиками допущены были разночтения; с уходом Никона с Патриаршего престола, дело унификации печатных изданий не доведено было до конца. Эта тема для специального исследования.
  13. См.: Румянцева В.С. Монастыри и монашество в XVII в. // Монашество и монастыри в России XI-XX века. Исторические очерки. М., 2002. С. 177-178.
  14. «Роспись 170 году, какова взята изъ Монастырского приказу за дьячьею приписью, сколько за всhми монастыри крестьянскихъ дворовъ» // Записки Отделения русской и славянской археологии имп. Русского Археологического общества (далее ЗОРСА). СПб., 1861. Т. 2. С. 401-422.
  15. Владения и крепостные крестьяне Русской церкви в конце XVII в. Отв. ред. Я.Е. Водарский; составители Я.Е. Водарский, Т.Б. Соловьева. М., 1988; Румянцева В.С. Указ.соч. С. 173-175.
  16. Горчаков М.И., священник. Монастырский приказ (1649-1725); Опыт историко-юридического исследования. СПб., 1868. С. 100 и след.
  17. Материалы для истории раскола за первое время его существования. Под редакцией Н.И. Субботина. М., 1895. Т. 9. Тенденциозные сочинения Лигарида с негативной оценкой личности Никона повлияли на С.М. Соловьева и других авторов.
  18. Сочинение известно в списках XVII-XVIII веков. «Тетради» Никона в Приказе Тайных дел – прижизненный экземпляр (РГАДА. Госархив. Разряд 27. Д. 140. Ч. IV). В нашей стране издано в отрывках; см.: Мнения патр. Никона об Уложении и проч. (Из ответов боярину Стрешневу) // ЗОРСА. Т. 2. С. 423-498.
  19. Соборное уложение 1649 года: Текст. Комментарии. Руководитель авт. Коллектива А.Г. Маньков. Л., 1987. Гл. XIII («О монастырском приказе. А в ней 7 статей»); см.: Маньков А.Г. О монастырском приказе // Там же. Комментарии. С. 242-246.; Горчаков М.И., священник. Монастырский приказ (1649-1725). Опыт историко-юридического исследования.
  20. ЗОРСА. Т. 2. С. 4451.
  21. Там же Т. 2. С. 454.
  22. Там же.
  23. Вопрос нуждается в специальном исследовании: изданы уже ценные архивные источники.
  24. ЧОИДР. 1871. Кн.I. Отд.V. С.3.

О церкви Вознесении (Исидора Блаженного), построенной в 1566 г., и о резных царских вратах как главной ее достопримечательности упоминают почти все авторы, когда-либо писавшие о ростовских древностях. Монографического исследования замечательный памятник деревянной резьбы так и не удостоился, не появились и этюды, свидетельствующие о стремлении от привычно высоких оценок обратиться к решению вопросов, которые давно выдвигают врата, на сложный характер которых не раз обращали внимание историки искусства. Но только почему-то их больше занимал орнаментальный мотив завивающихся стеблей, наружный контур которых как бы очерчен по циркулю, с отходящими завитками1. Аналогичные узоры, отличающие также царские врата из Боровского Пафнутьева и Кирилло-Белозерского монастырей, явились предметом специального изучения в плане творческого усвоения ближневосточной орнаментики в московском искусстве XVI в.2

Для изучения царских врат важное значение имеют результаты их реставрации, выполненной А.К. Лисицыным в 1962-1964 гг., когда были удалены поздние левкас и грубая позолота, проведено укрепление некоторых частей, частично восстановлена позолота3. По словам Н.Н. Померанцева, «Врата церкви Исидора Блаженного, по-видимому по воле заказчика, сделаны в совершенно оригинальной форме, в такой, какой не было ни до них, ни позднее. Обилие пластических изображений (20 праздников и «страстей») напоминают скорее чеканку драгоценного металла, чем резьбу по дереву… Что касается подбора и иконографии резных клейм, характера их резьбы и рисунка орнаментальной части врат, все эти особенности данного памятника представляют необычайно интересный в научном отношении материал для специального исследования этого уникального произведения искусства»4. Здесь же предложена датировка врат 1572 г., явно соотнесенная с приездом в Ростов Ивана IV. Н.Н. Померанцеву также принадлежат избранные комментарии к резным царским вратам – следы неосуществленной попытки их издания в серии «Публикация одного памятника», возникшей в конце 1960-х гг.5 Повторяя уже ранее сказанное, автор отмечает также близость врат к резному двустворчатому складню 1471 г. из ризницы Благовещенского собора Московского Кремля и использование резных фигур из кости, относящихся к концу XV в. Особого внимания заслуживает следующий пассаж: «Даже при беглом взгляде на помещенные на вратах таблетки с лицевыми резными изображениями праздников можно заметить, что первая верхняя таблетка с изображением сцены «Рождество Христово» заметно отличается от других изображений двунадесятых праздников; с боков дощечки остается пустое пространство, а ее верх имеет полуциркульное завершение, явно не соответствующее очертанию фигурного верха киотца. По-видимому, таблетка, вырезанная из кости, уже готовой была вделана в основу врат. Ее композиция совпадает с композицией праздничного ряда икон XIV в. из новгородского Софийского собора… Включение в композицию врат ранее существовавших произведений, видимо, являвшихся частями несохранившихся, позволило заглянуть в прошлое этого интересного памятника и в какой-то степени установить сложную историю его возникновения. Однако до сих пор остается невыясненным: откуда взят заказчиком этот своеобразный «реквизит», возможно, хранившийся в ризницах ростовских соборов и монастырей, и кем была разработана и предложена сложная система организаций общей композиции врат, предусматривающая совокупность заложенных в ней концепций христологического характера»6.

Итак, при выполнении царских врат использованы более ранние рельефы, в том числе изображения деисусного и пророческого рядов, фигура архангела Гавриила (дополненная в конце XVII в. фигурой Богоматери), двух сидящих евангелистов, изображение Рождества Христова. Они требуют особого рассмотрения, и о них не будет здесь идти речь. Стоит привести еще одно заключение Н.Н. Померанцева: «Лицевая резьба врат выполнена необычайно умело. Обилие сюжетов не нарушает общей композиции. Помещенные на вратах рельефы взаимосвязаны стремлением резчика последовательно изобразить все события жизни Христа, выдержать стилевое единство отдельных частей, составляющих это сложное произведение. Изображения помещены в киотцы, расположенные попарно. Форма киотцев имеет своеобразное традиционное завершение, которое встречается в памятниках раннего московского зодчества – в оформлении оконных и дверных проемов, небольших ниш, в произведениях ювелирного искусства»7. Заказчиком врат исследователь считал Грозного, а исполнителем – ростовских резчиков. Воспроизведение рельефов в размере близком к оригиналу сегодня существенно облегчает их изучение, позволяя сосредоточить внимание на некоторых деталях8.

Однако рассмотрение врат логичнее начать с иного: с наиболее крупного по размерам, сложного по составу и иконографии христологического цикла рельефов, столь непривычных в их наблюдаемой функции. По крайней мере для русской церковной практики XVI в. Неизвестно такое количество в сочетании сюжетов и для иконографии царских врат в византийских памятниках, где преобладает крупноформатное Благовещение9. На Руси со второй половины XIII в. известны примеры сочетания на створках царских врат изображений Благовещения и двух святителей – Василия Великого и Иоанна Златоуста, как творцов литургии10. Наиболее обычным для более позднего времени служит соединение Благовещения с фигурами сидящих евангелистов, иногда – со включением и Евхаристии11. Почему же в данном случае был включен в иконографическую схему царских врат столь обширный цикл рельефов, выполнение которых было сложным и трудоемким делом? Следует также иметь в виду, что все ранние русские резные царские врата содержат включенные в них иконописные изображения, и это прослеживается до конца XVII в.12 Остается предположить, что здесь рельефы повторного использования, как и иная сюжетная резьба.

Состав рельефов христологического цикла следующий: 1) Рождество Христово; 2) Сретенье; 3) Богоявление; 4) Воскрешение Лазаря; 5) Вход Господень в Иерусалим; 6) Преображение; 7) Евхаристия; 8) Умовение ног; 9) Поцелуй Иуды; 10) Суд Пилата; 11) Распятие; 12) Испрашивание Иосифом у Пилата тела Иисуса; 13) Снятие со креста; 14) Положение во гроб; 15) Жены Мироносицы у гроба; 16) Воскресение Христово – Сошествие во ад; 17) Уверение Фомы; 18) Вознесение; 19) Сошествие Святого Духа; 20) Успение Богоматери. Это разрозненный праздничный чин со включенными в его состав страстными композициями. Если исходить из состава икон праздничного чина иконостаса Троицкого собора Троице-Сергиева монастыря, датируемого 1425-1427 гг., то следует отметить отсутствие Благовещения13. Но фактически оно присутствует, лишь размещенное в верхней части врат и разделенное на две части, чисто механически, будучи в тех же размерах, что и остальные композиции. Можно также отметить отсутствие Тайной вечери и второй части Евхаристии (Причащения вином); если ориентироваться на состав праздничного чина Успенского собора во Владимире либо Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря, то общее число композиций должно достигать 25-ти. Иконографический анализ представленных в резьбе сюжетов позволяет утверждать их соответствие схемам, представленным в иконописании московского круга XV в.

В существующем виде тематическая последовательность рельефов нарушена: за Богоявлением (3) должно следовать Преображение (6), за Входом Господним во Иерусалим (5) – Евхаристия (7) и Умовение ног (8). Реконструируя первоначальный состав и последовательность сюжетов, думается, нельзя упускать из виду и их вариативность, что показывает уже обращение к циклу изображений, украшающих створки греко-итальянской иконы Богоматери в церкви г. Альба-Фучензе, датируемой XIII в.14 Рельефы по сравнению с ним обнаруживают более развитую иконографию, опирающуюся на московскую рецепцию палеологовской иконописи, но при этом в трактовке фигур проявляется один настораживающий момент. Следуя иконописной прориси, умело приспособленной знаменщиком к специфике рельефа (вследствие этого нет дробности), резчики порой применяют ренессансные приемы и, кроме того, вводят в композицию архитектурный фон, который можно охарактеризовать в качестве европейской адаптации византийского оригинала. Да и пластическая характеристика изображений существенно отличается от определяющей уже упомянутый двухстворчатый складень 1471 г. из ризницы Благовещенского собора Московского Кремля15. С другой стороны, – в стилистическом отношении рассматриваемые рельефы явно старше украшающих царское место Ивана Грозного (Мономахов трон), 1551 г., и раку Зосимы и Савватия Соловецких, 1566 г.16 Все говорит в пользу наиболее вероятного выполнения резного христологического цикла в Москве в конце XV или в начале XVI в., когда при дворе великого князя Ивана III (1462-1505) работали итальянские мастера. На сегодняшний день лучше известны возведенные ими архитектурные сооружения, но постепенно опознаются и произведения художественного ремесла. Не исключено, что рельефы христологического цикла царских врат тоже принадлежат к их числу.

Если упомянутый цикл был принадлежностью иконостаса и состоял из 25-ти композиций, то, учитывая размеры каждой из них (18,5х16,6 см), а также предполагая расстояние между ними при монтировке на доске размером примерно в 3,0 см, получим фриз протяженностью 4,87 м. Это вполне реальный размер небольшого иконостаса. Впрочем, представленные результаты можно соотнести и с тем, о чем позволяют судить византийские произведения, послужившие предметом специального изучения.

Как известно, для украшения алтарных преград (темплонов) в Византии использовали бронзу, серебро, золото, эмали, резную кость, мраморные интарзию и рельефы17. В Болгарии известны также иконы в технике расписной керамики18. К. Вейцман привел доказательства в пользу того, что рассмотренные им рельефы из слоновой кости, хранящиеся в Государственной библиотеке в Бамберге, использованные для крышек переплетов молитвенников германского императора Генриха II и его жены Кунигунды, и диптих с изображением Сретения в Государственном Эрмитаже, а также фрагмент с изображением верхней части фигуры архангела Гавриила из коллекции Тайлера в Париже, первоначально входили в состав убранства эпистилия темплона19. Реконструкция предполагает, что группа пластинок из слоновой кости была укреплена на деревянных досках и что между каждой парой пластинок были промежутки, равные примерно 3-м см. При этих условиях, по расчетам исследователя, общая ширина иконостасного ряда составит 4,9 м, а при предположении, что весь ряд имел не 35, а лишь 31 пластинку, – 4,34 м. Высота этих пластинок составляет 27,7 см. В свое время М. Хатзидакис обнаружил в Ватопедском монастыре на Афоне почти полный эпистилий, и, добавив к нему еще две отсутствующие праздничные композиции, получил протяженность иконостасного ряда равную 5,0 м20. Приведенные выводы оказываются важными для выяснения функциональной роли укрепленных ныне на плоскости царских врат 20-ти рельефов при их первоначальном использовании на рубеже XV-XVI вв., когда, как можно предположить, они изготовлены.

Попутно надо заметить, что на Балканах, где особенно долго в убранстве церковного интерьера удерживались средневековые традиции, обязанные византийским истокам, близкие по форме и размерам иконы можно обнаружить еще в иконостасах, сооруженных на рубеже XVII-XVIII вв. Один из них, датированный 1711 г., доныне украшает церковь монастыря св. Наума в Охриде, в Македонии21. Надо ли удивляться тому, что подобные резные иконы около 1500 г. могли быть включены в состав московского иконостаса? Сегодня невозможно ответить на вопрос о причинах столь кратковременного существования иконостаса с реконструируемым резным христологическим рядом. Они могли быть различными, не исключая печально известного пожара 1547 г.

  1. Соболев Н.Н. русская народная резьба по дереву. М.-Л., 1934. С. 195. Рис. 102; Бибикова И.М. Монументально-декоративная резьба по дереву // Русское декоративное искусство от древнейшего периода до XVIII в. Т. 1. М., 1962. С. 66. Ил. 35.
  2. Якобсон А.Л. Художественные связи Московской Руси с Закавказьем и Ближним Востоком в XVI в. // Древности Московского Кремля. М., 1971. С. 230-252; Бочаров Г.Н. Два памятника прикладного искусства из Кирилло-Белозерского монастыря // Древнерусское искусство. Художественные памятники русского Севера. М., 1989. С. 245-249.
  3. V выставка произведений изобразительного искусства, реставрированных Государственной центральной художественно-реставрационной мастерской им. акад. И.Э. Грабаря. Каталог. М., 1965. С. 76.
  4. Померанцев Н. Русская деревянная скульптура и декоративная резьба // VI выставка произведений изобразительного искусства… Каталог. М., 1969. С. 97; описание врат и левого столбика к ним – на с. 105.
  5. Русская деревянная скульптура. Альбом. Сост. Померанцев Н.Н., Масленицын С.И. М., 1994. С. 18-21.
  6. Там же. С. 20.
  7. Там же. С. 21.
  8. Там же. С. 98-117.
  9. Grabar A. Deux notes sur l’histoire de l’Iconostase d’aprиs des monuments de Yougoslavie // Зборник рабова Византолошког института. Кнъ. 7. Београд, 1961. Р. 11-17. Fig. 1-4.
  10. Пуцко В. Царские врата из Кривецкого погоста. К истории алтарной преграды на Руси // Зборник за ликовне уметности. Кнъ. 11. Нови Сад, 1975. С. 51-78. Сл. 1-5.
  11. Лаурина В.К. Об одной группе новгородских провинциальных царских врат // Древнерусское искусство. Художественная культура Новгорода. М., 1968. С. 145-178.
  12. Русская деревянная скульптура. С. 140, 152. Илл. 92-96.
  13. См.: Николаева Т.В. Древнерусская живопись Загорского музея. М., 1977. С. 50-58. Кат. 17-35.
  14. Кондаков Н.П. Иконография Богоматери. Т. II. Пг., 1915. С. 287-289. Рис. 159; Maksimoviж J. La sculpture вyzantine du XIIIe siиcle // L’art byzantin du XIIIe siиcle. Symposium de Sapoжani, 1965. Beograd, 1967. P. 29.
  15. Николаева Т.В. Древнерусская мелкая пластика XI-XVI веков. М., 1968. С. 30-31. Ил. 76.
  16. Русская деревянная скульптура. Ил. 52-55, 73-82; Соколова И.М. Мономахов трон. Царское место Успенского собора Московского Кремля. М., 2001.
  17. Chatzidakis V. Ikonostas // Reallexikon zur byzantinischen Kunst. Herausgegeben von K. Wessel und M. Restle. Bd. 3. Stuttgart, 1972. S. 331-334.
  18. Пуцко В. Преславский керамический эпистилий // Преслав. Сборн. 4 София, 1993. С. 138-149.
  19. Weitzmann K. Die byzantinischen Elfenbeine eines Bamberger Graduale und ihre ursprьngliche Verwendung // Studien zur Buchmalerei und Goldschmiedekunst des Mittelalters. Festscgrift fьr K. H. Usener zum 60. Geburtstag am 19. August 1965. Marburg an der Lahn. 1967. S. 11-20; Он же. Диптих слоновой кости из Эрмитажа, относящийся к кругу императора Романа // Византийский временник. Т. 32. М., 1971. С. 142-155. Еще один вариант реконструкции эпистилия из пластинок слоновой кости см.: Weitzmann K. An ivory plaque with two of the Forty Martyrs of Sebaste in the Glencairn Museun, Bryn Athyn, Pa, - в сборн. статей в честь М. Хатзидакиса (Т. 2. Афины, 1992. С. 704-712. Табл. 381-390).
  20. Подробнее см.: Chatzidakis M. L’йvolution de l’icone aux 11e-13e siиcles et la transformation du templon // XVe Congrиs International d’йtudes Byzantines. Rapports et co-rapports: III. Art rt archйologie. Athиnes, 1976. P. 169-178. Pl. XXX-XXXIII.
  21. Le trйsor artistique de la Macйdoine. Skopje, 1984. P. 287-292.

Прославление с 1910 г. чудесами иконы Богоматери «Умиление», находившейся в церкви Благовещения в Ростове Великом, нашло отражение в отдельном издании1. С того времени произошло много различных событий. После 1928 г. была закрыта и в 1930 г. разрушена Благовещенская церковь, сооруженная в 1695-1697 гг. и украшенная великолепным резным иконостасом2. Но указанную икону удалось сохранить, и с 1943 г. она пребывает в ростовской церкви Николы на Всполье. Этот образ еще в 1960-1970-х гг. продолжал оставаться очень почитаемым местными жителями и приезжими, особенно молившимися перед ним об исцелении больных детей.

Конец наступившему позже забвению иконы недавно положен публикацией статьи о. Александра Парфенова3, а также его ныне печатаемым докладом «Наблюдения над рукописной службой чудотворной иконе Божией Матери "Умиление-Ростовская"». Почитаемая ростовская икона выполнена на доске в технике масляной живописи, в живописной манере, во второй половине XIX в. Это список более ранней и более известной иконы, тоже имеющей свою историю и не совсем обычный иконографический источник: он восходит к ренессансным образцам.

Подобные прецеденты бывали и прежде, о чем свидетельствуют различные примеры, некогда приведенные Н.П. Кондаковым4. К их числу следует также присоединить иконы Богоматерь Елецкую и Казанскую, одну из самых почитаемых в России5. Проникновение западных иконографических образов в украинское иконописание становится особенно активным в XVI-XVII вв., затрагивающим как униатскую, так и православную среду. Со второй половины XVII в. популярности этих изображений весьма способствовала западноевропейская гравюра. Не исключено, что ею был инспирирован и образ Богоматери Балыкинской.

По преданию, эта икона, выполненная «малороссийским письмом», первоначально находилась в Стародубе, в доме пана Тимофея Дульского – значкового товарища Стародубского полка. В рукописном известии сказано: «Того року, когда швед в наших краях был, когда шел с войском мимо Стародуба, икона та, будучи еще в дому его, плакала, и он, тот плач Пресвятой Богородицы увидевши, такое обещание имел, где узнает новосозданный храм, отдать святой образ в новосозданную церковь». Этим храмом оказался только что построенный в селе Балыкино. Но Т. Дульский не спешил исполнить свое обещание, и тогда явившаяся ему во сне Богоматерь повелела отдать икону в эту церковь, и еще раз явилась и приказала, уже с угрозой, после чего образ был, наконец, водворен в Балыкино. Это случилось 4 августа 1711 г., а через год стало известным первое чудо: исцеление от глазной болезни дочери значкового товарища войскового Федора Случановского – Юлиании. При гетмане Данииле Апостоле (1724-1734) икону перенесли в Стародуб и поставили в церкви Рождества Богородицы, но позже вернули в Балыкино6. Там, в деревянном храме Николая Чудотворца, построенном в 1802 г. на месте более раннего, поставленного в центре села на холме – крепостном земляном городке времени Северной войны, икона сохранилась до наших дней7.

Почитание балыкинской иконы со временем распространилось далеко за пределы окрестностей Стародуба. Это вызвало изготовление списков. Один из них, датированный 1769 г., находился в Крестовоздвиженской церкви в Киеве8. Он имеет явные отличия от оригинала, но в то же время позволяет видеть особенности иконографии, ныне не различимые в оригинале из-за потемневшей олифы, издавна покрытом ризой. Известно, что существовала риза 1770 г., но уже в 1811 г. ее заменил серебряный позолоченный чеканный оклад, изготовленный на средства графини А.Н. Безбородько, ныне известный по фотоснимку9. В злополучном 1922 г. он был содран с иконы, и, вероятно, уничтожен. Из чтимых списков иконы Богоматери Балыкинской надо отметить украшенный серебряной ризой, прежде находившийся в Трехсвятительской церкви в Глухове, сохраненный после ее разрушения в 1930-е гг. и ныне помещенный в особом киоте в Вознесенской кладбищенской церкви. Он наиболее близок к оригиналу. Косвенно популярность балыкинской иконы отразилась даже в произведениях металлопластики. Известна происходящая из Афанасиевской церкви г. Погара серебряная подвеска с изображением Богоматери Балыкинской и следующей надписью на оборотной стороне изделия: «Сию лянъпу надал раб Божий Иван Теодорович цехмисътр шевсъки зо всею братиею до храму свят[ите]ля Афанасия стоячая в Погари в року 1727 месяца июня 5»10.

Оригинальное изображение не могло не обратить на себя внимание. В церковно-исторической литературе находим следующую характеристику этой иконы: «образ Балыкинской Богоматери писан на холсте, наклеенной на доску, и имеет 5 четвертей длины и 15 вершков ширины. На иконе Матерь Божия изображена с опущенными вниз глазами, которые всецело устремлены на ее Предвечного Младенца. Руки Пр. Девы сложены дланями одна к другой. Богомладенец изображен совершенно обнаженным и лежащим на коленях Богоматери»11. Голова Богоматери без покрывала, пряди длинных волос, рассыпанных по плечам. Молитвенный жест соединенных перед грудью рук – характерный для западной церковной традиции и необычный для православной, как и подобное положение младенца. Излишне здесь обсуждать вопрос о приложимости к указанному иконографическому изводу украшающего эпитета «Умиление», связываемого практически с различными изображениями Богоматери12.

Происхождение иконографической формулы, модификацию которой представляет икона Богоматери Балыкинской, устанавливается без особых затруднений. Оно прослеживается в итальянской живописи XV в. В произведениях Джентиле да Фабриано (ок. 1370-1427) и Беноццо Гоццоли (1421-1497) Мадонна изображена сидящей, со скрещенными на груди руками и с лежащим у нее на коленях обнаженным младенцем. Но на фрагменте фрески в частном собрании в Будапеште, датируемой около 1490 г. и приписываемой умбрийскому мастеру Пьерматтео да Амелия (работал в 1469-1503 гг.), Мария изображена сидящей, молитвенно соединив пальцы рук, сосредоточив свой взгляд на спящем обнаженном младенце13. Там же, в Будапеште, в Музее изобразительных искусств, находится большой алтарный образ кисти умбрийско-маркейского мастера Джованни Боккати (ок. 1420 – после 1480 г.), на которой представлена тронная Мария с лежащим у нее на коленях обнаженным играющим младенцем, в окружении св. Ювеналия, Сабина, Августина, Иеронима и ангелов14. Руки Мадонны в таком же молитвенном жесте, как и на иконе Богоматери Балыкинской. Эта алтарная композиция первоначально украшала часовню св. Сабина собора в Орвието. Данный иконографический мотив варьирует венецианско-муранский мастер Джироламо да Тревизо (ок. 1450-1496) в выполненном им около 1490 г. изображении Марии со спящим младенцем15. Можно привести и иные аналогичные примеры16. Попутно надо заметить, что из той же Стародубской иконописной мастерской, по-видимому, вышли также иконы Богоматери, прославленные в Чубковичах и Мишкове, с композициями такого же итальянизирующего характера. Из этого пограничного тогда с Россией региона происходят не только эти, но и иконы традиционного византийского характера17.

В литературе отмечен «точный список с чудотворной иконы Балыкинской Божией Матери», находившийся в Орловском Введенском женском монастыре, прославившийся в 1858 г.18 Список иконы в Глухове известен лишь в своем регионе. Икона из Благовещенской церкви в Ростове Великом в этом ряду оказывается наиболее адаптированным воспроизведением иконы Богоматери Балыкинской, являющейся, в свою очередь, радикальной переработкой ренессансного итальянского оригинала. Таковы иконографические истоки необычной схемы.

  1. Чудеса от св. иконы Умиления Царицы Небесной в г. Ростове Великом. Сергиев-Посад, 1913.
  2. Мельник А.Г. Уничтоженные храмы Ростова Великого // Московский журнал. 1991. № 11. С. 16, 18; Он же. Иконостас Благовещенской церкви Ростова Великого // Резные иконостасы и деревянная скульптура Русского Севера. Архангельск, 1995. С. 188-194.
  3. Парфенов А., свящ. Святыни Ростова Великого. Ростовская чудотворная икона Пресвятой Богородицы «Умиление» // Светильник. Вып. 1. М., 2001. С. 113-118.
  4. Кондаков Н.П. Иконография Богоматери. Связи греческой и русской иконописи с итальянскою живописью раннего Возрождения. СПб., 1910.
  5. Пуцко В.Г. Ренессансные схемы русских икон Богоматери: Елецкая и Казанская // Никодим Павлович Кондаков. 1844-1925. Личность, научное наследие, архив. СПб., 2001. С. 91-99.
  6. Архиеп. Филарет (Гумилевский). Историко-статистическое описание Черниговской епархии. Кн. VII. Чернигов, 1873. С. 61-63. См. также: Снессорева С. Земная жизнь Пресвятой Богородицы и описание чудотворных ее икон. Ярославль, 1994 (по 2-ому изд. СПб., 1898). С. 202-203; Поселянин Е. Богоматерь. Полное иллюстрированное описание ее земной жизни и посвященных ее имени чудотворных икон. СПб., 1909. С. 399-400; Лужницький Г. Словник чудотворних богородичних iкон Украпни // Науковий збiрник Украпнського католицького унiверситету св. Климента папи. Т. 62. Рим, 1984. С. 154.
  7. Свод памятников архитектуры и монументального искусства России. Брянская область. М., 1998. С. 402-404. Ныне с. Балыкино Погарского района Брянской области.
  8. Шедеври украпнского iконопису XII-XIX ст. Кипв, 1999. Табл. 90.
  9. Картины церковной жизни Черниговской епархии из IX-вековой ее истории. Киев, 1911. С. 115-116. Ил. на с. 115.
  10. Уварова П. Церковный отдел Выставки Черниговского Археологического съезда // Труды XIV Археологического съезда в Чернигове. 1908. Т. II. М., 1911. С. 110. № 131.
  11. Картины церковной жизни... С. 116.
  12. Подробнее см.: Бахарева Н.Н. Келейный образ Серафима Саровского – икона Богоматери Серафимо-Дивеевской «Умиление» (Вопросы истории, иконографии и семантики образа) // Материалы второй и третьей научно-практических конференций по проблемам истории, культуры и воспитания (август 1998, февраль 1999). Вып. II. Саров, 1999. С. 46-65.
  13. Мравик Л. Североитальянская живопись XV века. Будапешт, 1984. № 9.
  14. Там же. № 7.
  15. Там же. № 33.
  16. Gamulin G. Tri priloga slikarskoj baљtini Dalmacije // Prilozi poviesti umjetnosti u Dalmaciji. Sv. 25. Split, 1985. S. 199-201.
  17. Пуцко В.Г. Чудотворные иконы Богоматери из черниговских районов Брянщины // С.И. Мальцов и история развития Мальцовского промышленного района. Ч. II. Брянск, 1998. С. 97-104.
  18. Снессорева С. Земная жизнь Пресвятой Богородицы… С. 203; Соколов Н. Былое Орловского Введенского монастыря // Русский паломник. 1912. № 6. С. 91 (речь идет об исцелении от умопомешательства девушки-цыганки).

За крайней гранью мира и души
имеются иные рубежи,
но я-то это лишь предполагаю,
ступая осторожно по земле,
особенно – когда земля во мгле – когда иду по краю.
Но край земли отсутствует. И вот
одна душа над бездною идет,
хотя еще не вырвалась из плена
телесного, еще не превзошла
земную жизнь. И белых два крыла
еще не обрела. Где перемена?
Мир неизменен – верен своему
предназначению: что с него возьму?
Меня он сам возьмет великодушно –
иль равнодушно? А, не все ль равно…
чужую жить – не грустно и не скучно.
Все ж интересно видеть этот свет
и знать, что ни меня, ни света нет,
при этом душу все же сберегая.
А дальше – что ж – пускай растет сама
и тьму перерастает. Наша тьма
действительно – уже дошла до края.
О, сколько жизней было мне дано!
Пусть было тело у меня одно,
пусть и душа, одна во всей Вселенной,
осталась неизменной: мне пора
воскреснуть вновь для света и добра,
для мира, для любви, для славы бренной.

Это стихотворение, как тысячи других, написанных за 25 лет литературной деятельности принадлежат поэту и критику, члена Союза российских писателей Константину Владимировичу Васильеву. Его литературное наследие за период с 1976 по 2001гг. составляет более 13,5 тысяч условных1 листов, переданных наследникам на государственное хранение в Ярославский областной архив (ГАЯО), в том числе рукописи, машинописный текст, записные книжки, газетные публикации, переписка, фотографии и некоторые документы. В личном архиве поэта обнаружены литературные дневники (10 общих тетрадей – более 900 листов) за период с 1980 по 1995 гг., которые содержат размышления о поэзии и поэтах, о поэтической судьбе, полемические и критические заметки, оригинальные эссе, разбор и анализ своих и чужих стихотворений, анализ творческого процесса. Эти дневники ждут своего издателя, после чего также будут переданы на государственное хранение.

Вот что писал о Константине Васильеве в 1997 г. Е.А. Ермолин, ныне заведующий кафедрой культурологии Ярославского педагогического университета, профессор, академик Академии русской современной словесности, отметивший еще в 1984 г. «Несомненность и обаяние дара» поэта: «В кулуарах современной Ярославской словесности Константин Васильев отмечен печатью эффектной, бросающейся в глаза необычности. Начать с внешности. Увидев раз, уже не забудешь эту сухопарую костистую фигуру в черном полумонашеском одеянии. Породистое лицо аристократа времен упадка, птичий профиль. Небрежно брошенные на плечи волосы, выражение важной грусти во взгляде…Он живет свободно, ничем себя не связывая, ведет себя с полной непринужденностью, говорит искренне, без малейшей дипломатичности и в целом чем-то сильно смахивает на свободного богемного художника. Есть в нем что-то общее с Бодлером, чей французский он иногда не без успеха передает по-русски.

Таких поэтов Ярославская земля еще не дарила миру. (…) Он – вне стандарта, вне рационалистической логики, ему чужды здравый смысл и трезвый стиль. Он не желает подчинять себя ни одной идее: Васильев вне всяких рамок. В нашем крае есть поэты-чиновники, поэты-газетчики, поэты-политики, поэты-книгоиздатели…

Васильев относится к той еще не выведшейся породе поэтов, чей статус раз и навсегда лишен какой бы то ни было определенности. Что ему прописка, гражданство, время и место, если он сейчас и снова – один на один с мирозданием – решает вечные задачи человека? И стихи рождаются у него как естественная функция поэтического организма. Рождаются потоком, волной…»2.

Далее некоторые данные, взятые из автобиографии поэта, написанной в 1993 г.:
Родился 10 января 1955 г. в п. Борисоглебский Ярославской области в семье служащих. В 1972 г. окончил школу и поступил в Ярославский государственный пединститут им. Ушинского на биолого-географический факультет, который окончил в 1977 г. Служил в рядах советской армии, работал в сельских школах Костромской и Ярославской областей, в институте «Мосгипроводхоз» топографом, в пожарной части поселка Борисоглебский. Холост. Детей не имел. В студенческие годы занимался, в основном, «по специальности», т.е. биологией. Область научных интересов – орнитология. Является автором ряда научных работ, напечатанных в сборниках МГУ, Московского филиала Географического общества СССР, Академии наук УССР. Пять орнитологических брошюр3 вышли в Ярославле, их тема – изучение и охрана хищных птиц в период «экологического кризиса», в частности: «Советы начинающему орнитологу», «Хищные птицы нашего края, их хозяйственное значение и охрана», «Орнитологические экскурсии по Ярославской области», «Методические рекомендации по изучению биологии хищных птиц и сов Ярославской области». Некоторые из этих брошюр снабжены рисунками и фотографиями автора. Кроме того, в периодике (газета «Новое время», журнал «Свет» (природа и человек), альманах «Любитель природы» печатаются его статьи о хищных птицах, начиная с 1971 г. А последняя полемическая статья в защиту ястреба-тетеревятника под названием «Ястреб на чердаке» была напечатана в журнале «Свет» в октябре 2001 г., спустя два месяца после смерти К. Васильева. Еще школьником он наблюдал, изучал и держал у себя дома хищных птиц, вел записи этих наблюдений, фотографировал и делал зарисовки, позднее – описал птенцовую агрессию.

И все-же – «стихи писал всегда…»

«…Но о поэтической своей судьбе я долго и не помышлял. Мне казалось все это пройдет… Вышло иначе», – напишет Константин Васильев в феврале 1982 г.

С 1978 г. он начинает отдавать стихи в печать. Основные публикации – в сборниках «Молодые ярославцы», журналах «Сельская молодежь», «Литературная учеба», «Русь», провинциальной литературной газете «Очарованный странник», где он заведует отделом критики.

31 декабря 1993 г. редакция газеты «Очарованный странник» присуждает премию им. Н.С. Лескова за 1993 г. поэту и критику из Борисоглеба Константину Васильеву.

Константином Васильевым опубликовано более 70 работ, включающих в себя критические статьи, эссе, рецензии, литературные исследования5. Подготовлен проект «Книги литературно-критические эссе». Псевдонимы К. Васильева: Борис Глебов, Василий Чибисов, К.В., К. Владимиров, К. Владимирцев, В. Константинов.

При жизни поэту удалось выпустить небольшими тиражами несколько сборников, включающих в общей сложности около 500 стихотворений6. В 1997 г. вышел поэтический альманах «Ярославская лира», составителем которого был К. Васильев.

Кроме того в Борисоглебской газете «Новое время» с 1976 по 2001 гг. им опубликовано более 450 стихотворений.

Поэт умер 17 августа 2001 г. в пос. Борисоглебский. Силами его друзей выпущен сборник под названием «Последние стихи», куда вошли 63 стихотворения, написанные за последние месяцы перед смертью. Весь тираж 90 экземпляров рапродан. Из-за невозможности быть опубликованным, творчество поэта и писателя Константина Васильева неизвестно широкому кругу читателей.

Вот что писал К. Васильев в 1982 г. о судьбе поэта:
«… Поэт живет своей короткой человеческой жизнью. Поэзия – то, что остается от этой короткой человеческой жизни. Это не копия, это художественное, вечное воплощение короткой и ничтожной жизни. Блок сам писал о пути поэта, о чувстве пути. Путь – это вначале путь человека. Чувство пути – это стремление создать поэтическую судьбу – т.е. по-человечески жить так, чтобы эта жизнь заставила человека писать стихи, т.е. быть поэтом.

… Все люди пытаются делать свою судьбу, но мало кто идет по пути создания поэтической судьбы.

А кто идет по этому пути – и тому не гарантирован успех. Да и успех-то какой?

Неблагополучие. Изломанная человеческая судьба. Это – судьба поэта». Константин Васильев до последних дней своей жизни писал стихи. Последнее стихотворение написано 1 августа 2001 г., а первое (признаваемое им за точку отсчета), – 1 августа 1976 г. Между этими «крайними точками» – его жизнь, его поэтическая судьба, его «круговой путь потерь», поисков, сомнений, страданий, борьбы, любви и смерти. Хочется еще раз процитировать К. Васильева – (запись 1982 г.).

«…Я считаю себя лириком, а лирика – «исповедь души» /…/
Поэтическая исповедь – это не пересказ жизни. Это Новая Жизнь!...»

Теперь, после смерти поэта, эта Новая жизнь, эта исповедь принадлежит всем нам.

Но это не значит, что она лишена тайны. Поэтические образы в стихах К. Васильева далеко не всегда лежат на поверхности, многое скрыто в глубине. Его лирика разнообразна и по форме, и по содержанию. Она включает в себя любовную лирику, пейзажную, мифологию, стихи о поэтах, мятежные стихи, философские стихи, переводы. (Терминология К.В.)

Вот что написал к годовщине со дня смерти К. Васильева его земляк Михаил Лебедев, член Союза писателей России:
«Кто он такой, К. Васильев? Не удивительно, что не все даже на ростовско-ярославской земле его знают. Время такое. Поэзия на задворках. Население озабочено «деланьем денег».

А жизнь по-прежнему короткая. А люди по-прежнему не жалают это замечать. И что такое Будущее? Твое будущее, народа, страны? Ответ прост – это дети. Это им, детям, нужна и доска на доме, и сам музей, и памятник на Костиной могиле. Памятник Поэту высшей пробы. Очень немного можно припомнить примеров даже из мировой литературы столь полного служения Слову. Сознательный и настойчивый отказ от житейских радостей, от благ материальных, от семьи, от обывательского покоя и прочего, чем мы окружены, опутаны, связаны. И, как результат, – невероятная глубина, чистота, обозначенная, но не названная истина, – именно то, к чему стремятся поэты, но только избранным дано этого достичь.

Константин прожил 46 лет. Мало? Ровно столько, сколько ему было отпущено. Но его короткой жизнью прирастет слава земли Ярославской.

17 августа – годовщина смерти Константина Васильева. К его могиле, к его дому, ставшему музеем, съедутся люди, которым небезразлична поэзия, которым не все равно, что будет завтра с Россией, люди, которые способны мыслить и чувствовать.

Приедут люди и будет то, что сам Константин назвал чудом.

«Было странно о чуде
и словно произнесть…»

Конечно, будут и слова сожаления и позднего раскаяния, но так уж повелось у нас, что любят только мертвых – аксиома, обнаруженная давно и не мной. Врач, давший заключение о смерти Кости, обмолвился, что в наше время от воспаления легких не умирают. И в тот момент подумалось, что это очень символично и истинно. Константин был человеком не нашего времени. Может быть ему было более уютно среди коллег «серебряного века». Кто знает?! А может, и в это очень хочется верить, – его время впереди. И жизненный подвиг Константина Васильева послужит интеллектуальной и духовной твердыней, одним из кирпичиков мощного фундамента славной и великой России. А если не верить, то, как жить?

И 17 августа почтить память поэта приехали люди из разных городов России. Здесь были представители самых разных профессий: поэты и писатели, музыканты и художники, философы и филологи, юристы, журналисты, ученые, врачи, предприниматели, школьники и студенты. Всех объединила поэзия.

К годовщине со дня смерти поэта в пос. Борисоглебском удалось создать мемориальный музей-квартиру в доме, где поэт родился, жил и умер. Благодаря помощи одного из земляков поэта установлена мемориальная доска. Сохранена мебель, книги, личные вещи, исторические фотографии, автографы. Имеется аудиозапись выступления К. Васильева и видеофильм о нем, снятый в 1993 г., который необходимо выкупить у владельца и перезаписать для постоянного хранения. Есть записи песен на его стихи. Сделаны эскизы для памятника на могилу. Наверное это первая в области музей-квартира поэта, нашего земляка и современника. Налаживаются связи, устанавливаются контакты. Нужна любая помощь: информационная, спонсорская, помощь делом, советом, идеей, материалами и т.д.

Наша задача, задача современников – сохранить и сделать доступным для всей России творчество крупного поэта, еще в начале своего пути названного Арсением Тарковским «истинным поэтом», а друзьями-поэтами – «живым классиком».

Надеемся, что организация литературных встреч в музее-квартире, поэтических и музыкальных вечеров, издание сборников стихов, опубликование дневников, проведение ежегодных дней памяти будут способствовать:
• поднятию уровня духовности и культуры среди молодежи;
• развитию стремления к творчеству (поэзия, музыка, живопись и наука);
• взаимообогащение, обмену опытом, расширению творческих контактов, в том числе и за пределами России (В частности с Белоруссией и Болгарией – по фактам биографии поэта);
• развитию интеллектуального направления в туризме.

Адрес музея: 152170, пос. Борисоглебский, Ярославская область, ул. Транспортная, дом 10, кв. 1.

  1. Условный лист – под термином подразумевается рукописный или машинописный тексты разных форматов.
  2. Ермолин Е.А. Статья «Родом с неба» // газета «Северный край» 25 июля 1997 г.
  3. Васильев К.В. Советы начинающему орнитологу. Методические рекомендации по наблюдению и распознаванию птиц в природе // Ярославль, 1973 г. Тираж 500 экз.
    Васильев К.В. Хищные птицы нашего края, их хозяйственное значение и охрана. Методическое руководство по наблюдению и охране полезных птиц Ярославской области // Ярославль, 1973 г. Тираж 1000 экз.
    Васильев К.В. Методические рекомендации по изучению биологии хищных птиц и сов Ярославской области // Ярославль, 1983 г. Тираж 500 экз.
    Васильев К.В. Орнитологические экскурсии по Ярославской области. Методические рекомендации по экологическому воспитанию учащихся // Ярославль, 1988 г. Тираж 250 экз.
  4. По тексту литературной премии.
  5. Работы опубликованы в основном в литературной газете русской провинции «Очарованный странник» // Ярославль, а некоторые в районной газете «Новое время» // пос. Борисоглебский, журнале «Русь 2. // г. Ростов, 1995 г. № 2 и др.
  6. Васильев К.В. На круговом пути потерь // Ярославль, 1990, 64 с. Тираж 1500 экз.
    Васильев К.В.Границы слова // Время, Москва, 1992., 34 с. Тираж 1000 экз.
    Васильев К.В. Узелочек на память // РПБ, Москва, 1993 г., 8 с., тираж 900 экз.
    Васильев К.В. Покров // ВТИИ, Москва, 1994 г., 40 с. Тираж 200 экз.
    Васильев К.В. Ночная бабочка в огне // самиздат, Борисоглеб, 1995 г., 114 с. Тираж 150 экз.
    Васильев К.В. Ночная бабочка в огне. 2-е издание // Ярославль, 2002, 124 с. Тираж 200 экз. // Посмертное издание.
    Васильев К.В. Соцветия // Самиздат, Борисоглеб, 1996 г., 40 с. Тираж 50 экз.
    Васильев К.В. Стихи високосного года // Самиздат, Борисоглеб, 1997 г., 12 с. Тираж 150 экз.
    Васильев К.В. Земные сонеты // Самиздат, Борисоглеб, 1998 г. 24 с. Тираж 100 экз.
    Васильев К.В. Изюминки в тексте // Самиздат, Борисоглеб, 1998 г. 12 с. Тираж 50 экз.
    Васильев К.В. Зимняя ночь // Самиздат, Борисоглеб, 1999 г. 22 с. Тираж 50 экз.
    Васильев К.В. Последние стихи // самиздат, Борисоглеб, 2001 г. 48 с. Тираж не указан, посмертное издание.

В настоящее время большое внимание исследователи уделяют монастырской культуре. Историческое значение, которое имели монастыри в прошлом, несомненно. Они играли огромную роль в политической и культурной жизни России. Поэтому весь спектр проблем, связанных с историей монастырей, возможно охватить лишь путем изучения отдельных проблем культуры, политики, хозяйственной, строительной, просветительской деятельности многочисленных святых обителей. Одним из таких важных вопросов, требующих подробного изучения, является промысловая деятельность, которая была составной частью хозяйственной деятельности и являлась важной статьей дохода. В качестве объекта исследования мы выбрали Угличский Богоявленский женский монастырь, так как промысловые отрасли женских обителей имели свои особенности и ряд отличий от таковых, бывших в мужских монастырях.

Основной задачей данной работы является наиболее полное исследование одной из важных отраслей промысловой деятельности Богоявленского женского монастыря, которую можно обозначить одним обобщающим понятием «рукоделие». Под этим понятием мы подразумеваем в данном случае такие занятия насельниц монастыря как лицевое и орнаментальное шитье, вышивка, шитье жемчугом и бисером, пошив церковных и светских одежд и утвари. Нам представляется возможным изучить эту проблему на протяжении всего периода существования монастыря и в контексте исторических событий в Российском государстве. Привлеченные к работе источники и литература дают довольно большой материал для подобного исследования.

Богоявленский девичий монастырь – один из двух женских обителей, существовавших в прошлом в Угличе. Сведения о нем достаточно обширные и разнообразные, в отличии от Введенской левобережной женской обители, о которой сохранились лишь упоминания, как о действительно бывшей здесь когда-то. Богоявленский монастырь, согласно наиболее вероятной версии, был основан на территории кремля инокиней Марфой (К.И. Шестовой – матерью царя Михаила Федоровича) между 1606 и 1609 гг. В этот период влияние многочисленных монастырей на жизнь края было чрезвычайно сильным. Крупные вотчинники и землевладельцы, монастыри не только вели администрирование над определенной территорией, но и определенным образом влияли на всю духовную, культурную жизнь провинции1. К сожалению, мы не располагаем достаточными сведениями о начальном периоде существования Богоявленской девичьей обители. Однако, с полной уверенностью можно утверждать, что монастырь, как и прочие осуществлял административно-хозяйственное управление монастырскими землями, и, являясь церковным институтом, выполнял все функции, присущие таковому.

Исключительное влияние на деятельность монастырей оказывал в XVII в. экономический фактор, поскольку обители рассматривались как своеобразные «производственные единицы», работающие на самообеспечение и для нужд местного рынка2. Однако хозяйственная деятельность женских монастырей имела отличительную особенность. Основной статьей их дохода были продукты женского, ручного труда. Женские монастыри издревле были центрами рукоделия. В монастырских мастерских трудились десятки послушниц и монахинь над созданием шитых пелен, покровцов, воздухов и других принадлежностей церковного обихода. Угличский Богоявленский женский монастырь не был исключением. Очевидно, что уже в самый начальный период существования обители здесь было заведено рукоделие. Кроме послушаний, установленных монастырским уставом, насельницы занимались шитьем золотом и шелками, низанием жемчугом, изготовлением и починкой церковных одежд. Произведения монастырских рукодельниц, таким образом, носили прежде всего культовый характер. Этот промысел призван был обеспечить потребности собственной обители в церковных принадлежностях и потребности в них близлежащих мужских монастырей.

К сожалению, не сохранилось документов указанного периода, где так или иначе были бы отражены указания на рукоделия, производившиеся в монастырских мастерских. Однако, в коллекции Угличского историко-художественого музея имеется сударь «Се агнец»3, датируемый XVII в. Это произведение лицевого художественного шитья 6 июня 1892 г. принесла в дар Музею Древностей игуменья Богоявленского монастыря Измарагда Воскресенская. Изображение на сударе миниатюрное: тонко трактованные лицевые изображения, утонченные руки ангелов, графическая четкость изображения младенца Христа свидетельствуют о достаточно высоком мастерстве художника-знаменщика. Необходимо отметить и большое мастерство вышивальщицы: шитье тонкое с незаметной прикрепой, швы тщательно исполнены, со вкусом подобраны шелковые нити, нежных светлых тонов4.

Еще одно произведение лицевого шитья тесно связано с Богоявленским монастырем. Подвесная пелена «Иоанн Милостивый»5 поступила в Угличский музей из монастыря после его закрытия в 1930 г. Изображение святого необычно для XVII в., каковым датируется пелена в учетной документации музея. Художественные особенности шитого памятника, технические приемы шитья личного свидетельствуют о более раннем его появлении. Лик святого шит тонким шелком плавью с незаметными переходами к волосам и бороде. Образ святого психологичен: перед нами благородный лик мудреца, к которому применимы слова М.В. Алпатова, сказанные об искусстве Дионисия: «Много одухотворенности, нравственного благородства, тонкости чувств…»6. Происхождение пелены из Богоявленского монастыря не вызывает сомнений. Находящийся первоначально на территории Угличского кремля, монастырь впоследствии в 1661 г. был выведен на посад у Ростовской дороги и возобновлен на землях церкви Иоанна Милостивого, принадлежащих ростовскому Архиерейскому дому7. Документально подтверждается существование церкви Иоанна Милостивого в нач. XVII в., однако, вполне вероятно, что церковь была построена гораздо раньше, и пелена была сделана для местного образа в конце XVI в.8 При строительстве соборной церкви Богоявленского монастыря один из приделов был освящен во имя Иоанна Милостивого и икона и пелена попали в одноименный придел9. Остается загадкой, кем и когда была вышита пелена. Являлась ли она вкладом или была шита монастырскими мастерицами. Затруднения с определением связаны с тем, что пелена была «реставрирована», т.е. переложена на новый фон, при этом первоначальный был утрачен и вкладная (если существовала) или литургическая надпись до настоящего времени не дошли. Велика вероятность того, что пелена «Иоанн Милостивый», великолепная по своим художественным данным и искусному шитью, была вкладом кого-либо из членов княжеского или даже царского рода. Исследователи не раз называли в числе факторов, влиявших на развитие, а впоследствии (после польского разорения) и на скорое восстановление Угличских монастырей, покровительство со стороны членов царствующих династий, обусловленное необходимостью поддержания существующих традиций и глубокими личными связями10. Поэтому наши предположения о вкладе пелены можно считать не беспочвенными.

Таким образом, на протяжении всего XVII столетия в Богоявленском монастыре древнее искусство лицевого, орнаментального шитья и вышивки культивировалось и развивалось. В этот период в Богоявленской женской обители уже, очевидно, существует круг мастериц, выполняющих золотошвейные работы, занимающихся вышивкой шелками, жемчугом. Эти занятия принимают традиционный характер, мастерство передается более молодым насельницам. В стенах монастыря складываются свои особенности, приемы орнаментики, композиционые решения, обусловленные наличием местных мастеров-знаменщиков, имеющих индивидуальный почерк. Складывается ряд характерных особенностей и отличий, свойственных лишь данному кругу монастырских мастериц. Очевидно, для XVII столетия характерно и то, что в монастырской ризнице и храмах сохранялись вкладные вещи, в том числе и произведения лицевого и орнаментального шитья.

Коренные изменения в привычном сложившемся в предшествующее время монастырском укладе произошли в XVIII в. в период правления Петра I. Преобразования царя-реформатора затронули всю внутрицерковную структуру и существующую систему отношений. В этот период начинает реализовываться установка, определяющая представителей духовного сословия как выразителей и защитников государственных интересов, которые всегда выше и важнее интересов церковных. Царь не усматривал никакой практической пользы от монашества и смотрел на монахов как на людей, которые «поядают чужие труды». Отсюда и стремление императора обратить людские ресурсы, денежные средства, находящиеся в монастырях, на пользу государства11. Кроме удовлетворения религиозной потребности, которую все же признавал царь, предписывалось заводить в монастырях общественно-полезный труд: как-то ремесла, садоводство и огородничество, а также создавать и содержать при них школы, больницы, приюты. В подобных мерах проявилась предпринятая в нач. 20-х гг. XVIII в. попытка использовать монастыри «с пользой». Привлечение монахов к труду вызвало необходимость учета всех дееспособных. Очевидно, для этих целей составлялись реестры обитателей монастырей, в которых значилось гражданское и церковное имя, сколько лет находится в пострижении и в данном монастыре, место восприятия монашества, послушание, знание рукоделия. В нач. 20-х гг. в Угличский Богоявленский монастырь был направлен образец заполнения реестра обретающихся в монастыре12.

Очевидно, ту же цель использовать монастыри «с пользой» преследовал и указ Его Императорского Величества от 22 апреля 1723 г., направленный в Угличский Богоявленский монастырь игуменье Ирине: «…В прошлом 722 году июня 22 до августа 14 чисел… велено монахиням, дабы праздным не быти завесть в монастырех пряжу, шитье и плетенье кружев и протчаю и для того монахинь обучения для розсылки, в девичьи монастыри присланы в святейший Правительствующий Синод от двора Ея Величества Всемилостивейшие Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны мастериц и прялцев пятьдесят человек, в том числе мастериц четыре человека. А жалования тем пряхам велено давать из доходов тех монастырей»13. При этом тем же указом было определено денежное и натуральное жалование. Привлечение монастырских мастериц к работам вполне светским носило определенную направленность. Экономические условия государства, промышленность и хозяйство которого подвергалось коренной реорганизации, требовали привлечения всех людских ресурсов для реализации реформ. Монастыри по сути своей становились производственными мастерскими, призванными обеспечить продукцией светскую жизнь. В условиях зарождающейся промышленности, когда только появлялось мануфактурное и цеховое производство, монастыри поставляли для нужд государства продукты первостепенной важности: холст, сукно, пряжу и т.д. Европеизация вынужденно охватила общественную, домашнюю, личную жизнь русского человека. Изменился облик людей: прически, одежда. Вероятно, для возникшей большей потребности в качественных тканях и кружевах, других предметах европеизированного быта, для пошива светских одежд привлекались монастырские мастерицы.

Таким образом, в период петровских реформ, монастыри в общем, и женские в частности, кроме выполнения предметов для церковных нужд (шитье церковных одежд, облачений священников, лицевое и орнаментальное шитье, изготовление шитых окладов), были привлечены к производству вещей светского характера. Производство светских вещей и обеспечения рынка светских товаров явилось для монастырей дополнительной, значительной статьей дохода и еще дополнительным к традиционным средством пополнения монастырской казны. В последующий период выполнение светских заказов стало для женских монастырей постоянным источником получения доходов.

И все-таки, основные «продукты рукоделия», происходящие из женских обителей, носили характер церковный. Изготовлением культовых произведений: покровцов, пелен, воздухов, сударей, пошивом и исправлением облачений, шитьем окладов жемчугом и бисером занимались наиболее искусные в своем деле монахини-мастерицы. В местности, где находилась женская обитель, формировался своеобразный круг потребителей изделий, выходивших из стен монастыря. Прежде всего, это были монастыри мужские, а также церкви города и окрестностей, которые были постоянными заказчиками. Выполненные работы оплачивались из монастырской или церковной казны. Так в архивных документах содержатся сведения об уплате Угличским Николо-Улейминским монастырем «…Угличского Богоявленского девичья монастыря старице Евпраксие за шитье двух пар рис и стихарей и за четыре пары поручей и за две патрахили всего восемь рублей»14. В 1805 г. «за шитье … одежды заплачено Угличского Богоявленского монастыря монахине Евпраксии рубль пятьдесят копеек»15, 30 декабря «заплачено Угличского Богоявленского девичья монастыря казначее Евпраксие за починку разной монастырской ризницы»16. Большое внимание в Богоявленском монастыре уделялось исправлению и обновлению собственной монастырской ризницы. Своевременно чинились церковные одежды, «реставрировалось» шитье, перенизались оклады икон. В этом смысле девичий монастырь выгодно отличался от мужских обителей. Не случайно Богоявленский монастырь в плане внешнего и внутреннего убранства монастырских храмов превосходил «благолепием» окрестные мужские. Так в мае 1822 г. на имя игуменьи Богоявленского Угличского монастыря Августы пришел ответ на ранее испрошенное дозволение «…на перенизание жемчужной ризы имеющейся на местной в предельном храме онаго монастыря икон Смоленския Божия Матери с прибавлением к оной поданных от Боголюбцев ими низанных жемчужных астров и одиннадцати золотников крупного и мелкого жемчугу значущихся по описи церковного монастырского имущества, в коей изображено дозволить перенизать означенную ризу…»17. В марте 1832 г. той же игуменье Августе «…по докладу вашему, коим вы испрашиваете дозволения на перенизание на храмовой иконе Федоровския Божия Матери ризы жемчужной с прибавлением на оном поданного от доброхотных дателей среднего двух золотников жемчуга, и внесенного в описи в число церковных вещей и гирлянды»18. Предписано дозволить.

В описаниях Богоявленского девичьего монастыря, описях монастырской ризницы содержатся сведения о хранившихся в нем произведениях орнаментального шитья. Так в Смоленской церкви находилась икона «Знамение Пресвятыя Богородицы», «риза на ней низаная по малиновому бархату китайским жемчугом и блестящими камнями, венец серебряный», в Федоровской церкви «икона Успения Божией Матери. Риза на ней низаная китайским жемчугом и стеклярусом, венец серебряный, ...икона святителя Димитрия Ростовского…Риза на ней шитая золотом и бусой, венец серебряный,…икона Св. Царевича Димитрия. Риза на ней шитая по малиновому бархату золотом и бусой, венец шитый бусой и с блестящими камнями, …икона Св. Николая Чудотворца. Риза на ней низаная китайским жемчугом»19.

С 1836 г. игуменьей Богоявленского девичьего монастыря была Еликонда Муратова. Ее попечению обитель обязана как внешним благолепием, так и внутренним благоустройством. Ее преемница, так же энергичная, Измарагда Воскресенская поддерживала репутацию монастыря вполне благополучного и процветающего. Богоявленский монастырь в период с сер. XIX до нач. XX в. выгодно отличался не только от окрестных мужских, но и являлся самым богатым и процветающим в епархии. Благолепие монастырских храмов, украшение интерьеров, ремонт хозяйственных построек, помноженный на чисто женский подход к ведению хозяйства и энергию настоятельниц, сделали обитель образцовой.

Произведения женского, ручного труда в этот период по-прежнему оставались одной из важных статей дохода обители. Мастерицы вышивальщицы и золотошвеи не только не утратили традиционные приемы древнерусского шитья, но и продолжали культивировать их. В обывательской книге г. Углича за 1861-1863 гг. в Богоявленском девичьем монастыре упоминается «…монахиня Маргарита. Из духовного звания, занимается вышиванием золотом… – 49 лет. Чтению и письму обучена»20. Искусство монастырских мастериц-золотошвей было хорошо известно не только в окрестных местностях. Они выполняли заказы на шитые пелены, покровы, церковные одежды для отдаленных монастырей, находящихся почти на окраинах государства. Так, на заказ в 1904 г. были сделаны две пелены шитые золотом по бархату и направлены одна в южно-поволжскую губернию, а другая на Кавказ21. Вообще же, сказано в монастырских документах, «ежегодное производство подобного шитья бывает по 2-3 вещи ценою от 300 до 1000 рублей для своей местности»22. Указанные суммы, получаемые за изделия золотошвей, были значительными для нач. XX в. Еще одним свидетельством высокого мастерства вышивальщиц Угличской Богоявленской женской обители является факт участия монастырских изделий в выставках, проводимых не только в столичных городах в России, но и за рубежом. Так 26 мая 1903 г. Угличским Богоявленским монастырем была послана заявка на имя Генерального комиссара первой Всероссийской Выставки монастырских работ в С.-Петербурге, проводимой «…с благословения Святейшего Правительствующего Синода и … под августейшим покровительством Их Императорских Величеств…»23. В «Правилах для участия экспонентов на Первой Всероссийской Выставке монастырских работ» была определена классификация представляемых для экспонирования предметов, условия и порядок их представления, экспертиза и оценка и т.д.24 В своем отношении в Комитет выставки с препровождением 15 рублей за место и витрину настоятельница Угличского монастыря уведомила, что «выслана будет работа вышивальная, относящаяся к 3 классу: пелена по бархату, шитая золотом», к тому же были направлены две (на печатных бланках) фактуры с сведениями о пелене шитой золотом по бархату и сообщено, что пелена подлежит продаже за 100 рублей и оценке экспертов25.

Предполагалось участие своими изделиями Угличского Богоявленского монастыря и во Всемирной Парижской выставке 1900 г.26 Этот факт подтверждается архивными документами. Однако, за отсутствием достаточного места, монастырь не был на ней представлен.

В Богоявленском монастыре было налажено производство светских изделий: пошив постельных принадлежностей, полотенец, белья, плетение кружев. Комплекты постельного белья направлялись в детские воспитательные дома, приюты, больницы. В коллекции тканей Угличского историко-художественного музея хранится полотенце с вышитыми концами27. Оно поступило в качестве дара в 1997 г. от Колобовой и, по легенде, было изготовлено в Богоявленском монастыре. Очевидно во многих домах угличан – купцов и мещан – были в употреблении подобные изделия, вышедшие из монастырских мастерских.

Еще в первые послереволюционные годы в монастыре продолжали работать мастерицы-золотошвеи, портнихи, белошвейки. Алексей Николаевич Греч в своей рукописи «Венок усадьбам»28, написанной в 1932 г. на Соловках, в VI Главе, посвященной Угличу и окрестностям, писал следующее: «…До сих пор шьют монашенки бисером иконные оклады, взамен серебряных, что содраны были недавно в годы оскудения и разрухи со старинных икон»29. С закрытием монастырей и церквей в первые годы после октябрьского переворота и национализации церковного имущества, отпала необходимость в услугах монастырских мастерских. Монахини вынуждены были трудиться вне стен обители. В находящемся в архиве «деле по учету кулаков, торговцев, бывших помещиков и духовенства в Угличском уезде» за 1919 г., в списке монахинь, представленном в Угличский Уездный Отдел Управления игуменьей Маргаритой, против большинства имен значится – «ходит на работы». Монахини занимались уборкой помещений городских школ, уходом за больными, в том же списке есть упоминание о преподавании рукоделия, очевидно, в начальных учебных заведениях. Из 245 насельниц Богоявленского монастыря, внесенных в список, более тридцати знали какое-либо рукоделие: портновское дело, вышивку, шитье золотом30.

Таким образом, обобщив и проанализировав весь собранный материал, мы можем сделать некоторые выводы. Прежде всего, необходимо отметить, что со времени основания женской обители в ней были заведены разнообразные рукоделия. А поскольку это было исключительной привилегией женских монастырей, то развитие ремесел практически не прерывалось, более того, культивировалось. Тем самым сохранялись и поддерживались традиции древнерусского шитья, вышивки, передавались навыки пошива церковных одежд, осваивались согласно требованиям времени производство светских принадлежностей. В то время, когда уже утратили свою роль светлицы в домах богатых бояр и дворян, в монастырских мастерских не утратились навыки изысканного золотошвейного дела, вышивки, низания жемчугом и бисером. Вызванные необходимостью обслуживания собственных нужд и нужд окрестных церквей и монастырей, монастырские мастерские сохраняли и передавали секреты мастерства. К тому же изделия монастырских мастериц составляли значительную статью дохода обители. Таким образом, мы с полной уверенностью можем говорить о значительной роли Угличской Богоявленской женской обители в хозяйственной и культурной жизни Угличской провинции на протяжении всего периода ее существования. Заведенные в монастыре рукоделия кроме обеспечения утилитарных потребностей и статей дохода, несли еще и эстетическую нагрузку. Великолепные по технике исполнения, тщательности шитья, подбора тканей, нитей, изысканности рисунка, изделия монастырских мастериц по праву можно назвать настоящими произведениями декоративно-прикладного искусства.

  1. Денисов В.В. Монастыри и культура Угличского Верхневолжъя.-Углич: Тип. Россельхозакадемии, 1998. С. 31.
  2. Там же. С. 37.
  3. УИХМ., Инв. № 1311. Т. 329.
  4. Полякова О.Б. Древнерусское шитье в собрании Угличского музея // ИКРЗ. Ростов. 1997. С. 105.
  5. УИХМ., Инв № 4931.
  6. Полякова О.Б. Указ.соч. С. 106.
  7. Денисов В.В. Указ. соч. С. 49.
  8. Полякова О.Б. Указ.соч. С. 106.
  9. Там же.
  10. Денисов В.В. Указ. соч. С. 37.
  11. Там же. С. 60.
  12. УФ ГАЯО. Ф. 37. Оп .1. Д. 1. Л. 95-96.
  13. Там же. Л. 138-140.
  14. Там же. Ф. 36. Оп. 1. Д. 22. Л. 5 об.
  15. Там же. Д. 24. Л. 11.
  16. Там же. Д. 25. Л. 9.об.
  17. 17 Там же. Ф. 37. Оп. 1. Д. 6. Л. 5.
  18. Там же. Д. 8. Л. 205.
  19. Ушаков А.Н. Угличский Богоявленский женский монастырь в Угличе, Ярославской губернии. Ярославль: Тип. Губ. Правления, 1891. С. 19-21.
  20. УФ ГАЯО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 3509. Л. 739 об.
  21. Там же. Ф. 37. Оп. 1. Д. 20. Л. 116 об.
  22. Там же.
  23. Там же. Л. 95.
  24. Там же. Л. 97, 97 об.
  25. Там же. 116 об.
  26. Там же. Д. 21. Л. 21.
  27. УИХМ. Инв. № 15121.
  28. Греч А. Венок усадьбам // Памятники Отечества. 1995. М. № 32. С. 87-92.
  29. Греч А. Указ.соч. С. 88.
  30. УФ ГАЯО. Р-3. Оп.1. Д. 106. Л. 343-346 об.

В 1850 г. настоятель Спасо-Яковлевского монастыря под полом Преображенской церкви, оставшейся от упраздненного в 1764 г. Спасо-Песоцкого монастыря, обнаружил гробницу Марии, жены князя Василька Ростовского. То, что он увидел и о чем рассказал, впоследствии породило слух об удивительной сохранности одеяния усопшей, в частности, желтых сафьяновых сапожек. В 1879 г. архимандрит Илларион произвел перестройку храма, уничтожил надгробные плиты и сделал мозаичный пол, лишь запомнив место погребения княгини, со временем забытое. Прошло более полувека. И вот в конце 1930-х гг., как вспоминал житель Ростова С.Е. Богословский, в городе вновь заговорили об обнаружении захоронения Марии, и будто бы по-прежнему в прекрасном состоянии оставались сафьяновые сапожки. Интерпретировать это сообщение, как и предыдущее, достаточно сложно. Весьма странным кажется то, что княгиня-основательница Спасо-Песоцкого монастыря оказалась погребенной в светском наряде. Но несомненно одно: эти рассказы отразили былое почтительное отношение ростовцев к жене князя Василька. Исследователи считали княгиню Марию причастной к ростовскому летописанию. Академик Д.С. Лихачев даже ввел в литературу термин «летописание Марьи»1. Однако следует отметить отсутствие тому прямых доказательств. В последнее время выяснилось, что возможности использования скудных известий источников о жизни и деятельности ростовской княгини далеко еще не исчерпаны.

Мария происходила из черниговского княжеского рода. Ее прямым предком был знаменитый Олег Святославич, потомки которого заслужили у автора «Слова о полку Игореве» прозвище Гориславичей. Один из внуков Олега Святослав Всеволодович, прапрадед Марии, имел «свою волость», в которую вошли города Сновск, Стародуб, Карачев и Воротынск2. Позднее он вокняжился в Чернигове, в 1174 г. взял и разграбил Киев, а затем отбился от выступившей против него мощной княжеской коалиции. В 1181 г. произошло ожесточенное столкновение дружины Святослава с войсками Всеволода Большое Гнездо на реке Влене3. В боях особенно отличился Всеволод Святославич, дед Марии. Незадолго до того, в декабре 1179 г., Святослав женил своего среднего сына на дочери польского короля Казимира4. Таким образом, по линии бабушки Мария принадлежала к польской королевской семье. В кон. XII – перв. четв. XIII вв. черниговские князья проводили активную общерусскую политику, что неизбежно вело к осложнению отношений с соседними княжествами. В 1207 г. Всеволод Большое Гнездо поддержал киевского князя против Всеволода Черниговского и разгромил союзных черниговцам рязанцев.

Для владимиро-суздальских князей Черниговская земля всегда имела важное стратегическое значение. Через нее проходил кратчайший путь в Южную Русь, на часть которой претендовали северные потомки Мономаха. Военные столкновения владимирцев и черниговцев случались эпизодически, а периоды союзнических отношений были гораздо более продолжительными и укреплялись династическими браками. К примеру, Юрий Всеволодович был женат на сестре Михаила Черниговского, родной тетке Марии. Дочь свою владимирский князь, стремясь к укреплению старых связей с галицкими князьями, вместе с черниговцами помогавшими еще Юрию Долгорукому утвердиться в Киеве, то есть в Южной Руси, выдал за Василька Романовича, брата знаменитого витязя Даниила Галицкого5. Еще после 1157 г. от Черниговского княжества отделился г. Курск. Население курского посемья недоброжелательно относилось к черниговским Ольговичам. Князь Олег Курский обрел значительную силу, заимел прочные связи с Переяславлем Русским и начал борьбу за Чернигов6. Это не устроило Юрия Всеволодовича, и он оказал шурину прямую военную и дипломатическую поддержку. В дальнейшем он помог Михаилу Черниговскому получить княжеский стол в Новгороде. Ради укрепления владимирско-черниговского союза в январе 1227 г. был осуществлен еще один династический брак. Специально приглашенный во Владимир-на-Клязьме митрополит Киевский обвенчал племянника Юрия Всеволодовича Василька Ростовского и дочь Михаила Черниговского Марию7. 12 февраля 1227 г. молодую княжескую чету торжественно встречали в Ростове.

Год рождения Марии неизвестен. Учитывая то, что замуж выдавали в 12-14 лет, хотя летописи знают и 8-летних невест, можно предположить, что она родилась между 1211-1214 гг.

Уже в 1229 г. Михаил Черниговский начал новый этап борьбы за власть в Южной Руси, и его действия задели интересы владимиро-суздальских князей. Именно здесь следует искать причину тщетной попытки Ярослава Всеволодовича поссорить Василька Ростовского, потенциального союзника черниговского князя, с Юрием Всеволодовичем. Это обстоятельство, а также лишение ростовского епископа Кирилла кафедры посеяли «нелюбие» между ростовцами и переяславцами. Сложности междукняжеских отношений этого периода закалили ростовскую княгиню и дали ей так пригодившийся впоследствии политический опыт.

4 марта 1238 г. в битве на р. Сить погиб Василько Ростовский. Мария не постриглась в монахини, что было частым явлением в ту эпоху, а осталась регентшей при 7-летнем сыне Борисе, сохраняя за ним Ростов. В первое время после батыева погрома на Руси по-настоящему не осознали случившегося. Так же когда-то впервые грозно пришли половцы. Но от них научились обороняться. Полагали, что и новая напасть временная. Отсидевшись в Новгороде, Ярослав Всеволодович занял Владимир и, видимо, по своему хотел распорядиться Ростовом. Но его воля столкнулась с волей княгини Марии.

Однако, старая политическая система уже рухнула. Древняя Русь перестала существовать, сделавшись улусом Золотой Орды. Теперь хан распределял города между русскими князьями. От его имени на местах распоряжались баскаки. Основной их задачей было обеспечение бесперебойного сбора дани. С этой целью Орда сохранила институт княжеской власти, наделив его полицейской функцией и обязанностью поставлять воинов в распоряжение хана. Теперь каждый князь должен был получить свой стол непосредственно из ханских рук и быть верным только своему благодетелю.

В 1244 г. 13-летний Борис Василькович получил ханский ярлык на Ростов. Мария уже могла отойти от участия в политической жизни. Еще осенью 1239 г. монголы уничтожили ее родной Чернигов. Князь Михаил до прихода врага бросил город на произвол судьбы и бежал на запад. После этого события, не ранее начала 1240 г. Мария основала Спасский монастырь к югу от Ростова на берегу озера, предполагая жить в нем, как только старший сын перестанет нуждаться в ее помощи. Название монастыря не случайное. Во-первых, образ Спаса был религиозно-политическим знаменем ростовских князей. Во-вторых, княжеский терем в Чернигове, в котором выросла Мария, находился недалеко от каменной церкви Спаса, служившей родовой усыпальницей предков княгини8. Возможно, в 1244 г. Мария поселилась в Спасском монастыре и завещала в нем похоронить себя. Однако при ее жизни обитель более походила на княжескую резиденцию. Сюда к дочери в 1246 г., направляясь в Орду, заехал Михаил Черниговский.

В 1240-х гг. ордынского ига, как такового, еще не было. На Руси сложившееся положение рассматривали как временное и начали напряженно искать выхода из него. Часть общества, в условиях усилившейся католической экспансии, не оставлявшей православию право на жизнь, склонна была опереться на веротерпимую Орду. Русь платила дань за мир еще с легендарных дорюриковых времен. Для многих князей, нередко полуполовцев, привыкших решать династические проблемы при помощи врагов своих конкурентов, пусть даже это будут степняки, Орда еще не представлялась настолько опасной, чтобы искать на западе союза против нее. С ханом, как и с половцами, надеялись со временем найти общий язык, а если понадобится, то и силу применить. На это, видимо, рассчитывал и Михаил Черниговский, направляясь за ярлыком на княжение к Батыю. В Ростове как раз решался вопрос о поведении в Орде, а в широком смысле вырабатывалась политика на ближайшие годы, и в этом деле активно участвовала Мария. Не исключено, что она хлопотала за отца и получила какие-то гарантии его безопасности. От того вместе с Михаилом к хану поехали внук его князь Борис и ростовские бояре. Но в Орде не забыли, что в 1239 г. Михаил приказал уничтожить направленное в Чернигов монгольское посольство, и подвергли князя особенно тщательному «очищению» и проверке на лояльность, которые тот не смог принять и пошел ва-банк. Внук и ростовские бояре уговаривали его согласиться с откровенным унижением, которому вряд ли в полном объеме подвергали других князей, обещали, что вся Ростовская земля наложит за него на себя епитимию, а владыка отмолит. Но тщетно. Михаил отказался выполнить то, что потребовали от него ордынцы, и 20 сентября 1246 г. был убит, заподозренный в злых помыслах против хана9.

На первый взгляд Мария Ростовская и ее сын оказались в лагере «примиренцев». Но нужно помнить, что позиции княжеской власти в Ростове никогда не были сильны. Ростовские бояре не позволяли вести политику, противоречившую их интересам. А главный интерес заключался в сохранении обширных вотчин от повторных погромов. Еще в 1216 г., накануне Липицкой битвы, Константин Ростовский предупреждал своих союзников, что его бояре «к бою не дерзи» будут, если Ростов не окажется в полной безопасности10. В новых условиях и при более тяжелых обстоятельствах эта характеристика оправдалась целиком. Церковь в свою очередь берегла полученное право не платить налоги и занимала аналогичную боярской позицию. Все это заставило Марию и Бориса внешне признать власть Орды. Однако некоторые факты свидетельствуют о том, что княгиня приняла активное участие в создании тайного княжеского союза, направленного против ордынского владычества. Прежде всего она сделала шаг к примирению с переяславской ветвью рода Всеволодовичей. В 1247 г. в бою с литовцами погиб старший сын Ярослава Михаил Храбрый. Мария попросила епископа Кирилла позаботиться о погибшем11. Будучи вдовой старшего из внуков Всеволода Большое Гнездо, она использовала свое влияние для консолидации князей и твердого противостояния ордынской политике их стравливания. Она устроила женитьбу сына Бориса на муромской княжне Марии Ярославне. Используя родственные связи на юге, Мария способствовала важному для Руси браку Андрея Ярославича и дочери Даниила Галицкого. В 1249 г. второй ее сын Глеб был отправлен в Орду за ярлыком на Белоозеро12. Ростов восстанавливал свой контроль над северными владениями. Вполне очевидна связь ростовских князей с Великим князем Александром Невским. Во втор. пол. 40-х – начале 50-х гг. XIII в. Северо-Восточная Русь копила силы. То же самое происходило на юге, где укреплялся Даниил Галицкий.

В 1248 г. Батый перепоручил Орду сыну Сартаку в обход брата Берке. На Руси появилась надежда использовать ставший реальным раскол в ордынской верхушке. Берке не утратил своего влияния, но и молодой Сартак не собирался ему уступать. Русские князья, и в первую очередь ростовские, начали всячески демонстрировать ему верность, намекая на помощь в случае экстраординарных обстоятельств. Чтобы пресечь опасную для себя тенденцию Берке требовал ужесточения политики по отношению к русским княжествам, но Сартак на это не шел. Попытки стравить князей приняли острые формы. В конце 1248 г. во Владимире при загадочных обстоятельствах умер Владимир Константинович Угличский, а в феврале 1249 г. там же и также внезапно скончался Василий Ярославский13. Можно было ожидать конфликта между ростовскими князьями и Ярославичами на радость Берке, но этого не случилось. В том видна заслуга княгини Марии, в общем определявшей политику Ростова. Контакты ее сына с Сартаком стали еще интенсивнее14. Это означало, что главную опасность Мария увидела в происках Берке. Преждевременное выступление Андрея Ярославича сорвало все замыслы. Пока Александр Невский был в Орде и объяснял Сартаку, что великокняжеские войска собирались против литовцев, Берке настоял на посылке карательной «Неврюевой рати», которая разорила земли Переяславля, но не тронула ростовских владений. Вряд ли на сей раз попытка рассорить ростовцев и переяславцев была целиком неудачной.

Видимо, в Ростове засомневались в возможностях Сартака и придумали новый политический ход. Он был завуалирован настолько, что до сих пор появление под рукой ростовских князей чингизида, известного под именем царевича Петра, рассматривается просто как обращение в христианство ханского родственника, и, видимо, не дальнего, поскольку к его потомкам еще в начале XIV в. с почтением относились татары. Естественно, он стал христианином, но еще раньше он мог стать претендентом на ханский престол. Тайна «царевича Петра» не будет открыта, но можно полагать существование замысла Марии, ее сына и епископа Кирилла II по использованию своей креатуры в Орде вполне реальным. В него, видимо, был посвящен и Александр Невский. Великий князь вплоть до своей смерти не терял прочных связей с Ростовом, где в 1253 г. был освящен храм Бориса и Глеба. Эти святые, как гласила народная молва, помогли «сроднику» Александру в бою со шведами в 1240 г.

В 1256 г. Берке убил Сартака и стал ханом. Тотчас на Руси началась масштабная перепись податного населения. Во избежание опустошительного нашествия Великий князь Александр Ярославич и его правая рука Борис Ростовский вынуждены были обеспечить ее и применить при этом силу. Летопись однажды отметила знаменательный факт: оба князя приезжали к епископу Кириллу и княгине Марии, ища у них морального оправдания своим силовым действиям против христиан15.

Исследователи обратили внимание на разработку древнерусскими книжниками идеологии так называемого «ордынского пленения»16. Во втор. пол. 1250-х гг. она пустила корни в Ростове. Проводником ее уже после воцарения Берке на ханском престоле могла стать княгиня Мария. Новая идеология не была безобидной для ордынцев. Она объясняла все бедствия, постигшие Русь, грехами. Ее сторонники нашли аналогию произошедшим событиям в библейском сказании о пленении Иудеи. Новая идеология обещала избавление и кару поработителям при условии сохранения веры и покаяния. В этом заключалась угроза Орде и таилась надежда для всех отчаявшихся.

С кон. 1250-х гг. княгиня Мария, видимо, уже не покидала своего монастыря, предаваясь литературным трудам. Они могут быть разделены на два этапа. Первый выпал еще на период 1240-х – сер. 1250-х гг., когда княгиня либо сама делала хроникальные записи, либо контролировала их. Именно в это время, скорее всего, появился некролог Васильку. Эта форма имени была уже архаичной к сер. XIII в. и восходила к южнорусской традиции, как и вся характеристика ростовскому князю в целом. Сходные литературные приемы заметны в некрологах черниговским князьям, в частности, Мстиславу Владимировичу и Глебу Святославичу17. Мария наверняка читала их. В особо отточенном тексте о Васильке представлен образ идеального князя, слуги которого уже не могли служить другим сюзеренам18. Не трудно угадать, что под него вполне подходил Александр Невский, который, по мнению Марии, и должен был сплотить всех князей. На втором этапе, начавшемся с приходом к власти хана Берке, заметны перемены. В трудах Марии теперь проступила идея бесполезности открытого сопротивления. Восстание в Ростове и других городах против откупщиков дани в 1262 г. и смерть Александра Невского, ценой своей жизни предотвратившего карательный поход ордынцев, объективно способствовали укреплению этой идеи. Самой крайней формой сопротивления признавалась только пассивная, например – мученическая смерть Михаила Черниговского. Вероятно, после 1262 г. Мария создала раннюю редакцию «Повести» об отце. В ней были использованы некоторые записи кон. 1240-х гг., в первую очередь включены яркие детали события, сообщенные очевидцами гибели князя, в первую очередь Борисом Ростовским. Их сохранила Лаврентьевская летопись19.

9 декабря 1271 г. княгиня Мария Ростовская умерла. Ей суждено было увидеть завершение периода наивысшего расцвета Ростова. Надо сказать, что княгиня Мария была одной из немногих русских женщин, активно вмешивавшихся в политическую жизнь. В значительной степени этому способствовала гибель большинства князей во время нашествия Батыя. Княгиня Мария достойно заменила мужа и участвовала в выработке политики русских княжеств на начальном этапе становления ордынского ига, когда существовал, в общем-то призрачный, но шанс его избежать. К ее советам прислушивался даже Великий князь Александр Невский. Видимо, имели место попытки канонизации Марии, о чем свидетельствует предание, об обнаружении захоронения княгини в уцелевшем одеянии. Но можно предположить, что тому помешало неоднозначное отношение к ней. Уже несколько лет спустя епископ Игнатий потревожил покой княгини погребением рядом удаленных из Успенского собора останков ее сына Глеба. Кроме того, горожане иногда вступали в конфликты с потомками принятого некогда в Ростове Марией и Борисом «царевича Петра». Словом, существовали незизвестные нам препятствия для канонизации. Так или иначе, но следует признать, что Мария стала последней яркой личностью в истории раннего Ростова.

  1. Козлов С.А., Анкудинова А.М., Иерусалимский Ю.Ю. Ярославская земля в древности. М., 2002. С. 110.
  2. Рыбаков Б.А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. С. 111.
  3. Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб. 1872. С. 368. (Далее Лавр. лет.)
  4. ПСРЛ. Т. 2. Изд. 2. СПб., 1908. Стлб. 612.
  5. Лавр. лет. С. 154.
  6. Зайцев А.К. Черниговское княжество // Древнерусские княжества в X-XIII вв. М., 1975. С. 94.
  7. Лавр. лет. С. 428.
  8. Холостенко Н.В. Исследования Борисоглебского собора в Чернигове // СА. 1967. № 2. С. 189, 200, 209.
  9. ПСРЛ. Т. 23. СПб., 1910. С. 81.
  10. Лавр. лет. С. 471.
  11. Русские летописи. Т. 1. Симеоновская летопись. Рязань, 1997. С. 105.
  12. Лавр. лет. С. 447.
  13. Там же. С. 447, 449.
  14. Там же. С. 449 и сл.
  15. Там же. С. 452.
  16. Лаушкин А.В. Идеология «ордынского пленения» и летописные известия о «Неврюевой рати» // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001.
  17. ПСРЛ. Т. 2. С. 138, 191.
  18. Лавр. лет. С. 444.
  19. Там же. С. 446-447.

В 1919 г. малолетние Николай и Михаил Покудины в 100 м к югу от села Краснова Шулецкой волости, что в 14 верстах от Ростова, на картофельном поле обнаружили клад русских монет XVI-XVII вв. Он был сдан в музей отцом мальчиков А.А. Покудиным гораздо позже, не ранее рубежа 1920-30-х гг., так как, судя по записи 1965 г. в книге поступлений, вкладчик являлся уже колхозником колхоза «Родина» Селищенского сельсовета Борисоглебского района1.

Находка прошла лишь первичную обработку. Научная ценность ее значительно снижена тем, что монеты не сразу попали в музей. Это вызывает сомнение в целостности клада. Всего А.А. Покудиным было передано 565 русских монет – денег и копеек. Русская копейка равнялась двум денгам и весила 0,68 г. вплоть до 1610 г.2 Более тщательное изучение клада показало, что самая ранняя монета в нем была отчеканена, видимо, в Ярославском удельном княжестве до 1463 г. На одной ее стороне в круговой неразборчивой надписи помещено нечеткое изображение всадника с саблей в высоко поднятой руке. На оборотной стороне едва просматривается человеческая фигура, обращенная влево. Перед ней находится еще одно непонятное изображение. Скорее всего, оборотная сторона была испорчена перечеканкой. Самые поздние монеты – 28 копеек, составившие около 5 % общего числа, вышли из стен монетного двора в царствование Василия Шуйского (1606-1610). Они позволили определить примерную дату зарытия клада. Среди остальных монет 31 экземпляр не поддается определению из-за очень плохой сохранности. Размеры и сильная потертость дают возможность отнести их к XVI в. 341 монета, или более 56% принадлежит чеканке времен Ивана Грозного. 154 денги и 10 копеек выпущены до 1547 г., 34 денги и 122 копейки – после 1547 г., 21 монета того же царствования, но неопределенного номинала. Еще 17 монет-копеек предположительно датируются втор. пол. XVI в. 2 денги и 52 копейки, или около 10% клада отчеканены при Федоре Ивановиче в 1584-1598 гг., 85 копеек, или 15% – при Борисе Годунове в 1598 – 1605 гг., 8 копеек, или 1,4% – при Лжедмитрии I в 1605-1606 гг.

Всего в кладе монет на сумму около 4,5 рублей. Хозяин его не был богатым человеком. Клады размером до 10 рублей принадлежали в основном посадским людям и крестьянам. Их насчитывается почти 60% из числа тех, что были зарыты в период от 1535 до 1613 гг.3 В XVII в. ремесленник в год зарабатывал примерно 3 рубля. Священнику городского монастырского подворья в год платили 4 рубля, московским стрельцам – от 4 до 7 рублей4. Знатным русским дворянам за службу полагались 12 рублей в год5. Клад мог принадлежать представителю любой из этих категорий людей. Однако, в нашем случае обладателем его, скорее всего, являлся крестьянин, торговавший на городском рынке продуктами своего хозяйства. К такому выводу приводит не только место обнаружения клада.

Высока вероятность того, что мы имеем дело с накопленной в течение достаточно продолжительного времени суммой, предназначенной для уплаты податей или какой-то серьезной покупки. Такие деньги всегда клали в кубышку и зарывали близко от дома. Основанием такому предположению служит сравнительно ровный погодный рост суммы клада. Это – весьма условный показатель, так как; к примеру, не было накопления в течение всего полувекового правления Ивана IV. Если такое допустить, то условно на год приходится 6-7 монет. В действительности эта цифра должна быть выше. Область предположений – штука неблагодарная. Мы можем точно утверждать лишь одно: во втор. пол. XVI в. обладатель клада мог иметь не менее 2,5 рублей. На один год царствования Федора Ивановича не приходится и 4 копеек. В конце правления Ивана Грозного и при его сыне Московское государство переживало хозяйственную «поруху», вызванную Ливонской войной и опричниной. Естественно, темп прироста суммы резко снизился. При Борисе Годунове дело несколько поправилось: 12 копеек в год. Цены на хлеб, особенно в неурожайные 1601-1603 гг., значительно выросли, и хозяин клада мог пуститься в спекуляции им, хотя много выручить не мог, поскольку население обнищало. В это время правительство выделило деньги на помощь голодающим и закупало хлеб в провинции по твердым ценам. В течение одного года правления Лжедмитрия I в средневековый «Сбербанк» отложено 8 копеек. Дело снова немного ухудшилось, хотя при Лжедмитрии I оживилась внешняя торговля, увеличился приток в Россию серебра, и стала более интенсивной денежная чеканка. При Василии Шуйском темп накопления опять начал повышаться. Возможно, он удвоился.

Путешественник-иностранец Даниил Принц так описал жизнь русского крестьянина XVI в.: «Их принуждают платить по нескольку денег каждую неделю великому князю и своим господам. Они имеют скот, плоды и, кроме того, что-нибудь из сельских вещей; отказывая себе во всем, они продают их соседним гражданам, а сами вместе с женами и детьми довольствуются черным хлебом, живут очень бедно, одеваются в толстейшее сукно...»6. Собрать быстро сумму в 4,5 рубля, учитывая низкие цены на товары первой необходимости, для крестьянина-торговца было нелегко. Он накапливал ее по крупицам и держал в укромном месте. Ему требовались время и значительные самоограничения. Обычный крестьянский торговый оборот не превышал 1-2 рублей7. В нач. XVII в. четверть ржаной муки (4 пуда) на московском рынке стоила 30 копеек, 1 пуд коровьего масла – 60 копеек, 1 курица – всего 1 копейку, 15 яиц – столько же, за овцу давали 12-18 копеек. Недорого стоила простая одежда. За 30-40 копеек продавали шубу из бараньей овчины, за 50 копеек – сермяжный зипун, за 10-12 копеек – 2 рубахи и пару холщовых портов, от 25 до 50 копеек – пара сапог. А вот чтобы купить 100 трехсаженных бревен, 13 досок и 100 гвоздей на строительство избы, например, отделившемуся сыну, требовалось выложить 7 рублей8. Суммы нашего клада хватило бы на 100 трехсаженных бревен и 4 гвоздя. Не исключен вариант с сельским ремесленником, доходы которых были не выше.

В целом дела владельца клада шли не так успешно, как ему хотелось бы. Об этом отчасти говорит плохая сохранность монет. Многие сильно потерты, деформированы, с утратами. Основными покупателями были простые люди, редко имевшие новенькие монеты, которые чаще оборачивались в более серьезных сделках или отправлялись в сокровищницы богачей. Наш хозяин также опустил бы новенькие копейки в свою кубышку взамен плохих, если бы они у него заводились. Даже монеты Василия Шуйского почти не отличались от более старых экземпляров. Этому есть объяснение. Правительство Василия Шуйского, нуждаясь в деньгах для выплаты жалования служилым людям, усиленно выпускало копейки. Монетный двор работал в авральном режиме, и штемпели быстро изнашивались. Это весьма значительно сказалось на качестве продукции.

Монеты из клада могли быть отчеканены именно такими «сработанными» штемпелями. Значительное окисление, деформации и сколы, возможно, связаны с неблагоприятными условиями его длительного хранения в семье Покудиных.

Невостребованный клад означает внезапную смерть его владельца, не успевшего сообщить о нем родственникам, или гибель всей семьи. В нашем случае это могло произойти не ранее осени 1608 г. На начало 1990-х гг. зафиксировано 117 кладов времени Василия Шуйского, на которые собраны сведения. Впрочем, не все учтены, подобно тому, о котором идет речь, поскольку фиксация началась слишком поздно. На 1606 г. приходится 25% всех кладов, на 1607-1608 гг. – 71%, на 1609-1610 гг. – всего 4%9. Интенсивное кладообразование в первой половине царствования Василия Шуйского было вызвано мощным казацко-крестьянским восстанием в 1606-1607 гг. под руководством Ивана Болотникова и началом в 1608 г. польской интервенции в Россию. Это свидетельство в пользу накопительного характера очень многих мелких кладов, так как до резкого всплеска социальной напряженности деньги были, а затем в результате польского разорения их количество резко уменьшилось. Осенью 1608 г. война, до того бушевавшая в южной половине России, перекинулась на север государства. Осадив Москву, польские интервенты двинули свои отряды по Ярославской дороге, опустошив огромную территорию вплоть до Заволжья. В октябре 1608 г. ими был захвачен и предан огню Ростов10. Недолгая польская оккупация сопровождалась грабежами населения и убийствами. Многие погибли в боях с захватчиками. Среди жертв оккупантов, по всей видимости, оказался и владелец обнаруженных в 1919 г. монет. Мы можем говорить не о зарытии клада, а о примерном времени, когда он таковым стал в буквальном смысле слова, то есть, из накопительной суммы превратился в невостребованное сокровище. Это произошло не ранее осени 1608 г.

Однако не исключено, что клад образовался несколько позднее. Причиной сомнений стала плохая сохранность монет Василия Шуйского. Один вариант объяснения этому факту уже был предложен выше. Но есть и другой. Не исключено, что некоторые монеты отчеканены штемпелями Василия Шуйского, но – интервентами. По крайней мере, такое подозрение вызывают две монеты, которые имеют довольно грубое оформление букв. Такое возможно при условии изготовления копии штемпеля Василия Шуйского или использования старого и изношенного. Впрочем, одна из указанных монет могла быть испорчена перечеканкой, или двойным ударом, что случалось тогда, когда монета, например, «прилипала» к чекану. Поляки занимались подделкой русских монет вплоть до своего поражения в 1612 г., а шведы – до 1617 г., когда был заключен Столбовский мирный договор между Россией и Швецией. Сомнения могло бы рассеять тщательное взвешивание подозрительных экземпляров. Известно, что Василий Шуйский для решения многочисленных финансовых проблем в 1610 г., впервые после денежной реформы 1534 г., установившей вес копейки в 0,68 г., пошел на порчу монеты. Он уменьшил ее вес до 0,64 г. Однако, имеющиеся физические повреждения вряд ли позволят получить точный результат и сделать правильный вывод. Поэтому временные рамки вероятного сокрытия клада могут быть расширены с осени – зимы 1608 г. до начала 1617 г. Это не отменяет предположения о накопительном его характере и принадлежности крестьянину подростовного села. Но в предложенном хронологическом диапазоне мы все же склоняемся к мысли, что клад в последний раз опустился в кубышку накануне или сразу после разгрома Ростова поляками в октябре 1608 г.

  1. Инвентарный номер КП-1662.
  2. Спасский И.Г. Русская монетная система. М., 1957. С. 58.
  3. Мельникова А. Булат и злато. М., 1990. С. 16.
  4. Там же. С. 14.
  5. Скрынников Р.Г. Россия в начале XVII в. «Смута». МЛ 988. С. 246.
  6. Мельникова А. Указ. Соч. С. 9.
  7. Там же. С. 12.
  8. Там же. С. 6, 8.
  9. Там же. С. 60.
  10. Генкин Л.Б. Ярославский край и разгром польской интервенции в Московском государстве в начале XVII в. Ярославль, 1939. С. 69.

Собрание ростовской финифти ХХ в. ГИМ состоит главным образом из двух частей: первая относится к 1920-1950-м, вторая – к первой половине 1970-х гг. Первая – дар 1962 г. исследователя ростовской финифти, автора монографии «Ростовская эмаль» – Игоря Михайловича Суслова1. И.М. Суслов работал старшим научным сотрудником отдела керамики ГИМ. Известно, что в 1950-е годы он серьезно работал над темой, которая отнюдь не ограничивалась ростовской финифтью, но, разрабатывая ее, он также собирал информацию и о ростовских мастерах. Параллельно складывалась его личная коллекция. Результатом этой обширной исследовательской работы стала диссертация на звание кандидата искусствоведения по теме: «Русская ювелирная эмаль (Развитие живописного мастерства в русской эмали XVII – первой половины XIX веков)», защищена которая была в Институте истории искусств Академии наук СССР в 1962 году.

Вторая часть собрания финифти ХХ в. ГИМ – закупки продукции фабрики «Ростовская финифть». В музее, по мнению хранителя О.В. Молчановой, существовала традиция сбора коллекций по месту бытования промысла2 с целью отразить типичное и показать лучшее. Таким образом, в собрании оказались и оригинальные вещи, но в большей степени, это образцы произведений, выпускавшихся небольшими партиями, аналоги которых находятся ныне в других музеях, например, ГМЗ «Ростовский кремль» и музее фабрики «Ростовская финифть» (далее – ФРФ). Произведения 1970-х гг. в подавляющем своем большинстве были приобретены на фабрике. Многие из них сохранили свою фабричную упаковку, типичную для этого времени и товарные ярлыки, что само по себе является дополнительной информацией об истории вещи и ее месте в производственно-экономическом пространстве. Картонные коробочки под размер изделия, оклеены бумагой с характерными «разводами» оранжевой или зеленой гаммы цветов, на крышках которых изнутри бронзовой краской изображен фирменный знак фабрики. Изделия выпускались небольшими партиями и взяты как историко-художественный срез, лучшей на тот момент продукции фабрики. Предполагаемая цель закупки – отразить то время, которое по-иному стало проявляться в ростовской финифти, когда были характерны локальность декоративного пятна, условность и упрощенность цветочного орнамента, штрих-мазок.

Если первое поступление финифти представляет несомненный научный интерес, то второе, скорее, видимо, следует рассматривать как вспомогательный материал, необходимый для уточнения атрибуций коллекций этого периода из других музеев, в частности ГМЗРК и музея ФРФ. Поэтому основное внимание уделим первой части.

Коллекция И.М. Суслова весьма оригинальна, в ней представлен ряд своего рода уникальных вещей. Нам известно, что в послевоенные годы артель выпускала в основном броши. Знаем также, что образцы их сочиняли сами художники и решением собственного, настроенного весьма лояльно художественного совета их принимали для дальнейшего тиражирования. Писали, кому что нравилось. Знаем также, что «процветала» курортная тематика, но образцов пластин для таких брошей в ростовских и ярославских музеях почти не сохранилось. И.М. Суслов, на наше счастье собрал, возможно, лучшие авторские вещи. Поэтому настоящий раздел коллекции ГИМ, хотя и сравнительно невелик, но представляет для нас несомненный интерес. На большей части контрэмали пластин имеются фамилии авторов, нанесенные фиолетовыми чернилами. Ни в одном музее России пластины для финифтяных изделий первой механической артели не сохранились в такой полноте.

Достаточно трудно определить руку художника в «массовке»: так как массовую продукцию все пишут приблизительно одинаково скоро, не слишком прописывая детали, иначе ничего не заработаешь (работа сдельная). Промысел еще не обрел своего лица, и яркого стиля, общество почти не проявляло заинтересованности, школу закрыли еще в 1931 г.3, что в условиях советской системы государственности, где труд надомников и индивидуальных частных мастерских был сведен к нулю, означало обречь традиционное ремесло на вымирание.

В пластинах из коллекции И.М. Суслова едва уловимы черты, в которых проявлялись свойства индивидуального характера художника, его личная манера письма. У ведущих художников 1950-х гг. М.М. Кулыбина, Н.М. Хрыкова, А.М. Кокина, в то время определились свои любимые сюжеты. Так, у Михаила Михайловича Кулыбина – пейзаж среднерусской полосы с березками, малой речкой, написанные хотя и сочными, но не слишком броскими красками. Николай Михайлович Хрыков предпочитал более мужественные образы, например, памятник орлу в Пятигорске4 – лично им разработанный сюжет (рис. 1). Об этом говорила мне и показывала его работы Н.Н. Старчикова5. Анатолий Михайлович Кокин – изящный, артистичный и чуткий художник: тонкость кисти и культура наложения мазка заметны и в «массовке».

Нина Николаевна Старчикова добротно писала, главным образом, цветы, но и не только. В коллекции ГИМ оказался написанный ею морской пейзаж6 (рис. 2). Нина Николаевна человек энергичный и волевой, позже в 1956-1958 гг. она, возглавляя артель, не раз спасала ее от произвола начальства и чиновничества.

Если нам был известен целый ряд произведений этого периода вышеназванных мастеров, то работ других художников, например Ивана Андреевича Шумакова (рис. 3), Маргариты Геннадиевны Поповой, этих лет, мы не знали вовсе. М.Г. Попова (в замужестве Акуличева) писала цветы и морские пейзажи. Оказывается, и М.М. Кулыбин, и Н.Н. Старчикова, и М.Г. Попова, и А.М. Кокин также писали морские пейзажи. Ни будь этой маленькой коллекции И.М. Суслова, мы, наверное, никогда бы не узнали, как они выглядели.

Неожиданно, благодаря этому собранию, мы находим подтверждение воспоминаний Н.Н. Старчиковой, И.И. и В.В. Солдатовых: художники были весьма свободны в сюжетах. В 1930-е и послевоенные годы писали, кто что хотел (существовала лишь комиссия по приему продукции), но в начале 1950-х гг. артель стала работать по образцам и проводить художественные советы.

Обратимся к истории. После Великой Отечественной войны в 1945 году при содействии Главного управления промыслов при Совете министров РСФСР (Главхудожпром) артель «Возрождение» открывается вновь, но не в качестве самостоятельной единицы, а как часть первой механической артели, в том же доме по ул. К. Маркса, 17, напротив драматического театра. В артели помимо финифти были велосипедный, жестяной, слесарный, позднее литейный цехи и часовая мастерская.

В финифтяном цехе мастеров было всего шесть человек, старший – Н.М. Хрыков7. Николай Михайлович после войны с трудом собирал художников, вспоминает Н.Н. Старчикова. Живописцы работали на втором этаже, а на первом – ювелиры. Помещение было маленьким, работали в три смены. Выпускали как и до войны броши в гладкой медной и латунной оправах, затем их серебрили или золотили8. Условия работы и организация труда в артели после войны, продолжали быть примитивными: механизации никакой, обжигали кустарным способом, не хватало качественных материалов, оправа изделий оставалась гладкой.

Налаживать поступление эмалей в Ростов из артели Ленэмальер9, Дулево помогал Главхудожпром, который назначил в 1947 г. «техноруком» артели искусствоведа А.Д. Галядкина10. Последний активно содействовал снабжению артели эмалью, обучению ростовских мастеров ювелирному делу в Красном Селе и в целом позитивно влиял на дальнейшее развитие финифти. Первыми поехали учиться три девушки, среди которых была известный впоследствии ювелир Валентина Васильевна Солдатова. А.Д. Галядкин видел, что скань для финифти открывает большие возможности, «финифтяная пластинка найдет, наконец, для себя место», – писал он. Несмотря на трудности, был построен новый муфель11, предполагалось сделать и плавильную печь12. Сбыт продукции был очень плохим, никто не брал финифть по договору13, было очень тяжело, пришлось выбросить брошки в пруд перед Спасо-Яковлевским монастырем14. Но благодаря успешному участию отдельных художников в выставках и освоению ювелирами артели филиграни, финифть в начале 1950-х гг. стали понемногу признавать15. Тормозили лишь беспредельный произвол и профессиональное непонимание со стороны руководства 1-й механической артелью16. Пластины для брошей по-прежнему приходилось обжигать на дровах в голландской печи, с небольшим вставным сводом, непосредственно в помещении живописного цеха. Обжиг своей работы производил каждый мастер самостоятельно. В дни обжига в помещении распространялся сильный угар17. В прессе тех лет неоднократно поднимался вопрос о проблематичном положении дел финифти при 1-й механической артели. И только лишь 24 сентября 1956 года финифтяной цех при первой механической артели становится, наконец, самостоятельной артелью «Ростовская финифть»18, на одном из собраний которой председателем избирается художник Нина Николаевна Старчикова. Но это было позже, а пока, в конце 1940-х – начале 1950-х гг. артель продолжала выпускать броши в гладких ободках, но после 1952 г. перешла на скань. Связано это было с разработками московского художника Шлякова Павла Фирсовича19. Сканый узор на ручке предложила Вера Бурнос20 – выпускница Московской школы художественных ремесел21.

В начале 1950-х гг. артель переехала в центр. На площади помещение было больше, в распоряжение артели поступили и гаражи, находившиеся в этом же здании. Там впоследствии разместился гальванический цех и обжиг. Муфель сначала отапливался мазутом, а позже живописцы обжигали пластины в электропечах. Художники были все молодые, любили пошутить22, часто фотографировались на валах. Праздники проводили дружно и весело. Была своя библиотека и гитара, на которой играли А.А. Цыбашова, Н.М. Хрыков и Н.А. Карасев. Хрыков играл и на балалайке. В перерыв играли на валах в волейбол. В артели была спортивная группа, футбольная команда, которая участвовала в городских соревнованиях и даже завоевывала призы. Это время запечатлено на фото от 19 апреля 1956 г. (рис. 4)

Рис. 4. «На валах». Фото 1956 г. 1 ряд сверху (слева направо): Строчков А., Одинцов В., Акуличева (Попова) М.Г., Орлова Г.В., Старчикова Н.Н. 2 ряд: Лаврентьев А.А., Горский В.В., Леонтьев А.А., Солдатов И.И., Кокин А.М., Кулыбин М.М. 3 ряд: белодел Левский Е., живописец Нуль Г., Андрианов.

На этой фотографии изображены художники всего лишь четыре-пять лет назад написавшие многие из пластин, рассмотренных нами выше. Финифть, подаренная И.М. Сусловым, сравнительно немногочисленна, но она позволяет нам видеть «чистый» срез истории искусства ростовской финифти конца 1940-х – начала 1950-х гг. (за исключением единичных предметов 1920-1930-х гг.). В нее входят главным образом пластины-заготовки для брошей и пудрениц 1952-1953 гг., несколько значков и пластин второй половины 1940-х гг. Всего 27 единиц, не считая образки Сергея Дмитриевича Воронова, написанные, скорее, до, но не исключено, что и после революции23. Предполагая это, основываюсь на воспоминаниях ныне покойной Александры Александровны Цыбашовой24, лично знавшей С.Д. Воронова и работавшей вместе с ним. Она вспоминала, что у Сергея Дмитриевича был прекрасный бас, что в 1930-е годы он вместе с ней пел в Николо-Вспольинской церкви и писал образки для Успенского собора. Как дополнительный штрих к образу художника Сергея Дмитриевича Воронова уместно будет вспомнить прекрасный гризайльный портрет из экспозиции ГМЗРК – брошь с изображением Любови Ивановны Голубевой-Архиповской25 1936 года.

Среди политически нейтральных пейзажей, цветов, выделяется двойной портрет Ленина и Сталина, исполненный в 1930 г.26 В нем отразилось своеобразие менталитета мастера, который старательно выписывал известные черты, стремясь к портретному сходству. Из художников этого времени особым рвением к созданию произведений с политической окраской отличался Николай Александрович Карасев. Талантливый художник, ему, как и почти всякому другому смертному хотелось славы, выделиться из толпы. 1930-1940-е гг. и середина ХХ века – время во многом трагедийное и для отдельной творческой личности, и для промысла в целом. Хотя сами люди этого старались, видимо, не замечать: пели за работой, веселились после работы, занимались спортом, играли на музыкальных инструментах. Атмосферой ментальной двойственности, которая пронизывала все советское общество, полной грудью дышали и мастера ростовской финифти.

Вторая часть коллекции датируется первой половиной 1970-х годов, в ней есть и авторские, и безымянные вещи, характеризующие ушедшую эпоху, например, панно «Лозунги революции»27 (рис. 5).

Коллекция в целом состоит из двух отдельных, внешне никак не связанных между собой по мотивам комплектации поступлений предметов. Ни до, ни после, финифть в ГИМ не поступала. Благодаря именно этому обстоятельству и скрупулезности сотрудников фондов, занесших ее в инвентарь, она сохраняет чистоту двух временных срезов – начал 1950-х и 1970-х гг., по которым становится возможным установить некоторые не вполне достоверные датировки в собраниях других музеев. И в этом смысле будущим исследователям, опираясь на небольшую коллекцию ГИМ, будет намного спокойнее и надежнее атрибутировать другие работы. В этом заключается еще один аспект практической научной ценности рассматриваемой коллекции.

Рис. 4. «На валах». Фото 1956 г.
1 ряд сверху (слева направо): Строчков А., Одинцов В., Акуличева (Попова) М.Г., Орлова Г.В., Старчикова Н.Н.
2 ряд: Лаврентьев А.А., Горский В.В., Леонтьев А.А., Солдатов И.И., Кокин А.М., Кулыбин М.М.
3 ряд: белодел Левский Е., живописец Нуль Г., Андрианов.
  1. Суслов Игорь Михайлович, род. в Москве 26 ноября 1917 г. Учился в Московском текстильном институте на художественном факультете. Участвовал в Великой Отечественной войне (1941-1946). Награжден орденом Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За взятие Кенигсберга» и «За Победу в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.». В 1946-1951 гг. учился в Московском городском педагогическом институте им В.П. Потемкина на художественно-графическом факультете. В 1951-1954 гг. был аспирантом Московского научно-исследовательского института художественной промышленности (НИИХП). В 1962 г. присуждена ученая степень кандидата искусствоведения. С 06.12.1954 г. работал научным сотрудником отдела керамики ГИМ. В 1962 г. переведен на должность старшего научного сотрудника этого же отдела. В сентябре 1963 г. перешел на работу в НИИХП. За предоставленные сведения благодарю И.В. Воскресенскую, сотрудника научно-ведомственного архива ГИМ (архивная справка № 9 от 01.11.2002).
  2. Пользуясь случаем, выражаю О.В. Молчановой глубокую признательность за живое участие в моей работе.
  3. Правда в 1939 г. открылась профессиональная школа художественной росписи по финифти, которая просуществовала лишь до середины 1941 г. См.: ГАРФ. А-5448. Д. 1338. Л. 1-3.
  4. ГИМ, эм 4020.
  5. Архив автора.
  6. ГИМ, эм 4025.
  7. РФГАЯО. Р. 1130. Оп. 1. Д. 58. Л. 1. Архив Тюниной М.Н., воспоминания Н.Н. Старчиковой.
  8. Воспоминания Н.Н. Старчиковой.
  9. ГАРФ А-397. Оп. 1. Д. 83. Л. 17, 18.
  10. ГАРФ. А-397. Оп. 1. Д.83. Л. 32.
  11. Там же. Л. 43, 44.
  12. Там же. Л. 50.
  13. ЦГАЭ. Ф. 8090. Оп. 1. Д. 733. Годовой отчет за 1949 г. Л.21. «Артель затоварилась финифтяными изделиями на 124 т.р… Выполняя предложения старшего инспектора правление артели… реализовало на 100 т.р. финифтяных изделий». Л. 51.
  14. Воспоминания И.И. Солдатова, В.А. Миронова. Архив автора.
  15. Воспоминания Н.Н. Старчиковой.
  16. Давно назрел вопрос об организации гальванического цеха. Из-за его отсутствия финифтяные изделия приходилось отправлять для золочения металлических ободков в Костромскую область. Исполком Ростовского горсовета уже давно выделил помещение под гальванический цех, но по каким-то бюрократическим проволочкам оно не было освоено. «Руководство Ростовской 1-й Мех. Арт. и Яроблметаллопромсоюз до сих пор не поняли значения постановления СНК РСФСР от 13. IV-44 г. за № 469 «О восстановлении и расширении народно-художественных промыслов» и не хотели перейти к выпуску высоко-качественной финифти.
  17. ГАРФ. А-397. Оп.1.Д.83. Л.55.
  18. РФГАЯО. Р-1409. Оп. 1. Д. 6. Л. 6.
  19. Шляков Павел Фирсович, был репрессировал и жил какое-то время в Ростове, придумал ювелирную оправу зеркальца с ручкой.
  20. Воспоминания В.В., И.И. Солдатовых и Н.Н. Старчиковой. Архив автора.
  21. Сообщено М.А. Тоне. Архив автора.
  22. Воспоминания Н.Н. Старчиковой.
  23. Воронов С.Д. Дробницы религиозного содержания. 1880-1990-е гг. Медь, живопись по эмали. ГИМ 98043/4-18 эм 4005-4019.
  24. Архив автора.
  25. ГМЗРК. Ф-1993.
  26. ГИМ, эм 4032.
  27. ГИМ, сп-205.
Приложение

Каталог коллекции ГИМ

Каталог состоит из двух самостоятельных разделов:
1. Коллекция И.М. Суслова (поступление 1962 г.)
2. Поступление сер. 1970-х гг.

Руководствуясь соображением целесообразности, мы не стали объединять одну и другую части коллекции в единый список по алфавиту, иначе нам пришлось бы нарушить естественную цельность одного и другого разделов.

Материал располагается по алфавиту: первая фамилия автора живописи, вторая – ювелира. После названия вещи обозначена дата ее создания (слово «год» не указано); затем – материал, техника живописи и оправы, размеры даны в сантиметрах. Далее указаны инвентарный номер хранения, источник и дата поступления. Ниже приводятся известные нам ссылки на аналогичные произведения из других музеев России.

Коллекция И.М. Суслова (поступление 1962 г.)

Евдокимова А.П.
Пластина круглая (для крышки пудреницы). Втор. пол. 1940-х – перв. пол. 1950-х
Медь, живопись по эмали. d-4,4
ГИМ 98043/46 эм 4050

Карасев Н.А.
Пластина. 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-3,6
ГИМ 98043/25 эм 4026

Кокин А.М.
Пластина «Морской пейзаж с пароходом». 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,5
ГИМ эм4022

Кокин А.М.
Пластина. 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,4
ГИМ 98043/22 эм 4023

Кокин А.М.
Пластина «Тюльпаны». 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-6,7
ГИМ 98043/33 эм 4037

Кулыбин М.М.
Пластина круглая (для зеркальца). 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,4
ГИМ 98043/34 эм 4038

Кулыбин М.М.
Пластина «Берег моря». 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,3
ГИМ 98043/23 эм 4024

Неизвестный художник.
Пластина «Букет». Втор. пол. 1940-х
Медь, живопись по эмали. d-6,4
ГИМ 98043/48 эм4052

Неизвестный художник
Значок юбилейный. 1920-е
Медь, живопись по эмали, картон. d-3,2
ГИМ 98043/27 эм 4031

Неизвестный художник
Портрет Ленина и Сталина. 1930
Медь, живопись по эмали (гризайль). 3,9х5,4 (овал)
ГИМ 98043/28 эм 4032

Неизвестный художник
Пластина для броши. 1930
Медь, живопись по эмали. 2х5 (овал)
ГИМ 98043/29 эм 4033

Неизвестный художник
Пластина «Портрет девушки». Втор. пол. 1940-х – перв. пол. 1950-х
Медь, живопись по эмали. 4,8х3,5(овал)
ГИМ 98043/49 эм 4053

Неизвестный художник.
Пластина с портретным изображением. 1920-1940
Медь, живопись по эмали. 3,5х2,5 (овал)
ГИМ 98043/50 эм 4054

Неизвестный художник
Значок круглый. 1920-е
Медь, живопись по эмали, латунь. d-3,3
ГИМ 98043/26 эм 4027

Попова М.Г.
Пластина круглая (для крышки пудреницы). 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-6,7
ГИМ 98043/31 эм 4035

Попова М.Г.
Пластина круглая (для крышки пудреницы). 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,3
ГИМ 98043/37 эм 4041

Попова М.Г.
Пластина «Берег моря». 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,4
ГИМ 98043/20 эм 4021

Попова М.Г.
Брошь. 1952-1953
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, золочение. 3х5,6
ГИМ 98043/38 эм 4042

Солдатов И.И.
Пластина для броши. 1952-1953
Медь, живопись по эмали. 4,1х2 (овал)
ГИМ 98043/39 эм 4043

Старчикова Н.Н.
Пластина «Берег моря». 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,3
ГИМ 98043/24 эм 4025

Старчикова Н.Н. 1952-1953
Пластина круглая (для крышки пудреницы). 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-6,7
ГИМ 98043/30 эм 4034

Хрыков Н.М.
Пластина круглая (для крышки пудреницы). 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-6,7
ГИМ 98043/32 эм 4036

Хрыков Н.М.
Пластина. 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,3
ГИМ 98043/19 эм 4020

Шумаков И.А.
Зеркало. 1952-1953
Медь, живопись по эмали, скань. 8,7х4,4х0,5
ГИМ 98043/36 (5) эм 4039

Шумаков И.А.
Пластина «Берег моря». 1952-1953
Медь, живопись по эмали. d-4,3
ГИМ 98043/21 эм 4040

Поступление середины 1970-х гг.

Алексеев А.Г. – автор образца. Исполнение А.А. Хаунова
Коробочка «Материнство». 1974
Медь, живопись по эмали, латунь. d-4; h-2,3
На лицевой стороне эмали справа внизу подпись: «ХА 74»
ГИМ 103368/12 сп-210
Поступление 1975 г., ФРФ
Аналог – коробочка «Летнее утро». 1978 г., ГМЗРК, ф-75

Алексеев А.Г., Солдатова В.В. – авторы образца.
Серьги «Кокошник». 1972
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 5,3х3
ГИМ 103368/1 лу 4907
Поступление 1974 г., ФРФ
Аналог – ГМЗРК, ф-2095/1-2

Алексеев А.Г., Солдатова В.В.
Брошь «Дружина». 1972
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 4,5х5,7 (ов.)
На контрэмали по центру сверху подпись: «В. Солдатова А. Алексеев. 72 г.»
ГИМ 103368/10 лу 4903
Поступление 1974 г., ФРФ
Аналог – ФРФ, № 458

Жгарева В., Шаров В.А. (авторы образца)
Колье «Роза».Перв. пол. 1970-х
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 12,5х5
ГИМ 103368/5 лу 4898
Поступление 1974 г., ФРФ

Куландин Н.А. – автор образца
Панно «Чаепитие». 1974
Медь, живопись по эмали, скань, серебрение, оксидирование. 6х5,5
На лицевой стороне эмали справа внизу подпись А.Г. (Л.Г.)?
ГИМ 103368/7 сп-206
Поступление 1975 г., ФРФ

Куландин Н.А., Солдатова В.В. – авторы образца
Серьги «Бочата». 1974
Медь, живопись по эмали, скань, золочение. 1,7х1,5 (овал); h-1,3
ГИМ103368/9 лу 4902
Поступление 1974 г., ФРФ
Аналог – ГМЗРК, ф-2092/1-2

Неизвестный художник
Панно «Лозунги революции». Нач. 1970-х
Медь, живопись по эмали, дерево. 20,7х16,5
ГИМ 10368/11 сп-205.
Поступление 1975 г., ФРФ

Одинцов В. А. – автор образца.
Зеркальце «Покров на Нерли». 1974
Медь, живопись по эмали, скань, серебрение, оксидирование.11х4,7 (овал)
ГИМ103368/13 сп-208
Поступление 1975 г., ФРФ

Початухин В.В.
Шкатулка с изображением мавзолея Ленина. 1970
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 6,9х8,8х2
ГИМ 103728 сп-761
Приобретена в 1975 г. у автора

Солдатов И.И. – автор образца
Зеркало. 1974
Медь, живопись по эмали, латунь. d-5; h-0,6
ГИМ 103368/16 сп-207
Поступление 1975 г., ФРФ

Солдатовы В.В. и И.И.
Брошь круглая. 1972-1975
ГИМ 103368/2 лу 4901 (комплект с серьгами № лу-4904)
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование d-3,6
Поступление 1974 г., ФРФ

Солдатовы В.В. и И.И.
Серьги «Ромашки». Нач. 1970-х
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование 2,7х2,3
ГИМ 103368 лу 4904.
Поступление 1974 г., ФРФ

Солдатовы В.В. и И.И.
Подвеска. 1974
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. L-28,5; d-4,7.
ГИМ 103368/13 лу 4906
Поступление 1974 г., ФРФ
Аналог – ГМЗРК, ф-15

Солдатовы В.В. и И.И. – авторы образца
Кольцо. Перв. пол. 1970-х
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 2,6х2,3.
ГИМ 103368/17 лу 4897
Поступление 1974 г., ФРФ

Солдатовы В.В. и И.И. (?)
Кольцо продолговатое, безразмерное. Перв. пол. 1970-х
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 2,8х2,4
ГИМ 103368/6 лу 4899
Поступление 1974 г., ФРФ

Солдатовы В.В. и И.И. (?)
Серьги круглые. 1974
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 4,8х3,1
ГИМ 103368/1 лу 4900 1,2
Поступление 1974 г., ФРФ

Тихов А.В. , Солдатова В.В.
Брошь «Гармония». 1974
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 6х3,5
ГИМ 103368/14 лу 4905
Поступление 1974 г., ФРФ

Хаунов А.А., Солдатова В.В. – авторы образца
Коробочка «Вид Ростова Великого». 1974
Медь, живопись по эмали, скань, зернь, серебрение, оксидирование. 3х6,6х1,9
На лицевой стороне внизу справа подпись: Л.А. (?А.А.)
ГИМ 103368/4 сп-209
Поступление 1975 г., ФРФ

Наряду с документами музея Оружейная палата, кремлевских монастырей, соборов и церквей в отделе рукописных, печатных и графических фондов (ОРПГФ) Музеев Московского Кремля хранится немало личных фондов бывших сотрудников учреждения, а также лиц, связанных с Кремлем, его памятниками и собраниями ценностей. Особое место среди них занимает фонд № 30 – «Документальные коллекции современных ювелиров», также относящийся к источникам личного происхождения. Фонд образован в 1991 г. при непосредственном содействии зав. сектором русского художественного металла И.Д. Костиной. В его состав входят фотографии и автобиографии ювелиров, перечни их работ, статьи, каталоги, афиши, плакаты, буклеты, письма, знакомящие с творческими свершениями и планами, открытки и эскизы произведений и т.д. Фонд поставлен на государственный архивный учет, в настоящее время он насчитывает 592 единицы хранения 1960-2001 гг., поступившие от 76 фондообразователей, на документы каждого из которых имеется отдельная опись.

Имеющиеся документальные коллекции неравноценны. Некоторые из них представлены всего несколькими единицами хранения, другие насчитывают десятки и даже более сотни дел, знакомящих с ведущими направлениями в развитии ювелирного искусства конца ХХ – начала ХХI вв. Любопытно отметить, что несколько художников-ювелиров сейчас являются гражданами других государств – Литвы, Эстонии, Киргизии, Казахстана, Молдовы и т.д. Российские фондообразователи также представляют самые различные регионы России – Москву, Санкт-Петербург, Екатеринбург, Кострому, Челябинск и т.д. Значительное место среди них принадлежит жителям ростовской и ярославской земли, документы которых и стали объектом данного небольшого исследования.

Уроженец г. Ростова Валерий Дмитриевич Кочкин после окончания Московского художественно-промышленного училища им. Калинина в 1979 г. поступил на фабрику «Ростовская финифть». С 1980 г. он участвовал в различных выставках в Москве, Красноярске, Коломне, Киеве, в Оксфорде в Англии. С 1987 г. он член Союза художников СССР, теперь России. Работы В.Д. Кочкина представлены в музеях нашей страны – Русском музее в Санкт-Петербурге, Ярославском государственном художественном музее, Владимиро-Суздальском музее-заповеднике и других, есть они и в Музеях Московского Кремля, а в ОРПГФ хранятся его автобиография, фотография и письмо с уточнением датировки ряда произведений1.

Судьба другого художника, Владимира Павловича Грудинина, также связавшего свою трудовую деятельность с фабрикой «Ростовская финифть» в 1979 г., после окончания Художественного училища миниатюрной живописи в поселке Холуй Ивановской области, известна нам по его автобиографической справке, поступившей в Музеи Московского Кремля вместе с ювелирными изделиями2. С 1980 г. его работы также стали экспонироваться на выставках в Рязани, Туле, Красноярске, Владимире, Москве, в том числе и в Оружейной палате. В 1984 г. В.П. Грудинин был принят в Союз художников СССР. Для него характерно обращение к теме истории Руси, ее традициям, былинам, что нашло отражение в таких работах, как «Алеша Попович и князь Василько», «Илья Муромец и Соловей-разбойник», складень «Прощание». Нередко мастер черпает вдохновение в красотах природы и родного города. Так родилась коробочка «Ростов». Лучшие его работы приобретены музеями Санкт-Петербурга, Омска, Владимира, Москвы и, конечно, Ростова Великого.

Произведения Александра Васильевича Тихова находятся в многочисленных музейных и частных собраниях как в России, так и за ее пределами. Представлены они и в Оружейной палате. Документальная коллекция Александра Васильевича насчитывает 7 единиц хранения. Это автобиографическая справка, составленная в 1992 г., личные фотографии различных лет*, слайды и эскизы работ, письма, статья о его творчестве. А.В. Тихов родился 12 сентября 1948 г. в г. Петровске Ярославской области, окончил Федоскинскую школу миниатюрной живописи в 1970 г., после чего пришел на фабрику «Ростовская финифть», с середины 1970-х гг. участвовал в многочисленных выставках в Москве, Владимире, а также за границей. В 1990 г. созданная им брошь «Тихий вечер» была удостоена 1-й премии республиканского конкурса в Москве, а в следующем, 1991 г., состоялась выставка его работ в Московском Кремле. В том же году художник стал лауреатом премии ВЦСПС. В интервью, данном им газете «Ростовский вестник» 14.09. 1991 г., Александр Васильевич признался, что «...главное для него – это не чины и регалии, главное – возможность трудиться с полной отдачей сил, причем творчески»3.

Особую ценность представляют его эскизы разных лет, с 1970-х по 1990-е гг. Многие из них, как, например, эскиз плакетки «Гаданье», так и не были воплощены в жизнь. Позволяют эскизы судить и о творческом росте эмальера. Так, если в 1970-х гг. в его работах заметно влияние федоскинской росписи с ее отточенной красивостью, четкостью линий и сказочными сюжетами, то постепенно он находит свою собственную манеру. Его работам присущи мягкие, плавные линии, приглушенные тона, столь созвучные средней полосе России. Как говорил сам художник: «Делаю акварельные эскизы, в основном это зарисовки с натуры»4. Целая серия произведений появилась благодаря этим зарисовкам, сделанным Тиховым на берегу р. Сары в с. Деболовском. «Село находится в исключительно живописном месте. Протекает речка, на берегу которой, на высоком берегу, стоит церковь, построенная еще при Иване Грозном», – так рассказывает он об эскизах, присланных в Музеи Московского Кремля5. На ряде фотографий запечатлены его работы, ныне находящиеся за пределами России. Но к радости того, что его произведения приобретаются, примешивается легкая грусть. Так, после того, как в начале 1990-х гг. три его панно были куплены послом Великобритании, Александр Васильевич признается, что все же свои работы он «...хотел бы видеть в наших русских музеях». Так документальные источники позволяют не только иметь более полное представление о творчестве мастера, но и судить о нем как о человеке.

Имя замечательного ювелира и художника Николая Нужина, вероятно, хорошо известно многим. Он приехал в Ярославль в 1982 г. после окончания Красносельского училища художественной обработки металлов, учителем его был замечательный педагог, Заслуженный художник России П.И. Чулков. Первые работы Нужина были выполнены в традиционной манере красносельских ювелиров, но постепенно, осваивая все новые и новые секреты мастерства, он выработал свой неповторимый творческий почерк. Тонкое понимание используемого материала, будь то камень, металл, перламутр или дерево, безукоризненный вкус, чувство формы, легкость, раскованность, а порой и мягкий юмор – вот основные черты, присущие работам Николая Александровича. Несмотря на довольно широкий ассортимент ювелирных украшений, сам художник отдавал предпочтение броши, из-за многообразия форм дающей максимальную свободу для фантазий и новаторских решений. В своих изделиях мастер использовал природные камни, жемчуг, янтарь, золото, медь, серебро, дерево, но самый любимый его материал был все-таки перламутр, мерцающий, загадочный, хрупкий, требующий особого умения. «Николай Нужин много и разнообразно использует богатые художественные возможности перламутра, неверный постоянно меняющийся цвет его, неровную фактору, вогнутые и выпуклые поверхности раковин»,- так писала о нем искусствовед Л. Константинова6. Работал ювелир и с эмалью. В 1980 г. на 2-й выставке «Ювелирное искусство художников России» он представил серьги «Русские», выполненные в технике оконной эмали по скани. Созданные им позже пейзажные композиции в технике горячей эмали – «Град Китеж», «Ночь», «Весна» и другие завораживают плавностью, текучестью линий и мягким переходом цветовых оттенков. В конце 1990-х годов выставки его работ состоялись в Бельгии, Германии, Франции, Японии, а в 1999 г. в выставочном зале Звонницы Московского Кремля состоялась его персональная выставка. Многие его произведения приобретались музеями России и в частные собрания за рубежом. Казалось, художник находился в самом расцвете творческих сил, но жизнь его вскоре оборвалась. Документальная коллекция Николая Нужина в нашем музее насчитывает всего пять единиц хранения. Это два каталога «99 брошей Николая Нужина» (Ярославль, 1996) и «Николай Нужин. Ювелирные украшения, эмаль» (Ярославль, 1997), календарь на 1997 г. с фотографиями его произведений, статья В. Бодрова «Наши оружейники и ювелиры в Москве» из газеты «Ярославская неделя» от 25 .08. 1998 г., рассказывающая о конкурсе «Наши имена», организованном Государственным Историческим музеем, Оружейной палатой и независимыми российскими профсоюзами. Так, в номинации «Ювелирная пластика» первую премию получила коллекция Нужина, одержавшая победу над работами из мастерской известного петербургского ювелира А. Ананова. Сохранились и фотографии Николая Александровича, сделанные в 1999 г. в фонде серебра в нашем музее незадолго до открытия его персональной выставки.

Уроженка г. Ярославля Лилия Вячеславовна Ситникова после окончания отделения филиграни в Московской школе художественного ремесла по профессии «мастер ювелирного филигранного дела», а также скульптурного отделения Московского технологического института в 1962 г. два года преподавала в Красносельском училище художественной обработки металла, а с 1964 г. работала в Комбинате прикладного искусства в Москве. С 1965 г. она участница многочисленных выставок, как российских, так и зарубежных – в США, Германии, Швеции и т.д., неоднократно получала дипломы и медали за свои произведения. С 1971 г. она член Союза художников СССР. Работы Л. В. Ситниковой представлены в 22-х музеях России, в том числе в Оружейной палате и Государственном Историческом музее в Москве, а также в центре производства горячих эмалей – г. Кечкемете в Венгрии. Часть документальных материалов Ситникова передала в архив музея. Это анкета, заполненная ею для энциклопедии «Русское декоративно-прикладное искусство», фотографии работ, буклет выставки в Венгрии, но особую ценность представляет творческий дневник художницы7. На его первых страницах приведена подробная автобиография с перечнем выставок, где экспонировались ее работы с 1965 по 1990 гг., список музеев, где они находятся, личная фотография. Остальная часть тетради содержит, на наш взгляд, просто уникальную информацию. Здесь помещены фотографии и рисунки – эскизы многочисленных ювелирных изделий разных лет, с подробными аннотациями и пояснениями автора. Так, мы узнаем о материале, из которого изготовлены предметы, о ювелирной технике, дате создания, кем и когда они были приобретены, где экспонировались, какую получили оценку специалистов. Нередко Ситникова раскрывает и историю их создания – побудительные мотивы, трудности, обращает внимание на экспериментальный характер, освоение новых приемов и секретов мастерства. Например, такое пояснение мы находим под фотографией комплекта «Летний» 1974 г., представленном в Доме творчества в Паланге: «В то время никто горячие эмали (Дулевские) на нейзильбер не накладывал... Эта работа экспериментальная. Задача эксперимента была: положить горячие эмали на нейзильбер или мельхиор. Работа в металле была выполнена в Москве, а когда я поехала в творческую группу в Палангу, я случайно их захватила с собой. В г. Клайпеда нас повели на экскурсию в комбинат художественного фонда, и я там увидела оборудованный цех для горячих эмалей, которой покрывают значки... Я страшно обрадовалась и стала ездить каждый день с утра в г. Клайпеду и стала накладывать эмали на свои работы... Это моя первая работа с горячими эмалями...»8. Л.В. Ситниковой принадлежат не только ювелирные изделия с вкраплениями эмали, не менее интересны и ее серии работ в стиле палехской миниатюры, названные самим автором «Палехский период». Это коробочки «Времена года», «Осень», «Набережные реки Москвы» и другие.

Говоря о российских мастерах – эмальерах, нельзя не сказать хотя бы несколько слов о петербургских художниках Леониде Эфросе и Алексее Максимове, чьи работы и документы также представлены в Московском Кремле9. Так, Леонид Эфрос, предпочитающий жанр миниатюры на эмали, посвятил часть своих произведений героям Отечественной войны 1812 г., генералиссимусу Александру Васильевичу Суворову и другим историческим деятелям. Из работ Алексея Максимова наиболее известна серия «Королевский портрет», где на эмалевых миниатюрах художник запечатлел представительниц королевского дома Великобритании. Выпущен набор открыток с изображением миниатюр, выполненных в нежных, серовато-голубоватых и розоватых тонах. Произведения Максимова и Эфроса экспонировались и в России, и за ее пределами, многие из них находятся в ведущих музеях Москвы и Санкт-Петербурга, а также за рубежом. Для их творчества характерна более холодноватая, изысканная гамма голубых, белых, сероватых тонов, перекликающаяся с обликом города на Неве. Как говорил Алексей Максимов в одном из интервью: «Работа с эмалью – это общение с вечностью, металлическая пластина и порошок цветного стекла, работа художника и стихии огня – рождение нового живого организма необыкновенной тверди, способной отражать из глубины своей лучи света, немеркнущей через века, как не меркнут византийские, русские, европейские эмали давних столетий»10.

Комплектованием личных фондов современных художников-ювелиров занимаются не только Музеи Московского Кремля, но и в других музеях. Документальные материалы дополняют коллекции ювелирных украшений и дают немало ценных сведений об их авторах, а иногда даже позволяют уточнить датировку и название отдельных произведений.

* Автор приносит благодарность сотруднице Государственного музея-заповедника «Ростовский Кремль» Пак В.Ф. за фотографию А.В. Тихова.
  1. См.: ОРГФ Музеев Московского Кремля. Ф. 30. 2
  2. Оп. «Кочкин В.Д.». Д. 1-2.
  3. См.: Там же. Оп. «Грудинин В.П.». Д. 1.
  4. Там же. Оп. «Тихов А.В.». Д. 6. Л. 2.
  5. Там же. Д. 4.
  6. Там же. Оп. «Нужин Н.А.» Д. 2. Л. 3.
  7. Там же. Оп. «Ситникова Л.В.» Д. 1-2.
  8. Там же. Д. 1. С. 16.
  9. Там же. Оп. «Эфрос Л.» и «Максимов А.».
  10. Алексей Максимов. Эмаль. Графика. Каталог выставки. Л., 1990. Л. 21.

Икона «Св. Леонтий, Исайя, Игнатий Ростовские» была закуплена ГМЗ «Ростовский кремль» в 1997 г. у Колесникова И.И. (Акт №1 от 21.01.97 И-1045).

Предположительная датировка на тот момент была XVIII в.

Живопись находилась под наборным окладом из фольги; контуры фигур, епитрахилей и палицы выполнены бисером и стеклярусом. Поля украшены фольгой из четырех цельных полос. Оклад крепился к живописи столярным клеем и гвоздями различной длины. Длина гвоздей от 5 мм до 4 см. В процессе демонтажа оклада было установлено, что оклад был смонтирован не ранее 1910 г.; об этом говорят остатки бумаги, подклеенной на внутреннюю сторону фольги. Это реклама Ростовской макаронной фабрики Михаила Галашина за 1910 г.

После удаления оклада (фольги) наблюдались значительные утраты позолоты до грунта, утраты красочного слоя на полях и утраты красочного слоя на фигурах святых. Утраты грунта до основы по нижнему полю, нижней части левого поля и на верхних углах полей (рис. 1.).

Вероятно, на момент украшения иконы окладом из фольги в 1910 г., на иконе уже были осыпи грунта на полях, а также свечные ожоги в нижней части живописи. На поземе вертикальный ожог 12х1 см и левее по краю епитрахили Св. Исайи 4,5х1 см. К подобному заключению мы пришли на основании того, что оклад частично был приклеен столярным клеем на авторскую живопись и основу.

Размер иконы111х82,5х3 см. Иконный щит состоит из трех рубленых досок разной ширины: 48 см, 25,5 см, 9 см. Две доски еловые, с сучковыми выколами, имеют остатки первоначального крепления накладных шпонок в виде деревянных шипов, срезанных до уровня основы иконного щита. Таким образом, можно наблюдать над продольными пазами шпонок по шесть горизонтально расположенных шипов. Крайняя левая доска шириной 9 см, предположительно липовая деревянных шипов не имеет. Можно сделать вывод, что две еловые доски с деревянными шипами были скреплены накладными шпонками и использовались ранее, до написания данной иконы.

Общеизвестно, что накладные шпонки активно использовались в XIV в., а в XV в. постепенно были вытеснены врезными1.  Следовательно, иконный щит из двух досок использовался в этот период времени до создания иконы «Св. Леонтий, Исайя, Игнатий Ростовские». Для написания этой иконы к уже имеющемуся щиту из двух досок была добавлена третья, шириной 9 см. Все три доски соединили врезными сквозными шпонками. На данный момент эти шпонки не сохранились (рис. 2.).

Теперь вернемся к подробному рассмотрению живописной стороны. Икона не имеет деревянного ковчега. Видимость ковчега создается благодаря наложению трех слоев паволоки на полях иконы. Паволока крупного полотняного переплетения: восемь нитей на 1 см. Это один из образцов создания подобного ковчега.

На основании данных, полученных при рентгенографировании, однослойная паволока положена на стыках досок и сучковых выколах.

Авторский грунт плотный, желтоватый, толщиной 2 мм. При микроскопическом исследовании просматриваются мелкие включения угля. По данным физико-химических исследований наблюдаются единичные крупные включения черного органического пигмента и кристаллов кальцита2. Связующее левкаса – клей животного происхождения3.

Реставрация иконы проводилась с конца 1999 г. по 2002 г. в ВХНРЦ им. И.Э. Грабаря под руководством реставратора высшей категории, заслуженного работника культуры М.В. Наумовой и в реставрационной мастерской ГМЗ «Ростовский кремль» под руководством реставратора высшей категории, заслуженного работника культуры Ю.М. Баранова.

Первоначально было проведено рентгенографирование на предмет наличия нижележащего красочного слоя и записей.

К сожалению, было выявлено только наличие паволоки, красочный слой на рентгенограмме практически не прочитывается, а нижележащие красочные слои не выявлены4. Пробное удаление проводилось в правой верхней части, слева от нимба Исайи (5х5 см)5. В результате открылся нижележащий красочный слой с филенкой красного цвета и полосой плотного синего цвета по краю поля. На среднике открылся желтовато-коричневый слой. Далее было проведено удаление нижележащего красочного слоя на поле (2х5 см.). Открылся красочный слой идентичный красочному слою средника. Таким же образом, было проведено полное удаление поздней позолоты со средника и удаление трех слоев записи на полях.

Далее, также по заданию реставрационного совета ВХНРЦ им. И.Э Грабаря был удален красочный слой со средника, как более поздний, исключая надписи, а также слоя записи на полях.

В результате проведенной работы открылась авторская живопись на полях и в среднике (рис. 3.).

На полях наблюдаются значительные потертости красочного слоя, возникшие в результате пемзования. По фону на среднике – значительно потертая авторская позолота.

Аналогично было проведено удаление четырех слоев записи на нимбах святых; на нимбах Богородицы и Младенца Христа был удален один слой записи. В процессе удаления записей на нимбе Св. Леонтия под тремя слоями записи выявлены мелкие латунные гвоздики, крепившие когда-то венец. Следует отметить, что первоначальный нимб был меньшего диаметра, чем у Исайи и Игнатия.

Аналогично удалению олифы и записей на полях по фону средника было проведено удаление олифы и записей на фигурах святых и поземе.

Авторский слой находился под сильно потемневшим засмолившимся и местами утратившим монолитность покрывном слое.

Изображение Св. Леонтия

Фелонь и внутренняя часть фелони, омофор, клобук Святого находились под плотной записью. В результате проведенной работы открылись белые с оттенками облачения: фелонь, подризник, омофор. На клобуке Святого из-под записи открылся золотой херувим с красноватой разделкой крыльев.

Епископ Леонтий, занимающий центральное место в композиции, один из первых, причисленных к лику святых на Руси, первый в Ростове. Он жил на рубеже Х-ХI вв., проповедуя и распространяя христианство на Ростовской земле. Мощи Св. Леонтия обретены в 1164 г.6 Иконографическая традиция изображения этого святого прослеживается с ХIV в. (Икона «Никола и ростовские святители Исайя и Леонтий с житием Николы». Втор. пол. XIV в. Из собрания А.В. Морозова. ГТГ. № 14547.)

Изображение Св. Исайи

Удалив плотную зелено-коричневую запись на подризнике, удалось выявить авторский слой белого цевта с зеленоватым оттенком, изменились очертания нижней части подризника. Удалена запись с крестов на омофоре и прописи на епитрахили и палице. На клобуке открылся небольших размеров крест.

Епископ Исайя (изображен слева) продолжил просвещение земли Ростовской. Умер в конце XI в. (ок. 1090 г.). Местное празднование установлено в 1474 г.7 (Изображение Св. Исайи также известно со втор. пол. ХIV в., например, вышеназванная икона из Государственной Третьяковской галереи.)

Изображение Св. Игнатия

Фелонь находилась под плотной коричнево-зеленой записью. После удаления записи открылась авторская белая фелонь с авторским омофором бело-голубого цвета.

Удалена запись с крестов на омофоре. Слегка изменилась нижняя часть подризника.

Епископ Игнатий. Святой XIII в. Жил в годы татаро-монгольского ига, предотвращал распри князей и ходатайствовал в Орде за православную церковь. Сразу после смерти, в 1288 г., было установлено местное празднование, а общецерковное – около 1480 г.8 Возможно, обретение мощей было одновременно с обретением мощей епископа Исайи в 1474 г. при ростовском архиепископе Вассиане Рыло (1468-1481). На данный момент это первое известное из ранних изображений Св. Игнатия.

На иконе удалена плотная зеленая запись позема. Открылась авторская живопись со значительными потертостями. В верхней части позем плотный, зеленого цвета, постепенно переходящий книзу в светло-зеленый. Изменился контур облачений святых и их складки, выявленные из-под записи позема.

В последнюю очередь была удалена запись с личного письма и поздних надписей, которые предварительно были фотофиксированы.

Частично оставлена поздняя запись на вертикальных разделках облачений Святых, на кисти палицы и нижней части омофора Святителя Леонтия. На внутренней части фелони Св. Леонтия наблюдается контур от поздней записи с растительным орнаментом. Авторские надписи и контуры нимбов утрачены, вероятно, при пемзовании иконы. Можно предположить, что контуры нимбов были киноварные.

Для продолжения реставрационных работ, в основном для тонирования утрат живописи и вставок реставрационного грунта, был проведен физико-химический анализ грунта и красочного слоя. Определены наполнители левкаса, а также состав красочного слоя и последовательность наложения пигментов, их состав и перетир.

Выяснилось, что при составлении зеленого колера на поземе и полях иконы в качестве основного пигмента была взята зеленая земля мелкого перетира, свинцовые белила. Наблюдаются редкие включения черного органического пигмента. Незначительное количество белил в колере придало легкость красочному слою. На поземе небольшое присутствие в колере аурипигмента.

Подобное сочетание пигментов с большим количеством свинцовых белил использовано при написании фелони Св. Исайи, подризника Св. Игнатия. Свинцовые белила с добавлением охры светлой, аурипигмента использовались для написания фелони Св. Игнатия, подризника и омофоре Св. Леонтия, и омофоре Св. Исайи.

Сине-зеленый колер внешней сферы и части звезды Богородицы состоит из крупно-тертого азурита, свинцовых белил и примесью черного органического пигмента. Внутреннее кольцо и часть звезды красно-малинового цвета состоит из охры красной, ртутной киновари с примесью свинцовых белил и черного органического пигмента.

Охрение на ликах нанесено при помощи плави. Объем выстраивался посредством постепенного высветления: основные цветовые акценты на надбровных дугах, скулах и под глазами.

От нижнего серовато-коричневого слоя до желтовато-коричневого слоя. В колерах присутствуют охра коричневая, охра светлая, свинцовые белила.

Верхний красочный слой – красноватый, содержит свинцовые белила и очень мелко тертую киноварь ртутную. Такой же состав красочного слоя на корешках Евангелий, плата Святого Леонтия и кистях епитрахилей Святителей.

Тонирование проводилось так, чтобы после полного просыхания тонировки становились несколько светлее, чем соответствующие участки авторской живописи, так как после нанесения покрывного слоя они приобретают повышенную интенсивность цвета и более темный тон.

Легкость композиции создает золотой фон и светлые облачения святых. Святые изображены фронтально, с непропорционально вытянутыми торсами. Приземистость нижней части фигур скрадывается благодаря плотности позема, строгой вертикали епитрахилей и вертикальным разделкам одежды, зрительно вытягивающим фигуры святых. Параллельность складок фелоней создает объем и движение, жемчужная обнизь украшения из камней различного цвета на епитрахилях, палицах, Евангелиях и вскрыльях клобуков святых создают торжественность и богатство. Зеркальное расположение фелоней и палиц Святых Исайи и Игнатия создают симметричность и целостность композиции. Все цвета, кроме золота, выстраиваются по принципу дихотомии. Присутствие зеленого и оттенков зеленого цвета в живописи данной иконы традиционно для Ростово-Суздальской живописи9 (рис. 4.).

В заключение можно сказать, что данный памятник является одним из первых известных изображений Св. Леонтия, Исайи, Игнатия Ростовских и первым известным изображением Св. Игнатия.

Можно предположить, что икона была написана после обретения мощей ко времени канонизации Св. Игнатия в посл. четв. XV в.

  1. Реставрация станковой и темперной живописи, под ред. В.В. Филатова. М., 1986. С. 21.
  2. ВХНРЦ 28.04.02 г. Физико-химические исследования грунта и красочного слоя. Кандидат химических наук Е.А. Хайбулина.
  3. То же.
  4. То же.
  5. ВХНРЦ им. И.Э. Грабаря. Задание реставрационного Совета № 26 от 26.10.2000 г.
  6. Словарь исторический о святых, о прославленных в русской церкви и о некоторых подвижниках благочестия, местночтимых. СПб, 1862. С. 146, 147.
  7. Там же. С. 108.
  8. Там же С. 101.
  9. В.И. Антонова, Н.Е. Мнева, Каталог ДРЖ ГТГ. М., 1963. Том 1.

Иконографический репертуар ростовских стенописей до настоящего времени не исследован, хотя об их сюжетном составе и особенностях иконографии было высказано множество отдельных наблюдений и замечаний1.

Настоящая работа представляет собой опыт обобщения известных на сей день сведений о составе сюжетных и единоличных изображений всех ростовских стенных росписей XVII в. Материалом послужили составленные нами на основании натурного обследования полные описания сюжетного состава и схемы росписей названных памятников2.

Круг ростовских памятников XVII в. составляют росписи Успенского собора (1670-1671 гг., роспись поновлена), архиерейских домовых церквей Спаса на Сенях (1675 г.), Воскресения (ок. 1670 г.) и Иоанна Богослова (1683 г.), собора Спасо-Яковлевского монастыря (1689 г.) и церкви Спаса на Торгу (1690-е гг.) Во всех названных памятниках, кроме Успенского собора, стенописи XVII в. сохранились в основном в полном составе. Напротив, в Успенском соборе фрески XVII в. под несколькими слоями поновлений сохранились фрагментарно, о чем можно судить по немногим расчищенным или самораскрывшимся участкам. Поэтому данные о росписи Успенского собора принимаются с необходимой оговоркой, поскольку сюжетный состав при поновлении мог быть изменен.

Во множестве изображений, составляющих росписи, выделяются несколько крупных групп – это образы Бога, Богоматери, небесных сил, символико-догматические изображения, раскрывающие смысл обрядов или положений вероучения, иллюстрации церковных песнопений, священно-исторические (изображения событий, описанных в Ветхом и Новом Завете), церковно-исторические (Вселенские соборы, жития святых и др.), эсхатологические и единоличные изображения. Рассмотрим последовательно особенности каждой из названных групп.

I.

Для ростовских памятников характерно изображение в куполах Троицы в виде «Отечества», а в важнейших храмах3 – одного Господа Саваофа. Принято считать, что выбор «Отечества» для росписи купола восходит к стенописи Архангельского собора Московского Кремля или к работам костромских мастеров, однако, в отличие от них, в Ростове последовательно избирается полуфигурный вариант изображения.

В каждом из храмов имеется обычно несколько изображений Троицы различной иконографии, расположенных, во-первых, в купольной зоне, во-вторых, в центре праотеческого ряда иконостаса, в-третьих, в своде царских врат или западного портала.

Образ Христа представлен в каждом храме во множестве иконографических изводов, отражающих различные аспекты Его божественной природы (Вседержитель, Ангел Великого Совета, Еммануил, литургический Агнец, Благое молчание, Великий Архиерей). Целые циклы таких символических образов Христа (вместе с образами Господа Саваофа, Богоматери и небесных сил) располагаются в куполах или в сводах окон основного объема церкви. В ряд таких образов включается и изображение Богоматери Знамение, по-видимому, тоже как христологический образ Воплощения. Различные образы Христа (Вседержитель, Великий Архиерей, Еммануил) помещаются в центр деисусных композиций или окружены фигурами предстоящих или припадающих святых.

Примечательно, что других, кроме Знамения, самостоятельных изображений Богоматери в ростовских памятниках немного – это образы Богоматери в составе различных деисусов, а также фигуры Богоматери на троне в росписях алтаря. Разумеется, Богоматерь присутствует в различных евангельских (в основном праздничных) сюжетах и, конечно, является центральным образом в символических композициях. Однако, собственно богородичная тематика разрабатывается в основном в алтаре, где сосредоточены символические композиции, прославляющие Богоматерь («О Тебе радуется», «Похвала Богоматери», «Что Тя наречем», «Явление Богоматери апостолам по Успении»). Лишь в Успенском соборе, в соответствии с посвящением храма, имеется особый Богородичный цикл на сюжеты Протоевангелия.

Обилием и разнообразием отличаются изображения небесных сил. Они представлены шестикрылыми фигурами херувимов и серафимов и фигурами ангелов в виде юношей в разнообразных облачениях – воинских доспехах, далматиках, саккосах, диаконских стихарях, белых и цветных хитонах и гиматиях, с разнообразными атрибутами – крестами, зерцалами, жезлами, мечами, кадилами и сосудами. При этом для всего разнообразия фигур в XVII в. используется только три вида надписаний – «серафим», «херувим» и «ангел».

II.

Важнейшие символические изображения сосредоточены в алтаре и предалтарном пространстве. Это литургические композиции – «Се Агнец Божий», «Великий вход», хвалебные композиции – «О Тебе радуется» и «Похвала Богоматери», наконец, композиции, раскрывающие тайны Божественного Домостроительства – «Благослови Бог день седьмый», «Распятие с церковными таинствами», «София Премудрость Божия», «Явление Богоматери апостолам по Успении», композиции, связанные со Страстной тематикой («Недреманное око», «Не рыдай Мене, Мати»), композиции эсхатологического звучания (двенадцать сыновей Иакова).

Некоторые сюжеты в ростовских стенописях получают уникальные иконографические решения. Так, значительно отличается от традиционной иконография «Великого входа» с процессией, движущейся справа налево, с фигурами царя и святителя в центре. Своеобразный вариант композиции на тему Великого Входа имеется в Успенском соборе4.

Примечателен выбор композиции «О Тебе радуется» для росписи алтарной конхи5, а также изображение Сотворения мира на западной стене алтаря, показанное как в символическом, так и в историческом изводе.

III.

Посвящение Христу большинства расписанных в XVII в. ростовских храмов обусловило наиболее подробную разработку в росписях стен четверика евангельского цикла, к которому в большинстве случаев присоединяется и страстной цикл. Важнейшие события евангельской истории – праздники – по традиции изображаются в сводах, образуя особый праздничный цикл или иллюстрируя текст Символа веры.

Началом евангельского цикла на стенах становится «Призвание апостолов» или «Брак в Кане», позднее первой сценой цикла оказывается «Проповедь Иоанна Предтечи о Христе». Заканчивается цикл либо изображением событий последних дней земной жизни Христа (в тех случаях, когда имеется и Страстной цикл), либо изображением явлений воскресшего Христа ученикам (в тех случаях, когда Страстного цикла нет или он помещается в другой части храма).

Среди евангельских композиций на стенах центрального помещения церкви во всех памятниках имеется множество сцен исцелений, разнообразными сюжетами представлены чудеса Христа. С различной полнотой представлены иллюстрации притч. Их совсем нет в росписи ц. Спаса на Сенях, по два сюжета включены в росписи других домовых церквей, по три-четыре имеются в Успенском и Троицком (Зачатия св. Анны) соборах, наконец, сразу восемь притч проиллюстрировано в росписи ц. Спаса на Торгу, причем некоторые из них - двумя-тремя композициями.

В ц. Воскресения, ц. Спаса на Сенях, Троицком соборе и ц. Спаса на Торгу имеются циклы Страстей Христовых, несколько различающиеся по полноте состава. Примечательным среди них является Страстной цикл в ц. Воскресения, включающий редкий сюжет «Наложения печати на гроб Господень» и завершающийся «Воскресением», а также исполненный по его образцу Страстной цикл ц. Спаса на Торгу, включающий, кроме названных особенностей, удвоенную сцену Несения креста – в западном и византийском иконографических изводах.

Более или менее развернутые сюжетные циклы посвящены и важнейшим событиям ветхозаветной истории. Так, изображения в галерее ц. Воскресения объединяются в несколько циклов – «Сотворение мира», «История Адама», «История Авраама», «Исход». Постоянно разрабатывается в ростовских стенописях тема ветхозаветного явления Троицы – цикл Деяний Троицы получает особое звучание в «истории Авраама» в росписи ц. Воскресения, включается в роспись ц. Спаса на Сенях, наконец, становится храмовым в Троицком соборе.

IV.

Своеобразную трактовку в ростовских росписях получает апостольский цикл, представленный наиболее последовательно в росписи галереи ц. Иоанна Богослова и включающий отдельные сцены из Деяний апостолов и полный цикл Страданий. При этом ряд сюжетов Страданий (Распятие апостола Андрея (с прямым крестом), Распятие апостола Варфоломея (а не сдирание кожи) свидетельствует о независимости их иконографии от западной традиции. Кроме исторического цикла, в роспись галереи входит и цикл изображений апостолов от семидесяти, центром которого становится композиция «Союзом любве связуеми апостоли».

Тематика житийных циклов в ростовских стенописях лишь в одном случае (в ц. Иоанна Богослова) оказывается прямо связана с посвящением храма. В остальных случаях житийные циклы посвящены ростовским святым и связаны главным образом с местами их погребения. Исключение составляет лишь цикл жития преп. Авраамия Ростовского, который появляется в церкви Иоанна Богослова как иллюстрация одного из чудес апостола, совершившегося на Ростовской земле. Степень подробности циклов варьируется от развернутого повествования, занимающего три яруса росписи, до минимального варианта из двух сюжетов или даже одного сюжета с клеймами (росписи аркосолиев).

V.

Примечательные иконографические особенности имеют эсхатологические изображения – композиции Страшного суда в Успенском соборе и ц. Спаса на Сенях и цикл Апокалипсиса в ц. Воскресения. Это изображения вокруг Христа Судии сонма ангелов, вооруженных мечами, подробная разработка одежд и лиц группы грешников, представляющих разные народы, изображение последнего зверя из «Видения пророка Даниила» в виде апокалиптического многоглавого дракона с коронами на десяти рогах. Апокалиптические акценты заметны, кроме того, не только в изображениях Страшного суда, но даже в росписях, не имеющих эсхатологических циклов (ангелы с ветрами в ц. Иоанна Богослова).

VI.

Внутри обширной группы единоличных изображений можно выделить несколько устойчивых комплексов – изображения, составляющие иконостасы, изображения святителей, диаконов и преподобных в алтаре, циклы изображений святых в оконных откосах и в других местах храма. В состав этих комплексов входят наиболее почитаемые представители каждого из ликов святых – праотцев, пророков, святителей и т.д. Особые группы составляют вселенские и московские святители, а также ростовские святые.

Вполне понятно внимание к изображению местных святых, включение их в различные композиции, подчеркивание идеи их моления и заступничества за свою паству. В Успенском соборе расположение монументальных изображений св. Леонтия и Исаии обусловлено расположением погребений с мощами этих святых. В ц. Воскресения фигуры ростовских святых располагаются в оконных откосах, в соответствии изображениям русских и вселенских святых в противоположных окнах. В других храмах изображения ростовских святых чаще всего помещаются вблизи алтаря и в нижнем ярусе иконостаса (наиболее полно этот принцип проведен в росписи ц. Спаса на Торгу).

К XVII в. в Ростове не существовало монументальных росписей. Их появление во второй половине XVII в. связано с деятельностью митрополита Ионы, который привлек к работе лучших мастеров-монументалистов своего времени6.

Примечательно многообразие как литературных, так и иконографических источников ростовских стенописей, среди которых как строго канонические тексты, так и и апокрифы, как традиционные композиции, так и западноевропейские и украинские гравюры7. При этом нетрадиционные источники не просто допускаются, но максимально широко используются в качестве образцов.

Иконографический репертуар ростовских стенописей XVII века отличается разнообразием иконографических типов и изводов, тенденцией к сопоставлению в одном памятнике различных изводов одной иконографии, необычайной подробностью в изображении событий земной жизни Христа, обилием сложных символических композиций, особым вниманием к эсхатологическим темам. Изменение интереса к тем или иным сюжетам отражает процесс развития монументальной живописи на протяжении двух десятилетий XVII века.

  1. Покровский Н.В. Стенные росписи в древних храмах греческих и русских. М., 1890. С. 165-166; Суслов В.В. Памятники древнего русского зодчества. Вып. 2. СПб., 1896. Л. 6-11; Вып. 3. СПб., 1897. Л. 4; Вып. 4. СПб., 1898. Л. 10; Грабарь И.Э. Стенные росписи в храмах XVII века // История русского искусства. М. 1909. Т. 6. С. 489-492; Титов А.А. Ростов в его церковно-археологических памятниках. М., 1911. С. 7-55; Шамурин Ю. Ростов Великий. Троице-Сергиева лавра. М., 1913. С. 32-35; Эдинг Б.Н. Ростов Великий. Углич. М., 1913. С. 113-118; Успенский А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII в. М., 1916. Т. 4. С. 140-166; Михайловский Б.В., Пуришев Б.Н. Очерки истории древнерусской монументальной живописи. М., 1941. С. 109, 118, 119, 175; Баниге В.С., Брюсова В.Г., Гнедовский Б.В., Щапов Б.Н. Ростов Ярославский. Ярославль, 1957. С. 53-54, 67-68, 76-78, 82-84, 88-90, 126-127, 147-149; Брюсова В.Г. Изучение и реставрация фресок Ростовского кремля // Материалы по изучению и реставрации памятников архитектуры Ярославской области. Вып. 1. Древний Ростов. Ярославль, 1958. С. 101-110; Мнева Н.Е., Данилова И.Е. Живопись XVII в. // История русского искусства. М., 1959. Т. 4. С. 409-412; Иванов В.Н. Ростов. Углич. М., 1964. С. 60-68; Брюсова В.Г. Фрески Ярославля. М., 1969. С. 46-62; Баниге В.С. Кремль Ростова Великого. М., 1976. С. 75-82; Брюсова В.Г. Гурий Никитин. М., 1982. С. 90-101; Брюсова В.Г. Русская живопись XVII в. М., 1984. С. 84-111; Кривоносов В.Т. Ростовский музей-заповедник. Ярославль, 1985. С. 58-63; Шилов В.С. Стенописи Ростова Великого и проблема атрибуций русской монументальной живописи второй половины XVII века. Автореф. дисс. Л., 1987. С. 5-6, 16-19; Зякин В.В. Евангельский цикл в росписи интерьера ц. Спаса на Сенях Ростовского кремля // Труды Ростовского музея. Ростов,1991. С. 163-171; Зякин В.В. О стенописи алтарной части ц. Спаса на Сенях Ростовского кремля // СРМ. Вып. 2. Ростов, 1991. С. 3-15. Мельник А.Г. О храмовых интерьерах второй половины XVII века Ростова Великого, созданных по заказу митрополита Ионы // СРМ. Вып. 3. Ростов, 1992. С. 92-98; Бусева-Давыдова И.Л. Новые иконографические источники в русской живописи XVII в. // Русское искусство позднего средневековья. М., 1993. С. 190-206; Никитина Т.Л. Иконография росписи сводов ростовских церквей XVII-XVIII вв. // ИКРЗ 1996. Ростов, 1997. С. 108-117; Пуцко В.Г. Русские стенописные алтарные преграды и иконостасы XV-XVII вв. // Звенигород за шесть столетий. М., 1998. С. 383-384; Никитина Т.Л. О ростовском варианте системы храмовой росписи и его влиянии на русские стенописи XVII века // ИКРЗ 1998. Ростов, 1999. С. 117-123; Никитина Т.Л. Иконография Великого Входа в русской монументальной живописи XVII вв. // Проблемы изучения памятников духовной и материальной культуры. М., 2000. С. 84-86. Никитина Т.Л. Система росписи ц. Иоанна Богослова ростовского Архиерейского дома // СРМ. Вып. 10. Ростов, 2000. С. 113-131. Никитина Т.Л. Цикл Страстей Господних в ростовских стенописях // 6 научные чтения памяти И.П. Болотцевой. Ярославль, 2002. С. 94-101. Никитина Т.Л. Композиция «Распятие с церковными таинствами» в ростовских стенописях // 6 научные чтения памяти И.П. Болотцевой. Ярославль, 2002. С. 102-108. Никитина Т.Л. Церковь Воскресения в Ростове Великом. М., 2002. С. 26-75. Никитина Т.Л. Церковь Иоанна Богослова в Ростове Великом. М., 2002. С. 25-69. Никитина Т.Л. Церковь Спаса на Сенях в Ростове Великом. М., 2002. С. 27-77. Никитина Т.Л. Система росписи ростовской церкви Спаса на Торгу // СРМ. Вып. 12. Ростов, 2002. С. 201-214.
  2. Никитина Т.Л. Церковь Воскресения в Ростове Великом... С. 69-75; Никитина Т.Л. Церковь Иоанна Богослова в Ростове Великом… С. 66-71; Никитина Т.Л. Церковь Спаса на Сенях в Ростове Великом… С. 69-77; Никитина Т.Л. Система росписи ростовской церкви Спаса на Торгу // Сообщения Ростовского музея. Ростов, 2002. Вып. 12. С. 201-214. Никитина Т.Л. Система росписи Троицкого (Зачатия св. Анны) собора ростовского Спасо-Яковлевского монастыря (в печати). Схема росписи ростовского Успенского собора опубликована частично: Никитина Т.Л. Иконография росписи сводов… С. 113.
  3. Ц. Спаса на Сенях, Троицкий (Зачатия св. Анны) собор, ц. Спаса на Торгу. Детали изображения в центральном куполе Успенского собора в настоящее время почти неразличимы. А.А. Титов и Т.Е. Казакевич определили это изображение как Христа Вседержителя (Титов А.А. Ростов в его церковно-археологических памятниках… С. 23; ГМЗРК. НТА. Д. 122. Л. 8.), В.Г. Брюсова – как «Отечество» (Брюсова В.Г. Русская живопись… С. 84).
  4. Никитина Т.Л. Иконография Великого входа… С. 84-86.
  5. Более ранние аналоги такого решения имеются в росписях собора Пафнутьева-Боровского монастыря 1645 г., а также, вероятно, Троицкого собора Данилова монастыря в Переславле-Залесском (1662, под записью).
  6. Забелин И.Е. Материалы для истории русской иконописи // Временник ОИДР. Вып. 7. М.,1850. С. 117-118, 121-122; Успенский А.И. Царские иконописцы и живописцы XVII в. Т. 4. М.,1916. С. 453, 467-470, 474-475, 480.
  7. Бусева-Давыдова И.Л. Новые иконографические источники в русской живописи XVII в. // Русское искусство позднего средневековья. М., 1993. С. 190-206.

Интерьер Троицкого (позже – Зачатьевского) собора Ростовского Яковлевского монастыря, по моему убеждению, является одним из самых сложных и оригинальных явлений в истории древнерусской архитектуры и монументального искусства. То, что внутри храма имеются ниже основных сводов какие-то необычные арки, знали давно1. Однако долгое время не предпринималось попыток аргументированно объяснить их назначение. Лишь В.Н. Иванов в вопросительной форме предложил следующие их истолкования: «Трудно сказать, чем обусловлена эта особенность - конструктивными требованиями или тем, что, когда начали сводить своды, высота храма оказалась недостаточной, и ее прибавили, не разбирая уже возведенных арок? Может быть, хотели между арками сделать перекрытие и создать тайник?»2. Но достаточно беглого обследования названных арок, чтобы отвергнуть все эти предположения. Указанные арки явно не имеют никакого утилитарного назначения. В целом же интерьер специально никем не рассматривался. В литературе имеются лишь краткие описания его настенной живописи3. По всей видимости, данный интерьер своей исключительной сложностью просто отпугивал исследователей. В начале 1990-х годов мной уже была предпринята попытка его изучения4. Однако он не получил тогда достаточно подробного описания и осмысления.

В начале 2002 г. в результате разборки позднего резного иконостаса указанного храма облик его интерьера в целом приблизился к тому, каким он был в конце XVII в., что побудило меня вновь обратиться к исследованию этого интерьера. Несмотря на то, что рассматриваемый храм в 1754 г. оказался переименован из Троицкого в Зачатьевской, я далее буду называть его Троицким, поскольку организация его интерьера, как увидим ниже, частично обусловлена этим его первоначальным посвящением.

В литературе середины XIX в. и вплоть до самого последнего времени Троицкий собор датируется 1686 г.5 Действительно, опись 1763 г. называет 22 августа 1686 г. в качестве дня освящения этого храма6. Но с указанной датировкой не вполне согласуются свидетельства царской грамоты 1690 г., в которой пересказывается грамота ростовского митрополита Ионы, составленная в том же году. Согласно этому пересказу, «в прошлом де 195 году он богомолец наш Иона, митрополит Ростовский и Ярославский, построил каменную церковь по имя живоначальныя Троицы и стенным письмом подписал»7. Дата 195 г., а точнее - 7195 г. от сотворения мира, переводится на летоисчисление от Рождества Христова с учетом того, что год в то время начинался 1 сентября, в виде двойной даты 1686/87 г. Другими словами, собор мог быть освящен в промежутке времени между 1 сентября 1686 и 31 августа 1687 г. Как видим, обе датировки Троицкого собора, и 1686 г., и 1686/87 г., не вполне совпадают, хотя и почерпнуты из достаточно авторитетных источников. Почему так произошло? Либо в один из этих источников вкралась ошибка, либо собор освящали дважды, с небольшой разницей во времени. К сожалению, на нынешнем уровне знаний невозможно уверенно предпочесть ни одну из упомянутых датировок.

Поздний монастырский нарративный источник сообщает, что собор начал строиться в 1678 г.8 Но этот документ не столь надежен, как те, которые указывают дату освящения храма.

Древнюю надпись, содержащую сведения о росписи собора, обнаружил Б. Эдинг за поздним деревянным иконостасом храма. Уже тогда, то есть в 1913 г., она очень плохо читалась, и поэтому была опубликована с некоторыми пропусками и неточностями9. Очевидно, с еще большими утратами эта надпись дошла до нашего времени. Тем не менее мне удалось ее прочесть почти полностью, частично дополнив и уточнив версию этого текста, предложенную Б. Эдингом. Ниже она приводится полностью, в квадратных скобках даны реконструируемые элементы текста: «Лета 7197-го году маия в 28 де[нь] начата подписывати стенным писмом сия ц[е]р[к]овь с[вя]тыя и Живоначалныя Тро[и]цы, и в[елика]го [святителя] Иакова еп[и]ск[о]па Ростовскаго чудотворца и совершена [того же] лета августа в 2 де[нь]». Таким образом, собор был расписан всего за два с небольшим месяца - с 28 мая по 2 августа 1689 г.

Рассматриваемый храм построен и расписан по заказу ростовского митрополита Ионы (1652-1690)10. Согласно составленной в начале XVIII в. «Архиереом ростовским летописи», Иона «в Ростове же в монастыре у св. Иакова построил церковь каменную предивную и стенным письмом подписал»11. Судя по тому, что нам известно об этом иерархе, он был не только заказчиком, но и автором основных архитектурных и художественных идей, выраженных в Троицком соборе.

Рассматриваемый собор представляет собой четырехстолпное, крестово-купольное, пятиглавое, трехапсидное одноэтажное сооружение (рис. 1, 3). Апсиды заметно понижены относительно четверика. Световым является лишь центральный барабан. Остальные барабаны глухие. То есть их наличие никак не влияет на образ интерьера. Четырем крещатым в плане подкупольным столпам на стенах отвечают лопатки. Рукава пространственного креста перекрыты полулотковыми сводами, а угловые компартименты – лотковыми. Апсиды перекрыты конхами. Центральный барабан опирается на ступенчато повышенные подпружные арки. Примерно на высоте двух третей расстояния от пола до сводов расположены 12 арок, переброшенных между столпами, а также от столпов к стенам. Верхние части этих арок в боковых компартиментах, кроме среднего восточного компартимента, объединены кирпичной кладкой и оформлены в виде круга и овалов (рис. 2). Храм освещается расположенными в три яруса окнами четверика, а также окнами центрального барабана и апсид. По линии восточной пары столпов расположен каменный иконостас, достигающий высоты верха упомянутых промежуточных арок (рис. 4). Согласно монастырской описи 1761 г., с запада к собору примыкала паперть, расписанная изнутри фресками12. Но она была утрачена в XIX в.

Рассмотрим, какие элементы интерьера храма восходят к предшествующей традиции, и какие из них возникли в результате творчества его создателей.

Общая конструктивная схема четырехстолпного трехапсидного храма более чем традиционна для предшествующей древнерусской архитектуры. Однако в эту схему внесены характерные элементы местной архитектурной традиции. В частности, лопатки на стенах, повышенные подпружные арки, а также крестово-купольная система перекрытия заимствованы у ростовского Успенского собора. В данных элементах, конечно, нет ничего специфически ростовского. Однако в конце XVII в. в такой комбинации они могли быть восприняты лишь у указанного архитектурного образца. Особенно в данном отношении характерны повышенные подпружные арки под центральным барабаном, уже вышедшие из употребления в русской архитектуре конца XVII в.13

Общая схема каменного пятиярусного иконостаса также заимствована у ростовского Успенского собора. Только у последнего в технике фрески был написан лишь Спас в силах, а остальные иконы были обычными, выполненными на деревянных досках14. В Троицком же соборе весь иконостас сразу был сделан каменным (рис. 6).

Пожалуй, лишь упомянутые промежуточные арки Троицкого собора представляют собой явную новацию. Хотя и у них был предшественник – арки над солеей церкви Спаса на сенях (1675) Ростовского кремля. Но все-таки те и другие арки использованы в разных контекстах.

К сожалению, митрополит Иона не оставил никаких сочинений, которые разъясняли бы содержание его многочисленных архитектурно-художественных творений. И все-таки приблизиться к пониманию большинства из них можно. Ключом к истолкованию своеобразных черт интерьеров ионинских церквей являются их настенные росписи. Кроме того, сохранились тексты Ионы, имеющие косвенные данные, помогающие раскрыть некоторые его замыслы.

Обратимся к рассмотрению пока еще совершенно неизученного каменного иконостаса Троицкого храма. Нижняя его часть была довольно сильно повреждена в первой половине или середине XVIII в., при установке первого или второго поздних иконостасов15. В частности, были стесаны почти все полуколонны местного ряда и почти весь выступ стены, опиравшейся на эти полуколонны, растесан и проем царских врат. Тем не менее, уцелевшие фрагменты позволяют представить первоначальный облик этого местного ряда. Верхние же ярусы иконостаса дошли до нас в более или менее удовлетворительном состоянии. Натурное обследование и обмеры позволили выполнить графическую реконструкцию данного иконостаса (рис. 4, 5).

В центре местного ряда располагался арочный проем царских врат, справа и слева от которого находятся сдвоенные полуколонны, как бы поддерживающие огромный каменный киот, выступающий за плоскость иконостаса.

Подобные полуколонны оформляли весь местный ряд иконостаса. На эти полуколонны опирались неширокие арки, поддерживавшие небольшой выступ стены. В целом оформление местного ряда весьма напоминает аналогичные элементы церквей Ростовского кремля. Справа и слева от царских врат, между упомянутыми полуколоннами, по описям середины XVIII в., располагались две иконы, соответственно Спаса и Богоматери16. Ныне они утрачены. Остальные местные образа первоначально были выполнены в технике настенной живописи. Так, к югу от иконы Спаса имеется изображение Зачатия св. Анны (рис. 8), далее – южная дверь в алтарь, и, наконец, у южной стены – образ Леонтия Ростовского (рис. 9). К северу от иконы Богоматери – фресковое изображение Иакова Ростовского (рис. 10), северная алтарная дверь и, у северной стены, – изображение неизвестного святого, которого по иконографическим признакам можно идентифицировать как Исаию Ростовского.

Здесь мы еще раз убеждаемся, что для митрополита Ионы сакральная живопись на каменной стене обладала большей значимостью, чем живопись на деревянных иконных досках17.

Над каждым из местных образов в неглубоких арочных нишах помещены изображения херувимов (рис. 8, 9, 10), над южной дверью – изображение Ангела Господня, над северной – благословляющего Иисуса Христа. Судя по небольшим сохранившимся фрагментам, на выступе стены, располагавшейся над местными образами, были представлены летящие ангелы с развернутыми свитками в руках.

Упомянутый киот над царскими вратами по своим вертикальным размерам равен имеющимся справа и слева от него деисусному и праздничному рядам (рис. 7). Таким образом, центральный элемент деисуса, Спас в силах, который расположен в этом киоте, вопреки предшествующей традиции, необыкновенно увеличен и подчеркнуто обособлен от предстоящих ему святых деисусного чина. Ясно, что в представлении Ионы это – главное изображение иконостаса.

Над аркадой местного ряда, снизу вверх, располагаются апостольский деисус, праздники, пророческий и праотеческий чины (рис. 5).

Рис. 5. Иконостас Троицкого собора Яковлевского монастыря. Схема росписи: 1 - Ангелы; 2 - Зачатие Анны, 3 - Леонтий Ростовский, 4 - Иаков Ростовский, 5 - Исаия Ростовский, 6 - херувимы, 7 - Ангел Господень, 8 - Иисус Христос, 9 - летящие ангелы с развернутыми свитками, 10 - херувимы, 11 - Спас в силах, 12 - Распятие с предстоящими, 13 - херувимы, 14 - Богоматерь. 15 - Архангел Михаил, 16 - Апостол Петр, 17 - Иоанн Богослов, 18 - Апостол Матфей, 19 - Апостол Фома, 20 - Иоанн Предтеча, 21 - Архангел Гавриил, 22 - Апостол Павел, 23 - Апостол Андрей, 24 - Апостол Лука, 25 - Апостол Марк, 26 - Рождество Богоматери, 27 - Благовещение, 28 - Рождество Христово, 29 - Введение во Храм, 30 - Богоявление, 31 - Воскрешение Лазаря, 32 - Преображение, 33 - Вход в Иерусалим, 34 - Воскресение, 35 - Вознесение, 36 - Богоматерь Знамение, 37 - Царь Давид, 38 - Пророк Моисей, 39 - Пророк Илия, 40 - Пророк Захария, 41 - Пророк Исаия, 42 - Пророк Иона, 43 - Пророк Захария, 44 - Царь Соломон, 45 - Пророк Аарон, 46 - Пророк Иесей, 47 - Пророк Иелисей, 48 - Пророк Авдей, 49 - Пророк Иезекииль, 50 - Пророк Аввакум, 51 - Отечество в окружении небесных сил и символов евангелистов, 52 - херувимы, 53 - Праотец Адам, 54 - Праотец Сиф, 55 - Праотец Авель, 56 - Праотец Авраам, 57 - Праотец Иаков, 58 - Праотец Исаак.

Данный памятник принадлежит к типу пятиярусного иконостаса, в котором полнофигурный деисус сочетается с праздниками, поясными пророческим и праотеческим чинами. По-видимому, к этому же типу принадлежал и иконостас ростовского Успенского собора времени митрополита Ионы (1652-1690)18.

Типологически рассматриваемый иконостас отличается от иконостасов церквей Ростовского кремля того же времени, но сходен с этими иконостасами наличием апостольского деисуса и общим решением местного ряда.

Особо следует рассмотреть местный ряд иконостаса Троицкого собора. Как мы уже убедились, кроме обязательных икон Богоматери и Христа, а также образа Зачатия св. Анны, указывающего на официальное название Зачатьевского Яковлевского монастыря, остальные фресковые иконы этого ряда представляют лишь ростовских святых. Причем образ епископа Иакова расположен ближе к царским вратам – то есть в гораздо более значимом месте, чем изображения Леонтия и Исаии. А ведь они в иерархии ростовских святых намного превосходили по своему статусу епископа Иакова.

Этим было подчеркнуто особое значение культа Иакова в Зачатьевском монастыре, ведь Троицкий собор фактически возведен над местом его погребения. Напомню, что гробница Иакова располагалась у северной стены собора, перед самым иконостасом19. Между прочим, в цитированной выше надписи о росписи храма он назван церковью Живоначальной Троицы и великого святителя Иакова20 (см. выше). Культ епископа Иакова опосредованно выражало и посвящение нового монастырского собора Троице. Предшествовавший деревянный храм именовался Зачатьевским. Иона, конечно, сознательно совершил это переименование, ведь Иаков, согласно тексту его службы, воспринимался как проповедник Троицы21. Посвящение храма Троице отразилось и в его стенописи.

Роспись южной, северной и западной стен четверика имеет пять ярусов. Три нижних и пятый верхний отражают евангельскую историю, четвертый же снизу регистр посвящен ветхозаветной Троице. Особое значение этого ряда подчеркнуто его большими вертикальными размерами по сравнению с тремя нижними регистрами росписи. Конечно, не случайно регистр росписи, посвященный Троице, расположен в зоне упоминавшихся промежуточных арок собора. На поверхностях всех этих арок представлены огромные изображения херувимов, которые как бы парят над всем пространством храма. На упомянутые арки в зоне подкупольного квадрата опираются невысокие стенки, на которых также имеются живописные изображения. Эти стенки находятся в том же уровне, что и упоминавшееся выше изображение Отечества верхнего яруса иконостаса. На упомянутой стенке подкупольного квадрата, расположенной напротив Отечества, в круге изображен юный – безбородый – Иисус Христос с ангельскими крыльями, справа и слева от него – херувимы. На северной стенке, в центре – ангел, держащий потир (рис. 13), справа и слева от него – другие ангелы, со сферами, имеющими монограммы Иисуса Христа, и херувим. На южной стенке – ангел, держащий обеими руками над головой святые дары (рис. 12), и тут же – ангелы Господни со сферами в руках, имеющими монограммы Иисуса Христа, а также серафим и херувим.

Все эти изображения с предельной наглядностью представляют небесную литургию. Образы ангелов с потиром и святыми дарами прямо указывают, что перед нами один из кульминационных моментов литургии – Великий Вход, сопровождаемый Херувимской песнью. Можно сказать, это буквальное изображение Великого Входа, осуществляемого не на земле, а на небесах. Напомню, что в процессе литургии, во время Великого Входа, диакон обеими руками принимает дискос со священными дарами от священника, поцеловав, поднимает его себе на голову и выходит с ним из алтаря на солею северными дверями. За ним идет священник с потиром. Выйдя на солею, они, сопровождаемые другими представителями клира, оказываются прямо под изображениями ангелов с теми же святыми дарами и потиром. В этот момент уподобление земной литургии – литургии небесной принимало в Троицком соборе предельно буквальный характер. Молящиеся в храме образуют «собою херувимские силы и четверовидных животных»22.

Во время Великого Входа поется Херувимская песнь: «Иже Херувимы тайно образующе и животворящей Троице Трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение». И именно херувимы изображены, как мы помним, на арках, осеняющих пространство храма, а между этими арками, на стенах, представлен цикл, посвященный Троице. Таким образом, важнейшие архитектурные и художественные элементы интерьера выражают собой небесную литургию, с которой соотносилось литургические действо, происходившее в данном храме.

То, что представления о некоей сопряженности литургии земной и литургии небесной для митрополита Ионы были более чем актуальны, свидетельствует следующий фрагмент его Окружного послания 1652 г.: «Чадца моя, имать небо, и земля, и вся тварь видимая и невидимая, каяждо тварь, различно пределы устроены, но единаче в своих послужениях безпрестани несуменно и неленостно славят Господа; такоже Ангелы и Архангелы, Херувими и Серафими окрест престола Божия всегда ликовствуют лицу Божию...»23.

Итак, находят объяснение все важнейшие, наиболее своеобразные элементы архитектурно-художественного образа интерьера Троицкого собора. Они должны были выражать культ епископа Иакова, связанный с ним культ Троицы, и, наконец, – литургическое действо, творимое как на земле, так и на небесах.

Но встает вопрос: могли ли тексты литургии сами по себе натолкнуть митрополита Иону на идею устройства столь сложной архитектурно-художественной системы? В конце концов, небесную литургию можно было изобразить просто на стенах или столпах храма. Как, например, это сделано в церквах Ростовского кремля24. Допустимо предположить, что Иона, осмысливая идею небесной литургии, попытался представить иерархию небесных сил, поющих славу Господу. Тем более что в текстах литургии они неоднократно перечисляются. Например, в Великую субботу на литургии св. Василия Великого вместо Херувимской песни поется: «Да молчит всякая плоть человека, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет, Царь бо царствующих и Господь господствующих приходит заклатися и датися в снедь верным. Предходят же Сему лицы ангельстии, со всяким Началом и Властию, многоочитии Херувими и шестокрилатии Серафими, лица закрывающе и вопиюще песнь: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа».

Очевидно, пытаясь осмыслить это и подобные ему места литургии, Иона с неизбежностью должен был обратиться к сочинению о небесной иерархии Дионисия Ареопагита. Тем более что оно в XVII в. было необыкновенно актуально в России25. В книжном собрании митрополита Ионы была книга сочинений Дионисия Ареопагита26. Пересказ этого автора имеется в Скрижали, изданной в Москве в 1656 г. Три экземпляра Скрижали также имелась в распоряжении митрополита Ионы27. Так вот, в Скрижали представлено исключительно наглядное изображение иерархии небесных сил. Причем эти небесные силы, располагающиеся в трех уровнях, зримо соотнесены с людьми и с Богом (рис. 15)28. Возможно, идея создания образа некоей ярусности в верхней части храма, представляющей небесные силы, была рождена Ионой в процессе осмысления данного изображения. Известно, что образы херувимов и серафимов могли замещать друг друга и олицетворять другие небесные силы29.

В Скрижали сказано: «Горняя храма сиречь верх знаменует небо»30, то есть верх храма является образом неба, в котором и пребывают девять чинов небесных сил, воспевающие Бога. Если не вполне буквально, но все-таки образы херувимов на упомянутых промежуточных арках, а также изображения небесных сил выше, на других элементах интерьера, и изображение венчающего всю эту роспись Господа Саваофа (к которому обращены небесные силы) в куполе центрального барабана в общих чертах соответствуют иерархии небесных сил по Дионисию Ареопагиту.

Итак, становится ясным, что все те идеи, которые митрополит Иона стремился выразить в образе интерьера Троицкого собора, были тесно между собой связаны. Данный интерьер призван был демонстрировать свое родство с интерьером ростовского Успенского собора – главного храма епархии. Но, в отличие от интерьера последнего31, в его оформлении господствовала настенная живопись, которая, согласно представлениям Ионы, обладала большей значимостью, чем живопись на иконных досках. Интерьер Троицкого собора выражал культ епископа Иакова и связанный с ним культ Троицы, обусловленный, конечно, и посвящением данного храма. С почитанием Троицы увязана зримая соотнесенность церковного действа, происходившего в соборе, с образом небесной литургии, представленной на стенах и арках верхней части интерьера, символизирующей небо. Наконец, символика небес и небесной литургии была раскрыта в образе иерархии небесных сил, поющих славу Господу.

  1. Эдинг Б. Ростов Великий. Углич. М., 1913. С. 126.
  2. Иванов В. Ростов. Углич. М., 1975. С. 148-149.
  3. Титов А.А. Ростов Великий в его церковно-археологических памятниках. М., 1911. С. 73; Эдинг Б. Указ. соч. С. 124; Баниге В.С., Брюсова В.Г., Гнедовский Б.В., Щапов Н.Б. Ростов Ярославский. Ярославль, 1957. С. 126-127; Иванов В.Н. Ростов. Углич. М., 1975. С. 149.
  4. Мельник А.Г. О храмовых интерьерах второй половины XVII в. Ростова Великого, созданных по заказу митрополита Ионы // Сообщения Ростовского музея. Ростов, 1992. Вып. 3. С. 101-103; Mel’nik A.G. Byzantine Traditions in the Interior Decoration of the Churches of Rostov the Great, Creation upon the Order of Metropolitan Iona (1652-1690) // Acts: XVIIIth International Congress of Byzantine Studies: Selected papers: Moscow, 1991. V. III: Art History, Architecture, Music. / Byzantine Studies Press, Inc. – Shepherdstown, WV, 1996. P. 447-453.
  5. Описание Ростовского ставропигиального первоклассного Спасо-Яковлевского-Димитриева монастыря и приписного к нему Спасского, что на песках. СПб., 1849. С. 9-10.
  6. РГАДА, Ф. 280. ОП. 3. Д. 506. Ч. I. Л. 70.
  7. Ярославские епархиальные ведомости. 1883. Ч. неофиц. С. 14.
  8. ГМЗРК. Р-932. Л. 16 об.
  9. Эдинг Б. Указ. соч. С. 122.
  10. Описание Ростовского ставропигиального... С. 9-10.
  11. Летописец о ростовских архиереях. С примечаниями члена-корреспондента А.А. Титова. СПб., 1890. С. 14.
  12. РФ ГАЯО. Ф. 145. Оп. 1. Д. 2. Л. 1 об.
  13. Мельник А.Г. О влиянии ростовского Успенского собора на местную архитектуру второй половины XVII века // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С. 70-73.
  14. Мельник А.Г. К истории иконостаса Успенского собора Ростова Великого // Памятники культуры. Новые открытия. 1992. М., 1993. С. 340-343.
  15. Позднему высокому резному барочному иконостасу 1760-х гг. предшествовал невысокий иконостас, возникший, очевидно, в первой половине XVIII в. (РФ ГАЯО. Ф. 145. Оп. 1. Д. 2. Л. 2).
  16. РФ ГАЯО. Ф. 145. Оп. 1. Д. 2. Л. 2 об.
  17. Мельник А.Г. К истории иконостаса Успенского... С. 342.
  18. Мельник А.Г. Основные типы русских высоких иконостасов XV – середины XVII века // Иконостас. Происхождение – Развитие – Символика. М., 2000. С. 436.
  19. Описание Ростовского ставропигиального... С. 21.
  20. Нельзя исключать, что северный придел Троицкого собора, посвященный Иакову, существовал изначально, т.е. с 1686 или 1687 г.
  21. Минея служебная на сентябрь-ноябрь. М., 1666. С. 452.
  22. Святаго отца нашего Германа, патриарха Константинопольского, последовательное изложение церковных служб и обрядов, и таинственное умозрение о их значении. СПб., 1855. С. 403.
  23. Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1842. Т. 4. С. 175.
  24. Мельник А.Г. О храмовых интерьерах... С. 102.
  25. Прохоров Г.М. Памятники переводной и русской литературы XIV – XV веков. М., 1987. С. 9.
  26. Опись Ростовского архиерейского дома 1691 г. // ГМЗРК. Р-1083. Л. 86 об.
  27. Там же. Л. 87.
  28. Скрижаль. М., 1655. С. 63.
  29. См.: Щенникова Л.А. Силы небесные: иконография и литургические тексты // Восточнохристианский храм. Литургия и искусство. СПб., 1994. С. 179-185.
  30. Скрижаль. С. 59
  31. В образе интерьера Успенского собора времени Ионы кроме настенной живописи значительную роль играли многочисленные иконы, произведения из дорогих тканей (покровы, пелены) и т.п. (Мельник А.Г. Интерьер ростовского Успенского собора в XVI – XVIII вв. // СРМ. Ростов, 1993. Вып. 5. С. 68-71).

Предлагаемое исследование посвящено иконе1 (рис. 1, 2), поступившей в музей Ростова еще в 1918 г. До того она находилась в управе того же города. В 1923 г. в музейных учетных документах это произведение было кратко описано и датировано XVII в.2, но по сию пору специально не изучалось. Не определенными оставались даже имена святых, представленных перед Богоматерью и Христом.

С начала XX в. в литературе бытовали два совершенно неверных определения иконографии произведенй, подобных нашей иконе. Одно из них принадлежит И.Н. Богословскому, который в своем «Описании икон, хранящихся в Ростовском музее церковных древностей» определил интересующую нас иконографию как «Боголюбская Божия Матерь» с предстоящими святыми3. Но стоит только сравнить нашу икону как с древней «Богоматерью Боголюбской», так и с ее поздними вариантами, сразу становится очевидным явное различие этих двух иконографических типов. Как известно, на иконах «Богоматери Боголюбской» Иисус Христос всегда изображается в облаках, а в руке Богоматери – развернутый свиток. На рассматриваемой же и ей подобных иконах Младенец Христос представлен на руках Богоматери. Следовательно, все эти иконы не принадлежат к типу «Богоматери Боголюбской»4.

Н.В. Покровский предложил другое определение иконографии иконы, сходной с нашей, – «Явление Богоматери ростовским чудотворцам»5. Но это определение неверно, так как просто противоречит здравому смыслу. В самом деле, каким образом Богоматерь в земной жизни могла бы явиться сразу нескольким святым, жившим в разное время? И, судя по документам XVII-XVIII вв., подобные иконы тогда так никогда не назывались (см. ниже).

В контексте настоящей работы поучительно рассмотреть историю истолкования данной иконографии в никогда не публиковавшихся документах Ростовского музея. В настоящее время в нем хранятся четыре иконы с подобной иконографией (включая и рассматриваемое произведение). Одна из них поступила в музей в первые годы его существование, между 1883 и 1887 гг.6, остальные три – в конце 10-х – начале 20-х гг. XX в.7 Кроме того, в музее хранится икона с аналогичной иконографией, написанная на латунной пластине, время поступления которой в это хранилище не известно8. В ранних учетных документах музея, составлявшихся с 1880-х по начало 1920-х годов, первые четыре упомянутые выше иконы названы «Ростовской Божией Матерью» с предстоящими святыми9.

Следовательно, среди части сотрудников музея, по крайней мере, в конце XIX – начале XX вв. существовало представление о специфически ростовском характере данной иконографии. Однако тогдашний сотрудник того же музея И.Н. Богословский не поддержал это мнение, полагая, что названные иконы относятся к типу Боголюбской (см. выше). В последующем на значительное время данная точка зрения в музее восторжествовала, чему свидетельством является инвентарная опись № 11, в разделе которой, где кратко описана рассматриваемая икона, слово «Ростовская» было зачеркнуто и сверху поставлено «Боголюбская»10.

Только на одной из указанных икон над изображением Богоматери имеется надпись «Ростовския пр[е]св[я]т[ы]я Б[огороди]цы». Но в музейной книге поступлений 1920-х годов это произведение определено как подделка середины XIX в.11 Ясно, что такое определение не способствовало пробуждению интереса к данной иконе.

В инвентарных описаниях названных икон, составленных в 1980-е годы, странным образом сосуществуют оба определения их иконографии, восходящие к представлениям И.Н. Богословского и Н.В. Покровского (см. выше). Об отсутствии какого-либо научного интереса к этим иконам свидетельствует и то, что ни одна из них до последнего времени не подвергалась реставрации.

В 1995 г. мной была составлена программа по реставрации икон ростовских святых. В результате ее реализации раскрыты рассматриваемое произведение и икона Ростовской Богородицы в молении святых Леонтия, Исаии, Игнатия и Афанасия Александрийского. Тогда же опровергнуто было мнение, что эта последняя является подделкой12 (см. выше).

До середины 1990-х годов никто не пытался сопоставить иконы с указанной иконографией с данными письменных источников. Когда же такое сопоставление было произведено, оказалось, что эти сохранившиеся памятники представляют собой как бы осколки когда-то необыкновенно развитого художественного и культурного явления. В XVII-XVIII вв. иконы с подобной иконографией в большом количестве (порой – более сотни в год) создавались по заказу Ростовского архиерейского дома и служили его своеобразным символом13. В столь большом количестве эти иконы требовались для того, чтобы подносить их в качестве подарков различным лицам от имени Ростовского митрополита или Ростовского архиерейского дома. Так они распространялись по всей стране. В документах того времени имеются следующие варианты названия этих икон: «Пресвятые Богородицы с превечным Младенцем в молении ростовские чудотворцы», «Пресвятые Богородицы в молении ростовских чюдотворцев», «Моление ростовских чюдотворцев» и просто «Моление»14.

Вероятнее всего, данная иконография была выработана при Ростовском архиерейском доме, и образцами для нее послужили иконы «Богоматери Боголюбской» и «Богоматери Максимовской»15.

Вышеупомянутое название «Моление» максимально точно передает смысл исследуемой иконографии, суть которой состоит в выражении моления святых перед Богоматерью и Иисусом Христом за людей. Еще более отчетливо понять, как современники создания рассматриваемой иконы и других ей подобных образов понимали их содержание, можно, обратившись к тому эпизоду жития Леонтия епископа Ростовского, в котором рассказывается о явлении некоему священнику Богоматери с молящимися перед ней ростовскими святыми Леонтием и Исаией16. Зная этот эпизод, можно уверенно утверждать, что иконография Богоматери с Младенцем на руках и молящимися перед ними святыми мыслилась в древности как единая сцена явления или видения, в которой выражено заступничества святых за людей перед Богоматерью и Богом. Возможно, такое явление действительно когда-то было кому-то из жителей Ростова, но, очевидно, осталось незафиксированным в письменном виде. Нельзя исключить также и того, что одним из толчков для выработки рассматриваемой иконографии стал записанный в середине XVI в. чудесный сон ростовца Иванна, в котором ему явились Богородица, держащая за руку Младенца Христа, и св. Леонтий17.

Следует подчеркнуть, что на большинстве дошедших до нас икон с подобной иконографией представлены, кроме Богоматери и Младенца, лишь ростовские святые, как правило, – епископы Леонтий, Исаия и Игнатий18. Существуют, правда, отдельные исключения, когда к ростовским святым добавляется какой-либо иной святой или архангел19.

На этом фоне более отчетливо видно своеобразие иконографического решения рассматриваемого произведения. Еще совсем недавно оно находилось под поздними записями – многочисленными слоями потемневшей олифы и лаков. В 1995-2000 гг. икона была отреставрирована20 и теперь доступна для изучения. Доска ее (рис. 2) имеет двойной ковчег на лицевой стороне и две врезные шпонки на обороте. В левой части средника, на золотом фоне, представлена Богоматерь в полный рост, с Младенцем Христом на руках. Под ногами Богоматери – некое подобие красного облачка. Перед Богоматерью в четыре ряда представлены шестнадцать святых. Их перечисление будет вестись слева направо и снизу вверх. В первом ряду – коленопреклоненные Николай чудотворец, Иаков Ростовский, Игнатий Ростовский, во втором ряду - Леонтий Ростовский, Исаия Ростовский, Сергий Радонежский, Петр царевич. В третьем ряду – Алексий митрополит Московский, Зосима Соловецкий, Исидор Ростовский, Авраамий Ростовский, в четвертом ряду – Иоанн Богослов, Иоанн Предтеча, Савватий Соловецкий и Никита Переславский. На нимбах большинства этих святых, пусть с утратами, но все-таки сохранились надписи с их именами. Только надпись с именем Петра царевича ордынского почти целиком утрачена. Но на первоначальном серебряном венчике, имевшемся над изображением головы святого, с трудом читалось имя Петра. И только над изображением святой на правом поле иконы отсутствуют следы какой-нибудь надписи. И все-таки, судя по иконографии, можно предположить, что это образ мученицы Екатерины.

Личное всех представленных на иконе персонажей выполнено вполне традиционно: по оливковому санкирю положено светло-коричневое вохрение. Черты лиц обведены тонкими черными и коричневыми линиями. Кроме того, контуры лиц, носы и губы обведены тонкой красной линией. Не вдаваясь в детальное описание одежд, укажу лишь на одну их характерную особенность – обильное применение золота. Данный прием был характерен для стиля мастеров московской Оружейной палаты. Автор нашей иконы явно им в этом подражал, хотя и не владел, в отличие от них, техникой так называемого «живоподобного» письма. Поля иконы охристые, с опушкой в виде зеленоватой и красной полос. Снятый во время реставрации басменный оклад иконы, по-видимому, был укреплен на ней вскоре после ее написания (рис. 1).

Обильно примененное в изображении одежд золото, по-видимому, является датирующим признаком, указывающим на то, что исследуемая икона создана во второй половине XVII в., ближе к его концу.

Наиболее своеобразной чертой иконографии данного произведения является подбор представленных на нем многочисленных святых. Все они могут быть разделены на три относительно самостоятельные группы. Это, во-первых, общехристианские святые: Николай Чудотворец, Иоанн Богослов, Иоанн Предтеча и мученица Екатерина; во-вторых, ростовские святые: Леонтий, Исаия, Игнатий, Иаков, Авраамий, Петр царевич и Исидор; в-третьих, другие русские святые: Алексий митрополит, Сергий Радонежский, Зосима Соловецкий, Савватий Соловецкий и Никита Переславский.

Встает вопрос: чем был обусловлен данный выбор святых?

Первое, что напрашивается в качестве ответа на поставленный вопрос, заключается в следующем. Если не все, то, по крайней мере, некоторые из указанных святых имели патрональный характер. Другими словами, они являлись небесными покровителями заказчика или заказчицы иконы, и, может быть, членов его семьи. Во всяком случае, такой патрональной святой, несомненно, считалась мученица Екатерина, на что указывает местоположение ее изображения на поле иконы.

Однако едва ли все шестнадцать названных святых для заказчика иконы были патрональными. Дело в том, что на иконе представлены все семь наиболее чтимых ростовских чудотворцев. Маловероятно, чтобы в честь всех их были названы члены семьи заказчика иконы. Скорее всего, этот заказчик был ростовцем, о чем говорит то, что икона поступила в музей из Ростовской городской управы. Выходит, семь указанных чудотворцев рассматривались заказчиком как небесные покровители Ростовской земли, а значит, как «свои» святые для него и его семьи. Если все это так, то семь ростовских святых представлены на иконе потому, что мыслились ее заказчиком как его небесные покровители.

Ранее было установлено, что в Ростове XVI-XVII вв. существовала традиция изображать на иконах ростовских и московских святых21. В русле этой традиции были, например, написаны в 1690-е гг. в технике стенной живописи московские и ростовские святые в местном ряду иконостаса церкви Спаса на Торгу Ростова. По другой традиции, в центре, между ростовскими угодниками, изображали Николая Чудотворца – очевидно, как самого почитаемого святого Древней Руси22. Иногда его изображали в центре иконы, между ростовскими и московскими святыми23. Наконец, известен пример, когда на иконе конца XVII в. был сознательно составлен некий собор из общехристианских, ростовских, московских и других русских святых. Характерно, что эта последняя икона создана в тот же период, что и рассматриваемое произведение24.

Нельзя исключать, что в интересующей нас иконе в той или иной степени объединились все указанные тенденции. То есть заказчик иконы велел изобразить на ней всех наиболее значимых тогда ростовских святых, Николая чудотворца как самого почитаемого святого того времени, общехристианских, московских и других русских святых, избранных по его усмотрению, и, наконец, сугубо «своих» – патрональных святых.

Итак, в рассмотренной иконе произошло некоторое переосмысление изначальной иконографии. Если на большинстве подобных икон перед Богоматерью с Младенцем изображались только ростовские епископы, и, следовательно, данные иконы представляли лишь Ростовский архиерейский дом, то наша икона знаменует собой приспособление этой официальной иконографии к религиозным потребностям отдельной личности.

  1. ГМЗРК. И-340. 91,9х27,2х3,1 см.
  2. ГМЗРК. Книга поступлений № 11, Ц-923/92; Инвентарная опись № 11. Л. 204.
  3. Богословский И. Описание икон, хранящихся в Ростовском музее церковных древностей. Ростов-Ярославский, 1909. С. 13-14.
  4. Иконография ростовских святых. Каталог выставки. Сост. А.Г. Мельник. Ростов, 1998. С. 12; Мельник А.Г. Ростовский вариант «Богоматери Боголюбской» // ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С. 120-126.
  5. Покровский Н.В. Церковно-археологический музей Петербургской духовной академии. 1879-1909. СПб., 1909. С. 110.
  6. ГМЗРК. И-241.
  7. ГМЗРК. И-198; И-340; И-446.
  8. ГМЗРК. НВФ-3655.
  9. ГМЗРК. Книга поступлений № 1. Л. 36 об.; ГМЗРК. Книга поступлений № 7. Ц-921/334; ГМЗРК. Инвентарная опись № 11. Л. 204.
  10. ГМЗРК. Инвентарная опись № 11. Л. 204.
  11. ГМЗРК. Книга поступлений № 8. Л. 194-194 об.
  12. Иконография ростовских святых. Каталог... С. 75.
  13. Мельник А.Г. Иконография ростовских святых по письменным источникам // Россия в X-XVIII вв. Проблемы истории и источниковедения. Тезисы докладов и сообщений вторых чтений, посвященных памяти А.А. Зимина. М., 1995. С. 347-351. См. второе издание настоящей работы в кн.: Россия в IX-ХХ веках. Проблемы истории, историографии и источниковедения. М., 1999. С. 273-276.
  14. Мельник А.Г. Иконография ростовских святых по письменным... С. 350
  15. Мельник А.Г. Обзор коллекции икон ростовских святых в собрании Ростовского музея // ИКРЗ. 1995. Ростов; Ярославль, 1996. С. 49-50.
  16. Житие св. Леонтия, епископа Ростовского. С. предисловием действительного члена А.А. Титова. М., 1893. С. 29-30; Мельник А.Г. Ростовский вариант «Богоматери Боголюбской». С. 122-123.
  17. Семенченко Г.В. Новый источник по истории идеологической борьбы на Руси в середине XVI в. // Генезис и развитие феодализма в России: Проблемы идеологии и культуры. Л., 1987. С. 174-175.
  18. Иконография ростовских святых. Каталог... С. 12, 71-74.
  19. Там же. С. 75; Маркелов Г.В. Святые Древней Руси. Материалы по иконографии (прориси, переводы, иконописные подлинники) СПб., 1998. Вып. 1. Рис. 223.
  20. Реставратор В.В. Казанцева.
  21. Мельник А.Г., Сазонов С.В. Икона «Ростовские святые и Сергий Радонежский» // Научная конференция, посвященная 125-летию со дня рождения Михаила Ивановича Смирнова. Тезисы докладов. Переславль-Залесский, 1993. С. 65-67; Мельник А.Г. Иконография святых как источник по истории ростовского средневекового регионального самосознания // Историческая антропология: место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации. Тезисы докладов. М., 1998. С. 161.
  22. Иконография ростовских святых. Каталог... С. 4, 53.
  23. Новосельская Е.Г. Иконы Загорского музея: новые раскрытия и поступления // Древнерусское и народное искусство: сообщения Загорского музея-заповедника. М., 1990. С. 72; Богословский И.Н. Указ. соч. С. 95.
  24. Мельник А.Г. Икона из коллекции А.А. Титова в собрании Ростовского музея // Музеи Верхней Волги. Проблемы, исследования, публикации. Ярославль, 1997. С. 150-158.

Ростовский князь Борис Владимирович и его младший брат Глеб1, убитые в 1015 г. по приказу князя Святополка Окаянного2, стали первыми святыми, прославленными на Руси. Канонизация братьев-страстотерпцев произошла уже в XI в. Тогда же возникли первые агиографические и гимнографические памятники, посвященные подвигу святых, и началось широкое церковное почитание их памяти, которое вскоре перешагнуло границы не только киевского Юга3, но и всей Руси4. В стороне от нового общерусского культа не осталось и ростовское Залесье. Где-то в середине XII в. по инициативе залесского князя Юрия Долгорукого каменный храм, посвященный святым Борису и Глебу, был возведен в Кидекше, пригороде Суздаля, а в 1214-1217 гг. при князе Константине Мудром еще одна каменная церковь в честь святых братьев поднялась на княжеском дворе в Ростове5. Имена святых Бориса и Глеба носили дети самого Юрия Долгорукого, его сына Всеволода Большое Гнездо и правнука Василька Ростовского. Одной из важнейших княжеских реликвий Северо-Востока Руси был меч св. Бориса6.

Смерть младших сыновей Владимира Святого, осознанная молодым христианским обществом как «вольная жертва за Христа»7, оказала сильное влияние на формирование церковной и политической культуры Древней Руси. Причем это влияние не ограничилось освящением этической максимы, заключенной в поступке братьев, которые предпочли смерть попранию братской любви, а значит, и евангельской «правды». Как было установлено в исследованиях последнего времени, значение культа святых Бориса и Глеба для сознания древнерусского общества (по крайней мере, «книжной» его части) было несоизмеримо шире8. Мученическая гибель братьев «укореняла» историю Руси в священной истории человечества. Посредством нарочитого, проходящего лейтмотивом через все памятники «борисоглебского цикла» соотнесения этой трагедии с первой земной трагедией – гибелью праведного Авеля от руки Каина – древнерусские книжники устанавливали тесную связь между началом истории человечества и началом истории Руси. Это соотнесение так близко подходило к грани уподобления и даже отождествления, что в некоторых древнерусских Паремейниках XIII-XVII вв. (богослужебных сборниках, содержащих тексты Ветхого Завета), а также в родственных им памятниках помещалось специальное чтение о подвиге братьев и гибели Святополка9, которое в дни памяти святых Бориса и Глеба можно было читать во время богослужений вместо принятых в эти дни паремий о Каине и Авеле. Таким образом, допускалось (единственное в своем роде) замещение библейского сюжета сюжетом из русской истории10. Одновременно с этой ветхозаветной аллюзией в древних агиографических и гимнографических памятниках, посвященных святым братьям, присутствует другая, еще более значимая линия соотнесения. Их поступок рассматривается как сознательное и добровольное подражание Христу, принесшему себя в жертву за грехи всех людей и таким образом открывшему для них путь спасения. Подобно тому, как крестные страдания и смерть Христа провозвестили новую эру в истории всего человечества, мученическая кончина братьев становится прологом к истории спасения «новых людей» – Руси. Посредством такого сближения событий 1015 г. с двумя важнейшими «точками отсчета», предопределившими ход мировой истории, – ветхозаветным преступлением и новозаветным искуплением – русская история оказывается «изоморфна вселенской, библейской»11 и тем самым сама становится «сакральной историей», историей нового «богоизбранного народа»12. Такова историософская подоснова ранних борисоглебских памятников, отразивших процессы формирования исторического самосознания в Древней Руси XI – нач. XII вв.

Как представляется, можно указать еще на один элемент описанного явления, сохранившийся в древней службе святым Борису и Глебу (24 июля). Текст службы дошел до нашего времени в ряде списков, старший из которых относится к рубежу XI-XII вв.13 В списке РГАДА. Ф. 381. № 122 (XII в.) имеется отметка об авторстве последования: «творение Иоана, митрополита Русьскаго»14, на основании которой исследователи приписывают составление службы либо киевскому митрополиту Иоанну I15 (упом. в 1020-е гг.), либо его преемнику Иоанну II16 (ранее 1077-1089 гг.); существует также гипотеза об участии в создании памятника митрополита Илариона17 (1051-1054 гг.). Но как бы ни решался вопрос об авторе службы, ясно, что она составлена в пределах нескольких десятилетий после событий 1015 г. и представляет собой один из первых опытов их церковного осмысления.

Наряду с упомянутыми выше библейскими параллелями в древней службе (24 июля) есть еще одна важная параллель. Дважды (в 3-й стихире на «Господи воззвах» и во 2-ом тропаре 6-й песни канона) братья-страстотерпцы сравниваются со святым первомучеником Стефаном. В первом случае речь идет об обоих братьях:

Делы и учении Христивы исполняюща заповеди
и Того повеления, врагомъ не вражьдоваста,
на убиение пришьдъшихъ ваю неправьдьно.
Но, яко Стефану подобника пьрвомученику,
молястася: не постави имъ греха, глаголюща,
Человеколюбьче, Боже нашь, Исусе, и Спасе душамъ нашим.

Во втором случае – только о св. Борисе:

Яко въ истину сыи подобникъ Бога въплъщьшагося,
за убивающа тя тепле моляше.., святе,
яко въторыи первомученикъ Стефанъ великыи,
сего ради с нимь прославися18.

Выделенные фрагменты восходят к новозаветному рассказу о том, как побиваемый камнями архидиакон Стефан молился, чтобы Господь не поставил «греха сего» его убийцам (Деян. 7: 59-60). При этом сам Стефан здесь ясно подражает Христу, учившему молиться «за творящихъ вамъ напасть» (Мф. 5: 44) и перед смертью просившему Отца не карать тех, кто распял Его: «Отче, отпусти имъ: не ведятъ бо, что творятъ!» (Лк. 23: 34). Поскольку через всю службу 24 июля проходит мотив соотнесения братьев со Христом, встает вопрос: почему в данном случае автор песнопений не провел лишнюю и, как кажется, напрашивающуюся параллель со Спасителем, а обратился к образу архидиакона Стефана, сделав его при этом единственным святым (помимо самих братьев), упомянутым в службе? Ответ на этот вопрос тем более интересен, что в анонимном «Сказании о Борисе и Глебе» (возникшем не позднее начала XII в.) также имеется (скрытая) цитата из 7-й главы книги «Деяний святых Апостолов» и там она даже полнее, чем в службе. Борис, согласно «Сказанию», молился перед смертью такими словами: «не постави имъ, Господи, греха сего, нъ приими въ миръ душю мою»19 (ср.: «каменьемъ метаху Стефана, молящася и глаголюща: Господи Исусе, приими духъ мои. Положь же колени, возпи гласомь великим: Господи, не постави имъ греха сего»20).

Сравнение братьев-страстотерпцев со св. Стефаном, как кажется, было далеко не случайным. Если сравнение их с Авелем соотносило события 1015 г. с началом мировой истории, а сравнение со Христом – с началом эры спасения, то параллель с первомучеником Стефаном (проведенная вместо возможной христологической параллели) позволяла соотнести все произошедшее под Киевом и под Смоленском еще с одним началом – началом христианской святости21. Побитый камнями архидиакон Стефан был первым из учеников Христа, кто отдал жизнь за исповедание новой веры. Именно с него начинается сонм христианских святых вообще и чин мучеников в частности. Это начальное положение св. Стефана в истории Церкви подчеркнуто в Новом Завете и акцентировано в богослужебных текстах. К примеру, в кондаке на день перенесения мощей святого (2 августа) поется: «Первый сеялся еси на земли небеснымъ делателемъ, всехвальне Стефане, первый на земли за Христа кровь излиялъ еси, блаженне, первый отъ Него победы венцемъ увязался еси на небесехъ, страдальцев начало, венечниче мучениковъ, первострадальне»22. Такое же место в истории Русской Церкви – первых святых и при том мучеников – заняли в XI в. святые Борис и Глеб. Зачин этой истории, таким образом, оказывался уподоблен отправным событиям в истории «единой, соборной и апостольской Церкви», соотносился с ними как образ с первообразом.

При этом, как показал Б.А. Успенский, в культе святых братьев едва ли не с самого начала проступали еще и апостольские полутона. На службе, посвященной их памяти, допускалось паремейное чтение «апостолу единому» (вместо мученического), а в переработке «Сказания о Борисе и Глебе», сохранившейся в Летописце Переяславля Суздальского, прямо говорится о том, что братьев мало назвать мучениками, поскольку они еще и «новоначалници святому крьщению, яко апостоли»23. Как первые святые Русской земли, – отмечает Б.А. Успенский, – страстотерпцы «освящают эту страну, являются ее заступниками и в известном смысле оправдывают ее существование; поэтому, собственно, они и воспринимаются как апостолы»24. Некоторые апостольские реминисценции различимы даже в древней службе (24 июля), которая (в отличие от большинства современных ей памятников «борисоглебского цикла») вообще равнодушна к «патриотической» стороне культа братьев. Тем не менее автор называет их «удобрением» Русской земли, «светозарьными» мучениками, просвещающими «вьсю землю»25, «светилами», дарованными Богом «родоу нашемоу»26. В свете этих наблюдений становиться различима еще одна линия, которая могла присутствовать при соотнесении братьев-князей со св. Стефаном. Как известно, архидиакон принадлежал к числу Семидесяти апостолов, успешно проповедовал в Иерусалиме и впоследствии почитался не только как мученик, но и как апостол27.

Таким образом, агиографические образы первых русских святых и св. Стефана имели сразу несколько существенных соответствий.

На Руси во времена оформления культа страстотерпцев Бориса и Глеба, безусловно, знали о первомученике Стефане. Месяцесловы того времени предписывали несколько раз в год творить ему церковную память28. Мозаики с изображением святого украшали столичные храмы29. Преподобный Феодосий Печерский посвятил этому угоднику церковь при монастырском странноприимном доме30 и, видимо, именно в его честь нарек при пострижении одного из своих учеников (который впоследствии сделался игуменом, а затем и епископом31). Не вызывает сомнения, что параллель между первыми русскими святыми и первомучеником Стефаном, проведенная в службе 24 июля, легко «прочитывалась» образованными людьми той эпохи.

  1. В одной из версий проложного жития свв. Бориса и Глеба (24 июля), встречающейся в рукописях с XIII в., сохранилось свидетельство (возможно, недостоверное – см.: Шахматов А.А. Разыскания о русских летописях. М., 2001. С. 39. Прим. 19), согласно которому в Ростове какое-то время находился (княжил ?) и Глеб. В источнике говорится, что когда Борис был у отца в Киеве, готовясь выступить против печенегов, «брату его будущю Ростове, Глебови» (Абрамович Д.И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Пг., 1916. С. 95).
  2. Критику реанимированной в последнее время гипотезы, оспаривающей виновность Святополка, см.: Петрухин В.Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. М., 2000. Т. 1 (Древняя Русь). С. 177-178; Карпов А.Ю. Ярослав Мудрый. М., 2001. С. 98-105, 475-477; Ранчин А.М., Лаушкин А.В. К вопросу о библеизмах в древнерусском летописании // Вопросы истории. 2002. № 1. С. 130-131.
  3. Последним (по времени обнаружения) подтверждением этого явилась найденная в 1999 г. в Новгороде берестяная грамота № 906, датируемая третьей четвертью XI в. В ней имена Бориса и Глеба уже упомянаются наряду с именами других святых (см.: Янин В.Л., Зализняк А.А. Берестяные грамоты из раскопок 1999 г. // Вопросы языкознания. 2000. № 2. С. 6).
  4. См.: Лосева О.В. Русские месяцесловы XI-XIV веков. М., 2001. С. 92-94.
  5. Полное собрание русских летописей. М., 1962. Т. 1. Стб. 349, 438, 442.
  6. Там же. Стб.369; Татищев В.Н. Собрание сочинений. М., 1995. Т.4. С.289. См. также: Масленицын С.И. Живопись Владимиро-Суздальской Руси. 1157-1238 годы. М., 1998. С. 142-143.
  7. Федотов Г.П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 49.
  8. См.: Ранчин А.М. Статьи о древнерусской литературе. М., 1999; С. 24-54; Успенский Б.А. Борис и Глеб: восприятие истории в Древней Руси. М., 2000.
  9. Л.С. Соболева выявила четыре редакции этого чтения и отнесла их составление к XI – нач. XII вв. (Соболева Л.С. Паремийные чтения Борису и Глебу // Вопросы истории книжной культуры. Новосибирск, 1975. С. 121-122). Таким образом, возникновение рассматриваемого явления произошло, очевидно, ранее XIII в.
  10. Соболева Л.С. Особенности возникновения и развития жанра исторических паремий Борису и Глебу // Проблемы изучения литературных жанров. Материалы третьей научной межвузовской конференции. Томск, 1979. С. 27; Успенский Б.А. Указ. соч. С. 8-13, 22-40.
  11. Ранчин А.М. Указ. соч. С. 27.
  12. Успенский Б.А. Указ. соч. С. 41-44, 47-50.
  13. Обзор списков и реконструкцию первоначального состава службы см.: Антонова Е.В. Службы свв. Борису и Глебу в книжности Древней Руси. Дис. ... канд. филол. наук. М., 1997. С. 11-27, 73-79.
  14. Абрамович Д.И. Указ. соч. С.1 36.
  15. Этой точки зрения придерживались митр. Макарий (Булгаков), Е.Е. Голубинский, П.В. Голубовский, Н.К. Никольский, Д.И. Абрамович и др. (см.: Творогов О.В. Иоанн // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1987. Вып. I (XI – перв. пол. XIV в.). С. 206).
  16. Так полагают, например, А.Поппэ и Е.В.Антонова (Поппэ А. Митрополитиы и князья Киевской Руси // Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988-1237 гг.). СПб., 1996. С. 452; Антонова Е.В. Указ. соч. С. 101).
  17. Серегина Н.С. Песнопения русским святым. По материалам рукописной певческой книги XI-XIX вв. «Стихирарь месячный». СПб., 1994. С.78-84.
  18. Абрамович Д.И. Указ. соч. С. 137, 141. См. также аналогичное чтение в другой службе святым (там же. С. 148) и сравнение Глеба со св. Стефаном в проложном сказании о гибели последнего (не позднее XIII в.): «Господь Богъ не остави своего раба, якоже и преже святого первомученика Стефана, прослави иґ» (там же. С. 102).
  19. Там же. С.36. В «Чтении о Борисе и Глебе» и в летописной повести о гибели братьев это место изложено сходно по смыслу (Борис молится за убийц), но без попытки текстологически сблизить с книгой «Деяний» (ср.: там же. С. 11, 69, 74, 79); более того, в «Чтении» за образец взят евангельский текст – описание смерти Христа (ср.: Лк. 23: 34, 46).
  20. Чудовская рукопись Нового Завета 1354 г. М., 2001. С. 186.
  21. На важность этой параллели обратил внимание Н.Н. Ильин, полагавший, что аналогия со св. Стефаном (мотив молитвы за убийц) должна была подтвердить «право Бориса и Глеба именоваться первыми русскими мучениками» (Ильин Н.Н. Летописная статья 6523 года и ее источник. М., 1957. С. 166-167). Однако прямое восхождение этого мотива к евангельскому рассказу (что было отмечено выше и на что указывает сам Н.Н. Ильин) делает необязательной аналогию со св. Стефаном, если речь идет только об обосновании права братьев именоваться «мучениками». В этом случае было бы достаточно одного сравнения со Христом (о мотивах канонизации братьев см.: Ранчин А.М. Указ соч. С. 24-54). Что же касается первенства братьев в качестве русских святых, то оно специальных доказательств не требовало, т.к. общерусское церковное почитание памяти княгини Ольги, мучеников-варягов и, видимо, князя Владимира оформилось позже (см.: Лосева О.В. Указ. соч. С. 89-92).
  22. Булгаков С.В. Настольная книга для священно-церковно-служителей. М., 1993. Т. 1. С. 294.
  23. Абрамович Д.И. Указ. соч. С. 89.
  24. Успенский Б.А. Указ. соч. С. 26-29, 42-43.
  25. Абрамович Д.И. Указ. соч. С. 137-138.
  26. Это чтение содержится в списке РГАДА. Ф. 381. № 121 (рубеж XI-XII вв.) в одной из трех стихир, пропущенных при публикации Д.И. Абрамовичем (см.: Мурьянов М.Ф. Из наблюдений над структурой служебных Миней // Проблемы структурной лингвистики. 1979. М., 1981. С. 275).
  27. См., например, тропарь праздника 27 декабря: «Подвигомъ добрымъ подвизался еси, первомучениче Христов и апостоле...» (Булгаков С.В. Указ. соч. Т. 1. С. 532).
  28. Лосева О.В. Указ. соч. С. 233, 398.
  29. Макарий (Булгаков). История Русской Церкви. М., 1995. Кн. 2. С. 46, 237.
  30. Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 1. С. 406.
  31. Там же. СПб., 1997. Т. 4. С. 326.

На Стоглавом соборе Иван Грозный негодовал: «Писцы пишут с неисправленных переводов, а написав не правят же... и по тем книгам в церквах Божиих чтут, поют и пишут с них». Эти искажения во многом и побудили царя создать на Москве первую типографию – штанбу. А с выходом первой книги Апостола, начинается новая эра в культуре России – эра книгопечатания.

Трудно переоценить роль книги в жизни населения. Крупный специалист в области описания кириллической книги, Поздеева И.В., отмечает, что каждое дело начиналось с молитвы, осенялось и освещалось божественным словом.

Книги любили, берегли, передавали по наследству, реставрировали по мере сил и умения. С течением времени старопечатные книги не только не утратили своей основной функции – помощь в религиозном отправлении и художественной ценности, но приобрели новую, выступив источником знания и объектом изучения.

В 2001 г. Угличский историко-художественный музей включился в работу по изучению и описанию старопечатных книг. Цель большая, значимая, требующая времени. Она реализуется не сразу. Имеет смысл выделить основные задачи, которые решались в этом году:
1. Систематизация фонда.
2. Выяснение условий формирования коллекции старопечатных книг.
3. Выявление наиболее интересных экземпляров и анализ информации, заключенной в полевых записях.

Задачи, поставленные в ходе изучения и описания фонда разделять нельзя, ибо они решаются в комплексе.

Объектом изучения музейное собрание ещё не было, и данная работа является первой попыткой прояснения ситуации. В ходе изучения фонда обнаружилось, что музей владеет небольшой коллекцией книг: перв. пол. XVI в. – 6 экземпляров, втор. пол. – 38. Возникает вопрос о том, почему музейный фонд столь скуден?

Ответ на него и станет решением второй задачи. В ходе изучения фонда стало ясно, что основой музейной коллекции стали книги из монастырских и церковных библиотек. Такой древний город как Углич, который насчитывал в нач. XX в. два крупных монастыря и 30 действующих церквей, не мог не иметь множества редких и ценных книг. Какие книги хранились в храмах? Что было утрачено и почему?

Анализ писцовых книг1 и статья В.В. Денисова дают представление о том, что хранилось в монастырских и храмовых библиотеках.

Первые сведения о наличии книг в Угличе относят к концу XVI в. Сохранились упоминания о евангелиях, написанных на пергамене, и книгах старой печати на бумаге2.

Удар по книжным хранилищам был нанесен в начале XVII в., когда отряды поляков, громили и жгли город, разрушив его до основания. Этим, видимо, и объясняется отсутствие большого количества книг нач. XVII в. – город буквально отстраивали заново в течение нескольких лет.

Во второй пол. XVII в. явно прослеживается тенденция к увеличению. Пути попадания книг в угличские монастыри и церкви обычны. Это продажа.
1. «В лето 1635 от Рождества Христова Троицкого Сергиева монастыря от казны продана сия книга Шестоднев в троицкую вотчину села Гостицы и церкви великого чудотворца Николая», – читаем на скрепах Шестоднева.
2. В 1636/37 гг. состоялась 8 продаж в город Углич, одна из которых в Воскресенский монастырь3.
3. В 1650 г. большим спросом у покупателей пользовалось «Уложение» Алексея Михайловича4. Среди покупателей был и Воин Селифонтов. К сожалению, сведений о нем нет, а вот Уложение 1649 г. обнаружилось в книге поступлений за 1930 г. Принадлежало оно Алексеевскому монастырю. (Было найдено в Успенской церкви Алексеевского монастыря на чердаке в 1922 г. зав. музеем А. Гусевым-Муравьевским)5.

Из книг поступлений и инвентарных книг 20-30-х гг.6, а также из Путеводителя Н.Ф. Лаврова7 следует, что некоторые монастыри книги получали в качестве вклада. Вклады делались царственными особами, священнослужителями, посадскими людьми и др. Так, например, известно, что Спасо-Преображенский получил в дар святое Евангелие, которое преподнес «государь, царь и великий князь Михаил Феодорович всея Руси в 1638 г.» В Петропавловскую Церковь в 1677 г. вложил евангелие архимандрит Серапион «за свое душевное спасение», а в церковь Флора и Лавра евангелие напрестольное – посадский человек Димитрий Федоров, сын Орешников.

В Богоявленском монастыре хранилось евангелие, пожертвованное инокиней Марфой: « Лета 1614 марта 11 дня сие святое Евангелие напрестольное пожаловано государыней инокиней Марфой в Углич в свое государино богомолье в Богоявленский девичий монастырь... и кто в сем монастыре будет жить, им за государыню Бога молить. А сего поданного Евангелия никому из оного монастыря во иной монастырь и к церквам не брать никакими происки от того монастыря. Аще кто сие Евангелие похитит тот да воспримет при втором Христове пришествие суд»8. В 1892 г. в Угличе был открыт Музей Отечественных Древностей. Среди экспонатов были и старопечатные произведения.

Составленная опись книг весьма поверхностна, так как музейные сотрудники хотя и были полны энтузиазма, но нужной квалификацией не обладали. В 1922 г. в «Предисловии к описанию рукописных книг»9 заведующий музеем А.К. Гусев-Муравьевский записал, что книги собирались в течение 25 лет «покупкой на скудные средства музея». В описание Гусев-Муравьевский включил:
• Евангелие напрестольное
• 12 миней
• Триодь постная
• Триодь цветная
• Апостол
• Требник
• Псалтирь
• Пролог
• Октоих
• Ирмологий

Всего 21 книга. Все они выданы по приказу Большого дворца в церковь царевича Димитрия, в 90-е гг. XVII в. Эти книги и стали основой коллекции сначала Угличского краеведческого музея, а потом историко-художественного.

В 20-е гг. идет активное закрытие церквей и монастырей. Заведующий музеем участвует в процедуре закрытия храмов в качестве секретаря комиссии по ликвидации. Он делает подробное описание «историко-художественного имущества» Угличских храмов. Забегая вперед, укажем, что следов большей части книг, указанных Гусевым-Муравьевским в инвентарных книгах Музея, не значится. Почему? Зав. музеем не всегда приглашался на ликвидационную комиссию.

Новая власть не видела проку в богослужебных и богословских книгах, в стране, где атеизм признавался официально и был воинствующим. Поэтому даже в музее им места не находилось. Сформированная экспозиция должна была отражать новую действительность. В какой отдел можно поместить старопечатную книгу, если это:
1) Отдел Природы и производственных сил
2) Истории развития общественно-экономических формаций
3) Социалистического строительства
4) Историко-революционный и Антирелигиозный?

Место старопечатной книге в фонде. В 20-30-е гг. идет его пополнение за счет монастырских и церковных хранилищ. Названия церквей могут разниться, но формулировка одна – «по изъятию»10. Другой путь пополнения – имения.

Частные коллекции из дворянских усадеб «Желтино», «Родичево», «Шишкино» становятся объектом национализации, имущество, не представлявшее практической пользы попадало в музей11. В последующие годы книг практически не поступало. Такова драматическая история формирования музейного фонда старопечатных книг XVII в.

Мы помним, что книга – это не только объект изучения, но и источник вполне конкретных знаний. Записи на книгах хранят информацию, которая дополняет и расширяет их. В рамках этого доклада достаточно привести несколько примеров.

На территории Углича действовала ружная церковь Царевича Димитрия. Её деятельность финансировалась из столицы. Книги сюда поступали бесплатно по указу Большого дворца. Большой дворец – это главный в группе приказов, который управлял царским имуществом. Разбазаривание монаршего добра чиновники допустить не могли и строго следили за отчетностью, даже если это касалось небольшой церкви, располагавшейся за сотни верст от столицы. «В лета 7204 декабря 15 по указу великих государей Иоанна и Петра дана сия книга Псалтирь восследованная на Углеч в новопостроенную церковь Благоверного царевича Димитрия что на святой его крови по челобитью тоя церкви священника Иоанна Минина с причетниками, а старая Псалтирь сдана в Казну»12. Аналогичная надпись есть и на других книгах.

Иногда человек на полях книг размышляет о сложных взаимоотношениях между людьми, а иногда доверяет бумаге обычные погодные наблюдения.

В любом случае записи на полях очень интересны и достойны отдельного сообщения.

В заключение хочется сказать, что работа УИХМ со старопечатной книгой только началась. Многие наши коллеги имеют преимущество: они раньше включились в эту деятельность. Мы надеемся, что наша работа принесла результаты. Все книги перв. пол. XVII в. войдут в Ярославский каталог кириллической печати. Мы выражаем огромную благодарность за неоценимую помощь в работе доктору исторических наук Поздеевой Ирине Васильевне и научному сотруднику ЯМЗ Гулиной Татьяне Ивановне.

  1. Писцовые книги стольника Михаила Федоровича Самарина и подьячего Михаила Русинова 1674 г. // Труды ЯГУАК.– М., Тип. А.И. Снегиревой. 1892г Вып. 2., С. 1-200.
  2. Денисов В.В. Книги и книжные собрания в угличских монастырях и в церквях во второй половине XVII – нач. XX в. // исследования и материалы по истории Угличского Верхневолжья, вып. 4, УИХМ, 1996 г.
  3. Поздеева И.В. Пушков В.П. Дадыкин А.В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры, М., 2001, С. 111.
  4. Автократова М.И. Буганов В.И. Сокровищница документов прошлого. М., 1986. С. 276.
  5. Опись поступающих предметов в Угличский музей древностей с 1 января 1922 г. Т. III.
  6. Опись поступающих предметов в Угличский музей древностей с 19 февраля 1923 г., Т. VII.
  7. Книга поступлений Угличского краеведческого музея на 1930 г. и последующие годы.
  8. Лавров Н.Ф. Путеводитель по церквам г. Углича. Углич, УИХМ, 1994.
  9. Опись вещей, находящихся в Угличском музее древностей во дворце св. царевича Димитрия.
  10. Инвентарная книга коллекций угличского музея древностей 1928 г.
  11. Третьякова Т.А. Частные книжные собрания и предметы искусства в материалах конфискаций 1917-1920-х гг. // исследования и материалы по истории Угличского Верхневолжья. Вып. 4.
  12. УИХМ. Инв. номер 6382.

По мнению А.И. Аксенова, крупнейшего исследователя генеалогии российского купечества, в обыденном сознании она ассоциируется или с могучим родословным древом, или, по меньшей мере, с росписью многочисленных филиаций, как бы спаянных в единое целое. Отчасти это справедливо, поскольку поколенная цепь связана генетически. Но в реальности любой род в своем развитии разбивается на отдельные расходящиеся ветви, состоящие из дробящихся семей. Купеческая семья – явление очень сложное, малоисследованное, интереснейшее, в свое время составлявшее особый культурологический пласт русской жизни1. В данной работе предпринята попытка на примере конкретной семьи прояснить вопросы состава, быта, деятельности, функциональных качеств, матримониальных связей, воспитания и образования в ростовской купеческой среде второй половины XVIII – начала XIX веков.

Среди знаменитых купеческих фамилий Ростова род Емельяновых занимает особое место. В отличие от многочисленных и разветвленных семейств Кекиных, Хлебниковых, Мальгиных, Кайдаловых, Щаповых, прослеживающихся здесь на протяжение трех и более веков, «дом» Емельяновых представлен всего 4-мя поколениями, обитавшими в Ростове в течение сотни лет.

Первые документальные свидетельства, касающиеся рода Емельяновых, относятся к 1737 г. В Исповедных росписях церкви Леонтия на Заровье названы Гликерия Тихоновна 60 лет, вдова сокольего помытчика Емельяна Постнова, Матвей Емельянов с. Постнов 28 лет, супруга последнего Ульяна Алексеевна 24 лет2. Позднее за потомками Е. Постнова закрепляется фамилия «Емельяновы».

Соколий помытчик Матвей Емельянов (род. ок. 1703-82)3 в браке с Ульяной Алексеевной (род. ок. 1714-1793)4 имел дочерей Ульяну (род. ок. 1731), Евдоксию (род. ок. 1732), Марфу, Анну (род. ок. 1739)5; дальнейшие их судьбы неизвестны. Род Матвея продолжился по линиями его сыновей Ивана, Петра и Алексея. Их капиталы были в постоянном движении: Емельяновы занимались соляными подрядами, продовольственными поставками к царскому столу, арендовали мельницы, производили кирпич на собственных заводах, но самое главное – они были первыми среди тех, кто рискнул вложить семейные средства в строительство торговых сооружений «на пустых местах, состоявших в прудах и болотах»6 и возвели около 170 лавок7, с которых и началась застройка Ростова по Высочайше Конфирмованному плану 1779 г. Рассмотрим историю семейства Емельяновых по сформировавшимся к последней четверти XVIII в. родам.

Род Ивана Матвеевича Емельянова

И.М. (род. ок. 1733-1807)8 был женат на Ульяне Михайловне (род. ок. 1736-1806)9, имел дочерей Евдокию (род. ок. 1772)10 и Анну (род. ок. 1778-1791)11.

В 1770-х годах И.М. вместе с братом Петром Матвеевичем Емельяновым и его сыном Яковом первыми из всех сокольих помытчиков записались в купцы 1-ой гильдии с общим капиталом 5025 рублей12; с 1778 г. и далее они числятся по 2-ой гильдии (капитал по 1025 р. у каждого)13. В течение последующего десятилетия по основным видам своей торговой и предпринимательской деятельности братья действуют совместно. Так, в 1778 г. Иван и Петр брали соляной подряд в Петровске с расчетом на сумму 1150 р.14, в 1779 г. осуществляли поставки «столовых припасов к Ея Величества столу»15, в 1780 г. поставляли соль в Петровск16, в 1782 г. – «провиант в ростовские магазейны»17.

С возведения в 1781 г.18 120 лавок в Ростове, зданий для казначейства и городничего в Петровске19 разворачивается активная и широкомасштабная строительная деятельность братьев. Ими осуществлен целый ряд совместных построек при следующем разделении труда: Иван финансирует строительство, выступает его гарантом (поручителем), Петр является подрядчиком. Так, в 1783 г. они заключают контракты на строительство здания для присутственных мест в Петровске, а также казенного городнического и казначейского домов с их присутствиями в Ростове под залог 20 каменных лавок, каменного дома в Леонтьевском приходе20. За период с 1780 по 1783 годы ими было «построено 10 каменных сплошных домов с лавками внутри здешнего города в приходе Спаса на площади, подле земляного валу»21, а к 1786 г. братья владеют еще и 4-мя каменными трактирами с лавками и погребами22.

В это время дела Емельяновых шли столь удачно, что они начали «чиниться сильны» – высокие доходы обеспечивали и подкрепляли их независимость. Целый ряд документов той эпохи свидетельствует об их неповиновении властям и неуважении к решениям городского общества. Весьма показателен рапорт городничего Черткова23, поданный в ноябре 1782 г. на Ивана Емельянова в связи с его нежеланием приводить в порядок прилегающую к его постройкам городскую территорию: «Иван и Петр чинятся ослушны, приказанию противны и грубы, а особливо находящийся в должности городского головы Иван. Он с грубостию ответствовал, сказал, что не слушается, а мостовую мостить не будет, и «куды хотите, на него представляйте». Чертков просил Ярославскую Наместническую палату призвать Ивана к порядку, а за ослушание «поступить с ним по закону, дабы и прочие глядя на них не были приказам ослушны». Иван оправдался с легкостью – у него «все замощено и все в порядке, и проезд ничей он не задерживает»24.

Представляется, что Иван Матвеевич Емельянов, обладавший личностью сильной, дерзкой, являл собой фигуру весьма колоритную. Ряд поступков говорят о его очевидной неуправляемости. В 1786 г. он, явившись по повестке в Магистрат «для выбора к надлежащим из купцов служениям», вошел «в судейскую камору» без приглашения, и мало того, привел за собой законопослушных товарищей. В ответ на предложение ратмана Мокроусова выйти, отвечал в своей обычной манере - «я тебя не слушаю», за что при всех и был выведен по его приказу двумя охранниками (ходоками) под руки». Это оскорбление Иван переживал очень тяжело, и брат Петр даже подавал челобитную в Петербург о защите чести Ивана25. В 1787 г. на мировом сходе сокольих помытчиков, который проходил против лавки Щаповых, Иван «чинил препятствия новому сокольепомытческому старосте Никите Семенову» - он прилюдно отказался платить двойные налоги (как купец и соколий помытчик), оскорбляя при этом своих бывших товарищей по сословию: «Я купец первой гильдии и команды вашей слушать не хочу… вы не сокольи помытчики, а мужики». Очевидно, обстановка так раскалилась, что прежнему старосте А.Г. Кекину Иван заявил: «Ты во век свой собой не только сокола, но и вороны не помыкал», а сходу – «Придете к нашему двору, где мы живем с братьями, буду бить дубьем». Эти крамольные речи по Уложению о сокольих помытчиках могли трактоваться как сопротивление высшим властям. Последовало длительное судебное разбирательство на уровне государственной егермейстерской конторы, в ходе которого свидетели происшедшего один за другим отказывались от своих показаний. Дело дошло до императрицы. В 1788 г. последовал ее указ «О полюбовном замирении сторон» - Иван Емельянов сумел отвести все обвинения26.

Поведение И.М. во всех этих случаях в какой-то мере объяснимо его желанием самоутвердиться в Ростове. Возможно, с этой же целью к 1799 г. он на свои средства на месте древней деревянной церкви Константина и Елены (с 1756 г. – кладбищенской) в Ямской слободе, построил каменный храм во имя Преображения Господня, с приделами Константина и Елены и апостола Матфея27, патронального святого своего отца.

Завещанием от 31 декабря 1803 г. Иван Матвеевич распорядился похоронить себя на кладбище при построенной им церкви; во время отпевания отслужить соборную литургию; на помин души раздать в ростовские церкви, монастыри Ростова, Углича, в село Воржу, где похоронен его дед, и нищей братии большие суммы денег, общим счетом 1000 рублей28.

Род И.М. пресекся, поскольку наследников по мужской линии после него не осталось. Дочь его Евдокия, в замужестве Кожевникова, жила в Угличе29.

Род Петра Матвеевича Емельянова

П.М. (род. ок. 1737-1809)30 был женат дважды. От первой жены Марьи Яковлевны (род. ок. 1750-1790)31 имел сына Якова, дочерей Пелагею (род. ок. 1770), Ирину (род. ок. 1774), Елизавету (род. ок. 1780)32. Дочери Петра Матвеевича Пелагея и Ирина жили во Владимире, одна из них носила фамилию Кручинина33. О судьбе Елизаветы сведений не обнаружено.

Помимо уже названных сооружений в Ростове и Петровске, Петр выстроил еще ряд зданий; возможно, в их числе и каменный дом в приходе ц. Леонтия на Заровье. В 1779 г. именно он был предоставлен Матвеем Емельяновым как залог по обеспечению подряда сына на поставку 500 тыс. шт. кирпича для строительства соборной церкви в Петровске34.

Сохранилось челобитье П.М. от 1781 г. на предоставление ему плана строения дома; выданный в том же году план предполагал возведение следующего сооружения: «Наличное строение сплошное, что с лицевой стороны в 2 жила, не ниже 12 аршин, в нижнем апартаменты со сводами и галереей, здесь лавки, в верхнем – что хозяину угодно или для житья. Строить с Бранд Мауэром, не ниже 1 арш., с передней стороны со площади ворота, и с двух боков построить ворота … дозволены каменные стены, снаружи лавки… крышу крыть железом или черепицей…пока черепичные заводы входят в силу, тесом или гонтом». Поскольку сроки завершения постройки четко оговаривались (нижний этаж – в 2 года, верхний – в 4), можно предположить, что к 1785 г. здание было построено35.

В 1781 г. Петром и Иваном под строительство еще одного каменного дома был взят участок крепостной земли у И.Н. Хлебникова, но постройка и не осуществилась, и в 1795 г. И.И. Хлебников подавал прошение в Магистрат на возвращение ему крепостной его земли36.

К 1787 г. в числе владений Емельянова-среднего был и трактир «каменный с кладовыми и 25-ю лавками»37. В том же году П.М. получил разрешение на строительство еще двух каменных домов. Но обстоятельства сложились так, что один из них, «2-х этажный четыреугольною фигурою», он построил к 1792 г. совместно с Иваном Коньковым (этот дом находился в их совместном владении), а другой он строить не стал и место под него продал К.В. Мельникову в 1792 г.38

Помимо строительства, П.М. вкладывал средства в мукомольное дело - через посредника арендовал мельницу (Петровский уезд, Якшинская волость, деревня Афоново на Лиге)39. Поскольку он сдавал в аренду под торговлю шелковыми товарами свои лавки40, производил кирпич на заводах41, по предварительным заказам осуществлял поставку строительных материалов42, можно предположить, что совокупный доход его семьи был достаточно высок, и единственный сын П.М. Яков Петрович имел весьма неплохие перспективы на будущее. Но в марте 1790 г. умирает его мать Марья Яковлевна, и надежды Якова, как единственного наследника капиталов и владений отца, рушатся: через 4 месяца после смерти жены 53-х летний Петр Матвеевич венчается с дворовой девкой дворянина Андрея Семеновича Сипягина, 18-летней Агриппиной Михайловой43. С ней, еще до вступления в брак, им был заключен и записан в Маклерскую книгу контракт, в котором обговаривались условия, обеспечивающие права и безбедное существование молодой супруги в случае смерти Петра Матвеевича. Агриппина (Агрофена) получала 8 каменных лавок и каменный двухэтажный корпус «состоящий в крепости в куртине»44. Если учесть, что в 1802 г. по особому договору, так же записанному в Маклерскую книгу, Иван Матвеевич отказал ей 2 харчевни «по свойству и по принадлежности…за полученное им Иваном таковое же удовлетворение»45, то будущее Агрофены представляется вполне обеспеченным.

О чувствах к супругу, который при вступлении в брак был старше ее больше, чем вдвое, судить трудно, но Петр Матвеевич любил свою жену безумно. В его завещании от 21 июня 1799 г.46 нет ни единого слова распоряжения о спасении и помине собственной души, зато имя Агрофены звучит в нем постоянным рефреном: «…отказываю ей, Агрофене, в вечное владение…вольна она, Агрофена, [этим имуществом] владеть…продать, заложить, во всякие по своей крепости укрепить…сыну Якову и дочерям моим ее, Агрофену, ни в чем не притеснять ни под каким видом, а тех отданных мною лавок, корпус, и движимого ее имения, ничего не отымать, нигде о том не просить и не искать под запрещением Суда Божия…долгов ей, Агрофене, за меня не платить… А если кто против сего моего завещания дерзнет у нее, Агрофены, что-либо отымать, либо присваивать, в том не будет благословения, и буду я в оном судиться на Страшном суде при втором пришествии»47.

В 1808 г. в семействе Петра Матвеевича разыгралась настоящая драма, когда из-за его, полуживого старика, имущества в смертельной схватке сошлись сын, жена, теща, доверенный Юров. Прошения, освидетельствования, медицинские экспертизы, постановления Магистрата следовали одни за другими48. Перипетии этого тягостного дела рисуют яркую картину быта и нравов своего времени; коллизии его достойны романа из серии о величии и пагубности страстей человеческих. Развязка была неожиданна. В апреле умерла 36-летняя Агрофена, в мае – Петр Матвеевич. Имущество свое Агрофена распределила между ростовскими церквями, сделав в них богатые вклады, родственниками, знакомыми и матерью49.

Яков Петрович Емельянов (род. ок. 1779-1836)50 унаследовал 3 каменных дома, 43 каменных и 7 деревянных лавок51. Был женат дважды: на Анне Петровне (род. ок. 1773-1832, ур. Кононова)52 и Екатерине Ивановне Родионовой, вдове, с которой венчался в 1832 г.53 Оба брака были бездетны. В 1822 г. Я.П. Емельянов усыновил оставшегося сиротой после архиерейского служителя Ивана Федоровича Коновалова «отрока Василия Ивановича», дал ему свою фамилию и женил в том же году на Агриппине Васильевне Рахмановой54; в 1823 г. в этом браке родилась дочь Марья55. Достаточно странным представляется тот факт, что в дальнейшем семья приемного сына Якова Петровича проходит под фамилией Коноваловых56. В этой связи можно предположить, что существовало определенное условие унаследования фамилии Емельяновых, например, обязательное рождение сына. Так или иначе, но со смертью Якова Петровича Емельянова (кто ему наследовал, выяснить не удалось, возможно, сестры) мы можем говорить о пресечении рода купцов Емельяновых и по этой линии.

Род Алексея Матвеевича Емельянова

А.М. (род. ок. 1748-1797)57 до конца жизни писался в сокольих помытчиках. Вкладывал свою долю капитала в строительство, которое вели старшие братья58. Данные о собственной предпринимательской деятельности А.М. не обнаружены. С женой Анисьей Григорьевной (род. ок. 1758-1805)59 он имел троих сыновей.

Иван (1789)60 умер в младенчестве.

Семен (род. ок. 1782-1827)61 женат не был; в 30 лет лишился рассудка и с 1812 г. до последних лет жизни находился под опекой ростовских купцов Андр. Абр. Титова, А.А. Мальгина и своей невестки Ф.Е. Емельяновой, которые управляли его имуществом62; немалую часть его составило наследство после брата Льва Алексеевича, поступившего к Семену в 1809 г. как родовое63.

С.А. Емельянову принадлежали: внутри города 53 лавки каменные, 3 одноэтажные харчевни, верхний этаж над лавками Коньковых, 7 деревянных «шкафов», каменный 2-х этажный дом в приходе Леонтия на Заровье, в крепости одноэтажный дом и разное имущество, всего по оценке на 41890 р.с., ассигнациями 15000, которое унаследовали его родная сестра Е.И. Кожевникова и двоюродный брат Я.П. Емельянов64. Приведенные выше цифры дают возможность иметь хотя бы приблизительное представление о величине капитала каждого из братьев Емельяновых.

Лев Алексеевич Емельянов (род. ок. 1783 г.-1809)65 был женат на Федосье Егоровне (1785-1829)66. В 1807 г. у них родился сын Ардалион, проживший всего 4 месяца67. Судя по документам, Л.А. вел торговлю «мелочным» товаром. В его лавках продавался товар галантерейный (табакерки, кошельки, щетки, чубуки, трости, голицы, перчатки русские и немецкие, картузы, чепчики для младенцев), парфюмерный (румяна, белила, помада, лоделован), москательный (купорос, кровельная краска, черный купорос, вохра, белила, клей, сандал, лак), колониальный (горький миндаль, корица, гвоздика, винный камень), лекарственные травы (пионный корень, цитварное семя), обои, трикотаж (носки, чулки русские и немецкие)68.

Личность Л.А. представляется очень привлекательной. Помимо умения устраивать семейные дела (в ряде случаев он выступает доверенным лицом Якова Петровича, своего кузена)69, вести торговые операции, он выделяется и образованностью. Подбор книг из домашней библиотеки Льва Алексеевича очерчивает обширный круг его интересов:
1. Князь Д и княгиня М в 2-х книгах
2. Потерянный рай (Мильтон? – Е.К.)
3. Дело от безделья 4 тома, в 2-х книгах
4. История разорения Трои в 2-х томах
5. Мои безделки в 2-х томах
6. Тысяча и одна ночь 6, 7, 10, 11, 12 тома
7. Роспись российским книгам (каталог? – Е.К.)
8. Ключ выкладкам курсов
9. Курьезное изъяснение любопытства достойные нам
10. Азбука для гуслей
11. Краткое средство от прилипчивости
12. Начальное основание Французской истории в 3-х томах
13. Городовое положение
14. Юридическая грамматика
15. Уроки экспериментальной физики в 2-х томах
16. Наука щасливым быть
17. Картина России в 2-х томах
19. Богомолка
20. Увещевание о исповеди письменное
21. Календарь 1806 г.
22, 23. Альбом Беседы над Евангелием
24, 25. Два Месяцеслова
26, 27. Две Псалтыри70.

Поскольку наследников у Льва и Семена Алексеевичей не осталось, эта линия рода Емельяновых также пресеклась.

Итак, за 100 лет существования в Ростове, к 1836 г. род Емельяновых себя исчерпал и пресекся по мужской линии в 4-ом поколении.

Говоря о купцах Емельяновых, нельзя не отметить неординарности судеб носивших царские имена Ивана, Петра и Алексея. Иван построил церковь, Петр испытал страстную любовь, Алексей воспитал сына-книжника. Разрушена церковь, скрылись за могильной плитой молодость, красота и любовь, исчезли страсти, истлели книги… Но уже третье столетие стоят, составляя неповторимый облик Ростова, здания, построенные братьями, и живет в их названиях фамилия Емельяновых.

Итак, на основе проведенного исследования, мы имеем возможность:
• назвать имя основателя рода Емельяновых в Ростове (Емельян Постнов, род. в 70-е гг. XVII в.);
• говорить о малочисленности и генетической слабости этого рода, для Ростова нетипичных (род Кайдаловых насчитывает 16 поколений, Мальгиных – 14, Кекиных, Хлебниковых, Щаповых – 12, Титовых – 8);
• отметить успех предпринимательского дела Емельяновых во втором и третьем поколениях, их ведущую роль в застройке Ростова втор. пол. XVIII в. каменными зданиями, в т. ч.: не менее 12 домов, как жилых, так и с лавками, 4 трактира, церковь Преображения Господня: казенные каменные дома для присутственных мест, городничего и казначейства в Петровске;
• выявить следующие позиции функциональных качеств данной семьи: наследственный капитал, раздел его при жизни главы семейства (Матвей выделяет Ивана, Петра и Алексея задолго до своей смерти), наличие определенной части имущества в виде родового владения, наследуемого только представителями по мужской линии (имущество Льва не досталось его жене, а перешло к брату Семену); нахождение капитала в совместном пользовании (Ивана и Петра), наличие в распределении распорядительно-исполнительной деятельности четкого разделения функций (Иван финансирует строительную деятельность, выступает гарантом, Петр является исполнителем и так же финансирует, Алексей только предоставляет в распоряжение братьев свои средства).
• считать основной причиной краткости и неустойчивости предпринимательского дела отсутствие наследников семейного капитала по мужской линии;
• определить матримониальные связи представительниц семейства для прояснения вопроса переливов капиталов (Евдокия Ивановна в замужестве за купцом Кожевниковым, Углич, одна из дочерей П.М. – за Кручининым, Владимир)
• говорить на примере Льва Емельянова о развитии среди ростовских купцов стремления к образованности и культуре.

  1. Аксенов А.И. Генеалогия российского купечества: роды и судьбы // История предпринимательства в России: роды и судьбы. Кн. I. М., РОССПЭН, 2000. С. 413.
  2. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 189. Л. 21 об.
  3. Там же. Ф. 371. Оп. 2. Д. 43. Л. 18.
  4. Там же. Л. 61.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 197. Оп. 1. Д. 189. Л. 5.
  6. Титов А.А. Переписные книги Ростова-Великого второй половины XVII века. СПб., 1887. С. XXII.
  7. Там же. С. XXIII.
  8. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 44. Л. 15 об.
  9. Там же. Л. 13.
  10. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 657. Л. 1 об.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 43. Л. 52 об.
  12. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2444. Л. 8.
  13. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 158. Л. 36.
  14. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 78. Л. 1.
  15. Там же. Ф. 204. Оп. 1. 445. Л. 14.
  16. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 604. Л. 1.
  17. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1304. Л. 1-5.
  18. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. 902. Л. 1-5.
  19. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 760. Л. 1-3.; Алитова Р.Ф. Уездный город Петровск // ИКРЗ, 2001. Ростов, 2002. С. 290.
  20. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1445. Л. 1-7.; Д. 1446. Л. 1-3.; Д. 1578. Л. 1-3.; Д. 1579. Л. 1-5.
  21. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1583. Л. 1-3.
  22. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2250. Л. 1-5.
  23. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1304. Л. 1-9.
  24. Там же. Л. 7.
  25. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2253. Л. 109.
  26. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2444. Л. 10.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 1317. Л. 1-4.; Мельник А.Г. Церковь Преображения //газ. Ростовский гражданин. № 25.
  28. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3465. Л. 1-4.
  29. Там же. Л. 3.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 44. Л. 113.
  31. Там же. Ф. 371. Оп. 2. Д. 43. Л. 52 об.
  32. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 657. Л. 1 об.
  33. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3465. Л. 4.
  34. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 438. Л. 1-5.
  35. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1274. Л. 1-6.
  36. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3090. Л. 7.
  37. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2250. Л. 1-5.
  38. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2467. Л. 1-3.; Мельник А.Г. Корпус против соборной ограды // газ. Ростовская старина. № 78.
  39. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 760. Л. 1.
  40. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 1583. Л. 1-4.
  41. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 438. Л. 1.; Д. 1816.; Д. 1579. Л. 1-4.
  42. Там же. Ф. 341. Оп. 1. Д. 492. Л. 4. Выражаю благодарность сотруднику ГМЗРК Т.В. Колбасовой, сообщившей данные сведения.
  43. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 43. Л. 48 об.
  44. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3491. Л. 46.
  45. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3465. Л. 40.
  46. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3567.
  47. Там же. Л. 46.
  48. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3491.
  49. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3567. Л. 3.
  50. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 45. Л. 15 об.
  51. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3491. Л. 89.
  52. Там же. Ф. 371. Оп. 2. Д. 43. Л. 56 об.
  53. Там же. Ф. 371. Оп. 2. Д. 45. Л. 2 об.
  54. Там же. Ф. 371. Оп. 1. Д. 44. Л. 2 об.
  55. Там же. Л. 61 об.
  56. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 45. Л. 90 об., 166 об.
  57. Там же. Ф. 371. Оп. 2. Д. 43. Л. 79 об.
  58. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2250. Л. 1.; Д. 2444. Л. 8.
  59. Там же. Ф. 371. Оп. 1. Д. 44. Л. 10.
  60. Там же. Ф. 371. Оп. 2. Д. 43. Л. 13., 18.
  61. Там же. Ф. 371. Оп. 2. Д. 44. Л. 73.
  62. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 4189. Л. 3.
  63. Там же. Л. 32-38.
  64. Там же. Л. 122.
  65. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 44. Л. 10.
  66. Там же. Л. 4 об.
  67. Там же. Л. 14, 16.
  68. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д.4189. Л. 63.
  69. Там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3491. Л. 27., 34., 35.
  70. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 4189. Л. 35-36.
Приложение

Завещание Ивана Емельянова

РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3465. Л. 3.

1803 года декабря 31 дня

Се аз раб Божий ростовский купец Иван Матвеев сын Емельянов имея от роду семьдесят лет чувствуя в себе слабость и дряхлость и всегда вредставляю себе неизвестный час смертный и Страшный Суд Божий и яко имеет грешная душа моя по разлучения от тела моего явится и предстать перед Господом и потому будучи в полном разуме и совершенной памяти, оставляю дочери моей моей, имеющей в супружестве за угличским купцом Дмитрием Васильевым сыном Кожевниковым, Евдокии Ивановне божеское родительское благословение и завещаю ей естли по власти Божией грешная душа моя разлучится имеет от тела моего, также и жены моей, а ее матери Иулианы Михайловой последует окончание жизни, то учинить по нас поминовение таковое, а именно: по христианскому обычаю оболочь меня в приуготовленное мною одеяние и положить в приуготовленный уже гроб и покрыть материею, из коей сделать ризы к новопостроенной мною церкви Преображения Господня, где и погребсть грешное наше тело во гробах моих родителей; а с гроба жены моей Иулиании Михайловой из материи сделать ризы к Святителю Леонтию что на Заровье. Тело мое положить подле дочери моей, оставя место для положения тела жены моей, когда она по воле Божией скончается, купно с моим.

На погребение созвать из сего города Ростова священно и церковно служителей, а для служения святых литургия, чтобы оное было справлено соборне, и просить отца архимандрита Богоявленского, если не будет, то Яковлевского, протоиерея с братиею, и еще двух или четырех священников, и в приделах апостола Матфея и царя Константина в день погребения и во все шесть недель отслужить ранние святые литургии, плату дать за труды служащим особливую. При погребении всем бывшим священно и церковно служителям дать на каждую церковь по рублю и удовольствовать столом. Именно архимандрита, протоиерея с братиею, Леонтьевского, Введенского, Преображенского священника с причетником и все моя родственников также удовольствовать столом. На поминовение грешной моей души по святым монастырям и церквям для ежедневного в годовое время поминовения: в соборную церковь 25 рублей, раннего 10 руб; во все монастыри по 5 руб, в Белогостицкий монастырь для чтения в году Псалтыри особо 25 рублей; по всем приходским церквям по 2 рубли; в Леонтьевскую что на Заровье и Преображенскую в каждую по 5 рублей; в город Углич, в монастыри в Алексеевский и в Покровский, в каждый по 5 рублей, также и в Улейминский 5 рублей, в собор 5 рублей, по приходским церквям в каждую по 2 рубли, по знакомости моей и как дочь моя Евдокия тамо жительство имеет; в село Воржу, где погребен дед мой, 5 рублей. Нищей братии, здесь в Ростове находящейся, раздачу чинить в третий, девятый, полосорочины и в сороковой день каждому человеку по 5 копеек, в прочие дни во всю четырехдесятницу по 2 копейки.

Сродникам моим, в бедности живущим, сестре моей Евдокии 25 рублей, еще сестре Марфе 10 руб, племяннику Якову Петровичу 25 руб, в городе Владимире племянницам Пелагее 30 рублей, Ирине 20 рублей, племяннику и внуку моим Кручининым по 10 руб, крестнице моей Федоре Филатьевне 15 руб.

На гроб мой положить камень.

На все вышеписанное употребить оставленные для того нарочно деньги тысеча рублей.

После всего оного из недвижимого моего имения для бедных в каждой год о ярмонке покупать на 120 рублей везаниц или носков, чулошных и сие исполнить дочере моей во все время жизни ее неукоснительно.

Жене моей Ульяне Михайловой отдать из моего имения 500 руб. сверх того, ежели моя жена меня [переживет]. Если моей дочери Авдотьи и ее детей не будет, то доверяю я племяннику моему Ивану Матвеевичу Латышеву и сыну его Василью и с фамилиею, что имение будет, продать и раздать по церквям и нищей братии и в колокольни.

В протчем во всем распоряжать в имении моем, в движимом и недвижимом, в лавках, и в землях, также и кладовых и харчевнях, и в доме моем означенной дочери. Раздавать половинное число суммы по нищим раздачею носков и везаниц.

Другою половиною приказываю пользоваться тебе, дочери моей Евдокии по прежде сочиненному моему завещанию. Не делать противу оного никакого другого препятствия, только единого и совершенного исполнения, за что да почиет на вас, дщерь купно любезные дети, в продолжении вашей жизни, Божие благословение, и да умножатся благость ваша во все дни живота вашего.

На конец у всех наших сродников и знаемых прочих пред кем погрешив, христианского прощения и поминовения [прошу].

Аминь.

Подлинное завещание подписано тако.

К сему духовному завещанию ростовский купец Иван Матвеев Емельянов своеручно подписуюсь

В верности сего завещания подписуюсь, духовник Ростовской Леонтьевской что на Заровье церкви священник Стефан

При сем духовном завещании ростовский купец Григорий Иванович сын Мальгин свидетелем был и руку приложил

При сем духовном завещании ростовский купец Андрей Иванович сын Мальгин свидетелем был и руку приложил

При сем духовном завещании ростовский купец Яков Никитин сын Толоконников свидетелем был и руку приложил

Завещание Петра Матвеевича Емельянова

Л. 46. 1799 года июня 21 дня ростовский купец Петр Матвеев сын Емельянов, будучи в целом своем уме и твердой памяти, но от болезни чувствуя слабость свою здоровья и опасаясь, чтоб не застиг нечаянно смертный час, оставляю сие духовное завещание жене своей Агрофене Михайловой в том, что если Бог по душу мою сошлет, то по смерти моей отказываю ей, Агрофене, в вечное владение из имения моего недвижимаго, состоящего в Ростове внутри крепости восемь каменных лавок под № 54, 55, 62, 63, 64, 126, 127, 128, кои ей мною пред сочетанием с нею брака обещаны по записи, учиненной в 1790 г. апреля 9 дни и записано в Маклерской книге, но с тем, тогда чтоб владеть оными мне по смерть мою, для того оные, да еще каменный в два жилья неотделанный корпус, состоящий в той же крепости в куртине и вольна она, Агрофена, оными владеть, продать, заложить и во всякие по своей воле крепости укрепить, да недвижимого четыре образа, а из платья, что есть у нее, Агрофены, много (суголинного) и с жемчугом, весь без остатку.

До прочего моего имения, кроме вышеназванного, как то домов, земель, лавок, заводов, ей, Агрофене, дела нет, и не во что не вступать, а довольствуется она вышеназванным и впредь ей на указанную часть, как она останется бездетной, ничего не требовать и нигде о том не просить и не искать, равно и оставшемуся после меня наследнику сыну Якову и дочерям моим, и никому ее, Агрофену, ни в чем не притеснять ни под каким видом, а тех отданных мною лавок, корпус и движимого ее имения, ничего не отымать и нигде о том не просить и не искать, под запрещением Суда Божия, так и долгов ей, Агрофене, за меня никаких не платить, а платить долги оставшемуся после меня сыну Якову, для того написав сие завещание при нижеподписавшихся свидетелях, ей, Агрофене и вручив. А если кто против сего моего завещания дерзнет у нее, Агрофены, что-либо отымать, либо присваивать, в том не будет благословения, и буду я в оном судиться на Страшном суде при втором пришествии.

К подлинному завещанию ростовский купец Петра Матвеев Емельянов руку приложил

При сем завещании свидетелем был сын его Яков Емельянов и подписал

При сем завещании ростовский купец Иван Матвеев сын Емельянов свидетелем был и подписал

При сем завещании ростовский посадский Андрей Иванов сын Привалов (маклер) свидетелем был и подписал

При сем завещании ростовский посадский Алексей Иванов сын Кожевников свидетелем был и подписал

При сем завещании ростовский посадский Михайло Алексеев сын Милютин свидетелем был и подписал

При сем завещании ростовский купец Иван Алексеев сын Хлебников свидетелем был и руку приложил

При сем завещании ростовский купец Алексей Михайлов сын Орлов свидетелем был и руку приложил

При сем завещании ростовский купец Николай Иванов сын Юров свидетелем был и руку приложил

Завещание Агрофены Емельяновой

РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3567.

Л. 3. Имение мое роздать по разным церквям, знакомым и родственникам на поминовение на литиях
1. В церковь Леонтия Чудотворца что на Заровье исправского жемчуга 10 золотников, равного из сорта оставшимися за сими десятьми золотниками и две юбки парчевую с гасом серебряным, и гранитуровую той же церкви на поминовение души, диридоровую епанчу на лисьем меху с опушкой в приклад
2. В церковь Константина в приклад и на поминовение бархатную епанчу
3. В церковь Живоначальной Троицы что на Варницах штофную юбку в приклад
4. В церковь Николая Чудотворца что на всполье два полукубка золотых в приклад
5. В церковь Иоанна Милостивого волнистую фату в приклад
6. В церковь Рождества в Девичий монастырь шубу гранатуровую в приклад

Родственникам и прочим
Матери Варваре Антипьевне из движимого и недвижимого имущества две шубы штофная и гранитуровая, харчевню, находящуюся внутри города за лавками в куртине, ныне занимаемую по найму ростовским купцом Селивакиным, отдать в вечное ее владение, а в покоях над этой харчевней иметь ей жительство по смерть ея.
Невестке Анне Петровне даридоровый полушубок
Жене духовного отца пару платков
Внуке Вере Петровой юбку шитую.

"Всестороннее умственно-нравственное возвышение человеческой индивидуальности, то, что называется культурностью, есть результат труда и привычки целых поколений."
В.О. Михневич

Данная работа является продолжением начатого нами исследования существовавшей некогда в Ростове купеческой среды и ее менталитета на основе ранее не публиковавшихся документальных источников из собрания Ростовского музея.

Рукопись воспоминаний1 сына ростовского историка и краеведа Андрея Александровича Титова – Александра Андреевича Титова (1878-1961) – ученого-химика, одного из основателей Трудовой народно-социалистической партии, Товарища министра продовольствия и снабжения Временного правительства, члена Союза городов в Санитарной комиссии при Добровольческой Армии, основателя ряда обществ и организаций русских во Франции (эмигрировал в 1919), крупного деятеля Земгора2 – одно из самых ценных музейных поступлений последних лет.

Мемуары его, написанные в 1952 г. во Франции, не предназначались ни для публикации, ни, тем более, для исследования. В них автор обращался к своим потомкам: «Теперь, желая для своих близких оставить о себе воспоминание, я решил в свободное время записать то, что сохранилось в моей памяти о моей жизни и о моей деятельности в разных областях, как научной, так общественной и организационно-практической»3.

Трудно сказать, насколько французским пра-пра-внукам Александра Андреевича Титова понятны, доступны, интересны и близки его мемуары. Для нас же это богатейший (и пока единственный) источник по изучению мировоззрения и домашнего быта ростовского купечества 80-х гг. XIX вв., а быт, по словам Ю.М. Лотмана, – «Это не только жизнь вещей, это и обычаи, весь ритуал ежедневного поведения, тот строй жизни, который определяет распорядок дня, время различных занятий, характер труда и досуга, формы отдыха, игры, любовный ритуал и ритуал похорон»4.

Картины жизни ростовской семьи, с традиционностью жизненных устоев, характерными особенностями и ускользающими чертами каждодневного быта того круга ростовского общества, к которому она принадлежала, оживают на страницах мемуаров А.А. Титова. Отметим, что воспоминания эти, написанные прекрасным русским языком, позволяют не только говорить о субкультуре того слоя, из которого семья Титовых вышла, продуктом которого являлась; сведения, предоставленные мемуарами, могут служить яркой иллюстрацией процессов генезиса личности, демократизации семьи в России 80-х гг. XIX в.

Отметим также, что Александр Андреевич обратился к написанию мемуаров в традиции своей семьи. Известны воспоминания его двоюродного пра-прадеда со стороны отца М.И. Маракуева5, пра-прадеда И.А. Титова6, дневники отца7 и сестры8.

Воспоминания Александра Андреевича охватывают совсем небольшой период – около десятилетия, но для Ростова это годы, предшествующие периоду его экономического и культурного расцвета. Трудами и тщанием предыдущих поколений Ростов отстроен и благоустроен: почтовая связь здесь действует с 1693 г., телеграф – с 1862 г., водопровод открыт в 1886 г. Заботами и усердием живущих – ухожен, наполнен всевозможными торговыми, промышленными, ремесленными предприятиями (характер ориентации этих предприятий – на обслуживание местного населения, либо переработку производимого в уезде сельхозсырья). С 1870 г. железнодорожным сообщением Москва-Ярославль город связан со всей Россией; ежегодная Ярмарка, проводимая здесь, еще далека от упадка9; город способен содержать на собственные средства (казенные и благотворителей, портреты которых украшают зал городской Управы) богадельни, приюты, школы, сад, целый ряд общественных зданий; на пожертвования граждан почти полностью отреставрированы здания Архиерейского дома, создан музей (1883 г.), функционируют общественные библиотеки…

Среди культурных сил России наблюдается большой, пристальный интерес к Ростову, как к неотъемлемой части истории великой Родины. Ростов, его святыни посещаются и исследуются учеными, профессорами, архитекторами, археологами (М.В. Толстой, Н.К. Шильдер, Н.П. Кондаков, И.А. Шляпкин, Н.В. Султанов, А.С. Уваров). Губернская газета регулярно помещает статьи-исследования Ростовских древностей…

Вот в этом городе, в среде его достойнейших граждан, проходят ранние годы А.А. Титова. Историю рода, воспоминания о детстве, отчем доме, родных и близких, семейном укладе он сохранил в памяти до конца своих дней.

Семьи ростовцев круга Титовых жили только в собственных домах. Очень часто эти владения были наследственными и являлись подлинными «родовыми гнездами»; история их приобретения обычно передавалась из поколения в поколение.

«Семейство Титовых проживало в каменном доме в конце Покровской улицы (она же Московская) против церкви Рождества Богородицы. Этот дом Иван Андреевич выменял на другой, находившийся ближе к центру города. Прежний владелец в подвальном помещении, очень просторном, имел свечной завод, а когда-то на этом месте было кладбище.…Дом был каменный, штукатуренный и окрашенный в белый цвет, впоследствии окрашенный в светло-бежевый цвет»10.

В родовых домах тогда жили многочисленными, но уже не составными семьями, а нуклеарными, или малыми, которые могли включать в себя представителей 3-х поколений. Семейные узы в тот период были еще очень прочными, они поддерживались, помимо кровных связей и родственных чувств, общими легендами и преданиями, взаимными визитами, перепиской; родственников, от дедов и прадедов, знали «в лицо» – по портретам и фотографиям.

«Мой отец… заинтересовался историей рода Титовых и установил, по записям в церковных книгах Борисоглебской волости Ростовского уезда Яросл. губ. 18 века, среди государственных крестьян, некоего Тита, сын его Макар, сын его Александр, сын его Андрей. Сын Андрея Титова Иван – мой прадед… У Ивана Андреевича было два сына: мой дед Александр Иванович и младший Николай Иванович… Александр Иванович женился на Анне Васильевне Дюковой из зажиточной крестьянской семьи «из-за озера». У них было двое детей: мой отец Андрей и моя тетка и крестная мать Александра. Анна Васильевна умерла от послеродовой горячки, оставив двух малюток и неутешного мужа»11.

В доме Титовых в 80-х гг. XIX в. жили: глава семьи – Андрей Александрович, его супруга Надежда Александровна, их младшие дети Варвара, Александр, Александра, незамужние тетушки А.А. Олимпиада и Елизавета Ивановны, его вдовствующая сестра Александра Александровна Гейденрейх с сыном Александром.

Устройство купеческого дома представляется очень удобным. У Титовых в нем были: парадные комнаты (гостиная, столовая), спальня и будуар хозяйки, кабинет и спальня хозяина, библиотека, детские и туалетные комнаты. Отапливались дома голландскими печами; в ряде комнат располагались изразцовые лежанки. Как правило, при домах имелись обширные дворы с многочисленными хозяйственными службами, среди которых можно назвать кладовые (для пищевых продуктов и одежды – отдельные), бани, прачечные, конюшни, каретники, крытые задние дворы для скота, дровяные сараи, ледники… Во дворе дома Титовых, кроме всего уже перечисленного, был флигель (в нем располагались людская, кухни для слуг и хозяев, а также жили «мальчики из магазина под присмотром приказчика»12.

Возле дома обычно располагался сад c прудом. Разведение садов в Ростове имеет давнюю традицию – по имеющимся данным, сады здесь были уже к 1802 г. (в них росли яблони, вишни, смородина). Но с середины XIX в. разведением садов при домах начинают заниматься специалисты-садовники.

«С трех сторон сада шли аллеи из старых деревьев, левая вдоль забора – тополевая аллея, задняя березовая и с правой стороны – липовая аллея. За тополевой аллеей был участок… засаженный елками… далее был луг, а вдоль заборов росли ивы… в самом конце был дуб»13.

В это же время при садах начинают появляться цветники: «Первая часть сада главным образом была посвящена цветочным клумбам… Эта часть сада стала более нарядной, с фонтаном посредине, с множеством клумб, в которых не переставали цвести левкои, душистый горошек, флокусы, астры, георгины, табак, вообще все, что могло цвести в нашем климате»14.

В садах устраивались беседки; когда приходило тепло, в них обедали, «кушали» чай. У Титовых беседка была двухэтажной, и в верхнем этаже дети проводили лето, как на даче.

Помимо сада и цветников при доме, также традиционно, разводился огород; во многих случаях имелись теплицы для ранних овощей и цветов, а также парники для выращивания собственной рассады, оранжереи, где «выводились разные примёры»15. Для развлечений детей в садах зимой устраивалась гора, летом – гамак и качели.

Вела дом (иногда чисто номинально) мать семейства; эту ее функцию могли исполнять также ближайшая родственница (очень часто незамужняя или вдовствующая сестра мужа) или экономка (из чиновниц или духовного звания, как у Титовых)16.

Можно говорить и о четком распределении функций членов купеческой семьи: хозяйка нанимала и увольняла прислугу, держала в поле зрения все вплоть до мелочей:

«Мама… все время занималась устройством дома, постепенно переменила мебель… это благоустройство ее весьма занимало… она же нанимала и рассчитывала прислугу, заказывала кушанье, для чего повар (впоследствии кухарка) появлялся к ней вечером, чтобы обсуждать меню на следующий день», она же «делала замечания, которых все боялись»17.

В прямой зависимости от величины дома и количества домочадцев находился штат прислуги. У Титовых служили: 3 горничных, 2 няни (для дочерей и сына отдельно), гувернантка, 2 кухарки (хозяйская и людская), 2 прачки (такое же разделение функций), две портнихи, лакей, кучер, садовник, дворник, коровница18. О домашней прислуге у Александра Андреевича остались самые теплые воспоминания. Почти всех он помнит по именам: Прасковью, прослужившую в доме больше 20 лет и знавшую привычки родителей; Аннушку, рябую, очень тихую, прибиравшую комнаты; кучеров Андрея и Ивана, повара Федора Васильевича, кухарку Настасью с ее котом Спирькой, наловчившемся открывать лапкой шкаф с провизией, повариху Варвару Абрамовну…

«Прислуга кроме жалованья получала ежемесячно 1/4 ф. чая и 2 ф. колотого сахара, а к Рождеству и Пасхе отрезы на платье»19.

Глава семьи занимался «делом». Рабочий день его лимитирован не был и начинался, как правило, с посещения предприятия и каждодневных дел: корреспонденции, распоряжений и т.п. В его руках был семейный капитал, хотя у его супруги мог быть и свой собственный20. Если семейное дело было крупным, при нем существовал целый штат приказчиков, которыми ведал также глава семьи.

«Он [Андр. Алекс. Титов. Е.К.] основал Торговый Дом «Титов и Малоземов», возведя в компаньоны старшего приказчика Федора Алексеевича Малоземова и выделив ему 15% капитала. Малоземов был в деле с мальчиков, за приказчиками следил строго и не давал им воровать – т.е. был идеальным «директором»21.

Случайных людей в дело не брали, предпочитая как близких родственников (двоюродные братья Андр. Алекс. Титова, Николай и Александр Михайловичи Кайдаловы, служили в его магазине соответственно кассиром и приказчиком), так и «выращенных» с детства «мальчиков» (при доме И.А. Титова жил целый ряд таких «мальчиков», среди которых был и упомянутый Ф.А. Малоземов).

Обязанностью главы семейства было и обеспечение его в необходимом количестве запасами продуктов питания, которые для экономии крупными партиями могли закупаться в ярмарку. Среди продуктов для «долговременного» хранения можно назвать муку, крупы; птицу, рыбу, мясо (хранили в леднике, а также засаливали); молочные продукты, как правило, были собственного производства; хлеб пекли свой. На зиму солили капусту и огурцы22. Из сладостей употреблялись различные варенья из ягод своего сада, изюм, и столь любимые детьми конфеты и пастила23.

Как уже отмечалось, ростовские купеческие семьи в рассматриваемый период были, как правило, многодетными. У Алекс. Андр. Титова было 4 сестры и старший брат, умерший в младенчестве. Дети появлялись на свет дома. Город содержал повивальную бабку, в состоятельных семьях прибегали к услугам специалистов, в частности, доктора Дувакина24.

В течение первых двух-трех дней жизни ребенка крестили в приходской церкви его родителей. Воспреемниками становились родственники, близкие друзья, хорошие знакомые.

«Решено было, что я совершенно подхожу к этой роли [крестного отца. Е.К.], так как знаю наизусть «Верую», и … при крещении девочки ее несет на руках крестная мать, а крестный отец только держит за ножки… Через несколько дней я фигурировал в роли крестного отца, и я тщательно исполнял свои обязанности, и когда мы должны были повернуться к задней стороне храма с нарисованной на ней картиной Страшного суда и священник сказал «дуньте и плюньте», я основательно плюнул в сторону диавола. Так же усиленно поддерживал «крестницу Сашу» за ножки, когда носили вокруг купели, а потом, когда поехали на квартиру Кайдаловых, чтобы поздравить родителей, я чокался шампанским и дал «золотой» акушерке, которая по обычаю обносила всех шампанским, и вообще чувствовал себя значительным лицом»25.

К новорожденным брали кормилицу, предпочитая здоровых, красивых крестьянок из уезда, многие из которых на долгие годы сохраняли связь с выкормленным ребенком. Кормилица А.А. «была крестьянка из уезда, которая потом изредка являлась к нам, чтобы навестить меня, даже когда я уже был в гимназии. Она была очень застенчива, очевидно смущена обстановкой нашего дома, и оставалась не подолгу»26.

Кормилицу сменяли няни, которые находились при детях неотлучно. Няни несли полную ответственность за своих питомцев, наблюдая за их здоровьем, ухаживая, приучая к самостоятельности, гуляя с ними.

«Значительную роль в нашей детской жизни играли няни…Когда родилась младшая сестра, то ко мне взяли собственную няню, т.наз. «няню Палю»…Она спала вместе со мной. Особа была очень тихая. Ко мне привязалась, как к родному ребенку, никогда на меня не кричала, а только уговаривала27.

«Остались у меня воспоминания того времени о прогулках с няней, то в близлежащий монастырь, где мы «прикладывались» к мощам и гробницам, то на кладбище и к жившим за кладбищем нашим родственникам Кайдаловым»28.

Няни следили за поведением детей за столом, во время их общения, игр. Среди детских игрушек того времени – куклы, как большие, настоящие (покупные), так и вырезанные из модных журналов, с соответственной мебелью и посудой (для девочек), пушки и солдатики – для мальчиков: «…у меня был любимый солдат Яшка, деревянный, с движущимися на шарнирах руками, ногами и головой, с соответственной лошадью, который совершал разные геройские поступки»29; (мечтой Саши Титова был игрушечный поезд).

Отметим, что в исследуемый период, в связи с начавшимся процессом гуманизации внутрисемейный отношений, детей за шалости практически не наказывали: «…ставили в угол, лицом к стене, но очень не надолго, и «На стене в детской одно время висела даже плетка, но я не помню, чтобы когда-нибудь меня «пороли»30.

Родители не связаны детьми, отец и мать заглядывают в детскую при наличии желания и свободного времени. Традиционное обращение детей к родителям – на «Вы», но у Титовых дети на «Вы» с матерью, а с отцом – на «ты»31.

В купеческих семьях ранга Титовых служили и гувернантки. Как правило, их брали к 6-7 летним детям; состоятельность Титовых позволила выписать гувернантку-иностранку:

«Когда мне было почти шесть лет, то отец решил, что нужно взять для нас гувернантку немку, чтоб с детства мы научились иностранному языку. Таких гувернанток выписывали через пастора Лютеранской церкви в Москве»32.

Грамоте дети могли научиться в процессе дидактических игр (Ал. Андр. научился читать по кубикам с буквами в 5 лет33), но для обучения их чтению, счету, письму, подготовки в гимназию, в дом приглашали учителей – как женщин, так и мужчин.

«Когда моей сестре Варе пошел 8-й год, а мне 7-й, то к нам пригласили учительницу, Варвару Ивановну Петропавловскую. Методы преподавания были самые примитивные … сначала мы писали грифелем на маленьких черных досках»; затем «ко мне был приглашен учителем Николай Иванович Чуфаровский, только что постриженный в священники»34.

Чтобы поддержать интерес детей к чтению, для них выписывали специальные журналы, приобретали книги; книг для взрослых детям читать не разрешалось.

В доме Титовых получались журналы «Модный Свет», «Исторический Вестник», «Русская мысль», «Вестник Европы», «Нива»; в их домашнюю библиотеку входили произведения классиков – Пушкина, Толстого, Тургенева, Мельникова-Печерского, а также романы Жюля Верна, Майн Рида35. В этой связи хочется отметить, что в Ростове домашние книжные собрания начинают появляться уже в конце XVIII в. Таким образом, интерес к книге, формирование домашних книжных собраний составляют одну из особенностей ростовской культурной традиции36.

Домашним образованием в то время уже не ограничиваются, и поскольку в Ростове тогда не было ни женской, ни мужской гимназии, детей отправляли в учебные заведения Ярославля, Москвы, Санкт-Петербурга.

«Варю подготовили в гимназию, и она переехала в Ярославль,…Отец решил отдать меня «к немцам», т.е. в Петропавловское Московское Училище… Сестра Валентина, которая была меня старше на 6 лет, училась в Мариинском училище на Софийской набережной37.

Но на каникулы: Рождество, Масленицу, Пасху и на все лето дети приезжали домой…И тогда устраивались всевозможные развлечения вроде домашних спектаклей («Волшебная кисть живописца Кузьмы или раскрашенная нянька»38 у Титовых), ярмарочных удовольствий:

«Когда мы приезжали на Масленицу, то сначала объедались блинами, а потом на 1-ой неделе поста начиналась Ростовская ярмарка, и тогда ходили в балаганы, на карусели, а главное – к приезжавшим из Ярославля кондитерам Лопатину и Петрову и покупали всякие чудные сласти – пряники с цукатами, халву всяких сортов, рахат-лукум, всевозможные пастилы (все это покупалось, чтобы захватить в Москву и немного утешиться по возвращении в «пансион»39.

Каждый праздник имел свои отличительные черты, свой ритуал. На Рождество наряжалась елка «Помню блестящую елку, которую старшие сестры убирали и зажигали в зале, и тогда нас, маленьких, пускали в зал, а тетя играла на рояле, и мы прыгали вокруг елки»40.

Накануне больших праздников «…дом тщательно мылся и прибирался. На праздник нас одевали в новые костюмы и платья, на Рождество мы ходили «славить Христа» и к родителям, и к бабушкам. Отец припасал совсем новые блестящие пятачки, и нам давал; другие давали гостинцы»41.

На Рождество и Пасху в первый и второй день причты всех ростовских церквей ходили «со Святом», т.е., с поздравлением по домам богатых и уважаемых ростовских граждан. Их могли принимать как хозяева дома, так и их представители – старший приказчик, сын.

«Священнику давался серебряный рубль. Духовенство поднималось в «зал» (впоследствии большая столовая), где славили Христа, а затем заходили в гостиную, где был поставлен большой стол с разнообразными закусками и многочисленными бутылками – водка, разные наливки и настойки, десертные вина. Батюшки и псаломщики «прикладывались» и закусывали. Я уже с утра был в зале и принимал священников – подходил ко кресту и давал рубль…»42. Помимо священников с причтом по домам ходили и соборные певчие, которые «громко пели на весь дом, основательно закусывали и получали 3 рубля».

На Пасху в Ростове всем желающим разрешалось подниматься на колокольни и звонить в колокола: «Я мог звонить в колокола на маленькой звоннице, которая стояла рядом с богадельней [Плешановской. Е.К.] в саду и где можно было, встав на скамейку, достать до веревки колоколов»43.

В дни больших праздников в богадельни было принято посылать гостинцы – лакомства, крашеные яйца.

Как уже говорилось, на праздники полагалось надевать новую одежду. Ее можно было приобрести в магазине, заказать у портних - своей или имевшей «заведение» в городе, но дамы ростовского «высшего света» предпочитали одеваться по последней моде (мода же, как известно, один из показателей стремления к индивидуализации личности):

«…Раза два в год она [Н.А. Титова. Е.К.] ездила в Москву, где…проводила 2-3 недели, делая себе туалеты, покупки»44.

Признаком хорошего тона в Ростове того времени считалось лечиться у столичных и даже заграничных докторов (хотя у многих семейств был свой, домашний доктор), посетить театральный спектакль в столице, а также бывать заграницей.

В свободное время женщины из исследуемого нами круга могли заниматься устройством дома, его «дизайном», например, Надежда Александровна Титова устроила себе «…прекрасный будуар с мягкой мебелью, со многими окнами, обращенными на юг и на запад, и была клетка с канарейками, которые усердно распевали»…У нее была большая страсть к цветам. В большинстве парадных комнат стояли в горшках пальмы, филодендры, фикусы, туи. Весной появлялись гиацинты, а затем… – азалии, тюльпаны». В доме был и зимний сад»45.

Свободное время дамы круга Н.А. Титовой было занято чтением, рукоделием, приемами, визитами. Ростовское общество того времени хоть и считалось достаточно открытым, но, как и везде, было разделено на «круги». В доме Титовых бывали духовные лица, их жены, доктора, впоследствии директор и учителя гимназии и интеллигентная молодежь:

«С тех пор, как себя помню, я не видал в нашем доме ни местных купцов, ни офицеров (которых отец не долюбливал)…Мои родители много принимали, катались верхом, ездили и в столицы, и на юг, и заграницу46.

Одним из любимых видов времяпрепровождения были прогулки – в экипаже; верхом могли себе позволить кататься лишь девушки и молодые дамы. Что касается мужчин, то они катались верхом и в более солидном возрасте.

«Отец … часто катался верхом, и когда возвращался домой, сажал меня впереди себя на седло. Это было не очень удобно, но вызывало какое-то гордое чувство…»47.

Одной из ярких особенностей ростовской субкультуры является цикличность торговой деятельности городского купечества, с практически всеобщим участием его в Нижегородской ярмарке, с активным включением в проведение ярмарки Ростовской, а также еженедельных ярмарок в Борисоглебских слободах и базарных дней в Ростове по вторникам, четвергам и субботам48.

Помимо работы в семейном деле, представители того круга, к которому принадлежали Титовы, уделяли много времени и, как тогда говорили, общественному служению, трудам на гражданском поприще. Именно к 80 гг. XIX в. закладываются основы для дальнейшего развития гражданского общества. В Ростове этого времени появляется первое общественное объединение, базирующееся на рациональном основании – «Общество взаимного страхования от огня недвижимых имуществ», в котором «…были застрахованы все городские имущества и в котором старые страхователи уже не платили премий, т.к. проценты с запасного капитала общества целиком покрывали стоимость перестрахования имуществ, застрахованных в обществе…Он [Титов-отец. Е.К.] увлекался народным образованием, и сеть земских народных училищ в Ростовском уезде была столь совершенна, что уже в 1900 году при наборе рекрутов не оказалось ни одного неграмотного»49.

К сожалению, воспоминания свои Ал. Андр.Титов не завершил, и поэтому еще многие черты жизни ростовского купечества не нашли отражения на страницах его мемуаров.

В одной из своих статей его отец Андрей Александрович Титов приводит местное предание о проклятии, которое ростовский митрополит св. Димитрий якобы наложил на тех жителей города, которые, покидая его, забывают родину и теряют с ней связь: «Предание это держалось крепко и ростовцы боялись забывать свой родной город»50.

Думается, дело тут вовсе в страхе грядущего наказания, а в удивительном патриотизме ростовцев, выражавшемся не только в интересе к истории Ростова, но и прочной исторической памяти. Как известно, многие егоуроженцы, уехав, в течение всей жизни сохраняли связь с Ростовом, стремились, если не вернуться сюда, то внести свой вклад в его процветание. В.И. Щапов, В.И. и Е.И. Королевы, А.Л. Кекин – вот далеко не полный перечень имен ростовцев, неразрывно связанных с историей Ростова Великого.

Процесс обогащающейся наследием культуры включает в себя и восстановление забытых имен. Ныне среди них и Александр Андреевич Титов, покинувший Родину в 1918 г.51 и возвратившийся к нам – своими воспоминаниями – навсегда.

Итак, в рассматриваемый период ростовское купечество:
• имеет достаточно высокий уровень жизни;
• стремится к образованности, видит приметы благородства в интеллигентском стиле жизни, не чуждаясь памяти предков. Образование, соединенное с природной одаренностью, порождает в одной семье ряд выдающихся личностей (отец и сын Титовы);

Вместе с тем, ряд купеческих семейств отличает чувство неприятия купечества как слоя, к которому они принадлежали, но уклад жизни продолжает сохраняться в прежних традициях.

В среде ростовского купечества отмечается:
• повышение культурных запросов;
• раскованность и органичность поведения;
• привыкание к современным формам светского общения (балы, совместные обеды в дружеском кругу, поездки с визитами);
• наличие гражданской позиции;
• высокая культура чувств и отношений.

  1. ГМЗРК. КП-38900/1-63; поступила в 2001 г. от дочери Ал. Андр. Титова – м-м В.А. Пеллиссье-Танон.
  2. Крестьянинова Е.И. // Титовы:Ростов-Париж-Москва. Живые голоса. Ростов, 2002. С. 58-60.
  3. Указ. соч. А.А. Титова. Л. 1.
  4. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб, 1994. С. 12.
  5. Маракуев М.И. Записки ростовца // журнал Русский Архив. 1907. С. 107-129.
  6. ЯГВ. 1889 г. № 56, 58.
  7. Мельник Л.Ю. Юношеский дневник Андрея Титова // Титовы… С. 19-42.
  8. Виденеева А.Е. Дневник Вареньки Титовой // Титовы… С. 55-57.
  9. На ярмарку 1888 г. было привезено товаров на сумму 1 млн.164 тыс. 128 р. ЯГВ. 1888. № 30.
  10. Указ. соч. А.А. Титова. Л. 3, 15.
  11. Указ. соч. Л. 2.
  12. Там же. Л. 16, 17.
  13. Там же. Л. 18.
  14. Указ. соч. Л. 19.
  15. Указ. соч. Л. 18.
  16. Там же. Л. 19.
  17. Там же.
  18. Указ. соч. Л. 19-23.
  19. Там же.
  20. Собственный капитал Н.А. Титовой составлял ок. 50 тыс. р. ГМЗРК. А-7256.
  21. ГМЗРК. КП-38900/1-63. Л. 7.
  22. Указ. соч. Л. 23.
  23. Указ соч. Л. 5.
  24. Указ. соч. Л. 24.
  25. Указ. соч. Л. 24.
  26. Указ. соч. Л. 21.
  27. Там же.
  28. Указ. соч. Л. 24.
  29. Указ. соч. Л. 31.
  30. Указ. соч. Л. 25.
  31. Указ. соч. Л. 13.
  32. Указ. соч. Л. 22, 24.
  33. Указ. соч. Л. 24.
  34. Там же. Л. 27.
  35. Там же. Л. 29.
  36. Первое из известных нам книжных собраний, принадлежавшее ростовской купчихе Ирине Ивановне Хлебниковой, насчитывало 13 книг (ок. 1798). РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3151. Л. 35.; собрание Льва Алексеевича Емельянова – 28 книг (1806). РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 4189. Л. 35.
  37. ГМЗРК. КП-38900/1-63. Л. 37 об.
  38. Там же. Л. 26
  39. Там же. Л. 37, 38.
  40. Указ. соч. Л. 24.
  41. Указ. соч. Л. 33.
  42. Там же.
  43. Там же. Л. 34.
  44. Там же. Л. 14.
  45. Там же. Л. 12.
  46. Там же. Л. 11, 5.
  47. Там же. Л. 24.
  48. Там же. Л. 2, 9, 12, 20.
  49. Указ. соч. Л. 9.
  50. А.Nero. Родные картинки. СПб, 1899. С. 154.
  51. Указ. соч. См. Приложение.
Приложение
ГМЗРК. КП-38900/1-63.

Из воспоминаний А.А. Титова (нумерация страниц автора)

Л. 1 Лето 1918 года.

Чрезвычайно трудно писать воспоминания о давно прошедшем (исполнилось уже 36 лет со дня этих событий), когда под рукой нет никаких источников, чтоб проверить точную хронологию и припомнить что-либо, что испарилось из памяти. Но отдельные факты так хорошо запомнились, что попытаюсь занести их на бумагу.

Это происходило в начале лета 1918 года, когда юг России был оккупирован немцами, и шло формирование Добровольческой Армии.

Я перевез свою семью – Марусю с двумя детьми - в Киев. У Юры была кормилица, Вале шел 4-й год.

Мне удалось найти квартиру на Подоле у нашего старого покупателя Суворова (ему мы продавали, главным образом, зеленый горошек). Квартирка была небольшая, но прилично обставленная, и для нас, после жизни по комнатам, казалась, что лучше не надо.

В Киеве было правительство гетмана Скоропадского и мой приятель и сочлен по Н.[ародно]-С.[социалистической] Партии Димитрий Михайлович Одинец был министром по Великорусским делам. Но в это время происходило Ярославское восстание и, не получая никаких известий из дому, я очень беспокоился за своих, и решил поехать в Москву. Получив мандат от какого-то учреждения (вероятно от Всероссийского Кооперативного Союза), я смог добыть себе билет на поезд в вагоне I-го класса, в котором ехала в Москву делегация Гетманского Правительства.

Если не ошибаюсь, в составе делегации был и Мануильский.

Помню, что вышел прогуляться на какой-то станции. (Л. 2.) и слышал, как хохлы между собой толковали, что едет «Жидивска Дэлегация». Даже в числе ее у меня оказался знакомый, но я не очень пускался с ним в разговоры, предпочитая играть в винт, чтоб скорее прошло время.

В Москве из осторожности я не пошел на свою квартиру, а поехал к сестре Гране (Глафире Андреевне Кегель), жившей в самом конце Пречистенки, совсем близ Зубовского бульвара.

От нее я узнал, что ей сообщил управляющий моим домом, что у меня на квартире был обыск, спрашивали меня и взяли какие-то бумаги.

Следовательно, приходилось принять меры осторожности, и первая мера была, что я сбрил свою бороду, думая, что это изменит мое лицо, а также избегал ходить по местам, близким к Газетному переулку.

Поехать к себе в Ростов казалось тоже рискованным, так как меня могли там искать в связи с Ярославским восстанием. И эти мои предположения оправдались.

Кто-то донес большевикам, что я участвовал в восстании, и не нашедши меня, оштрафовали на миллион рублей, которые и были внесены за меня из магазина.

Но, чтобы отдать всякие распоряжения домой, я поехал на станцию Александрово – на полпути из Москвы в Ростов и вызвал туда нашего бухгалтера Вас.[илия] Александр.[овича] Талицкого, человека, глубоко преданного нашему семейству и кристально честного.

С ним мы проговорили часа два – между поездами, и я просил его передать моей матери, чтоб она за меня не беспокоилась, и дал всякие распоряжения материального характера. (Л. 3.) Ведь все мы тогда были уверены, что б[ольшеви]-ки долго не продержатся, нужно только избегать попасться им в руки.

Возвратившись в Москву, я решил не задерживаться там и поскорее пробираться на юг.

В Москве, в связи с покушением на Ленина, начался террор. Из моих знакомых был захвачен и расстрелян Саша Виленкин, офицер какого-то важного полка, арестован целый ряд с[оциал]-р[еволюционе]ров.

От своего зятя Вл.[адимира] Авг.[устовича] Кегеля, у которого я жил, я узнал, что на всех вокзалах производится проверка документов. Чтобы выбраться из Москвы, необходимо было иметь какую-нибудь командировку. Я, не долго думая, поехал в Центросоюз, где знал всех главных деятелей. Нашел Коробова, который тогда был председателем, и попросил его дать мне командировку на Украину для закупки махорки. В это командиров.[очное] свидетельство я просил вписать и двух студентов, как моих помощников – Братанова и Федорова, которые просили меня взять их с собой.

В Центросоюзе ко мне отнеслись по-дружески и необходимую командировку выдали, на бланке с печатями, но я чувствовал, что все они очень озабочены, что творится что-то неладное. После я узнал, что у них был произведен обыск, и что Коробов вместе с некоторыми сотрудниками в тот же вечер были арестованы. Опоздай я хоть на один день, не только не получил бы бумаги, но и сам мог попасться.

Теперь нужно было как-то выбраться из Москвы. Билет ж.[елезно]-д.[орожный] мне взял кто-то из надежных людей, имевший связи на вокзале. Кроме того, я узнал от сестры, что их (Л. 4.) большой друг, судебный следователь Иван Петрович Субботин прикомандирован к Павелецкому вокзалу, очевидно, для разбора всяких возникающих там дел. Его я повидал и попросил проводить меня в вагон вместе с моими двумя спутниками, что он охотно и выполнил. Когда мы стояли в коридоре вагона, я увидел какого-то военного чина в сопровождении солдата с винтовкой, который требовал у всех пассажиров документы.

Так как я знал, что меня разыскивают, и что дело может повернуться очень скверно, то я потихоньку сказал Ивану Петровичу, чтоб он вступил со мной в оживленный разговор при приближении этого чина.

И когда дошло дело до меня, то чин, любезно поздоровавшись с Субботиным, не решился спрашивать моих документов, и прошел мимо к следующим пассажирам.

Поезд тронулся. Я лежал на верхней лавке, а мои два спутника внизу. Вскоре я забылся глубоким сном.

Но уже ночью явились солдаты и довольно грубо меня разбудили, требуя документов. На них я просто закричал: «Зачем будите человека, который для вас же едет добывать табак!» - и показал им командировочное свидетельство. Мой решительный тон возымел действие, и они оставили нас в покое. Поезд шел черепашьим шагом, но все же мы приближались к той конечной станции, откуда нужно было переправляться в оккупированную зону пешком или на подводе, с риском быть ограбленным существовавшими там большев.[истскими] заслонами или просто грабителями.

Выйдя из поезда и решительно пронеся свой багаж через военный контроль, который, по рассмотрении моих документов, не решился меня обыскивать, мы попали в еврейское местечко (надеюсь, что я (Л. 5.) разыщу название этой станции). Там один еврей за приличное вознаграждение взялся переправить нас на ту сторону, но сказал, что мы должны у него остаться до раннего утра, когда переезд менее рискован. Закусивши имевшимися у нас припасами и выпивши чаю, мы расположились в комнате, служившей и кухней, и столовой. Помню еще сейчас, что молоденькая евреечка, его дочка, очень заинтересовалась Братановым – молодым инженером, окончившим Моск.[овское] Техн.[ическое] Училище и работавшим в Химич.[еском] отделе Земгора, где я был Председателем. Она несколько раз спрашивала меня, действительно ли он инженер, и со вздохом добавляла: «Ах, какой он красивый».

Еще не рассвело, как наш хозяин разбудил нас и сказал, что пора отправляться в путь.

Он усадил нас в дроги, очень примитивные и неудобные, и потихоньку повез. Погода была холодная, накрапывал мелкий дождь. Без всяких приключений мы доехали до какого-то моста, где он нас высадил, получивши свое вознаграждение, и сказал, что дальше уже оккупированная зона. Кстати, указал, где мы можем остановиться и что должны сказать немецкому патрулю, если его встретим.

Было уже совсем светло, как мы добрались до постоялого двора. Но тут нас ждал неприятный сюрприз. Оказывается, что накануне был объявлен карантин для всех, кто хотел ехать дальше. Будто бы было какое-то эпидемическое заболевание на Советской стороне, и немцы боялись, что его завезут вглубь их района.

Это меня совершенно не устраивало, и я решился пойти, переговорить с немецким комендантом. (Л. 6.) Я вспомнил, что в моем несессере, в секретном кармане, должна быть моя визитная карточка, остававшаяся с давних времен, с немецким текстом: Dr. Alexsander Titoff, Leipzig. Вот эту карточку я нашел и просил передать коменданту. Я был немедленно принят сравнительно молодым офицером, очевидно, мобилизованным из запаса, и, когда изложил ему свое дело и объяснил, что спешу в Киев и по делам, и по семейным обстоятельствам, то он немедленно написал мне и моим спутникам пропуск, благодаря которому мы сразу получили ж-д. билеты.

Мы доехали до Бердичева, а оттуда пересели на пароходик, доставивший нас без всяких прик

Организация уставных колокольных звонов Московского Кремля и Храма Христа Спасителя по подобию звонницы Ростовского Успенского собора

Ростовская звонница и ее колокольный подбор достаточно полно описаны в научных и популярных изданиях, где дается подробная характеристика этого уникального по сохранности архитектуры и колоколов сооружения. Музыкантами-профессионалами и звонарями-любителями зафиксированы способы колокольных звонов и различные звонарские приспособления.

В данной работе предпринимается попытка продолжить исследование ростовской звонницы с целью более полного осмысления этого феномена в русле развития русского церковно-звонарского искусства XVII-XX вв. и осознания его огромного значения для организации уставных колокольных звонов других великих звонниц и колоколен, на сохраненных или воссозданных колокольных подборах.

Постройка Ростовской звонницы относится ко времени перехода от старого очепного звона, пришедшего на Русь вместе с колоколами, к звону в «языки». Как известно, уже в середине-конце XVII в. Россия превосходит весом и размерами своих колоколов и Запад и Восток. С появлением в Московском Кремле гигантских колоколов весом в 8000 и 4000 пудов очепная система звона в качающиеся колокола приходит в негодность и появляется так называемый русский способ звона, при котором колокол крепился к балке неподвижно, а самый звон производится языком в оба или один край колокола, что создает условия для развития русского колокольного звона на ритмической основе.

В то же время, Ростовская звонница несет в себе ряд характерных признаков очепной организации звона. Это проявляется в архитектуре звонницы, в том, что большие колокола располагаются по продольной оси север-юг и колоколонесущие балки утверждаются не в пилонах звонницы крест на крест, как будет принято позже во всех разновидностях колоколонесущих сооружений, а в специально выложенных посреди звонницы и в северных и южных пролетах дополнительных опорах, подобно звенигородской (Саввино-Сторожевский монастырь) и кремлевской (Успенская звонница Московского Кремля) звонницам, с той лишь разницей, что столбы Ростовской звонницы не закрывают полностью арки. Вероятно, одним из характерных признаков очепного звона является узость внутристенной лестницы, ведущей на ярус звона, так как при очепной системе звон производился с земли и звонари не поднимались наверх к колоколам. Заметим, что лестница, ведущая к колоколам верхних ярусов колокольни Ивана Великого, выложена почти вдвое шире ростовской. Оставшимися от очепной системы звона являются и языки тяжелых колоколов звонницы, выкованные без характерного шарообразного утолщения-яблока, подобно языкам более поздних русских колоколов данное утолщение имеющих (например, ростовский Голодарь 1856 г.).

Для полной ясности картины представим себе, что при очепном звоне, две группы звонарей раскачивают тяжелые благовестники на протяжении достаточно долгого времени. При длительных крестных ходах звоны могли продолжаться около часа. По этому нагрузка на несущие конструкции звонниц была достаточно велика и зодчие, учитывая это, выкладывали мощные стены – опоры под очепные приспособления, оставляя для прохода звонарей лишь узкие арочные проемы. В ростовской же звоннице вместо глухих стен устроены дополнительные пилоны посреди внутренних арок. Это предполагает изначальное отсутствие очепов в проекте ростовской звонницы.

Ростовская звонница имеет существенное отличие от своих вышеуказанных предшественниц, которое заключается в единой галерее-помещении для подвески колоколов не разделенной стенами-перемычками. Важно, что данное единство сохраняется и при пристройке к первоначальной трехпролетной звоннице дополнительного объема для колокола Сысой, отлитого несколько позже прочих колоколов. Не вызывает сомнения, что данное единство колоколонесущего объема яруса звона звонницы было необходимо для согласия всех колоколов в общем ритме ведущего колокола, в этом нетрудно убедиться, присутствуя на звоннице во время исполнения звонов. На ярусе звона у тяжелых колоколов в северном пролете прекрасно слышны мелкие зазвонные колокола, находящиеся в крайнем южном пролете звонницы, и наоборот звонарь-трезвонщик, стоящий на зазвоне, хорошо слышит удары больших колоколов и может вписывать в их ритм фигуры трели.

Способствует единству слаженного звона ростовской звонницы и то обстоятельство, что тяжелые а, следовательно, и самые мощные по звучанию колокола удаляются от мелких по мере возрастания их веса, а не наоборот, как будет принято позже, например, на звоннице Власьевского храма в Ярославле, звоннице Рогожского кладбища в Москве и многих других, где размещенный по центру трехпролетной звонницы большой колокол весьма эффектно смотрелся с точки зрения архитектуры, но при исполнении звона эти тысячепудовые благовестники отсекали от звонаря-трезвонщика звучание находящихся за ними средних колоколов. Таким образом, благодаря архитектуре звонницы и продуманной системе развески колоколов ростовские звоны стояли прежде и ныне занимают ведущее место в русской церковно-звонарской культуре.

Выдающееся значение ростовской звонницы не могло не вызывать интереса у исследователей русской звонарской традиции. Благодаря сохранившимся описаниям, мы знакомимся с партитурами различных звонов, среди которых находятся два варианта будничного звона и несколько вариантов праздничных звонов. При этом важно учесть вариации ритма больших колоколов, что выражается в звоне в колокола Сысой и Полиелей в один или в оба края. Ценность этого уникального церковно-музыкального материала состоит и в том что, несмотря на великое множество имевшихся по России колоколен и звонниц нотные записи производились и сохранились в единичных случаях. Особую значимость имеют кино-фото документы, сохранившие нам приемы звона старых звонарей, организацию управления колоколами при помощи веревочных тяг и оттяжек, что представляет немалую пользу для изучения русского церковно-звонарского оборудовании звона на восстановленных колокольнях и звонницах.

Комплекс колокольни Ивана Великого, Успенской звонницы, Филаретовой и Семисотенной пристроек Московского Кремля был и остается выдающимся по архитектуре и составу колоколов архитектурно-сигнально-музыкальным сооружением. Комплекс возводился в период с начала XVI до начала XIX вв., при том, что возведение основных колоколонесущих сооружений и подвеска колоколов была осуществлена в середине XVII в., так как отливка колокола в 8000 пудов была проведена в 1654 г. К тому же времени, очевидно, небольшая церковь Рождества Христова XVI в. перестраивается в мощную Успенскую звонницу, просуществовавшую до 1812 г. и после разрушения восстановленную в подобных архитектурных формах.

Для организации колокольных звонов Московского Кремля по подобию ростовской традиции нужно было решить несколько проблем. Первой из них была сама архитектура звонницы, точнее отсутствие визуальной связи между отдельными объемами трех ярусов звона колокольни Ивана Великого и ярусов звона Успенской звонницы. Основная трудность синхронизации звона Кремля заключалась в том, что звонари, находящиеся на разных ярусах колокольни и звонницы не слышат колоколов друг друга. Исторический кремлевский звон называли ералашным, подобным целому звонящему городу. Эта сложность была преодолена при помощи организации звонарских помостов колокольни таким образом, чтобы звонари ярусов колокольни видели дирижера, сообщающего им ритм одного из больших колоколов звонницы, благодаря чему было достигнуто единство ритма звонницы и колокольни.

Следующим вопросом был выбор колоколов для звонов. В древности, при создании кремлевского звона на гармоничное сочетание колоколов в звоне не ориентировались, поскольку основной функцией колокольни в XVI в. было оповещение о происходящих в кремле событиях по четырем сторонам света. Не был тогда решающим и вопрос благозвучия самих колоколов. При современном возрождении звонов основным принципом отбора колоколов стало подобие ростовским в сочетании между двумя близкими по весу колоколами. В результате этого колокол, носящий название Лебедь, был выпущен из звонов, как составляющий интервал в малую секунду с колоколом Медведь, следующим по весу.

При первоначальном исследовании колоколов Московского Кремля была обнаружена утрата мелких и средних колоколов верхних ярусов Ивановского столпа, что привело к потере партии зазвона. На наличие в прошлом довольно большой партии средних и мелких колоколов указывали пустующие балки третьего и второго ярусов колокольни. К настоящему времени на этих ярусах находятся только пять небольших колоколов: три на верхнем и два на среднем. Недостаток малых и средних колоколов был особенно ощутим при исполнении малых звонов, подобных ростовским будничным звонам. Поэтому для частичного восполнения звукоряда и приближения зазвонной партии Кремля к ростовскому зазвону было решено добавить несколько небольших новых колоколов. Таким образом, рисунок ростовских звонов был воспроизведен на колоколах Московского Кремля. Партию басовых ростовских колоколов Сысоя, Полиелея и Лебедя исполняли колокола Реут, Медведь и Немчин. Партию средних колоколов Барана, Красного и Безымянных исполняли три колокола третьего яруса и два второго. Подобно связке ростовских безымянных колоколов, звонари Кремля связали в один узел оттяжки от языков трех колоколов третьего яруса Ивановского столпа, повторив тем самым старинный прием звона связкой на средних колоколах.

Естественно, что при подобии ритмической схемы ростовских звонов, звоны Кремля имеют совершенно иной характер, так как сами колокола Кремля отличаются от ростовских по весу, звучанию, месту и высоте развески, но впечатление от новых звонов московского Кремля остается такое же неизгладимое, как и в Ростове. Единственной пока неразрешимой сложностью для кремлевских звонарей остается невозможность каких-либо репетиций по вполне понятным причинам, поэтому, оговорив заранее ритмические рисунки звонов, приходится звонить, что называется сразу набело.

22 сентября 1783 г. на место переведенного в Киев архиепископа Самуила (Миславского) на древнюю ростовскую кафедру был назначен епископ Тверской и Кашинский Арсений (Верещагин)1. Ему принадлежит особое место в истории ростово-ярославской иерархии. При нем после 793 – летнего пребывания в Ростове по указу императрицы Екатерины II данному св. Синоду в 1788 г. архиерейская кафедра была перенесена в Ярославль. Владыка Арсений принадлежал к числу наиболее просвещенных иерархов своего времени, опытный проповедник, имеющий вес и значение в кругу духовных властей, хорошо известный императрице Екатерине II. Неслучайно, один из первых биографов архиепископа С.А. Венгеров отмечал, что «Арсений не принадлежал к духовным лицам старого закала, усвоил светскую культуру русского общества второй половины XVIII столетия…»2.

Портреты архиепископа Арсения (Верещагина) много раз публиковались уже в конце XIX века. Биографические очерки, посвященные владыке, завершаются ссылкой на известные его изображения3. Цель данного сообщения – выявить сохранившиеся и известные лишь по письменным источникам портреты архиепископа. Это позволит сделать ряд наблюдений дающих представление о характере бытования архиерейского портрета в конце XVIII в. Кроме того, для нас эта тема особенно важна, поскольку большинство сохранившихся портретов связаны с творчеством последних штатных живописцев Ростовского Архиерейского дома. Это поможет дополнить наше представление о художественной культуре Ростова XVIII в.

Самый ранний, известный на сегодняшний день, портрет Арсения (Верещагина) относится к 1783 г. в бытность его епископом Тверским. Эта гравюра, исполненная Галаховым4 (рис. 1), одним из учеников Тверской семинарии. Портрет заключен в овальную раму, которая в XVIII веке кроме чисто декоративной функции, имела информационное и символическое значение, так как в нее включались символические и аллегорические изображения, а также надписи. В ободках овальной рамы на портрете вписаны важнейшие события в жизни преосвященного Арсения: рождение, пострижение в монашество, поставление епископом Архангелогородским и, наконец, Тверским. Вверху изображены атрибуты архиерейского сана. Внизу в медальоне - сплетение инициал епископа Арсения А.В.Е.Т. Ниже – на простом постаменте – цоколе двустишие: «В кратких сих чертах изображен Арсений/ В добрых же душах он будет не в забвении/ 1783 года Марта 2 дня». Святитель изображен в клобуке и мантии с архиерейским посохом и благославляющей десницей. В. Колосов в «Истории Тверской духовной семинарии» говоря об этом портрете, отметил, что, «выражение лица преосвященного Арсения… вполне подтверждает свидетельство современников, говорящих, что преосвященный Арсений был характера доброго, но вспыльчивого»5. Гравированный портрет владыка вклеивал в тома своей грандиозной библиотеки, которая, по словам современников, насчитывала несколько тысяч томов6.

В 1783 г. Арсений был переведен в Ростовскую епархию и здесь 25 марта 1785 г. возведен в сан архиепископа. 20 апреля этого года он пишет в Ростов из Ярославля: «Преподобнейший Отец Економ Игумен Порфирий! Благодарю Вам за Ваше писание, равно и вас поздравляю со всерадостным святой Пасхи праздником. … Если же сами служители пожелают переноситься на Ильинскую, то дозвольте однак лучше подождать действительно переноситься потому, что может быть скоро выйдет повеление жить в губернских Городах Архиереям: В таком случае и они должны оставить Ростов и переселиться сюда, Однако для всякого случая назначьте на Ильинской им места, дабы другим не были заняты, о чем объявите и Господину Городничему и письмо мое ему вручите и чтоб сделал служителям по их бедности снисхождение, попросите. Лужникову велите как можно поскорее окончить портреты и вложив их в дощаной ящик пришлите с ним ко мне, так же и разные краски …для письма портретов, … запечатав в ящик пришлите и велите ему взять с собой все нужные к Ево мастерству инструменты, здесь он может и другим портреты писать для своей пользы…»7.

Николай Семенович Лужников8 (1745 – не ранее 1796) штатный живописец ростовского архиерейского дома с 1763 г. Он обучался иконописному и живописному мастерству при Архиерейском доме у специально приглашенного иеродиакона Троице-Сергеевой Лавры Климента, поляка по национальности, освоившего азы художественного мастерства в Киевозлатоверхом монастыре9. Арсений (Верещагин) высоко оценил талант и мастерство уже зрелого художника. За короткий период с конца 1785 по конец 1780 г. художник написал несколько портретов Арсения (Верещагина).

Портрет архиепископа Арсения (Верещагина)10 (рис. 2) в келейном одеянии написан в октябре 1785 г. На лицевой стороне в картуше из двух ветвей перевязанных лентой монограмма Арсения: А.А.Р. На обороте холста: монограмма Арсения и надпись: «Родился 1736 г Генваря 27 го.», окруженная змеей, кусающей свой хвост. На голове змеи – голубь с ветвью. Ниже в картуше надпись: «съ натуры Писанъ Сей Портретъ въ Простомъ Келейномъ одеянии 1785 года октября дня в Ростове». Этот портрет принадлежит к редкому в русском искусстве типу камерного архиерейского портрета. Сорокадевятилетний иерарх, представлен здесь не в церковном облачении, но «по-домашнему», «в простом келейном одеянии». Произведение отличается тщательным воспроизведением внешнего облика портретируемого, отсутствием идеализации и парадности. Портрет происходит из Кашина, родного города Арсения и, вероятно, первоначально хранился у кого-то из его родственников.

Через два месяца в декабре 1785 г. Лужников написал еще один портрет Арсения, хранящийся в настоящее время в собрании Тверской областной картинной галереи (рис. 3). Надпись на обороте свидетельствует: «Писанъ Сей портретъ 1785 Года Декабря дня в Ростове»11. И, наконец, 1 января 1786 г. Лужников написал портрет Арсения из собрания Ростовского музея (рис. 4)12. Эти портреты, созданные с интервалом в один месяц объединяет нечто общее. Портреты поясные на плоскостном темном фоне. Лицо Арсения с правильным округлым овалом, большими темными глазами под длинными дугообразными бровями, прямым носом, короткой негустой, разделенной на двое и разобранной отдельными прядями бородкой имеет бесстрастное отрешенное выражение, неподвижный проницающий взгляд. Фигура архиепископа поставлена репрезентативно фронтально лицом к лицу со зрителем. Художник раскрывает образ владыки Арсения не через характер и темперамент, но очень опосредованно через предметы, имеющие символическое значение. Поэтому такое большое значение придается облачению архиерея – мантия, панагия, архиерейский жезл спортретированы не менее точно, чем черты лица архиепископа. Большое значение в портрете придается вензелю архиепископа, монограмме, надписям как комментирующим изображение деталям, которые призваны дополнить зрительный образ.

Вероятно, к концу 1780-х гг. относится портрет Арсения (Верещагина) с братией архиерейского дома (местонахождение неизвестно) о чем свидетельствует сравнительно молодой возраст изображенного владыки (рис. 5)13. В описи имущества Ярославского Архиерейского дома 1830 г. среди предметов находящихся в архиерейских комнатах отмечен «портрет на холсте преосвященного Арсения Архиепископа с изображением штата духовных лиц, певчих и прочих без рам»14. Впервые об этом портрете написал в 1881 г. ризничий иеромонах Владимир в книге «Описание Спасо-Преображенского монастыря»: «Из любопытных вещей, сохранившихся в архиерейских покоях, замечателен портрет преосвященного Арсения, первого архиепископа Ярославского. Портрет этот на холсте вышиною два аршина 10 вершков, шириною три аршина 10 вершк., в раме выкрашенной черной краской; с изображением штата духовных лиц, певчих и прочих…»15. В 1886 г. А.А. Титов в «Историческом вестнике» опубликовал портрет и подробно описал его. «Снимок с этой картины, при сем приложенный, – пишет он в заключении, – нам подарен высокопреосвященнейшим Ионофаном, архиепископом Ярославским и Ростовским, который при вступлении своем на Ярославскую кафедру, открыл картину в 1877 году, в архиерейском доме, и намерен дать ей приличное помещение в Ростовском музее Церковных древностей. Это изображение последнего Ростовского владыки будет одним из прекрасных украшений портретной галереи, которую предполагается устроить в Ионинской палате музея»16. К сожалению, этот проект не осуществился. В последствии портрет публиковался еще трижды17. Преосвященный Арсений изображен сидящим за столом с распростертыми к братии руками. Слева напротив владыки сидят эконом игумен Порфирий и казначей иеромонах Игнатий, а позади их другие служители архиерйского дома. На втором плане – хор певчих в европейских костюмах и пудренных париках. Выразительными жестами изображенных передано воодушевление происходящим всех присутствующих. Описывая картину, А.А. Титов отметил: «Интересны как знамение того времени, костюмы певчих и учителей духовной семинарии; эти французские костюмы и пудреные парики, которыми блистает свита Ярославского владыки, служат ясным доказательством того, что и духовная жизнь не была тогда чужда рабского подражания Западу»18. На картине, в клеймах, были надписи с перечислением всех изображенных и стихотворный панегирик. Таким образом, вновь, как и на предыдущих портретах, живописное изображение комментируется пространными текстами и, не смотря на то, что изменились костюм и стиль жизни, в этом полотне сохраняется сложное единство светского изображения и христианской дидактики.

Портреты архиепископа Арсения, датированные концом 1780-х по 1797 г., неизвестны. Однако, в дневнике преосвященного записи о дарении и вкладах своих портретов встречаются все так же часто19. В 1787 г. владыка подарил «Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину портрет в мантии трехчетвертной да Юрьевскому архимандриту Афанасию Волховскому два портрета четвертные Преосв: Афанасия и Арсения…. 22 декабря… отъезжающим в Кашин подарено: Племяннику Петру Михайловичу большой портрет и голову сахару»20. Запись от 2 ноября 1789 свидетельствует: «Кушал у меня Павел Дмитриевич Нальянов. Ему подарил я мой портрет средней величины»21. В июле 1790 г. владыка записал: «К моему портрету сделана надпись:
Зрим пастыря портрет
Но кто он и каков?
С признанием речет
Архангельск, Тверь, Ростов»22.

С 1791 г. на страницах дневника появляется имя еще одного Ростовского художника Николая Михайловича Горячего – штатного живописца Ростовского Архиерейского дома (ум. 1801). 8 мая 1791 г. владыка записал в дневнике: «Живописец Горячей начал писать с натуры мой портрет»23.

В 1797 г. архиепископ Арсений присутствовал при священном короновании императора Павла I. В это же время он был пожалован орденом св. Александра Невского. «Я имел счастье, – пишет он в дневнике 15 апреля, – получить от Императорских рук на меня возложенный орден Александра Невского и звезду…»24.

Это знаменательное событие в жизни владыки стало толчком к началу большой работы по написанию Горячевым новых портретов и переделке старых. 23 мая Арсений отмечает в дневнике: «Горячей Начал писать новый мой портрет»25. И уже через два месяца в июле был составлен реестр, проделанной художником работы26. Вновь были написаны два портрета: «в фиолетовой мантии, в кавалерии со звездою и клеймом (1 арш: с 1/4 тью)» и портрет «в малом облачении в митре, в кавалерии и с клеймом (мерою аршинной)».

Кроме того, художник переправил 14 старых портретов. Все портреты разных размеров, формы (упомянут даже круглый портрет). Характер работы во всех случаях одинаков – «лице переправил, а кавалерию, звезду и клеймо вновь написал». Среди них был и один портрет преосвященного на финифти.

Вновь написанные и поновленные портреты, судя по дневниковым записям, владыка часто дарит во второй половине 1797 г.: «27 июля… в 5 ть часов по полудни отправился и приехал в 9 ть часов в село Анисово, принадлежащее Клеопатре Ивановне и Дочери ее Александре Александровне Г Майковым, коих я благословил образом Толгския Богородицы…. et present – мой портрет мерою в 8 верш: с половиною в мантии в черной местами позолоченной раме за стеклом и с моею печатью – вечером прохаживались в саду освященном фонарями и полною светлою луною – в разных аллеях и галдареях играла вокальная и инструментальная музыка с изрядным вкусом…»27. 30 июля владыка Арсений записал: «Кушал у меня племянник Александр Яковлев: Терликов… Ему подарен мой портрет старой переправленной в мантии…»28. 16 августа: «…при письмах к Угличскому протоиерею Николаю Федоров: послан мой переправленной портрет – в том же конверте письма к угличской игуменье и в Кашин писано, чтоб Камеженков потрудился написать мой портрет»29.

23 августа владыка описывает как он «по чиноположению церковному освящал, прекрасно и великолепно как снаружи, так и наипаче внутри новопостроенный, храм во имя чудотворца Николая (в селе Никольском Даниловского уезда по приглашению Нальяновых). По вечеру … созжен был изрядный фейрверк, прекрасно иллюминирована была вся церковь вокруг плошками и горели две прозрачные картины: 1я в честь Святителя Николая Чудотворца, а 2я изображала вензель Арсения Архиепископа Ростовского с приличными орнаментами и особливо горела кавалерийская звезда»30.

В следующем 1798 г. архиепископ Арсений подарил три портрета, о чем свидетельствуют записи в дневнике. «30 марта. К вице-губернатору Алексею Петров. Голицыну по желанию Ево послал я при письме мой портрет во всем облачении in minori figura писанный живописцем Лужниковым, а потом поправленный Горячим в раме за стеклом similes formae остался у меня – очень морозно, снег, метель, зима!»31. 17 мая: «Литургисал и хиротонисал в праздницк: духовск: церкове мологск: афанасьев: девич: мнря начальница Наталья Васильевна Г. Шванвичева принимала благословение, ей подарил мой портрет из прежних переправленной в облачении полном с печатью, да по 10 и лимонов и апельсинов и хлеб соль»32. 18 декабря: «Кушал у меня Геннадиевск: игумен Иннокентий ево я благославил моим портретом с надписью»33.

Кроме того, во второй половине 1797 г. и в 1798 г. были написаны еще два новых портрета. 2 октября: «Живописец Скрибаков копировал в малом облачении мой портрет окончил работая целый месяц»34. И в 1798 г. 19 июня: «Живописец Николай Михайлов Горячев начал писать с натуры мой портрет – по вечеру был гром»35.

Из всех выше перечисленных портретов, написанных и переправленных во второй половине 1797 г. и в 1798 г. в настоящее время известны три. После 1797 г. создан портрет из собрания Ярославского музея-заповедника (рис. 6)36. Достоверно и скрупулезно передан облик постаревшего владыки. Художник точно списывает черты лица иерарха с глубокими морщинами и слегка обвисшими щеками. В то же время в портрете достигнуто ощущение красоты и величественности. Владыка изображен благославляющим с архиерейским жезлом, на сулоке виднеется верхняя часть вензеля архиепископа (АА). На груди панагия в драгоценной алмазной оправе, увенчанная короной, с изображением благославляющего Спасителя. Поверх мантии – александровская лента – на которой знак ордена св. Александра Невского. Справа на груди – звезда ордена.

В период между второй половиной 1797 и концом 1798 г. создан портрет из собрания Рыбинского музея (рис. 7)37, происходящий из Югской Дорофеевой пустыни. Судя по дневниковым записям в 1797-1798 г. владыка Арсений часто благославлял образом Югской Богоматери, несколько раз к нему в Ярославль приезжал настоятель Югского монастыря Арсений. На обороте холста внизу в картуше из двух ветвей, перевязанных лентой, надпись: «Святейшаго правитель/ ствующаго Синода член Арсениiй архiепископъ Ростовскiй и Ярославскiй и ордена святаго Александра Невскаго кавалеръ Южской Дорофиевой пустыни преподоб/ нъйшему отцу строителю Иеромонаху Арсенiю сей портрет/ въ знакъ моего усердiя дарствую 1798 года ноября 27 дня./ Архiепкпъ Ростовскiй и Ярославскiй Арсений». Владыка изображен благославляющим, в левой руке жезл с сулоком, на котором ясно читается вензель архиепископа38. В левом верхнем углу художник поместил герб, имеющий форму звезды ордена Св. Александра Невского. Вверху изображены атрибуты архиерейского сана, – мирта, крест и архиерейский посох. Внизу на александровской ленте – знак ордена. По сторонам – крест и панагия. Вверху над гербом надпись – 1797 апр. В центре герба изображение голубя на пейзажном фоне с надписью «omniaa pase bona». Возможно, этот тот самый новый портрет, написанный Николаем Горячевым, который упомянут в реестре: в фиолетовой мантии, в кавалерии со звездою и клеймом, поскольку размеры приблизительно совпадают (1 арш: с 1/4 тью, 87,5).

К бесспорным произведениям Н.М. Горячева относится потрет архиепископа Арсения, датируемый 1797 годом из собрания Тверской областной картинной галереи39.

В 1798 г. архиепископ Арсений избран членом св. Синода и вызван на череду священнослужения в С.-Петербург. В 1799 г. владыка подтвердил свое завещание, составленное еще в 1796 г., завершающееся словам: «Прося у всех прощения, любви, поминовения и молитв, а притом всем и всегда желая Божией милости и благославения, сам всеусердный и многогрешный смиренный и смертный архиепископ Арсений своеручно писываю 10 декабря 1799 года января 4 дня»40. 23 декабря 1799 г. он скончался в С.-Петерберге и согласно завещанию был погребен в соборном храме Троицко-Калязинского монастыря Тверской епархии.

На кафедре Ростово-Ярославской архиепископ Арсений (Верещагин) был 16 лет. В этот период было создано более тридцати его портретов. Написаны они были (за редкими исключениями) штатными живописцами архиерейского дома. Во всех сохранившихся изображениях наблюдается стремление к точности в передаче портретных черт. Владыка Арсений, делая записи в дневнике о написании своих портретов, всегда отмечал: «начал писать с натуры». Проблема сходства понималась им как точное списывание черт лица. Большое значение в портрете придается вензелю, клейму, и другим комментирующим изображение деталям. Как архипастырь он изображен с архипастырским жезлом и благославляющей десницей, на груди – панагия. Как монах он облачен в монашеские одежды, имеющие богослужебное значение – архиерейскую мантию и клобук. На портретах точность индивидуальных черт сочетается с бесплотно-идеализированным образом изображенного архиерея.

К концу XIX в. портреты владыки сохранялись в Тверском и Ярославском архиерейских домах41, в Тверской и Ярославской духовных семинариях42, в Югской Дорофеевой общежительной пустыни, в Любимском Спасо-Геннадиевском монастыре, в Мологском Афанасьевском монастыре, в Жёлтикове в честь Успения Пресвятой Богородицы монастыре Тверской епархии. Кроме того, портреты иерарха были в домах Ярославской знати (А.И. Мусина-Пушкина; П.Д. Нальянова. К.И. Майковой, А.П. Голицына), и на родине архиепископа Арсения у его родственников. Все это говорит о достаточно широком распространении духовного портрета в Ярославской епархии в XVIII в. Сохранившиеся портреты свидетельствуют о его выразительности и высоком художественном уровне.

  1. Архиепископ Арсений (Василий Верещагин.1736-1799). Род. в Кашине Тверской губернии в семье приходского священника. Учился в Тверской семинарии и (с 1756) в Славяно-греко-российской академии в Москве. С 1761 – учитель риторики в Тверской Семинарии. 1767 – принял пострижение в Жёлтикове в честь Успения Пресвятой Богородицы монастыре. 1768 – ректор Тверской семинарии и архимандрит Отроча тверского монастыря. В 1771 перемещен в Макарьевский калязинский монастырь с оставлением за ним должностей по Тверской семинарии. С 1773 – епископ Архангельский. Обряд рукоположения в сан епископа совершал над ним в придворной церкви 22-го декабря С.-Петербургский архиепископ Гавриил (Петров). При хиротонии присутствовала императрица Екатерины II. 1775 – переведен в Тверскую епархиею на место знаменитого Платона (Левшина). В 1783 г. был переведен в Ростовскую епархиею и здесь 25 марта 1785 г. возведен в сан архиепископа. В 1788 по указу св. Синода архиерейская кафедра перенесена в Ярославль и владыка Арсений стал именоваться архиепископом Ярославским и Ростовским. 1797 – пожалован орденом св. Александра Невского, с 1798 -– член св. Синода; 1799 – награжден орденом св. Иоанна Иерусалимского. Скончался 23 декабря 1799 в С.-Петербурге, находясь на череде служения, согласно завещанию погребен в соборном храме Макарьевского калязинского монастыря Тверской епархии.
  2. Венгеров С.А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых (от начала русской образованности до наших дней). СПб., 1889. Т. I. С. 753-754.
  3. Ярославский Спасо-Преображенский монастырь что ныне архиерейский дом. Составил ризничий, иеромонах Владимир. Москва, 1881. С. 147-149; Титов А.А. Последний Ростовский Архиепископ Арсений IV Верещагин// Исторический вестник. 1886. Февраль. С. 392-396; Криницкий Н.А. Тверские архипастыри ревнители духовного просвещения в XVIII в. Тверь, 1887. С. 37; История Тверской Духовной семинарии ко дню 150-летняго юбилея семинарии. Составил преподаватель Владимир Колосов. Тверь, 1889. С. 190; Летописец о Ростовских архиереях. С примечаниями члена-корреспондента А.А. Титова. Спб.,1890. С. 56; Сборник писем духовных лиц XVIII в. к преосвященному Арсению, Архиепископу Ярославскому и Ростовскому. Издано Саввою, архиеископом Тверским и Кашинским с приложением портрета архиепископа Арсения. Тверь, 1893. С. II; Головщиков К.Д. Деятели Ярославского края. Вып. 2. Ярославль, 1898. С. 172; Жмакин В. Архиепископ Арсений Верещагин (+ 23 декабря 1779 года) // Церковные ведомости. 1900. № 4. С. 139 – 150; Титов А.А. Рукописи славянские и русские, принадлежащие Действительному Члену Императорского Русского Археологического Общества И.А. Вахромееву. Выпуск шестой. М., 1907. С. III.
  4. Ровинский Д.А. Подробный словарь русских гравированных портретов. СПб., 1889. Т. 1. С. 306.
  5. История Тверской Духовной семинарии … С. 191.
  6. Книги с гравированными портретам Арсения (Верещагина) в настоящее время хранятся в ЯИАХМЗ: ОХР 650. Ксенофонт. Конец. XVI в.; в ГМЗРК: И-4769. Иустин. Апологии и другие труды. Кельн. 1686. (Выражаю благодарность зав. отделом редкой книги Ярославского музея Т.И. Гулиной и сотруднице ростовского музея Н.И. Чернецовой за помощь в обнаружении этих книг). В XIX в. книги с гравированными портретами Арсения (Верещагина) хранились в библиотеках Тверской и Ярославской духовных семинарий. В Кашине в церкви Преображения Господня хранилась библия с гравированным портретом Арсения (Верещагина): Виноградов И.А. Археологическая экскурсия в село Кожино и города Кашин, Калязин и Углич. Тверь, 1901. С. 25. «Библия в лист, печатанная в Киево-Печерской лавре в 1771 году. Перед выходным листом находится лист с овальным гравированным портретом Арсения Верещагина, епископа Тверского. На вклеенном вслед за портретом белом листе написано, вероятно, рукою Арсения: «Из игуменов Ростовской епархии Толгскаго монастыря Тверской епархии в Нилову пустынь во Архимандрита мною сего 1789 года Августа 26 дня в кафедральном Ярославском Успенском соборе произведенному преподобнейшему отцу Иоанну при Божием благославении в пользу и спасение со истинным усердием моим дарствую Арсений Архиепископ Ростовский и Ярославский». Библия попала в Ильинскую церковь следующим образом: после смерти архимандрита Иоанна Терликова, умершаго в Московском Донском монастыре, его имущество перешло по наследству родственникам, – Терликовым и Осокиным, Осокины же были прихожанами Ильинской церкви».
  7. РФ ГАЯО. Ф. 341. Оп. 1. Д. 474. Л. 9-10.
  8. О творчестве Н.С. Лужникова: Иванова Е.Ю. Традиции «парсуны» в произведениях Н.С. Лужникова» // ПКНО. 1987. М., 1988, С. 244-256. Виденеева А.Е. О ростовских художниках второй половины XVIII – начала XIX века // Сообщения Ростовского музея. Вып. IX. Ростов, 1998. С.119, 125. Колбасова Т.В. Ростовский художник Н.С. Лужников (225-летию со дня рождения) // Ярославский календарь на 2000 год. Ярославль, 2000. С. 22-23.
  9. Шитова Л.А. О взаимосвязи финифтяного промысла и Троице-Сергиевой лавры и Ростова // ИКРЗ. 1997. Ростов, 1998. С. 104-111. С. 108.
  10. Лужников Н.С. Портрет архиепископа Арсения (Верещагина). Октябрь 1785. Х., м. 49,5х38,5. Пост: 1888. Дар И.А. Шляпкина. (Портрет куплен жертвователем в Кашине, на родине Архиепископа Арсения). ГМЗРК. Ж-120.
  11. Лужников Н.С. Портрет архиепископа Арсения (Верещагина). 1785. Х., м. 102х79. На обороте холста в правом нижнем углу: «Писанъ Сей портретъ 1785 Года Декабря дня в Ростове Живописцемъ: Н: Л: В центре в венке монограмма: АР // родился 1736го // Генваря 27го. На лицевой стороне в левом верхнем углу надпись: преосвящены Архiеписпъ Арсение. Тверская областная картинная галерея (Портрет обнаружен Н.Г. Резановой в 1982 г. Архив музея. Оп. 1. Д. 433). Судя по дневниковым записям в 1786 г. владыка Арсений подарил восемь своих портретов в Тверскую губернию: в Тверь, Осташков, Желтиков монастырь. Местонахождение их неизвестно. В дневнике Преосвященного 5 января 1786 г. отмечено: «Отправились через Тверь в Кашин племянники Илья и Николай Верещагины …с ними писаны письма к преосвященному Иоасафу Тверскому и послан мой портрет большой в мантии. В Желтиковский монастырь портрет на холсте небольшой». ГАЯО. Ф. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (171) Дневник Архиепископа Арсения Верещагина. 1786-1790 г. Л. 1.
  12. Лужников Н.С. Портрет Архиепископа Арсения (Верещагина). Январь 1786. Х., м. 59,5х47,5. Пост.: 1884 г. из Ярославского Статистического комитета через Е.Д. Якушкина. ГМЗРК. Ж-121.
  13. Е.Ю. Иванова, в статье «Традиции «парсуны» в произведениях Н.С. Лужникова» (ПКНО. 1987. М., 1988. С. 251), датирует портрет периодом между 1795 и 1796, на основании надписей в клеймах, зафиксировавших поступление в хор и увольнение певчего П. Ильинского. Однако, изображенный на портрете «эконом Покровский игумен Порфирий», являлся экономом архиерейского дома и игуменом Угличского Покровского монастыря до 1789 г. В 1789 г. он определен настоятелем Ярославского Толгского монастыря. Умер в 1794 г. (Сведения о игумене Порфирии сообщены А.Е. Виденеевой, за что приношу ей искреннюю благодарность). Эти сведения позволяют предположить, что надписи являются либо более поздними, либо неправильно прочитаны, поскольку к моменту описания картины была в плохой сохранности: «отчасти попорченной и покрытой плохим лаком».
  14. ГАЯО. Ф. 232. Оп. 1. Д. 1936. Опись домовому имуществу Дома Его Высокопреосвященства. Учиненная Ярославским Архиерейским Домовым правлением… по Указу Ярославской духовной консистории от 10 октября 1830 го года за № 5817 Последовавшему по резолюции Его Высокопреосвященства Авраама Архиепископа Ярославского и Ростовского. Л. 9.
  15. Ярославский Спасо-Преображенский монастырь что ныне архиерейский дом… С. 147-149.
  16. Титов А.А. Последний Ростовский Архиепископ Арсений IV Верещагин… С. 396.
  17. Титов А. Столетие Ярославской архиерейской кафедры и первый Архиепископ Арсений. М., 1887. С. 22. Столетие Архиерейской в г. Ярославле 6 мая 1788-1888 гг. Ярославль, 1888. С. 11. Титов А.А. Описание Ростова Великаго. Москва, 1891. С. 7.
  18. Летописец о Ростовских архиереях…С. 56.
  19. Дневник преосвященного Арсения (Верещагина) хранится в отделе Рукописей Российской Национальной библиотеки (№QIY № 267. Т. 1. (1786-1791). Т. 2. (1797-1799). В 1890 г. с оригинала была снята копия студентом Санктпетербургской Духовной Академии А. Ширяевым, хранящаяся в ГАЯО. Ф. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (171-175). Дневник Архиепископа Арсения Верещагина.
  20. ГАЯО. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (171). Дневник Архиепископа Арсения Верещагина. Л. 94. Л. 122.
  21. Там же. Л. 155.
  22. Там же. Л. 180.
  23. ГАЯО. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (172). Май. Л. 18.
  24. ГАЯО. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (173). Л. 19.
  25. Там же. Л. 36.
  26. Там же. Л. 40. Реестр какие именно живописец Горячей в бытность свою в Ярославле портреты вновь сделал и какие переправил значит ниже сего. Вновь написаны:
    1й Портрет мерою в длину 1 арш: с 1/4 тью в фиолетовой мантии, в кавалерии со звездою и клеймом
    2й Портрет мерою аршинной в малом облачении в митре, в кавалерии и с клеймом
    Л. 41. Старые переправил:
    1й Портрет большой Архангелогородской в мантии у коего в клейме написал голубка
    2й большой с родословною в мантии у коего лице переправил, а кавалерию и звезду вновь написал
    3й большой же в кругу в мантии, у коего переправил лице, а кавалерию, звезду и клеймо вновь написал
    4й Средней мерою 1 арш: с 1/4 тью в мантии, у коего кавалерию, звезду и клеймо вновь написал
    5й Мерою в 1 арш: и 2 вершка в мантии, у коего лице переправил, а кавалерию, звезду и клеймо вновь написал (сей портрет подарен Алексею Ивановичу Терликову Июля 3 го дня 1797)
    6й Мерою 14 верш: в кругу в полном Арх: облачении, у коего переправил лице, а кавалерию и звезду вновь написал.
    7й Мерою такой же, фигурою такой же и переправлен тоже
    8й Мерою 3/4 арш: круглой, у коего лице переправлено, а кавалерия, звезда и в клейме голубок вновь написаны
    9й мерою аршинной в кругу в мантии, у коего лице не переправлено, да вновь кавалерия и звезда написаны
    10й Мерою 8 верш: с полов: в мантии, у коего лице поправлено да вновь кавалерия и звезда написаны (сей портрет подарил Александре Алексанр. Майковой 27 июня 1797)
    11й Другой мерою такой же и поправлен тоже
    12й Профильный у коего приписаны кавалерия и звезда
    13й Малинький круглой, у коего переправлено лице, да вновь приписана кавалерия, звезда и клеймо
    14й Финифтяной небольшой, на коем приписана кавалерия и звезда и лице поправлено
    15й Вензель Архиерейскими Клейнодами, на нем вновь написаны кавалерия и звезда
    16й Вензель небольшой финифтяной, на нем вновь написана кавалерия и звезда.
    Л. 42. 17й Гербовник аршиной, представляющий оленя и медведя на нем вновь написаны кавалерия и звезда.
    Свер сих имеются портреты:
    1й Тушованной в кругу на бумаге в облачении обложен разноцветною фольгою с прорезью в золоч: рамах
    2й Тушованной же в мантии облож: разн: фольгою за стеклами оба, в красных рамах
    3й Цырованный не большой в кругу во круг с зелеными гирляндами
    4й Вензель сделанный из белого стекляруса
  27. Там же. Л.44.
  28. Там же. Л. 44-45.
  29. Там же. Л. 47.
  30. Там же. Л. 48.
  31. Там же. Л. 17.
  32. Там же. Л. 22.
  33. Там же. Л. 50.
  34. Там же Л. 38.
  35. ГАЯО. Ф. Коллекция рукописей. Оп. 1. ед. хр. 298 (174). 1798. Л. 27.
  36. Неизвестный художник. Портрет архиепископа Арсения Верещагина. Конец XVIII в. Х., м. 69х56. ЯИАХМЗ. Ж-340.
  37. Неизвестный художник. Портрет Арсения (Верещагина), архиепископа Ярославского и Ростовского. 1798. Х., м. 87,5х69,4. РБМ-177. Инв. № Ж-630. С. № 4588-1, Ин. 625. (Выражаю искреннюю благодарность хранителю Рыбинского музея М.Д. Мызниковой за оказанную помощь в работе).
  38. В дневнике от 11 янв. 1797 г. владыка Арсений записал: «…Обновлен на посох сулок в сей день от вице-губернаторши княгини Натальи Ивановны Голицыной присланной шитый золотом по белому атласу и обложен золотою бахрамою, на нем мой вензель низан белыми камышками и с разными орнаментами» (ГАЯО. Ф. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (173). Л. 1).
  39. Горячев Николай Михайлович. Портрет архиепископа Арсения (Верещагина). 1797. Х., м. 64,5х48.
  40. Жмакин В. Архиепископ Арсений Верещагин … С. 150.
  41. ГАЯО. Ф. 232. Оп. 1. Д. 1936. Опись домовому имуществу Дома Его Высокопреосвященства. 1830. Движимые вещи в Архиерейских комнатах: л.9. 39. Портрет поясной на холсте преосвященного Арсения епископа Ярославского в раме разкрашенной краскою.
  42. Портрет на холсте преосвященного Арсения Архиепископа с изображением штата духовных лиц, певчих и прочих без рам.
    Титов А.А. Рукописи славянские и русские, принадлежащие Действительному Члену Императорского Русского Археологического Общества И.А. Вахромееву. Выпуск шестой. М., 1907. С. VII. Арсений любил снимать с себя портреты в различных видах. Сохранились три картины, где он нарисован, окруженный своими певчими, учениками и свитой. Два таких портрета находятся в тверском загородном архиерейском доме и церковном музее, а третий портрет – картина, самый лучший, - в ярославском архиерейском доме; последний особенно замечателен и он нами напечатан в нашей книге «Кремль Ростова Великого (стр. 57). С VIII. Прилагаемый здесь портрет Арсения находится так же в Тверском загородном архиерейском доме.
    Жмакин В. Архиепископ Арсений Верещагин… С. 139-150. С. 149. Портреты архиепископа Арсения Верещагина в Тверском архиерейском доме.
  43. История Тверской Духовной семинарии ко дню 150-летняго юбилея семинарии. Составил преподаватель Владимир Колосов. Тверь, 1889. С. 190. … Наша семинария сохранила несколько портретов этого преосвященного. Один портрет, писанный масляными красками находится теперь в актовом зале семинарии. Несколько других портретов, литографированных находится в фундаментальной библиотеке семинарии, наклеенными на переплеты книг, поступивших в фундаментальную библиотеку семинарии из библиотеки преосвященного Арсения. Портреты последнего типа представляют собой оттиски с офорта на меди, вырезанного, кажется, одним из учеников семинарии Галаховым. Деятели Ярославского края. Составил К.Д. Головщиков. Вып. 2. Ярославль, 1898. С. 165-172. Арсений (Верещагин) 273. С. 172. Портрет Арсения имеется в актовом зале Ярославской семинарии.

Одним из компонентов русских народных верований были поверья, связанные с существованием особой социальной группы, представители которой, как считали, являлись медиаторами между людьми и миром демонологических персонажей. Традиционно их называли «колдуны» и «ведьмы» («колдуньи»).

Объектом данного сообщения выступают поверья о колдунах и ведьмах в Ярославском Поволжье в XX в. На основе ранее не публиковавшихся источников мы попытаемся выделить признаки данного явления духовной жизни русского населения названного региона и проанализировать их.

Несмотря на то, что в разные периоды авторы, так или иначе, обращались к этой проблеме, в рамках народной культуры Ярославского Поволжья она требует дальнейшего изучения1. Остаются актуальными вопросы о функциях и положении изучаемых персонажей в крестьянском социуме.

При подготовке данной работы были использованы результаты полевых исследований, проведенных нами в 1998-2002 гг. в Ростовском и Борисоглебском районах Ярославской области.

Особую ценность представляют материалы полевых наблюдений, проведенных Академией Финляндии в 1995-1998 гг. в рамках проекта по исследованию финно-угорского субстрата Ростовского и Переславского районов Ярославской области под руководством лиценциата филологических наук А. Альквист. В ходе осуществления проекта были собраны данные по фольклору и этнографии края2. Таким образом, территориальные рамки нашей темы ограничены южными районами Ярославской области (Ростовским, Борисоглебским и Переславским).

Итак, обратимся к поставленной проблеме. Как следует из материалов по русским традиционным верованиям, было распространено представление о колдунах и колдуньях, как людях с необычной внешностью. Часто последние изображались «черными», «страшными», грязными, уродливыми людьми3.

Анализ источников показывает, что широко бытовали поверья о связи рассматриваемых персонажей с «нечистой силой». В Борисоглебском районе нами было записано следующее сообщение: «Мы ее (колдунью. – А.К.) очень побаивались… Ну, она водиласа с рогатыми, вот, с этими…»4.

Кроме того, полагали, что колдуны и ведьмы владели книгами, содержавшими «тайны» колдовства. Интересным мотивом ряда произведений выступает существование «книги черной магии» у «набожных» людей. В 1996 г. в с. Смоленское Переславского района было записано следующее сообщение: «У него (колдуна. – А.К.) комнатка была, стол стоял, иконы. И у него была книга черной магии. Книга написана не по-нашему. На корках иконы нарисованы, святые. Он привораживал и отвораживал»5.

Обратим внимание, что упоминаемая «книга черной магии» находится у верующего человека. Можно предположить, что она являлась старопечатной культовой книгой. На это может указывать тот факт, что она была украшена изображениями «икон» и «святых»6 и написана «не по-нашему» (вероятно, на церковнославянском языке). Не исключено, что здесь речь идет о стороннике старообрядчества. В этом отношении скажем, что старообрядцы составляли особую группу крестьянского общества в XIX-XX вв.

Обратим внимание, что в данных сообщениях наделяются сверхъестественными способностями колдунов и ведьм верующие люди. В этом случае последние и колдуны (ведьмы) оказываются причисленными к одной группе и в определенной степени противопоставлены остальным членам крестьянского социума.

Попытаемся выявить причину данного явления. Очевидно, его следует рассматривать в рамках противопоставления «чужие» / «свои». Во-первых, заметим, что события, описываемые в данных текстах, относятся к советскому периоду, который, как известно, был отмечен негативным отношением к церкви и верующим. В результате было сформировано, преимущественно у молодого поколения, отрицательное мнение о церкви. Несмотря на это, известная часть жителей, главным образом, старшего возраста продолжала сохранять веру, посещала церковные службы, что, естественно, не могло не вызывать негативную реакцию со стороны других людей. Последнее, а также, возможно, обладание определенным кругом сверхъестественных знаний, способствовало выделению данных людей одновременно с колдунами и колдуньями в особую группу крестьянского общества, категорию «чужих» (верующие – с одной стороны, и обладающие магическими знаниями – с другой), которым были противопоставлены «свои» (не владеющие сверхестественными способностями и не посещающие церковь). В то же время, конечно, первая категория не была однородной, включая разные, подчас противоположные друг другу, группы. Таким образом, можно говорить о своеобразной дифференциации крестьянского общества в советский период, главными факторами которой выступало владение сверхъестественными способностями и посещение церкви. Заметим, что если первый фактор являлся более архаичным, то второй, очевидно, был поздним по своему происхождению и возник в советское время.

Затронув вопрос о связи колдунов и ведьм с «нечистой силой», обратимся к характеристике их функций. Широкий круг сообщений, записанных в различных населенных пунктах Ярославской области, объединяется мотивом нанесения колдунами и ведьмами вреда чужому хозяйству.

Анализ поверий показывает, что ведьмы были способны совершить так называемый «пережин». В 2002 г. в с. Зверинце Ростовского района нами был записан текст о жившей некогда «в крайном доме» колдунье, которая занималась «пережином»: «Вот пшеница, поле вот – квадрат. Вот с угла на угол как тропа сделана, и колосья вот так серпом сорваны, и тут же брошены»7. Информант не сообщает, с какой целью совершался «пережин». Тем не менее, интересны в этом тексте два момента: во-первых, мотив жительства колдуньи на краю селения8; во-вторых, описание непосредственно ритуала.

В 1995 г. в Ростовском районе было записано сообщение, позволяющее представить данный обряд более подробно: «Пережинка была. Когда рожь хорошо колосится, скоро жать, она берет клюку промеж ног и едет на ней. И в рубахе, волосы распущены, и ножницами состригает колоски. В рубахе длинной, белой, волосы распустит, на клюке. Бежали мужики за ней, хотели отколотить, не догнали, как она бежала. Крест-накрест все поле пережинала: с угла на угол и опять с угла на угол. Чтобы у нее было больше зерна»9. Наши материалы обнаруживают различные варианты данного обряда. Так, в качестве другого «средства передвижения» «пережинки» упоминалась метла10. Ряд информантов уточняют время проведения церемонии «пережина»: Иванов день (7 июля)11; во время жатвы12.

Обобщая данные факты, выделим следующие коды совершаемого колдуньей ритуала «пережина»: локативный (место – поле), акциональный (действия – «езда» на клюке13 или метле в длинной рубахе с высокой скоростью; передвижение «крест-накрест», стрижка14, сбор или оставление на поле хлебных колосьев) и темпоральный (совершение обряда в период перед жатвой, в Иванов день или во время жатвы). Проанализируем данный сюжет.

Во-первых, обратим внимание на способ передвижения «пережинки» на клюке или метле. Отметим, что мотив аналогичного передвижения встречается и в ряде других, как обрядовых, так и фольклорных текстов XIX-XX вв.15 Нельзя не упомянуть и о таком известном сказочном персонаже, как Баба-Яга, которая использовала при передвижении метлу16.

Можно предположить, что в ходе исполнения ритуала, сопровождавшегося «ездой» на клюке (метле), достигалась связь с представителем «иного» мира. Нередко данная связь создавалась и с помощью определенных вербальных формул (заговоров). Однако вербальный ряд в наших случаях не зафиксирован17.

Обратившись ко второму, темпоральному аспекту «пережина», заметим, что церемония совершалась в необычные или сакральные для остальных людей дни: перед жатвой (когда «обычные» люди не жали) или в Иванов день, когда хлеб только начинал колоситься18. Показательно, что этот день был связан с колдовством.

Как видим, все элементы ритуала «пережина» носили алогичный характер19. Признаки нелогичности имел и сам результат данной церемонии: полагали, что собранное колдуньей зерно лежало вертикально20 или двигалось21, в отличие от сжатого «обычными» людьми.

Наличие «противоположных» признаков в образе колдунов и колдуний обнаруживает и другой круг представлений. Так, в 2002 г. в Борисоглебском районе было зафиксировано сообщение о ведьме, которая крестилась левой рукой22.

Итак, можно констатировать, что в образе колдуньи имел место ряд «перевернутых» признаков, а сами действия данного персонажа обладали характеристиками так называемого «анти-поведения». Б.А. Успенский, изучая данное явление в русской традиционной культуре, считал его типичным при условии исполнения ритуала в специально отведенном месте в определенное время23. В этом отношении отметим широкое бытование русских поверий об «обратных» признаках в образе персонажей «нечистой силы» XIX-XX вв.24

Материалы по народным верованиям XX в. позволяют говорить о колдунах и колдуньях, как людях, которые могли влиять на жизнь других людей. Отметим существование фольклорных произведений, объединенных данным мотивом. Среди них часто встречались рассказы о нанесении на молодоженов порчи. Любопытна быличка, записанная нами в с. Мосейцево Ростовского района. Текст сообщал о колдунье Марфе Барановой, приехавшей в село в 1930-е гг. из г. Куйбышева (в настоящее время г. Самара). Сообщали, что она нанесла порчу на молодую семью посредством подброшенного предмета – гребенки25. В данном произведении привлекает внимание тот факт, что героиня «колдунья Марфа» не была местной жительницей. Очевидно, наличие магических способностей находилось с ним в тесной связи26. Последнее, вероятно, нужно рассматривать в рамках оппозиции «свои» (местные жители) / «чужие» (приезжая).

Несмотря на большое количество сообщений, обосновывающих «злокозненный» образ колдунов и колдуний, ряд текстов говорил о них, как занимавшихся лечением людей и скота27. Однако, в большинстве зафиксированных случаев они составляли другую группу крестьянского общества – «знахари» и «знахарки».

Как видим, существовал широкий круг сообщений о вреде, наносимом колдунами. В то же время полагали, что существовали средства для того, чтобы обнаружить колдунью и пресечь нанесение ею урона хозяйству. Считали, что если «пережатые» колосья «подберешь, подоткнешь под матицу, и обязательно к тебе в дом придет колдунья»28. Данное поверье показывает связь между человеком, совершившим «пережин», и результатом его деятельности (добытым таким образом хлебом). Эта связь выражалась, очевидно, в том, что они составляют единое целое29. Кроме того, обращает на себя внимание упоминание в описанном ритуале «матицы»30. Известно, что данный элемент интерьера русской крестьянской избы часто выступал в качестве атрибута различных, в том числе и защитных, ритуалов31.

Имели место и другие средства, применяемые для выявления колдунов и ведьм. В этом отношении интересно следующее сообщение: «Привозили девочку из Переславля с порчей – у нее руки и ноги были сведены. Ее не могли вынести четверо человек. Анна Степановна сказала: «Дайте мне хомут с лошади потный». И на девчонку хомут надела, она кричит: «Мама, мама, вот дедушка-то!» И назвала колдуна, который ей сделал порчу»32. В процитированном тексте интересен способ, с помощью которого был изобличен колдун: накидывание на «испорченного» человека потного хомута. Данное средство было известно и в других регионах России33. По-видимому, в данных ритуалах получило отражение представление о магических свойствах хомута, ассоциируемого с крестом34. Поэтому накидывание хомута может соответствовать надеванию креста. Отметим, что региональные материалы XIX – нач. XX вв. позволяют говорить о широком бытовании поверий, согласно которым надевание креста лишало персонажей магических признаков35.

Кроме того, существовали способы, преследующие цель оградить людей от колдунов. Для этого служил какой-либо металлический предмет (нож, вилка, игла и т.д.), воткнутый в косяк двери, потолок, одежду36. Очевидно, в данном поверье отразились представления о защитных функциях металла и предметов, изготовленных из него.

Кроме перечисленных способов, употреблявшихся против злокозненности колдунов и ведьм, существовали и другие: переворачивание хомута37, произнесение матерной брани, показывание в кармане кукиша38.

Касаясь темы перевернутого хомута, скажем, что переворачивание предметов являлось одним из магических защитных обрядов, имевших характер «обратного» поведения, «анти-поведения»39. Кроме того, известно, что в традиционных представлениях, хомут обладал защитными функциями.

Вопрос о месте матерной брани (инвектив) в русской народной культуре затрагивался рядом авторов. Так, В.И. Жельвис, исследуя значение мата, писал, что оно состоит, в числе прочего, в воплощении моральной победы над адресатом40. В то же время известно, что произнесение брани в обычной обстановке вызывало отрицательное отношение. Однако, как считает Б.А. Успенский, такой «табуированности» матерщины нисколько не противоречило ее употребление в рамках «анти-поведения»41. Очевидно, в этом же контексте следует рассматривать и демонстрацию «скрытой фиги»42, словесным эквивалентом которой выступал мат.

Итак, способы, используемые против колдунов, на основе имеющихся данных можно разделить на три типа. К первому отнесем действия, состоявшие в употреблении предметов, которые имели магические, «антидемонические» свойства (хомут, металлические изделия). Вторую группу составляют ритуалы, в которых производились действия с предметами, тесно связанными с колдунами и колдуньями (например, собранный в ходе «пережина» хлеб). В основном, обряды этой категории состояли в принесении какого-либо ущерба этим предметам или их удалении. Последнее, вероятно, символизировало разрывание их связи с колдунами и ведьмами. В третью категорию ритуалов входят те, которые исполнялись в рамках «анти-поведения». Однако, как мы видели, «перевернутые» признаки были присущи и самим колдунам и колдуньям. В этом случае сделаем предположение об использовании «анти-поведения» «обычными» людьми как магическом действии, направленном на проникновение в «перевернутый» мир демонического существа. Последнее, очевидно, уравновешивало силы колдунов и колдуний – с одной стороны, и противостоящих им людей – с другой.

Согласно поверьям, колдунам и ведьмам, как и «обычным» людям, отведен свой срок пребывания на земле. Однако смерть имевших контакты с «нечистой силой» имела ряд особенностей. Как следует из материалов по народным верованиям русских, смерть колдунов и ведьм сопровождалась всевозможными припадками. Чтобы умереть, колдуны обязаны были передать свои знания другим. Распространенным мотивом являлось нежелание принимать способности от умирающих. Поэтому последние прибегали к различным уловкам: обретение «непосвященным» магических знаний происходило посредством контакта с ним колдуна или ведьмы: через рукопожатие, прикосновение, передачу предмета43.

Ряд сообщений содержит описания ритуалов передачи магических способностей. В этой связи приведем текст, записанный в Переславском районе. В произведении повествовалось о том, как один человек решил стать колдуном. Для этого он обратился к «знахарю». Тот предложил выучить определенные слова, написанные на листке бумаге. «Ну вот, выучил он этот листок, пошел к нему (знахарю. – А.К.). Он ему сказал… Иди, говорит, в овин, там сидит лягушка с открытым ртом, а в роту горит уголь. Ему страшно показалось в огонь-то лезть. И он пятился пятком до дома, а в рот не полез»44.

Мотив появления лягушки больших размеров перед «непосвященным» в присутствии колдуна встречается и в сообщении, записанном в д. Сорокино Ростовского района45. Однако в данном случае информант не упоминает ни о желании человека стать «неофитом», ни о необходимости пролезать в рот лягушки. Вероятно, это сообщение несло информацию об умениях колдуна, заключающихся, в числе прочего, в демонстрации различных видений. В то же время нельзя исключать, что рассказ являлся неполным произведением, обыгрывающим тему передачи магических знаний описанным выше способом. Тем не менее, отметим, что поверья о приобретении сверхъестественных знаний данным образом (путем проникновения в пасть животного) широко бытовали в различных регионах расселения русских в XIX-XX вв.46 В.Я. Пропп, рассматривая данный мотив на основе сказочного фольклора, считал, что содержание данного ритуала состояло в выполнении действия, означавшего попадание в «иной» мир с целью получения особых магических качеств47.

Анализ источников позволяет говорить, что часто и с передачей знаний колдуны не могли спокойно умереть. Существовал круг действий, позволяющих «знающим» умереть и получить облегчение после смерти. Обычно для этого выламывали часть потолка или пола48; открывали печную трубу, в которую, как полагали, вылетали черти49. В Переславском районе был записан текст о «перетаскивании» умиравшей колдуньи через хомут50. В данном сообщении обратим внимание на упоминание хомута. Вспомним, что этот элемент конской упряжи, будучи накинутым на человека, обладал свойствами «забирать» часть его магических функций. Очевидно, в нашем случае накинутый на колдунью хомут «снимал» ее «волшебные» качества, что давало возможность умереть спокойно.

Таким образом, поверья о колдунах и колдуньях являлись одним из основных элементов русской народной культуры Ярославского Поволжья во второй половине XX в. Можно говорить, что эти поверья сохранили большое количество мотивов, присущих русским верованиям XIX в. В то же время, отметим возникновение ряда новых мотивов, что обусловлено, в числе прочего, особенностями общественных отношений в советской деревне.

В результате проведенного исследования можно выделить следующие группы рассказов о колдунах и ведьмах, записанных во втор. пол. XX в. Во-первых, существовал широкий круг текстов, обыгрывающих связь колдунов и колдуний с «нечистой силой». Ко второй категории рассказов отнесем те из них, которые были посвящены злокозненным функциям рассматриваемых демонологических персонажей. Часто они сопровождались описаниями ритуалов, имевших различное, но объяснявшееся в поверьях, содержание. Обычно эти представления были связаны с определенными атрибутами ритуалов. Кроме того, были зафиксированы рассказы о колдунах и ведьмах, занимавшихся лечением. Не последнее место занимали рассказы о способах, используемых с целью выявления и обезвреживания колдунов. Наконец, выделим ряд текстов, в которых повествуется о смерти колдунов и колдуний. В них имели место рассказы, посвященные как особенностям их умирания, так и способам, позволяющим облегчить последним окончание жизненного пути.

Таким образом, характер поверий о колдунах и ведьмах позволяет говорить об этих людях как имевших преимущественно «злокозненный» статус и испытывавших отрицательное отношение со стороны окружающих и, поэтому, выделявшихся в особую группу человеческого общества.

  1. Среди авторов, занимавшихся данной тематикой в XIX в., назовем А.Н. Афанасьева, В.И. Даля, С.В. Максимова и др. В XX в. к различным аспектам этого вопроса обращались Л.В. Черепнин, В.И. Харитонова, Н.А. Криничная, Т.Б. Щепанская и др. Последняя использовала и материалы ряда районов (преимущественно, северных) Ярославской области (См.: Щепанская Т.Б. Собака – проводник на грани миров // Этнографическое обозрение. 1993. № 1. С. 71; Она же. Мужская магия и статус специалиста (по материалам русской деревни конца XIX-XX вв.) // Мужской сборник. Вып.1. Мужчина в традиционной культуре: социальные и профессиональные статусы и роли. Сила и власть. Мужская атрибутика и формы поведения. Мужской фольклор. М., 2001. С. 9-27.).
  2. На данном этапе работы проекта составлена «Картотека полевых материалов проекта Академии Финляндии по летописной территории мери» (Далее КЛТМ). Автор выражает благодарность А. Альквист за предоставленные материалы.
  3. КЛТМ. ОШ 1997: д. Болотово, Никол. с/с., Рост., Яр./ БТИ (1924)-Д 128 б. Здесь и далее: КЛТМ (см. выше), инициалы (имя и фамилия) собирателя информации, год и место (населенный пункт, сельский совет, район, область) сбора, инициалы информанта (фамилия, имя, отчество), номер карточки.
  4. Запись сделана автором от Т.Д. Коршуновой (1953 г.р., уроженка с. Давыдово Давыдовского с/с., Борисоглебского р-на Ярославской обл.) там же 2 августа 2002 г.
  5. КЛТМ. ОШ. 1995: с. Смоленское, Смоленс. с/с., Пер., Яр. / СМВ (1922) – Д 16 б.
  6. Так называемые «середники» и «наугольники» – изображения, помещавшиеся соответственно в центре и по углам верхнего оклада книги.
  7. Запись сделана автором от М.И. Фокиной (дев. Жиганова) (1918 г.р., уроженка с. Зверинец Ростовского р-на Ярославской обл.) там же 8 августа 2002 г.
  8. Отметим широкое распространение этого мотива. Очевидно, в данном случае можно наблюдать противопоставление маргинальных представителей крестьянского социума остальным его членам.
  9. КЛТМ. ТП 1995: д. (?), Караш. с/с., Рост., Яр./ КНС (1912) – А 52 б.
  10. КЛТМ. ТШ 1995: д. Буково, Итлар. с/с.,Рост., Яр./ ТЮА (1935) – А 54 б.
  11. КЛТМ. ТШ 1996: с. Никоново, Мосейц. с/с., Рост., Яр./ ИНА (1927) – Ф 17 б.
  12. КЛТМ. ОШ 1997: с. Подлесново, Никол. с/с., Рост., Яр. /ЛАФ (1918) – Д 112 б.
  13. Клюка – кочерга; в другом значении – совок для выгребания углей и золы из печи (См.: Русская изба. СПб., 1999. С. 194.)
  14. В некоторых местах были зафиксированы сообщения о «спаленных» колосьях (КЛТМ. ОШ 1997: с. Деревни, Никол. с/с., Рост., Яр. / БМВ (1928) – Д 91 а).
  15. Так, во второй половине XIX в. в Рыбинском уезде Ярославской губернии во время проведения «княжого стола» стряпуха, садившаяся на клюку, не пускала молодых к столу, пока жених не одарит ее деньгами (ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Д. 361. Л. 17 об.). В 20-е гг. XX в. в Костромском крае был зафиксирован обряд изгнания «чужого» домового, в ходе которого женщина садилась верхом на метлу, ходила по двору, стегала кнутом по его углам и читала заклинание (См.: Материалы анкеты Костромского научного общества по изучению местного края «Культ и народное сельское хозяйство» // Журавлев А.Ф. Домашний скот в поверьях и магии восточных славян. Этнографические и этнолингвистические очерки. М., 1994. С. 187.). «Езда» на клюке (метле) встречается и в других ритуалах (См., например: Власова М. Русские суеверия. Спб., 2001. С. 133; Русская изба… С. 216-217, 285-288.).
  16. См.: Ончуков Н.Е. Северные сказки. СПб, 1908. С. 513. Афанасьев А.Н. Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957. Т. 1. С. 161. Интересно, что на Псковщине бытовало поверье, согласно которому «пережин» совершала «Баба-Яга» (См.: Лобкова Г.В. Древности Псковской земли. Жатвенная обрядность. Образы, ритуалы, художественная система. СПб., 2000. С. 28.). Очевидно, в основу данного представления был положен сходный образ передвижения с использованием метлы и клюки.
  17. Тем не менее, определенные вербальные формулы упоминаются в связи с обрядами, совершавшимися колдунами на ниве в Иванов день на Псковщине. (См.: Лобкова Г.В. Указ. соч. С. 28.).
  18. Жатву обычно начинали 21 июля в день Святого Прокопия, т.е. через две недели после Иванова дня (См.: Круглый год. Русский земледельческий календарь. М., 1989. С. 276.).
  19. Аналогичные реалии были зафиксированы и в других местах расселения русских (См.: Терновская О.А. Пережины в Костромском крае (по материалам анкеты «Культ и народное сельское хозяйство» 1922-1923 гг.) // Славянский и балканский фольклор. Этногенетическая общность и типологические параллели. М., 1984. С. 118; Лобкова Г.В. Указ. соч. С. 28.).
  20. КЛТМ. НФ 1996: с. Якимовское, Угод. с/с., Рост., Яр. / КНМ (1919) – Е 12 б.
  21. КЛТМ. ТП 1995: д. Бикань, Любил. с/с., Рост., Яр. / СВИ (1933) – А 26 а.
  22. Запись сделана автором от Т.Д. Коршуновой (1953 г.р., уроженка с. Давыдово Давыдовского с/с., Борисоглебского р-на Ярославской обл.) там же 2 августа 2002 г. Как отмечают А.К. Байбурин и А.Л. Топорков, соответствие левого в «ином» мире правому в мире людей выступало распространенным явлением традиционной культуры различных народов (См.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. У истоков этикета. Л., 1990. С. 31.).
  23. См.: Успенский Б.А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII в.) // Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1996. Т.1. Семиотика истории. Семиотика культуры. С. 347.
  24. Ср.: Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. М., 1994. С. 61.
  25. Запись сделана автором от А.А. Пакляновой (дев. Герасимычева) (уроженка с. Мосейцево Мосейцевского с/с. Ростовского р-на Ярославской обл.) там же 28 ноября 1998 г.
  26. Ср.: Щепанская Т.Б. Мужская магия… С. 25.
  27. КЛТМ. ИП 1995: д. Горбынино, Щугор. с/с., Рост., Яр. / ДВС (1934) – А 3 а.
  28. КЛТМ. ТШ 1996: с. Никоново, Мосейц. с/с., Рост., Яр. / ИНА (1927) – Ф 17 б.
  29. В этом отношении отметим существование поверий, согласно которым кипячение «отдоенного» колдуньей молока влияло на ухудшение ее здоровья (См.: Власова М. Указ. соч. С. 66.); сушка колосьев, срезанных возле «пережина», плохо отражалась на состоянии колдуньи (См.: Терновская О.А. Указ. соч. С. 125.).
  30. Матица – балка, на которую настилался потолок (См.: Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1994. Стб. 801.).
  31. См.: Байбурин А.К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983. С. 146.
  32. КЛТМ. ТП 1995: с. Рославлево, Фатьян с/с., Рост., Яр. / ГЗМ (1922) – А 41 б.
  33. В связи с этим показателен отрывок из сказки «Марина-русалка», записанной во второй половине XIX в. в Самарской губернии. В произведении говорилось об Иване Курчавом, которого приворожила вдова Марина. Это привело героя в исступленное состояние. Чтобы помочь Ивану, был дан совет: «Надевай на него хомут вон с моей-то потной лошади (курсив наш. – А.К.)… Ищи бабу брюхату, вели ей Ваньку держать за хомут! Смирней будет, все пройдет!» (Русские былички, бывальщины и сказки о мифологических персонажах. Из сборника Д.Н. Садовникова // Даль В.И. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа. Спб., 1994. С. 360.). Очевидно, в приведенных текстах получило отражение представление о магических свойствах не только хомута, но и пота.
  34. В этом отношении любопытно следующее поверье. Полагали, что защитная «сила хомута» состоит «не в нем самом, а в подобии креста, образуемом двумя торчащими по сторонам хомута гужами» (Ушаков Д.Н. Материалы по народным верованиям великорусов // Даль В.И. О повериях… С. 233.).
  35. См., например: [Дерунов С.Я.]. Приложение к статье С.Я. Дерунова «Село Козьмодемьянское Щетинской волости» Пошехонского уезда // ЯГВ (н.ч.). 1890. 4 декабря. № 95. С. 2-3; Завойко Г.К. Верования, обряды и обычаи великороссов Владимирской губернии // ЭО. 1914. № 3-4. С. 102.
  36. КЛТМ. ИП 1995: д. Святово, Копн. с/с., Пер., Яр. / РБА (1931), ММВ (1922) – А 11 а.
  37. КЛТМ. НФ 1996: пос. Варницы (Судинский с/с. – А.К.), Рост., Яр. / ЗАА (1929) – Е 5 а.
  38. Архив А. Альквист. Материалы полевых исследований 1995-1998 гг. Информант Ф.В. Демидов (1936 г.р.). Запись сделана в д. Родионцево Переславского р-на Ярославской обл.
  39. См., например: Толстой Н.И. Переворачивание предметов в славянском погребальном обряде // Исследования в области балто-славянской духовной культуры (Погребальный обряд). М., 1990. С. 124-125.
  40. См.: Жельвис В.И. Поле брани. Сквернословие как социальная проблема в языках и культурах мира. М., 1997. С. 37, 63.
  41. См.: Успенский Б.А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Успенский Б.А. Избранные труды. Т.2. Язык и культура. М., 1996. С. 67.
  42. О «скрытой фиге» как обереге см.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. Указ. соч. С. 104.
  43. КЛТМ. ИП, ТП 1995: д. Сидорково, Щугор. с/с., Рост., Яр. / ФСК (1926), КМН (1920) – А 7 а-б.
  44. КЛТМ. АК 1995: с. Новое, Глеб. с/с., Пер., Яр. / УЗЕ (1912) – Б 28 а.