Электронная библиотека

Одной из самых заметных фигур русской истории XIV в. был Сергий Радонежский, являвшийся, как известно, уроженцем Ростовской земли. Личность Сергия уже при жизни привлекала внимание современников. По подсчетам В.А. Кучкина, в распоряжении исследователей имеется двенадцать упоминаний о Сергии в летописях и семь документов, где прямо или косвенно называется троицкий игумен1. Если учесть, что многие князья в XIV в. упоминаются летописцем всего лишь один-два раза, становится понятной роль основателя Троице-Сергиева монастыря.

Однако все эти свидетельства относятся уже ко второй половине жизни Сергия и ничего не говорят о начале его жизненного пути. Главным и единственным источником об этих годах деятельности будущего святого является его «Житие», первоначальная редакция которого была составлена младшим современником Сергия иноком Троицкого монастыря Епифанием Премудрым в 1418 г., спустя двадцать лет после кончины святого. Данный памятник был известен историкам очень давно. Но ввиду того, что на протяжении столетий жизнеописание самого почитаемого на Руси святого неоднократно перерабатывалось, исправлялось, в него вносились порой малодостоверные сведения, в результате чего появлялись явные ошибки и неточности, пользоваться им было весьма затруднительно.

Эту задачу удалось успешно решить Б.М. Клоссу. Выявив в различных архивохранилищах более 400 рукописей, содержащих «Житие» Сергия, он сравнил списки, определил редакции и дал картину их сменяемости. Тем самым было твердо установлено, что древнейшая редакция содержится в одной из рукописей XVI в.2 Благодаря этому историки получили возможность восстанавливать биографию знаменитого игумена не по случайно набранным из разных переделок его «Жития», а на основании наиболее надежных сведений, содержащихся в древнейших редакциях.

Важно отметить ту тщательность, с которой Епифаний работал над «Житием». И хотя он знал Сергия не понаслышке, будучи иноком обители еще при самом преподобном, при создании жизнеописания он опирался не только на собственные воспоминания. Осознавая все значение фигуры Сергия, он стремился донести до потомства даже малейшие детали из жизни того, кого уже начинали почитать святым. Для этого он расспрашивал Стефана, старшего брата Сергия, собирал сведения о нем от Сергиева келейника, выпытывал подробности от старцев обители – «самовидцев» первого троицкого игумена. Эта работа, по собственному признанию Епифания, продолжалась 20 лет3, но в итоге тщательной перепроверки всех свидетельств очевидцев было создано жизнеописание Сергия, уникальное для XV в. своей точностью. Так, по мнению В.А. Кучкина, высказанному в 1992 г., сведения Епифания, «когда они поддаются проверке по другим источникам, оказываются в большинстве точными»4.

Но тот факт, что первым биографом Сергия были использованы в основном, если не исключительно, лишь устные рассказы современников, наложил известный отпечаток на само «Житие». В нем мы не встретим точных календарных дат с указанием того или иного года, а имеется лишь последовательная смена эпизодов биографии Сергия, когда мы твердо можем говорить лишь о том, что данное событие в его жизни произошло раньше или позже того или иного. Подобная особенность характерна для всех мемуаров, написанных по устным рассказам, а не только для «Жития» Сергия. Как правило, рассказчики предпочитают излагать общий ход событий, а не давать точных привязок к той или иной конкретной дате. Такова особенность человеческой памяти, и с этим надо считаться.

Тем не менее, в руках у исследователя имеется возможность установить действительную хронологическую шкалу почти всех фактов биографии Сергия. Это происходит благодаря тому, что рассказчик на вопрос слушателя – когда произошло то или иное событие? – обычно приурочивает его к другому, более заметному. Не являлись исключением из этого правила и собеседники Епифания. Уточняя у них дату рождения Сергия, он выяснил, что это событие произошло в год, когда была «рать Ахмулова»5. Речь, в данном случае, идет о нападении на русские земли татарской рати под предводительством Ахмыла. Судя по летописям, оно имело место в 1322 г.6

Из дальнейшего рассказа «Жития» становится известным, что семи лет от роду Сергия отдали учиться грамоте, но она давалась ему крайне трудно, его наказывали и паренек неоднократно обращался в молитвах к Богу с просьбой – помочь ему выучиться грамоте. В итоге все это привело к развитию ранней религиозности у мальчика, и когда ему не было даже 12 лет, мать попрекала его: «И двою на десять не имаши лет, грехи поминаеши. Кыа же имаши грехы?»7. Так проходило в пределах Ростовского княжества детство будущего святого.

Но позднее произошли события, заставившие семью Варфоломея навсегда покинуть родные места. Его отец Кирилл, будучи когда-то богатым человеком, «напослед на старость обнища и оскуде». Виной разорения семьи, как пишет Епифаний, стали частые «хоженья» с князем в Орду, где необходимо было раздавать щедрые подарки хану и ордынским вельможам, нередкие татарские послы, которых надо было принимать и кормить вместе с их многочисленной свитой, тяжкие «дани и выходы», которые надо было платить в Орду. Ситуацию усугубляли неоднократные «рати татарские», накатывавшиеся на Ростовскую землю, и, наконец, частые «глады хлебные»8.

Начало оскудения семьи ростовского боярина Епифаний относит ко времени «егда бысть великаа рать татарьскаа, глаголемаа Федорчюкова Туралыкова, егда по ней за год единъ наста насилование, сиречь княжение великое досталося князю великому Ивану Даниловичю, купно же и досталося княжение Ростовьское к Москве». Затем, по велению Ивана Калиты, в Ростов приехал московский воевода «именем Василий, прозвище Кочева, и с нимъ Мина». Их пребывание в Ростове сопровождалось многочисленными издевательствами и насилием – многих ростовцев ограбили, изранили и изувечили. «И бысть страх великъ на всех слышащих и видящих сия, не токмо въ граде Ростове, но и въ всех пределех его». И хотя эти события непосредственно не затронули семью Кирилла, он, не дожидаясь худшего, счел за благо покинуть пределы Ростовского княжества и переселиться в более безопасный Радонеж9.

Когда произошло это переселение? Поскольку данное событие стало переломным в жизни Сергия, его датировка занимала особое внимание историков. В частности, это попытался сделать В.А. Кучкин. Самым легким в данном случае оказывается определение времени татарской «Федорчюковой» рати. После восстания 15 августа 1327 г. в Твери, хан Узбек вызвал к себе злейшего противника тверских князей Ивана Калиту и приказал ему наказать тверичей. Из Орды московский князь возвратился с татарским войском и направился на Тверь. Чуть позже к нему присоединился князь Александр Васильевич Суздальский. И «бысть тогда великая рать татарская, Федорчюкъ, Туралыкъ, Сюга, 5 темниковъ воеводъ», – позднее запишет летописец. По расчету В.А. Кучкина, разгром Твери происходил зимой 1327-1328 гг. В благодарность за подавление восстания хан разделил в 1328 г. Великое княжение Владимирское между русскими князьями, участвовавшими в этой экспедиции – Иваном Калитой и Александром Суздальским. После смерти последнего в 1332 г. под управление Калиты перешла и вторая часть Великого княжения. Именно к этому году и относит В.А. Кучкин переезд семьи Кирилла. При этом он обращает внимание на то, что одной из причин ухода Кирилла в Радонеж, по Епифанию, были «глады хлебные». Между тем, по наблюдениям историка, за все время княжения Ивана Калиты летописи лишь единственный раз упоминают о голоде – и это тоже 1332 г. Таким образом, сын Кирилла покинул Ростов в сравнительно юном возрасте – всего лишь 10 лет от роду10.

При всей кажущейся проработке этой версии, она не выдерживает критики. Б.М. Клосс отметил, что, судя по тексту «Жития», упреки матери 12-летнему сыну в излишней набожности относятся еще к ростовскому периоду жизни семьи. Зная, что Сергий родился в 1322 г., можно утверждать, что еще в 1334 г. семейство Кирилла не покинуло пределов Ростовского княжества. Таким образом, переезд в Радонеж вряд ли состоялся ранее этого года11. От себя добавим, что весьма сомнительной оказывается и привязка переселения к голодному 1332 г. – единственному за все время княжения Калиты, ибо в «Житии» недвусмысленно говорится о «частых гладах хлебных». Все это заставляет искать другую датировку переезда семьи.

Определенные указания на это можно найти в «Житии». Кирилл переселился на новое место не один: «с ним и инии мнози преселишася от Ростова… въ Радонежь, ю же даде князь великы сынови своему мезиному князю Андрею. А наместника постави въ ней Терентиа Ртища, и лготу людем многу дарова и ослабу обещася тако же велику дати»12.

Б.М. Клосс, анализируя данное место «Жития», обратил внимание на одно противоречие. Радонеж никак не мог принадлежать младшему сыну Калиты Андрею. Согласно завещанию Ивана Калиты, Радонеж вместе с рядом волостей и сел вошел в состав удела его второй жены великой княгини Ульяны13. Она оставалась владелицей этих земель вплоть до своей кончины и лишь после ее смерти ее владения были поделены уже между внуками Калиты – великим князем Дмитрием и его двоюродным братом Владимиром Андреевичем, причем Радонеж достался князю Владимиру14. По мнению Б.М. Клосса, это произошло ок. 1374 г. Отсюда он делает вывод, что агиограф напрасно решил, что Радонеж достался младшему сыну Калиты – князю Андрею Ивановичу15. Тем не менее, «Житие» исходит из представления, что Троицкий монастырь с самого начала находился в уделе отца князя Владимира – Андрея Ивановича.

Таким образом, перед исследователем встает внешне неразрешимая дилемма. Если предположить, что Радонеж достался серпуховским князьям лишь начиная с Владимира Андреевича, о чем вроде бы свидетельствуют княжеские духовные и договорные грамоты, оказывается, что «Житие» уже с момента своего создания является источником крайне ненадежным, содержащим ошибки и неточности. Но, зная тщательность проработки Епифанием всех эпизодов жизни Сергия, можно предположить и обратное. За это говорит его точность в изложении деталей, к примеру, той, что наместником князя Андрея в Радонеже являлся некий Терентий Ртище – подробность, которая не несет никакой идеологической нагрузки, и которую трудно было просто выдумать. Однако, приняв эту позицию и предположив, что Радонеж принадлежал уже князю Андрею Ивановичу, мы вступаем в противоречие с духовной грамотой Ивана Калиты, согласно которой Радонеж был завещан его второй супруге.

И все же указанную проблему возможно решить. Для этого следует обратиться еще к одному источнику – завещанию 1353 г. старшего сына Калиты великого князя Семена Гордого. В нем, перечисляя свои владения, среди прочих он упоминает и село Деигуниньское, которое, согласно завещанию Калиты, принадлежало Ульяне16. Каким образом оно досталось от нее Семену Гордому? Ответ на этот вопрос станет очевидным, если вспомнить, что Радонеж, Деигуниньское и другие владения выделялись Калитой не единолично Ульяне, а вместе «с меншими детми». В том же завещании московский князь поясняет, что речь идет о двух его дочерях от второго брака – Марии и Феодосии17. Личность последней хорошо известна. Впоследствии она вышла замуж за князя Федора Романовича Белозерского и была в живых еще в 1389 г., когда упоминается в завещании Дмитрия Донского18. Что же касается Марии, сведений о ней, кроме упоминания в завещании Калиты, не имеется. Тем не менее, у нас все же имеется возможность хотя бы приблизительно установить дату ее кончины.

В частности, в завещании Ивана Красного 1358 г. речь идет только об одной дочери Ульяны19, т.е. Феодосии, а следовательно Марии к этому времени уже не было в живых. По тогдашнему обычаю выморочное имущество умершей дочери Калиты должно было быть выделено из всего комплекса владений Ульяны и поделено между оставшимися наследниками Калиты. Тот факт, что одно из сел Ульяны упоминается в завещании Семена Гордого 1353 г. также говорит о ранней кончине Марии.

Вполне оправданным будет предположение, что раздел владений Марии должен был быть оформлен специальным соглашением между князьями. Действительно, до нас дошел, хотя и в фрагментарной форме договор Семена Гордого с братьями. В нем находим статью, согласно которой шесть сел делятся между ними20. Анализ их местоположения показывает, что все они находились на территории удела Ульяны, а следовательно представляли собой долю скончавшейся к этому времени ее младшей дочери Марии. Возможно также предположить, что в несохранившейся до наших дней части договора говорилось не только о разделе сел части удела Ульяны, приходившейся на долю Марии, но и волостей. Если это так, то становится понятным, что Епифаний не ошибался, когда говорил о том, что Сергий с родичами переселился из Ростова во владения младшего сына Калиты Андрея.

Отсюда вытекает основной вывод нашего исследования – Сергий покинул пределы Ростовской земли не в ранней юности, будучи десяти-двенадцати лет, как полагали исследователи, а уже достаточно зрелым и сформировавшимся человеком. Это произошло уже после того, как Радонеж в составе выморочных владений младшей дочери Ивана Калиты Марии согласно договору Семена Гордого с братьями перешел во владение князя Андрея Ивановича Серпуховского. Поскольку в данном соглашении Семен Гордый упоминается в качестве великого князя (на великокняжеском столе он сел 1 октября 1340 г.21), становится понятным, что переселение семьи боярина Кирилла из ростовских пределов произошло не ранее этой даты. По ряду косвенных свидетельств источников это событие произошло в 1342 г. К сожалению, объем данной статьи не позволяет разобрать полностью всю аргументацию в пользу этого утверждения.

Для нас более важным представляется другой вывод – об исключительной точности текста жизнеописания Сергия, составленного Епифанием. Именно на рубеж 30-40-х гг. XIV в. приходится несколько неурожайных лет, в результате которых семья Кирилла была вынуждена переселиться из Ростова22. При этом Епифаний скрупулезен даже в мелочах. Читая фразу «Жития» о том, что Радонеж «даде князь великы сынови своему мезиному князю Андрею», современный исследователь может подумать, что речь идет об отце Андрея – Иване Калите. Но если вспомнить, что, согласно договору Семена Гордого с братьями, последние, по тогдашней традиции обязывались «чтить» великого князя «въ отцево место», становится понятным, что Епифаний в данном случае имел в виду именно Семена Гордого, а у нас появляется еще один довод в пользу поразительной точности и выверенности текста Епифания. Тем самым в руках у исследователя оказывается очень точный и надежный источник, повествующий о ранних годах жизни и деятельности одного из самых популярных святых на Руси.

  1. Кучкин В.А. Сергий Радонежский // Вопросы истории. 1992. № 10. С. 75.
  2. Клосс Б.М. Избранные труды. Т. I. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. (Наряду с исследованием автора здесь опубликован и текст памятника).
  3. Там же. С. 286-287.
  4. Кучкин В.А. Указ. соч. С. 77.
  5. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 297.
  6. Полное собрание русских летописей. Т. XVIII. СПб., 1913. С. 89 (Далее: ПСРЛ); Кучкин В.А. Указ. соч. С. 75-76.
  7. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 302.
  8. Там же. С. 303.
  9. Там же. С. 303-304.
  10. Кучкин В.А. Указ. соч. С. 76.
  11. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 28.
  12. Там же. С. 304.
  13. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV-XVI вв. М.; Л., 1050. № 1. С. 8, 9 (Далее: ДДГ).
  14. Там же. № 7. С. 23 (упоминание о разделе бывшего удела княгини Ульяны)
  15. Клосс Б.М. Указ. соч. С. 30-32.
  16. ДДГ. № 3. С. 14; Ср.: Там же. № 1. С. 8, 9.
  17. Там же. № 1. С. 8, 10.
  18. Там же. № 12. С. 35.
  19. Там же. № 4. С. 16, 19 («А что волости за княгинью за Оульяною, ис тых волостии по ее животе дети мои дадут дчери ее Сурожик, село Лучиньское»)
  20. Там же. № 2. С. 11.
  21. ПСРЛ. Т. XVIII. С. 93.
  22. См.: Борисенков Е.П., Пясецкий В.М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М., 1988. Сергий Радонежский и Ростовская земля.

Начало XX в. в России памятно не только литературным и художественным, но и научным расцветом, а также обострением общественного интереса к науке, повсеместным стремлением к образованию, увлечением образовательно-просветительскими идеями и проектами. Одним из проявлений этого процесса стала тяга к открытию новых учебных заведений, в том числе и высших – разного рода курсов, институтов и университетов. Одни представители многочисленного, хотя и большей частью недолговечного племени этих образовательных учреждений оставили яркий след, устоялись, другие исчезли, едва завязавшись. Но, так или иначе, судьба их представляет известный интерес, так как они были порождением и выражением характера своей эпохи.

Среди новых учебных заведений начала в. числится и открытый в 1907 г. Московский Императорский археологический институт (МАИ). Его создание явилось следствием распространения острого интереса к археологическим изысканиям и отечественным древностям, а также стремления к историческому просвещению на самом высоком уровне. Поэтому неудивительно, что вскоре после открытия институт обзавелся несколькими филиалами – в Смоленске, Нижнем Новгороде, Витебске, Калуге. В 1912 г. открылось отделение в Ярославле - центре региона, особенно богатого упомянутыми древностями1. А от Ярославского филиала, в свою очередь, со временем отпочковалось Ростовское отделение МАИ.

Открытие Ростовского отделения было обусловлено и подготовлено самими обстоятельствами жизни города, тесно связанного с Ярославлем и обладавшего не только мощным пластом художественно-исторических ценностей, но и основательной прослойкой местной интеллигенции. Ее составляли гимназические преподаватели, музейные и библиотечные работники, краеведы, библиографы и просто люди образованные и неравнодушные. В эпоху широкого обращения к своим историческим корням, заинтересованности древнерусским искусством, российской стариной и еще более близким местным прошлым это увлечение здесь стало всеобщим.

Местная интеллигенция считала открытие такого образовательного заведения велением эпохи, требовавшей изучения местного исторического наследия и приближения его к людям. Отделение создавалось на волне всеобщего воодушевления, самого искреннего порыва и уверенности в том, что ростовская историко-культурная среда будет благодатной почвой для его развития. Стоит отметить, что отделение оформилось не сразу вслед за появлением филиала в Ярославле, а спустя почти десять лет. Идея была выношена, новый отросток зародился на достаточно окрепшей ветке, и нет вины их в том, что резко изменившиеся в скором будущем обстоятельства не позволили обоим укорениться.

Итак, было желание, ощущалась востребованность, было много энтузиазма, наличествовали культурные силы. На первых порах такого энтузиазма оказалось вполне достаточно, чтобы филиал заявил о себе даже до официального открытия. Первые сведения о работе отделения впервые появляются в июле 1921 г.2 Позже ростовское отделение готовится к набору слушателей, приемная комиссия работает в помещении музея древностей3. В сентябре 1921 г. представители ростовского отделения приглашены в приемную комиссию ЯО4.

Правила приема на отделение отдавали предпочтение лицам, окончившим рабфаки, делегированным наркоматами, профсоюзами и партийными организациями. Возраст слушателей – от 16 лет. Условием поступления названо успешное прохождение собеседования – все претендующие на роль студента «подвергаются обязательному коллоквиуму в объеме полного курса второй ступени»5.

30 сентября состоялось первое заседание Совета ростовского отделения, в составе всех преподавателей и профессоров, на котором было принято решение, что занятия будут проходить по вечерам, всю неделю кроме субботы, а по воскресеньям – практикум. Официальная же процедура открытия РО МАИ состоялась первого октября, присутствовали ярославские профессора Н.Г. Первухин, В.Н. Ширяев, Л.В. Мурогин, ректор МАИ А.И. Успенский. Торжественная церемония имела место быть в здании бывшей гимназии Кекина; здесь же проходили занятия, а в конце семестра принимались зачеты.

Кроме лекций и практических занятий строятся планы экскурсионной работы. Так, на январь уже планируется большая экскурсия в Москву. Среди документов фигурирует также «заявка на вагон до Москвы для экскурсии» в Сергиев Посад. Желающих – 34 человека. На более отдаленную перспективу, на лето планируются пешеходные(!) экскурсии в Переяславль, Борисоглеб, Углич и даже Суздаль6. В декабре в отделении проводится Некрасовский вечер7.

Характер деятельности филиала определялся двумя обстоятельствами. С одной стороны, статус отделения археологического института следует рассматривать в контексте тогдашних представлений, нередко подразумевавших под археологией не собственно узкую специальность, а вообще изучение «антиков», древней истории, культуры и искусства, вследствие чего археологическое образование предполагало знакомство со всей этой обширной сферой. С другой стороны, в Ярославо-Ростовской земле с ее древнейшим прошлым для филиала МАИ особое значение имеет археология в собственном смысле слова – поэтому в числе преподавателей – археолог Д.Н. Эдинг, а среди предметов большой удельный вес занимают дисциплины, смежные с археологией.

Как и в Ярославле, главной задачей ростовского отделения при его создании была названа подготовка квалифицированных кадров для работы в музеях, архивах, картинных галереях и экскурсионных организациях. И, разумеется, обширное гуманитарное образование для всех, желающих его получить. Первый набор составил 30 человек, в дальнейшем количество слушателей выросло более чем вдвое (максимальное число – 78)8. По сохранившимся анкетам можно судить о социальном положении слушателей. В их числе, например, протоиерей Константин Преображенский, 59 лет, настоятель Рождественской церкви, проработавший 20 лет в Ростовском музее и 10 – в ЯГУАК; канцеляристка Тамара Шумская, окончившая бухгалтерские курсы, она же – шофер-мотоциклист; агроном-любитель 75 лет Дмитрий Селиванов, кончивший некогда восьмиклассное училище в Петрограде; Агапитова Александра Сергеевна, 16 лет, любительница старины9.

Весь контингент слушателей делится на несколько групп. Первую составляют лица с высшим образованием, на 1 октября 1921 г. состоит из 10 человек, вторую – командированные на учебу работники профсоюзов, 5 человек. В третью, самую многочисленную (54 человека) входят те, кто закончил средние учебные заведения и школы второй ступени, от Ярославского епархиального училища до советских трудовых школ10.

Первым проректором РО МАИ становится Дмитрий Алексеевич Ушаков (1894-1942), которого вскоре сменил на этом посту Дмитрий Дмитриевич Иванов. Д.А. Ушаков стал с этого момента ученым секретарем (позже – проректором) и преподавателем славяно-русской палеографии, археологии и топографии Ростова11. В списке местных преподавателей фигурируют В.В. Казанцев (история русской литературы), С.П. Моравский (история Востока), Г.К. Богоявленский (греческий язык), К.Г. Белорылов (латынь), Е.И. Лопатина (английский язык), П.И. Бакакин (история русского театра). Г.К. Шляков становится библиотекарем и делопроизводителем отделения12.

С самого начала для ростовского филиала большое значение имела работа в нем ярославских преподавателей. Наиболее регулярно в Ростов из Ярославля приезжают с лекциями В.Н. Ширяев (юридические древности), профессор Л.В. Мурогин (история русского языка), В.И. Дмитревский (библиотековедение), А.В. Донской (славяно-русская палеография), профессор А.И. Быстров (египтология, этнология), А.Г. Котельский (первобытная археология), В.Г. Щеглов (история русской литературы, этнография), М.В. Бабенчиков (музееведение), профессор А.И. Смирнов (археография), профессор В.И Бочкарев (история Ростово-Суздальской области)13. Знаменитый ярославский краевед Н.Г. Первухин читал здесь историю русского искусства, неизменной популярностью пользовались также экскурсии под его «водительством». Известный археолог Д.Н. Эдинг читал в Ростове курс древностей местного края14.

При организации филиала большие надежды возлагались также на Москву, но уже в ноябре 1921 г. случаи приезда московских профессоров признаны «чрезвычайно редкими». Тем не менее отмечены в качестве примеров чтение лекций по теории музееведения ректором МАИ А.И. Успенским, а также И.И. Фирсовым – по русской истории, Т.С. Ивановым – по истории старообрядчества15. Кроме того, головная организация помогает Ростову литературой и методическими пособиями, в 1921 г. в отделение из Москвы поступали учебники и издания МАИ16.

К сожалению, даже и с лекциями преподавателей из соседнего Ярославля в то трудное время не все обстояло вполне благополучно. Не все договоренности выполняются, расписание зыбко и непостоянно, ярославцы не всегда приезжают – обычно по самым объективным и характерным для эпохи причинам: из-за сложностей с проездом и отсутствия места для ночлега. Так, осенью 1921 г. Совет ЯО просит срочно уведомить, приняты ли ростовским отделением «меры к обеспечению ярославских лекторов ночлегом со всеми необходимыми удобствами. Очень желательно было бы обеспечение проездом в рабочем вагоне, а не в теплушке»17. Собственных преподавательских сил ростовцев не хватает, и в октябре 1921 г. они обращаются за содействием в Москву18.

Указанными осложнениями трудности в работе РО МАИ не исчерпываются. С конца года тучи сгущаются уже над всем институтом и в частности над ярославским его отделением, что прямо касается и ростовцев – в ноябре 1921 г. проректор Д.А. Ушаков получает приглашение явиться 15 декабря в губернский отдел народного образования «на заседание по сокращению штата для разбора штатов Московского Археологического института»19. Видимо, прямым следствием этого заседания стал протокол коллегии Ростовского уездного отдела народного образования, в котором говорится о сокращении ростовского отделения МАИ. Ростовцы возмутились намерением уничтожить их детище, и 31 декабря 1921 г. успели провести заседание Педагогического совета РО МАИ с тем, чтобы выразить протест против упомянутого решения, подкрепив его аргументами в пользу сохранения филиала МАИ в Ростове20.

Этому предшествовали бурные дискуссии, свидетельствующие не только о давлении извне, но и о серьезных внутренних разногласиях. Как следует из протокола заседания комитета по делам слушателей РО МАИ от 20 декабря 1921 г., обсуждалось тогда предложение о временном прекращении чтения лекций, поскольку труд преподавателей не оплачивается в полной мере, а обращения по поводу необходимости более полных и своевременных выплат игнорируются, хотя ставки и без того крайне низки (приводится высказывание, что «преподаватели скорее будут работать бесплатно, чем по старому тарифу»). Закрытие предлагается в качестве крайней меры, тем не менее многие из присутствующих против. Подобный шаг понизит престиж, как Педсовета, так и института. Следует предложение обратиться в центр, прежде чем идти на крайность, а в адрес сторонников закрытия звучат обвинения в том, что они «интересы личного благополучия ставят выше интересов школы и просвещения»21.

Решение прекратить занятия все же принято, но вызывает самый бурный протест со стороны части преподавателей и приводит даже к демонстративному уходу некоторых из них. Однако с 23 декабря занятия уже возобновляются, и обстановка временно стабилизируется22. 22 января решением Совета МАИ даже признано возможным «увеличение числа лекций, которые читаются местными преподавателями»23.

Но в феврале-марте быстро нарастают финансовые трудности. За отсутствием средств не оплачиваются командировки преподавателей24. Все меньше помощи из центра, а из Ярославля в ответ на просьбы о содействии получены ответы, подобные следующему: «Настоящим сообщается, что точка зрения ГИК и Губкома на вопрос материальной поддержки отделения отрицательная ввиду материального кризиса массового просвещения»25. В марте 1922 г. из Москвы поступает предписание «не производить никаких расходов без ведома и согласия Правления (головной организации – П.А.)26.

Пытаясь спасти дело, которому было отдано столько сил, ростовцы даже пытались придать отделению статус самостоятельного вуза, для чего обратились за содействием к Исполнительному бюро объединения музеев, архивов и краеведческих обществ Русского Севера. От имени этой организации в Наркомпрос и Главпрофобр было направлено соответствующее ходатайство, в ответ на которое получен резко отрицательный ответ27. Между тем сил и средств на поддержание отделения в рабочем состоянии оставалось все меньше. Последнее заседание Совета состоялось 1 июня 1922 г., и с этого времени объявлены каникулы – «вплоть до особого распоряжения Совета отделения28.

Тем не менее ростовцы боролись до последнего, и даже после того, как решением Губнаробраза от 28 ноября 1922 г. было объявлено о закрытии отделения в Ростове «за безжизненностью данного заведения», филиал некоторое время продолжал работать. Сохранились сведения о проходившем 31 декабря 1922 г. Педагогическом совете отделения, отправившим в отдел образования, пространную резолюцию с обоснованиями необходимости сохранить Ростовское отделение МАИ29. Результатов это, по-видимому, не принесло, так как упомянутые сведения стали последними свидетельствами существования в Ростове отделения Московского археологического института. В этом же году по решению Губоно Ярославское отделение Московского Археологического института было преобразовано в факультет Ярославского университета30, а в Москве прекратила свое существование головная организация, поскольку преподавание археологии было введено в Московском университете.

  1. Салова Ю.Г. Деятельность Ярославского отделения Московского археологического института в 1907-922 гг. // Высшее образование в России: история, проблемы, перспективы. Ярославль, 1994. С. 175.
  2. ГАЯО. ф. 2624. оп. 1. д. 16. л. 36.
  3. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 3. л. 43.
  4. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 2. л. 2.
  5. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 4. Л. 1.
  6. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 4. л. 6, 35.
  7. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 4. л. 7.
  8. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 2. л. 4.
  9. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 1. л. 1, 2, 11, 17.
  10. ГАЯО. ф. 2624. оп. 1. д. 6. л. 6.
  11. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 3. л. 74.
  12. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 2. л. 4-5.
  13. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 3. л. 76.
  14. ГАЯО. ф. 2624. оп. 1. д. 16. л. 42.
  15. РФ ГАЯО. ф. Р-66, оп. 1. д. 3. л. 76.
  16. РФ ГАЯО. ф. Р-66, оп. 1. д. 4. л. 17.
  17. РФ ГАЯО. ф. Р-66, оп. 1. д. 4. л. 8.
  18. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. 11. л. 29.
  19. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 4. л. 30.
  20. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 3. л. 13-14.
  21. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 9. л. 1-2.
  22. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 9. л. 2.
  23. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 7. л. 2.
  24. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 7. л.10.
  25. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 7. л.35.
  26. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 7. л.14.
  27. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 7. л.34.
  28. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 6. л.16.
  29. РФ ГАЯО. ф. Р-66. оп. 1. д. 3. л. 13-14.
  30. Салова Ю.Г. Указ. соч. с. 176.

Каждый храм имеет канонические изображения Спасителя и Божией Матери, но особым почитанием верующих окружены иконы чудотворные, от которых зафиксированы одно или более чудес. Часто приходится слышать такой вопрос: «Какая «святыня» или «святынька» есть в вашем храме?». Чуть более столетия назад было дано оригинальное определение святыни: «У нас не развиты среди народа путешествия в том смысле, как в Западной Европе, т.е. Путешествия ради праздного любопытства или ради наживы. Но простой русский человек охотно едет в дальний путь по дорогам, лесам, степям, переплывает моря и реки, не остановится ни перед каким препятсвием, чтобы дойти до чтимой прославленной Святыни и здесь перед Богом воздать благодарение за свое благополучие или излить свое горе, исцелить молитвою раны своего сердца». Ростовская церковь святителя Николая на Всполье имеет сейчас свою святыню. Это икона Божией Матери «Умиление Ростовская»1.

История ростовской святыни, чудотворной иконы «Умиление-Ростовская», начинается в 1910 году2. Тогда произошло исцеление больной девочки – Лизы Лепешкиной. В десятилетнем возрасте, она, хорошо начав учиться в местном приходском училище, стала вдруг как-то слабеть в успехах, жаловалась на забывчивость. На праздник Благовещения 25-го Марта 1910 года у девочки заболела голова, потом быстро появился жар, бред. Начались припадки. Когда обращение к докторам не оказывало заметных успехов для здоровья, с нею стали путешествовать по святым местам, ближайшим к городу. Но это мало помогало. 2-го Августа того же года, в дому Лепешкиных была принята икона Владимирской Божией Матери из Ростовского собора и после водосвятного молебна девочку покропили св. водой, ей стало вдруг очень тяжело. Почувствовав прилив горького отчаяния, отец ее воскликнул: «Матерь Божия, Владычица! Или возьми ее коль так, на Свои Пречистые руки, или нам отдай!» В ту же секунду девочка утихла и, вдруг из ее уст, тихим голоском, но совершенно ясно и отчетливо, как бы проговоренные кем-то другим, послышались слова: «молись Умилению Божией Матери!» Однако предстало немалое затруднение. Что это за «Умиление»? Не раздумывая долго, на следующий день, мать привела девочку в Яковлевский монастырь и заказала молебен пред Ватопедской иконой Богоматери. Наконец из намеков девочки, которая в забытьи много говорила: «Моя церковь в глазах ваших... направо..., а Я нахожусь там налево..., а служитель там – Константин», мать поняла, что искомая святыня находится в ростовской церкви Благовещения. В тот день, в 9 часов вечера Божия Матерь явилась девочке в той квартире, где она жила. В тоже время по просьбе родителей священник нашел в своей церкви икону «Умиление». Мать с девочкой пришли в церковь, был отслужен молебен, затем девочку исповедали. После исповеди священник сел с девочкой на одну из лавочек, стоявших в церкви, и стал спрашивать девочку о болезни. Во время этой беседы девочке опять стало плохо и, впав в забытье, вдруг проговорила совершенно ясно: «вот, Я тебя теперь и благословила!» Священник и мать девочки поверглись в трепет и изумление, подтвердив, друг другу слышанное. Когда девочка очнулась, рассказала, что видела, как пришла вдруг точно по воздуху икона Божией Матери с Младенцем на коленях, и у Младенца яблочко в руках, при чем от иконы, озаренной необыкновенным светом, послышался и голос: «вот, Я тебя теперь и благословила!» Девочка подтвердила, что явившаяся ей икона была точь-в-точь похожа на ту, пред которой они только что служили молебен. Эти события, которые вполне можно назвать обретением чудотворной иконы, произошли поздно вечером 3 августа 1910 года. Припадки девочки затихли, пока совершенно не прекратились. Спустя довольно времени, когда несомненное и полное исчезновение болезни было очевидно, счастливое семейство открыто рассказало всем желающим дивное дело Божие и неизреченную милость Царицы Небесной. В знак благодарности, исцеленная девочка собственноручно прикрепила к иконе Божией Матери веночек из искусственных цветов, а ее родители от своих скудных средств стали давать деньги на свечи для возжжения перед иконой за всеми богослужениями. В Ростове и окрестностях из уст в уста стали передаваться подробности происшедшего чуда, и новые чудеса, происшедшие от иконы Царицы Небесной. Например, был удостоверен случай исцеления от иконы – человека больного глазами.

Благовещенский храм стало посещать множество народа для поклонения новоявленной святыне. В Ростове в Спасо-Яковлевском Димитриевом монастыре жил викарий Ярославской епархии, епископ Углический Иосиф (Петровых). Он пообщался со священником и родителями исцеленной девочки, собрал все рассказы и опубликовал их в отдельной маленькой книжечке.

5-го Февраля 1911 года Ростов посетил Тихон (Беллавин), архиепископ Ярославский и Ростовский, будущий Всероссийский патриарх. Как сказано в издании епископа Иосифа: «Его Высокопреосвященство изволил заехать в Благовещенскую церковь для поклонения св. иконе, при чем ему была представлена сама исцеленная девочка, которую Его Высокопреосвященство ласково принял и благословил»3.

На основании многих происшедших чудес святитель благословил прославить новоявленную чудотворную икону, получившую наименование Умиление-Ростовская. Это произошло 19 Марта 1911 года, при громадном стечении народа. Перед образом накануне была совершена торжественная всенощная с архиерейским служением и всенародным пением акафиста. «От множества богомольцев в храме загасли почти все свечи. Поминутно церковь оглашалась умиленным плачем и рыданиями изумленного чудом народа. На чудотворный образ при воспоминании поразительных подробностей исцеления и особенно слов Царицы Небесной, невозможно смотреть без слез», – писали современники4.

С того времени день 19 марта стал днем празднования в честь новоявленного чудотворного образа. Другим праздничным днем стал день первого исцеления 3 августа. В 1913 году, в связи с празднованием 300-летия дома Романовых, Ростов посетила семья святых страстотерпцев Николая Александровича. Царь записал в тот день в дневнике: «Возвращаясь в поезд, остановились у церкви Благовещения, где явилась в 1910 г. чудотворная икона Умиления Божией Матери»5. В том же 1913 году в Сергиевом Посаде было выпущено пятое издание книги: «ЧУДЕСА от св. иконы Умиления ЦАРИЦЫ НЕБЕСНОЙ в г. Ростове Великом». В книжке, в сравнении с первым изданием в 1911 года, было опубликовано более 25 новых чудес. Ее автор писал, что, «многие из удостоившихся этой помощи не считают нужным заявлять о ней, храня лишь в сердце своем тайну своих скорбей и уврачевания их»6.

В послереволюционную эпоху ростовский Благовещенский храм был разрушен. Чудотворный образ не погиб и находится сейчас в действующем храме святителя Николая на Всполье. Икона находится в том же резном киоте с сенью, который был сооружен для нее до революции. Утрачен, вероятно, при изъятии церковных ценностей лишь драгоценный оклад иконы, возложенный на нее в 1911 году. Впервые в новейшее время чудотворному образу была посвящена заметка замечательного ростовского искусствоведа Веры Ивановны Вахриной, вышедшая 30 августа 1998 года в ростовской газете «Провинция»7.

Праздничные литургии в действующем храме святителя Николая на Всполье, проходят 1 апреля и 16 августа, что соответствует 19 марта и 3 августа старого стиля. В храме до последнего времени для праздничного богослужения использовалась рукопись на титульной стороне, которой написано: «Служба Ростовской Божией Матери Умиления». Такой заголовок подчеркивает отличие ростовского образа от других известных икон Умиления, например «Серафимо-Дивеевской» или «Псково-Печерской». Рукопись представляет собой переплетенную картоном школьную тетрадь. Формат 17 на 23 сантиметров. Рукопись написана черными чернилами, на каждой странице петельчатые, сделанные от руки рамки. Рукопись переписана в советские годы, предположительно, в послевоенное время. В рукописи давно не учитывается дореволюционная орфография, нет «ятей», «еров» и других ее особенностей. Значит, оригинал службы утерян. Не был ли он печатным, ведь рамки и печатные буквы рукописи имитируют печатное издание8. К основному слою рукописи, сделаны поправки. Кто-то синими чернилами жирно обвел знаки препинания – запятые и восклицательные знаки. Очевиден автор другого слоя поправок, это певческие паузы, расставленные простым карандашом. Например, конечная пауза обозначена буквой «к», обведенной в круг. Есть, наконец, пометки жирными красными чернилами, это крестики, обращающие внимание певцов и чтецов. Текст рукописи содержит полный набор песнопений необходимых по уставу для праздника самого большого разряда. В рукописи имеются описки и некоторые, впрочем, весьма незначительные, пропуски в тексте.

При чтении самого текста службы открывается то, что канонический строй полного набора богослужебных песнопений не смог сгладить индивидуальные черты неизвестного автора.

Многие ошибки в употреблении церковно-славянского языка можно было бы отнести за счет переписчиков. Однако автор службы весьма смело использует этот язык, подражая языку древнего богослужения. Например: «Гласом Твоим честным ублажаем Тя, / Обрадованная воистинну бо призре Господь на смирение Тебе, / рабы Своея и Тя возвеличи яко Честнейшую Херувим» на (на Господи воззвах стихира 2-я). Здесь вместо обычного в таком случае родительного падежа, употреблен, для большей эмоциональности, звательный. Не всегда выдержана и богословская линия текста, очень наивно, например, выражение: «Се с Вами есмь всегда, радосте и помоще ваша, радость бо Ваша радость Моя, глаголет Пречистая (на Господи воззвах стихира 4-я). Идея невероятной близости, «сопребывания» Божией Матери к современникам с большой силой развивается автором рукописи. Приподнятое настроение службы иногда приводило к пропуску необходимых слов, подобно тому, как это делается в разговорной речи. Выражение: «О блаженства нашего пресладкого (стихира на литии)», необходимо было бы исправить таким образом: «О, Богородице, блаженства нашего пресладкаго источниче». Очень сильный пассаж в следующем месте: «Не тако сладки Ми лики небесныя, якоже песни скорбнаго сердца человеческого, источают бо слезы умиления; ихже благодать не имут и ангели (канон песнь 9-я тропарь 2-й)». Наконец, явно, что не вполне академическое богословие выражено в таких словах: «не могу бо погибнути, // Тя имея Ходатаицу, умиленно молящуюся о душах наших (на хвалитех стихира 3-я)». Все приведенные места не противоречат православию, но являются примером сильной эмоциональной трактовки. Наивность, попытка подражать византийским примерам, выражена в таких словах: «Утешителево утешение (на Господи воззвах стихира 2-я), умиленно умоляющая (на Господи воззвах стихира 1-я)». Еще одно место по своей запутанности, многослойности напоминает византийские песнопения праздника Благовещения Божией Матери: «Тя тайное веселие чистых дев и, отроковиц, ублажаем, Богоотроковице, преславный начаток чудес отроковицею премудренно явишася, да чистотою сердца и кротостию первее почтится един Свят во святых почиваяй (седален по 1-й кафизме)».

Некоторые отрицательные, неудачные примеры не умаляют хорошего в целом впечатления от службы. В одном месте обыграна даже иконография и история чудотворной иконы. «Днесь слышим Пречистую, к нам тайно зовущую: / О чада возлюбленная Сына и Господа Бога Моего, / приидите, примите преизобильно изливающуюся Его благодать: / се плод благословенный умиления Моего (второй тропарь)». Этот пассаж был, вероятно, не разгадан переписчиками, зная о плоде, «яблочке» в руках Богомладенца, они написали «плод благословенный» с маленькой буквы, хотя может быть, здесь речь идет о Христе.

Многие места рукописи смогли появится на свет только в ХХ веке. Например: «да усрамится всякое безбожие, да отбежит всякое неверие (седален по 2-й кафизме). Яркое свидетельство времени в словах: «Почто не взыщете Мене и вы, во узах и темницах сидящии, неусыпающая бо попечительница есмь и ваша, никоим же затворы возбраняема, яко Мати Сокрушившего затворы адовы и на свободу вечную вся Изведшаго (канон песнь 3-я тропарь 3-й)»9. Свойственное времени социальное звучание имеют следующие строки: «Не имущии пищи и одеяния, дадите Ми попечение ваше, имам бо во всем мире чтители Моя, иже Мене ради не оставят и вас во всех нуждах и лишениях ваших (канон песнь 6-я тропарь 1-й)». Наконец, вечным смыслом и трогательной психологичностью звучит призыв: «Дадите Ми слезы ваша, оставленнии и огорченнии ближними вашими! Никто же бо тако оставлен, якоже Аз, присно забываема и огорчаема небрежением и грехолюбием вашим (канон песнь 5-я тропарь 1-й)».

В нашей рукописи, написанной в начале ХХ века, «во времена неверия и разврата»10 автор пытался высказать переполнявшие его чувства, пытаясь высказать их на церковно-славянском языке, облечь их в форму византийского богослужебного канона. Эти мысли и чувства, подражая древним песнописцам, автор вкладывает в уста самой Божией Матери. Задача смелая, автору было весьма трудно удержаться на заданной высоте. Рукопись оригинала, скорее всего не проходила цензуру, иначе бы неизбежно были сглажены стилистические и богословские выражения. С другой стороны налицо очень сильные, красивые выражения мысли и чувства, которые могли бы потеряться при правке текста. Единственными редакторами нашей службы оказались переписчики и певчие, пытавшиеся прояснить для себя некоторые темные ее места, исправить смысл или наоборот усилить впечатление. Перед нами трогательная, но весьма неровная рукопись. Невольно напрашивается сравнение с народным лубком, с его выраженной яркими красками назидательностью. С другой стороны, к этой службе абсолютно неприменимы обидные слова исследователя русских литургических текстов Ф.Г. Спасского, о том, что «русские минейные службы отмечены знаком робости и старательного подражания ранним образцам»11. Складывается впечатление, что автором рукописи был кто-то из причетников, именно причетник, а не получивший школьно-богословскую подготовку священник. Причем причетник, вероятно из Ростовской Благовещенской церкви, так как автор, вероятно, не просто был знаком, но глубоко прочувствовал содержание и образный строй песнопений праздника Благовещения.

Остается добавить, что автор надеется на скорое, повторное прославление чудотворного образа иконы Божией Матери «Умиление-Ростовская».

  1. Русские писатели о святых местах. М., 1899. С. 3.
  2. Епископ Иосиф (Петровых). ЧУДЕСА от св. иконы Умиления ЦАРИЦЫ НЕБЕСНОЙ в г. Ростове Великом. 1-е издание. Сергиев Посад, 1911.
  3. Там же. С. 30-31.
  4. Там же. С. 31.
  5. Дневники Императора Николая II. М., 1990. С.403.
  6. Епископ Иосиф (Петровых). ЧУДЕСА от св. иконы Умиления ЦАРИЦЫ НЕБЕСНОЙ в г. Ростове Великом. 5-е издание. Сергиев Посад, 1913.
  7. Вахрина В.И. Чудотворная икона // «Провинция» Независимая Ростовская газета № 32 (277) от 30 августа 1998 года.
  8. По просьбе настоятеля храма святителя Николая на Всполье митрофорного протоиерея Владимира Сачивко была изготовлена новая копия этой службы.
  9. При обсуждении доклада на конференции В.И. Вахриной было высказано вполне резонное предположение, что эта служба и составлена была уже в советское время.
  10. ГМЗРК. Р-455. Л. 82.
  11. Спасский Ф.Г. Русское литургическое творчество. Париж, 1951. С. 7.

Общая картина развития каменного церковного строительства в Ростовском уезде1 до сих пор остается неясной. Уездные церкви рассматриваются, в основном, в изданиях второй половины XIX – начала XX вв. В справочно-статистической литературе приведены обзорные сведения – указаны даты строительства, храмоздатели, число престолов, а также церковный капитал, величина прихода и количество земли при церкви2. Более подробная характеристика всех храмов Ростовского уезда дана А.А. Титовым в монографии «Ростовский уезд Ярославской губернии»3. Автор, помимо данных, аналогичных помещённым в справочниках, указывает количество церковных глав и материал, из которого построено здание, касается истории строительства, упоминает предыдущие церкви, сообщает какие совершаются крестные ходы и есть ли древние или особо чтимые иконы. А.А. Титов, кроме того, написал ряд брошюр, посвященных селам Ростовского уезда4. Церкви Ростова и уезда были описаны протоиереем Ф. Моревым во время поездок по епархии епископа Ярославского и Ростовского Ионафана в 1880-е гг.5 В этих описаниях кратко охарактеризованы и церковные интерьеры - их архитектурное и живописное решение, строение иконостасов. Не менее важно и то, что жанр «Обозрения …», предполагающий некоторую субъективность и оценочность, дает представление о восприятии храма человеком конца XIX века. Описания церквей встречаются в статьях периодического издания «Ярославские епархиальные ведомости», посвящённых торжествам освящения церквей (села Назорное, Никольский погост на Дору, Николо-Перевоз, Погорелово, Спас-Городец), представляющих этнографические очерки о сёлах, предания о чудотворных иконах и чудесах (Никольский погост у Иисусова креста)6, собственно описания храмов (село Николо Бой) или их летопись (село Сабурово). И, наконец, чрезвычайно редки отдельные брошюры с историческим описанием конкретной церкви7.

Во 2-й половине XX в. появляется литература научно-популярного характера, где описываются архитектурные памятники, расположенные в окрестностях Ростова Великого8. Авторы уделяют особое внимание церковным зданиям, акцентируя их архитектурные особенности, но допускают неточности при указании датировок (время строительства, перестроек) и храмоздателей. А поскольку издания являются путеводителями, памятники представлены избирательно, поэтому основная их часть остаётся вне поля зрения. Изданная в 2000-2001 гг. краткая иллюстрированная энциклопедия «Монастыри и храмы земли Ярославской»9, к сожалению, страдает многочисленными ошибками.

В настоящей статье рассматриваются некоторые вопросы сельского церковного зодчества в XVIII – начале XIX вв. на материалах Ростовского уезда. Хронологические рамки исследования ограничены 1714 г. (издан указ Петра I о запрещении каменного строительства в России за исключением С.-Петербурга) и 1825 г. (обнародован именной указ об издании проектов каменных церквей). Выбор периода обоснован следующими причинами: 1. К 1825 г. была построена большая часть каменных церквей в Ростове и уезде. 2. К началу XIX в. складывается достаточно четкая схема юридического оформления церковного строительства, действующая вплоть до начала XX в. 3. В 1825 г. начинает создаваться единая централизованная система проектирования церковных зданий и церковная архитектура утрачивает особые черты, связанные с местными строительными традициями.

В XVIII в. в уезде, как и на территории всей России, строятся преимущественно деревянные храмы. По статистическим данным 1788 года в Ростовском уезде числится 81 церковь, из них всего 36 каменных; в Петровске и Петровском уезде – 100 церквей, из них 22 каменные10. Деревянное строительство прекратилось только после указа от 25 декабря 1800 г., запрещающего строить деревянные церкви «вновь на место погорелых»11.

К началу XVIII в. в окрестностях Ростова стояли семь каменных церквей, построенных на рубеже XVII-XVIII вв., – в Угодичах, Погорелове, Скнятинове-Языковых, Вощажникове, Никольском в горах, Троицком на Бору. Завершая этот ряд памятников, в 1709 г. возводится Никольская церковь в Угодичах12.

После указа от 1714 г. на протяжении более чем 30 лет каменные церкви в уезде не строятся. Строительство возобновляется при митрополите Арсении Мацеевиче (1742-1763). Митрополит выдал храмозданные грамоты для восьми церквей (причем сам был заказчиком одной из них – в селе Шестакове). Первой возводится церковь в Карагочевском погосте (1747 г., утрачена). Одновременно, в Ростове в 1745 г. начинает строиться церковь Николы на Подозерье.

Наибольшее количество церквей в уезде выстроено в период управления епархией архиепископом Арсением Верещагиным (1783-1799). За 16 лет им было выдано около 40 храмозданных грамот. Его преемник, архиепископ Павел (1800-1806) дал грамоты на строительство 24 церквей.

Всего за рассматриваемый период времени (до 1825 г.) в уезде были выданы храмозданные грамоты на строительство 124 храмов (к началу XX в. в уезде числилось 154 церкви). Во второй половине XIX в. церковные здания в основном перестраивались (расширялись трапезные, обстраивались колокольни, в редких случаях увеличивались алтари и храмовые объёмы).

В XVIII – начале XIX вв. количество строившихся храмов ограничивалось законодательством. Ряд указов, подтверждающих предыдущие, определяет причины таких ограничений. Если первые указы просто запрещали архиереям строить лишние церкви, то последующие определяли количество прихода и уровень принятия решений о строительстве (Синод или епархиальный архиерей)13. Сложившееся в 1720-е гг. законодательство действует на протяжении всего XVIII в.: Синодский указ от 10 декабря 1770 г.14 подтверждает указ от 24 октября 1722 г., Синодский указ от 24 сентября 1800 г. подтверждает Духовный регламент15, указ от 13 июля 1722 г. и указ от 10 декабря 1770 г.16

8 марта 1818 г. обнародован Синодский указ «О замене недостатка дворов, при составлении новаго церковнаго прихода, взносом в казенное место соразмернаго денежнаго капитала»17, отменивший указ от 1722 г., в котором определялось необходимое количество дворов в приходе. Однако, практика внесения определенного капитала в пользу причта существовала еще до 1818 г. Например, в 1803 г. для получения разрешения на строительство церкви, помещик села Богородского-Козохова Алексей Иванович Кологривов внес в сохранную казну Московского воспитательного дома 1000 рублей на содержание причта. Священнослужители должны были получать от этой суммы проценты по 50 рублей в год18.

Крестьянам села Чуфарова в 1810 г. было отказано в постройке каменной церкви из-за нехватки церковной земли «осми десятин». Прихожане решили «дополнить» церковную землю из своей, однако Казенная палата отказала «по недостатку у них тяглой земли». Тогда прихожане предложили внести деньги, и в 1811 г. был получен указ, разрешающий строительство19.

В 1804 г. подали прошение о строительстве прихожане церкви села Сущева. В селе была деревянная церковь, однако количество дворов не соответствовало указу от 1770 г. (всего 27 дворов и две души), поэтому архиепископ Павел отказал в строительстве20. Следующее прошение отправлено в апреле 1817 г., уже на имя архиепископа Антония, в нем сообщается, что «деревянная церковь приходит в ветхость, при ней приходских дворов состоит только дватцать семь, но в замен не достающаго указнаго количества дворов взнесено нами приходскими людьми в указное место шесть тысящ рублей»21 в пользу причта. Храмозданная грамота была дана 7 апреля 1817 г.22

Иногда приход увеличивали за счет приписывания к нему соседнего села с деревянной церковью. В октябре 1800 г. прихожане села Спас-Смердина подали в консисторию прошение о строительстве. Церковь по малоприходству (21 двор) строить не разрешили. Очередное прошение, уже 1801 г., прихожане подали в Синод и подробно обосновали свое желание строить новую церковь вместо: «… состоявшей в том селе издревле со времени царствования,<…Михаила Федоровича…> при ростовском митрополите Варлааме и потом в лето от сотворения мира 7212-е по благословлению святителя Димитрия Митрополита Ростовского Чудотворца возобновленной и им освященной деревянной Преображенской церкви…»23. Кроме того, село было окружено с трех сторон рекой и болотами, а с четвертой большими оврагами. Ссылаясь на затрудненность проезда к другим церквям, Синод приказал провести расследование «можно ли по вышепросительным обстоятельствам и во уважение древности» деревянной церкви построить каменную, приписав к ней в приход дворы из ближайших деревень24. Известны еще два прошения, поданные в 1801 г. и 1802 г. В результате к приходу Спас-Смердина приписали соседнее село Сумароково (в котором была деревянная церковь), нарезали недостающей церковной земли из крестьянских наделов и 23 августа 1802 г. выдали храмозданную грамоту25.

В 1800 г. консистория отказала в строительстве церкви крестьянам села Юрьевского (22 двора и 1 душа). Но прихожане посылали прошение за прошением, упоминая о наличии большого количество церковной земли (88 десятин). В результате к Юрьевскому был приписан приход соседнего села Воскресенского и в 1802 г. церковь строить разрешили26.

На протяжении XVIII в. церкви строились «по подобию прочих святых церквей» или «по чину грекороссийскому». Государственных законов и правил, определявших архитектурный облик церковных зданий, не существовало. Указы, регламентирующие строительство и ремонт, касались исключительно алтарей и прежних деревянных церквей. Об использовании разобранных деревянных церквей говорит Синодский указ от 9 октября 1742 г. «… лес, ежели угоден явится, употреблять в строение новой церкви, а прочее ветхое употреблять же в церковное топление или на печение просфор …»27. Синодским указом от 5 мая 1774 г. разрешалось производить «починку» церковных зданий «… без дозволения Епархиальных Архиереев, если оная не касается олтаря, и без повреждения престола быть может»28.

Печатные издания «образцовых» проектов церквей29 начинают издаваться только в первой трети XIX в. В 1824 г. выходит «Собрание планов, фасадов и профилей для строения каменных церквей». Проекты для альбома составили архитекторы А.А. Михайлов и И.И. Шарлемань. 14 февраля 1825 г. обнародован именной указ «О проектах планам и фасадам для строения каменных церквей», настоятельно рекомендовавший «образцы» губернаторам. В указе объяснялась насущность издания: «Некоторые Епархиальные Архиереи и Начальники Губерний, замечая важныя неудобства построении каменных церквей, при недостатке опытных архитекторов, и случающиеся нередко от того опасности, изъявили желание, дабы доставлены были в Губернии планы и фасады сим зданиям разной величины, с достаточным руководством для строителей»30.

Первые косвенные свидетельства об имевшихся у строителей сельских церквей Ростовского уезда «планах и фасадах» появляются в конце XVIII в. С этого времени проекты рассматриваются в Ярославской консистории и оседают в церковных архивах. Движение чертежей отражается в документах, что позволяет выявить их существование. «Планы и фасады» обычно прилагались к челобитным. В документах консистории встречаются упоминания о проектах церквей сел Новосёлки-Зюзино (план с фасадом и грамота 1775 г.)31, Любилки (подписан в 1796 г. архиепископом Арсением)32, Ивашкова (1798 г., грамота дана в 1792 г.), Алешкова (1801 г.)33, Гуменца (1801 г. подписан архиепископом Павлом)34, Поклон (1801 г.)35, Спас-Смердина (1802 г.)36, Василькова (1804 г.)37, Никольского погоста на Печегде (1805 г.)38, Алевайцына (1807 г.)39, Новопавловского (грамота дана в 1810 г.)40.

В отдельных случаях планы церквей присылали титулованные заказчики. Например, проект церкви села Алексеевского в Гарях (прошение о строительстве подано в 1790 г.) был получен из Москвы от бригадирши Александры Павловны Давыдовой и князя Федора Николаевича Голицына (тайного советника, куратора Московского университета, действительного камергера)41. Проект церкви в Татищевом погосте прислал владелец села, Дмитрий Павлович Татищев (тайный советник, член Коллегии иностранных дел, действительный камергер), якобы из Италии42.

Однако, чаще всего проекты церквей составлялись в консистории. В некоторых документах прослеживается жесткий контроль за ведением строительных работ со стороны епархиального начальства и требование обязательного наличия чертежа. Иногда возникали непредвиденные и казусные ситуации. Так, 26 июня 1799 г. была выдана грамота на постройку каменной церкви в Спас-Подгорье, однако в 1801 г. строительство еще не начиналось, хотя было собрано 2000 рублей по книге для сбора пожертвований. В январе 1802 г. консистория отправляет священнику указ, требующий немедленно представить «план и фасад» и летом начать строительство43. Подканцеляристу консистории Андрею Мизерову было велено для «вновь строющейся церкви план и фасад на щет церковной суммы начертить новый по правилам архитектуры соразмерной количеству прихожан». Прихожане отчего-то не явились для получения плана и Мизеров 24 июля 1803 г. подает рапорт в консисторию, в котором жалуется, что не знает «на каком местоположении иметь будет их строиться церковь, каким образом фасад расположить и ризницы две или одну выставить»44. Мизерова отправили в село осмотреть место и сочинить план по желанию прихожан, однако, жители села заявили приехавшему чиновнику, что строить церковь они вовсе не желают45. Известно, что Андрей Мизеров делал проекты для церквей в Караше (1803 г.)46 и Боровицах (1803 г.)47.

Сметы на строительство составлял и подписывал губернский архитектор (в 1808 г. – Герасим Петров для Ильинского на Белыни)48. В отдельных документах появляются сведения и о наблюдении архитектора за строительством. Например, «… под присмотром архитектора…»49 в 1802 г. начала строиться церковь в Богородском-Козохове.

Проекты рассматривал и утверждал глава епархии. Иной раз устроителям церкви приходилось предлагать несколько планов. В сентябре 1800 г. прихожане церкви села Львы (рис.1) подали прошение о строительстве каменной церкви вместо деревянной, возведенной в 1750 г., «состоящей в твердости», но холодной. Новую церковь предполагалось построить тоже холодной, но с теплым приделом. К прошению прилагался чертеж (рис.2)50. В строительстве было отказано «по малоприходству» (27 дворов)51. В течение 1801-1804 гг. прихожане отправили еще пять прошений и представили два других проекта (рис.3, 4)52. Ни один из предложенных проектов не устроил архиепископа Павла: «Как из приложенных при сем деле трех планов по неисправности их, мы ни одного утвердить не можем, то велеть левским прихожанам представить новый исправный план с фасадом»53.Четвертый план (рис. 5) архиерей утвердил и 9 октября 1804 г. дал грамоту54.

Случалось и так, что храмоздатели настаивали на своем варианте проекта. 30 мая 1801 г. архиепископ Павел дал грамоту на строительство церкви в селе Боровицы55. Спустя некоторое время, 25 декабря 1802 г., прихожане обратились в консисторию с просьбой позволить перенести придел св. Параскевы из трапезы в алтарь (построить в ряд два алтаря), из-за того, что «совершаемаго в настоящей церкви богослужения, не малая часть молящихся за оным приделом, так и благолепия иконостаса в целом виде зреть не удостоится»56. На прошение наложена резолюция архиепископа Павла: «быть двум престолам в одной линии по бокам, а в средине столбу, весьма не прилично и не благопристойно»57. Прихожанам «внушали» и советовали оставить один престол или построить двухэтажную церковь, однако, выяснилось, что они подрядили каменщиков, заготовили материал и «осмелились уже по оному плану в предуготовление для скорейшаго сооружения церкви зделать фундамент довольно глубокой из великих и весма тяжелых камней»58. В результате архиерей вынужден был разрешить постройку церкви по плану прихожан59.

В архивных документах ярославской консистории обнаружены еще два проекта – церквей сел Ивашкова (ок 1798 г., рис. 6)60 и Хлебниц (ок. 1794 г., Рис. 7)61. Это достаточно редкие находки. Церковные планы и фасады отправлялись на рассмотрение в консисторию вместе с прошениями о строительстве. Утвержденные проекты возвращались прихожанам и в дальнейшем хранились в церковных архивах, разоренных после 1917 г. Их копии начинают откладываться в делах губернской строительной комиссии только во второй половине XIX в. Поэтому чертежи сельских церквей конца XVIII – начала XIX вв. практически не сохранились.

Проекты храмов в Ивашкове и Хлебницах принадлежат к распространенному типу бесстолпного кубического пятиглавого храма с небольшой трапезной и шатровой колокольней. Найденные чертежи позволяют выявить факт использования одного «образца» для строительства нескольких церквей. Успенская церковь в Ивашкове построена в 1801 г. по храмозданной грамоте 1792 г. (рис. 8). Вслед за ней, с разницей в один год, сооружаются Покровская церковь в Осоеве (1802 г., рис. 9)62 и Ильинская церковь в Усове (1803 г., Рис. 10) Все три памятника практически одинаковы63, видимо, здания в Осоеве и Усове строились по «образцу» Ивашковской церкви.

Церковь Димитрия Солунского в Хлебницах построена в 1800 г. по храмозданной грамоте 1794 г. (рис. 11)64. В эти же годы, на рубеже XVIII-XIX вв., возводятся храмы в селах Талицы (Никольская церковь, построена в 1806 г., рис. 12), Зверинец (Троицкая церковь, грамота дана в 1799 г., освящена в 1805 г., рис. 13), Вексицы (Георгиевская церковь, грамота дана в 1789 г., освящена в 1793 г., рис. 14), Деревни (церковь Василия Великого, построена в 1798 г., рис. 15). Архитектурные решения северного и южного фасадов храмовых объемов пяти памятников однотипны. Во всех случаях это высокие пятиглавые бесстолпные четверики в три света, с круглыми окнами второго яруса. Более того, здания в Талицах, Деревнях и Зверинце чрезвычайно похожи, различие состоит лишь в некоторых деталях декора. Существование возведенных в одно время одинаковых храмов однозначно свидетельствует об использовании вариантов одного проекта.

Рассмотренные типологические группы отнюдь не единственные на территории Ярославской губернии. Достаточно привести в пример церкви, строившиеся в конце XVIII – начале XIX вв. в ярославских вотчинах Шереметевых65.

Проведенное исследование позволяет сделать следующие выводы. Статистика церковных построек в Ростовском уезде в основном соотносится с общероссийской – увеличение объема строительства храмов в России происходит именно в конце XVIII – начале XIX вв. Несмотря на строгие ограничения законодательства, необходимость постройки каждого церковного здания рассматривалась индивидуально, с учетом всех обстоятельств (важным считалось не только количество прихода и церковной земли, но и как в случае с церковью в Спас-Смердине, учитывалась «древность» храма). В XVIII в. еще не существовало системы архитекторского надзора, что и вызвало появление в свет закона от 1825 г.

Церкви владельческих сел (иногда входившие в усадебные ансамбли) часто возводились по проектам, представленным заказчиками. Об этом свидетельствует индивидуальность и стилевое единство памятников. Для сельских храмов, строившихся миром, проекты сочинялись в консистории. Именно епархиальное начальство начинает требовать «планы и фасады». Возможно, появление чертежей связано с деятельностью губернской строительной экспедиции, созданной в 1777 г. одновременно с образованием наместничества. Однако, факты взаимодействия экспедиции и консистории пока не выявлены, в сравнении с более поздним (после 1833 г.) сотрудничеством консистории и строительной комиссии. Вероятно, в консистории были расхожие «образцы», которые и предлагались строителям церквей за неимением собственного проекта. Необходимо также отметить устойчивое обращение авторов этих «образцов» к древнерусской традиции (использование объемно-пространственных схем и элементов декора).

  1. На протяжении XVIII в. границы бывшего Ростовского уезда неоднократно менялись. При Петре I Ростов – уездный город Московской губернии. В 1719 г. губернии были разделены на 50 провинций и Ростов вошел в состав Переславской провинции. Вслед за утверждением Екатериной II нового административного устройства России и образованием Ярославского наместничества (указ от 23 февраля 1777 г.) территория Ростовского уезда уменьшилась за счет создания Петровского уезда. В 1797 г. Ростовский уезд был восстановлен в границах 1777 г. В настоящей работе территория Ростовского уезда рассмотрена в границах конца XIX в.
  2. Крылов А. Историко-статистический обзор Ростовско-Ярославской епархии. Ярославль, 1861.; Краткие сведения о монастырях и церквах Ярославской епархии. Ярославль, 1908.
  3. Титов А.А. Ростовский уезд Ярославской губернии. М., 1885.
  4. Титов А. А. Вепрова пустынь. Исторический очерк. Ярославль, 1887; Титов А. А. Воржская волость (исторический и статистический очерк). Ярославль, 1881.
  5. Обозрение епархии Преосвященнейшим Ионафаном, Епископом Ярославским и Ростовским // ЯЕВ. 1882, 1883, 1884, 1886. Часть неоф.
  6. Сказание и объявление честнаго животворящаго креста Господня и чудотворца Николая // Ярославския епархиальныя ведомости. 1873. Часть неоф. С. 1-5; Чудеса и благодатные исцеления от животворящего креста Господня и святителя и чудотворца Николая в погосте Никольском, что словет на болоте у Иисусова креста Ростовского уезда // Ярославския епархиальныя ведомости. 1874. Часть неоф. С. 281, 289, 297.
  7. Например – Заболотский С. Село Татищев погост и приход его Ярославской губернии, Ростовскаго уезда. СПб., 1911.
  8. Ильин М.А. Путь на Ростов Великий. М., 1975; Федотова Т.П. Вокруг Ростова Великого. М., 1987.
  9. Монастыри и храмы земли Ярославской. Ярославль-Рыбинск, 2000-2001. Т. 1-3.
  10. ГАЯО. Ф. 197. Оп. 2. Д. 645а. ЛЛ. 7-13 об.
  11. ПСЗРИ. Издание первое. СПб., 1839. Т. XXVI. №19701. С. 483.
  12. Мельник А. Г. Никольская церковь села Угодич близ Ростова Великого // Памятники культуры. Новые открытия 2000. М., 2001. С. 529-535.
  13. Первым в ряду подобных указов 22 января 1716 г. был издан Сенатский закон «О разсылке копий с обещания, чинимаго Архиереями при поставлении их в сей чин». Пункт 4 обещания гласил: «Церквей, свыше потребы, для прихотей вновь самому мне не строить, и другим не попускать, дабы потом не пустели…» Эти же ограничения подтверждаются в Регламенте или Уставе Духовной Коллегии, утвержденном 25 января 1721 г. В 8 пункте Регламента сказано: «Смотрети же должен Епископ, чего смотреть обещался с клятвою на своем поставлении… дабы лишних безлюдных церквей не строено…»
    В 1722 г. требования ужесточаются – 30 апреля 1722 г. опубликован Синодский указ «О грамотах на построение церквей», в котором запрещалось строить новые церкви без разрешения Синода. 24 октября 1722 г. издан еще один указ, подтверждающий этот запрет. В нем же впервые определяется необходимое количество дворов в приходе одной церкви – не разрешалось строить церкви в селах где было меньше 40 дворов, а в городах, где меньше 20 дворов. Указ 22 декабря 1726 г. позволяет вновь обращаться с прошениями к архиереям, а не в Синод. В Синод отправлялись копии указов о строительстве.
    Церковные власти, ограничивая строительство церквей, заботились о благосостоянии причта. Например, 9 октября 1742 г. был обнародован Синодский указ «О дозволении помещикам строить новыя церкви, вместо обветшалых, в том только случае, когда они обяжутся снабдить оныя всеми потребностями и отвести священнослужителям достаточное количество земли и покосов …»
  14. ПСЗРИ. Издание первое. СПб., 1839. Т. XIX. №13541. С. 176.
  15. ПСЗРИ. Издание первое. СПб., 1839. Т. VI. №3718. С. 323.
  16. ПСЗРИ. Издание первое. СПб., 1839. Т. XIX. №13541. С. 176.
  17. Аналогичный Сенатский указ обнародован позже - 11 июля 1818 г.
  18. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 3143. Л. 2; Ф. 230. Оп. 1. Д. 1646. Л. 10.
  19. РГИА. Ф. 796. Оп. 91. Д. 600. ЛЛ. 1-1об.
  20. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1630.
  21. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 6241. Л. 1.
  22. Там же. Л. 3.
  23. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 282. Л. 34.
  24. Там же. Л. 34.
  25. Там же. Л. 74.
  26. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 283.
  27. ПСЗРИ. Издание первое. СПб., 1839. Т. XI. №8625. С. 669.
  28. ПСЗРИ. Издание первое. СПб., 1839. Т. XIX. №14144. С. 940.
  29. Собрание планов, фасадов и профилей для строения каменных церквей. СПб., 1824; Фасады церквей, колоколен и иконостасов, проектированные и изданные архитектором, надворным советником и кавалером А. С. Кутеповым. М., 1829.
  30. ПСЗРИ. Издание первое. СПб., 1839. Т. XL. № 30226. С. 65-66.
  31. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 8277. Л. 18 об.
  32. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 291. Л. 1.
  33. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 606. Л. 1.
  34. РФ ГАЯО. Ф. 196. Оп. 1. Д. 11238. Л. 21 об.
  35. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 609. Л. 1 об.
  36. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 282. Л. 60.
  37. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1631. Л. 1.
  38. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1961. Л. 1.
  39. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1707. Л. 1.
  40. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 9796. Л. 26.
  41. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 983. Л. 1 об.
  42. Титов А. А. Село Татищев-погост и секта Аристовцев в Ростовском уезде, Ярославской губернии. Ярославль, 1886. С. 6.
  43. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 14499. Л. 3.
  44. Там же. Л. 128.
  45. Там же. Л. 132.
  46. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1262. Л. 8.
  47. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1246. Л. 5.
  48. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 3139. Л. 4.
  49. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1646. Л. 1.
  50. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 280. ЛЛ. 1-3.
  51. Там же. Л. 12.
  52. Там же. ЛЛ. 33, 34.
  53. Там же. Л. 55 об.
  54. Там же. Л. 59 об.
  55. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 279. Л. 22 об.
  56. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 1246. Л. 1.
  57. Там же. Л. 5.
  58. Там же. ЛЛ. 7-7 об.
  59. Там же. ЛЛ. 9-9 об.
  60. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 625. Л. 20
  61. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 290. Л. 15.
  62. Храмозданная грамота 1793 г.
  63. Подробнее см.: Алитова Р.Ф. Об одной типологической группе церквей в окрестностях Ростова // IX Золотаревские чтения. Тезисы.- Рыбинск, 2002. С. 106-108.
  64. ГАЯО. Ф. 230. Оп. 1. Д. 290. Л. 1.
  65. Подробнее см.: Алитова Р.Ф. К истории и типологии церквей конца XVIII – начала XIX вв. в ярославских вотчинах Шереметевых // Сообщения Ростовского музея. Вып. XII. Ростов, 2002. С. 156-169.

Одним из основных источников по истории присоединения Ярославского княжества к Московскому давно и заслуженно считается статья 6971 (1462/63) г. Ермолинской летописи. В этой статье рассказывается о происходивших (начиная с 5 марта 1463 г.) исцелениях от гробов первого ярославского князя Федора Ростиславича и его детей, после чего изложение переходит к обстоятельствам присоединения Ярославля:

«В лето 971. Во граде Ярославли, при князи Александре Феодоровиче Ярославьском, у святого Спаса в монастыри во общине авися чюдотворец, князь велики Феодор Ростиславичь Смоленский, и з детми, со князем Костянтином и з Давидом, и почало от их гроба прощати множество людей безчислено.

Сии бо чюдотворци явишася не на добро всем князем Ярославским: простилися со всеми своими отчинами навек, подавали их великому князю Ивану Васильевичю, а князь велики против их отчины подавал им волости и села. А из старины печаловался о них князю великому старому Алекси Полуектовичь, дьяк великого князя, чтобы отчина та не за ними была.

А после того в том же граде Ярославли явися новый чюдотворец, Иоанн Агафонович, сущей созиратай Ярославьской земли: у кого село добро, ин отнял, а у кого деревня добра, ин отнял да отписал на великого князя ю, а кто будет сам добр, боарин или сын боярьской, ин его самого записал; а иных его чюдес множество не мощно исписати ни исчести, понеже бо во плоти суще цьяшос (то есть дьявол – зашифровано по способу простой литореи. – К.Б.)»1.

Хотя во многих летописных сводах второй половины XV в. есть известия о чудесных событиях 1463 г. при гробах ярославских князей, все они говорят только об исцелениях и не рассуждают об обстоятельствах, при которых современные ярославские князья «прощались» с своими вотчинами и ярославским княжением. Только в Ермолинской летописи сообщение о чудесах было продолжено уникальным для русского летописания рассуждением о потере местными князьями ярославского княжения, о подготовке этого присоединения в Москве и последующих шагах московской власти по закреплению нового положения вещей.

Еще большую необычайность этой статье придает кощунственная игра сакральными терминами, когда чудо – «прощение» болеющих от болезней сравнивается с прощанием князей со своими вотчинами, а рядом с святыми князьями-чудотворцами упоминается некий персонаж, чьи «чудеса» заставляют летописца назвать его дьяволом; да и сами святые князья-чудотворцы «явились», оказывается, не к добру для своих потомков.

Одним из деятелей присоединения Ярославля по текущей работе был некий Иван Агафонович. Занесение его имени на страницы Ермолинской летописи, да еще и с «чем» говорит о его высоком статусе, а именование его дьяволом (за его деятельность по отписке земельных владений и за разбор местных служилых людей) указывает на его активную роль в среде московской администрации Ярославля.

Неупоминаемым, но явно подразумеваемым отрицательным героем статьи является и московский великий князь Иван Васильевич, по чей воле в Ярославле начали происходить столь странные события. Видимо, поэтому, а не только из-за нечестивой иронии, дальнейшая летописная традиция не усвоила этот текст. В кратком виде эта статья отразилась лишь в ряде так называемых Сокращенных сводов конца XV в.2

pТекст Ермолинской летописи, по Лурье, основывается здесь на тексте свода начала 1470-х гг., составленного в стенах Кирилло-Белозерского монастыря3. Поскольку составитель известия иронически относится к чудотворности мощей первых ярославских князей, то, как предполагает В.А. Кучкин, статья Ермолинской сложилась в таком виде «скорее всего, до 6 августа 1467 г., когда ростовскую кафедру (в епархии которой находился Ярославль. – К.Б.) ставил архиепископ Трифон, о котором известно, что он сомневался в достоверности чудес, происходивших у гробниц трех ярославских князей, и с именем которого связывается составление ростовского летописного источника, использованного в Ермолинской летописи»4. Так или иначе, по общему мнению исследователей текст статьи 6971 г. Ермолинской летописи был составлен между 1463-1472 гг. в пределах Ростовской епархии5.

Внимание исследователей давно привлекает деятельность упоминаемого в статье в качестве дьявола во плоти Иоанна Агафоновича. Основное внимание было привлечено к установлению его личности, и в историографии давно утвердилась точка зрения А.Е. Преснякова, что под именем, точнее, псевдонимом «Иоанн Агафонович» в летописи подразумевается первый московский наместник в Ярославле князь Иван Васильевич Стрига Оболенский6. Так же полагали С.Б. Веселовский, Л.В. Черепнин, А.А. Зимин, Ю.Г. Алексеев и Я.С. Лурье7.

Смысл же мероприятий, проведенных Иоанном Агафоновичем в Ярославской земле, в историографии отражен недостаточно и сводится, в основном, к несложным констатациям. А.Е. Пресняков по этому поводу отделался восклицанием «круто берется московская власть за подчинение своим потребностям землевладения и личных сил годного в службу населения»8. Л.В. Черепнин определял деятельность нашего героя как отписку вотчин у местных землевладельцев «в целях подрыва их политической мощи»9. По мнению Ю.Г. Алексеева задачей этой деятельности было верстание местных служилых людей на великокняжескую службу и конфискация земельных владений у тех из них, кто к таковой службе был непригоден10.

Оставив на время Ярославль, обратимся к северо-западному краю нашей страны, к Пскову. Здесь во второй половине XV в. разворачивалась деятельность псковского посадника – полного тезки нашего героя, также Ивана Агафоновича. Его биография довольно хорошо зафиксирована псковской летописной традицией.

Впрочем, самые ранние сведения о нем сохранил до нас акт, точнее, изложение акта в писцовой книге конца XVI столетия: «А дали тое рыбную долю псковские посадники Иван Агафонович с товарыщы лета 6955-го году; на печати у даные образ Троицы Живоначалные». Однако я считаю сомнительной дату этого изложения. Согласно источнику, в 1446/47 (6955) г. Иван Агафонович занимал уже настолько значительное общественное положение, что возглавлял некую группу псковских посадников, глухо помянутых в качестве «товарищей». Первые же летописные упоминания Ивана Агафоновича показывают его подчиненное положение по отношению к другим посадникам11. Первые достоверные сведения о нем относятся к периоду не ранее 1463 г.:

1 сентября 1463 г. Иван Агафонович, упоминаемый третьим (последним) по счету среди псковских посадников, провожал из Пскова воеводу Ивана III князя Федора Юрьевича Шуйского «до Невадич», где провожающие и распрощались с ним12.

22 января 1464 г. посадник Иван Агафонович вместе с двумя другими отправился посольством в Москву к великому князю просить об учреждении в Пскове епископской кафедры и за помощью «на немец». Посольство вернулось 5 марта того же года13.

14 сентября 1470 г. посадник Иван Агафонович и другие были на границе на съезде с литовскими панами14.

В 1471 г., во время московско-новгородской войны, Псков послал на помощь великому князю своих воевод, в числе которых был Иван Агафонович. 15 июля он был ранен стрелой при осаде псковичами новгородского Вышгорода15.

Летом 1473 г. Иван Агафонович вел переговоры в Новгороде с орденским послом о мире16.

19 мая 1474 г. посадник Иван Агафонович возглавил псковское посольство к Ивану III, окончившееся неудачей: в Москве великий князь их не принял, псковичи даже не получили подворья и несколько дней жили за городом на поле. Посольство вернулось в Псков 23 июня17.

В декабре 1475 г., во время пребывания Ивана III в Новгороде, к нему приехала делегация псковских посадников во главе с Иваном Агафоновичем; вернулись в Псков они 31 декабря18.

7 декабря 1479 г., во время пребывания Ивана III в Новгороде, к нему приехала делегация псковских посадников, в числе которых был Иван Агафонович; вернулись в Псков они 25 декабря19.

В январе или феврале 1480 г. посадник Иван (Агафонович?) ездил за великокняжеским воеводой кн. Андреем Никитичем Ногтем с просьбой о возвращении его с войском в Псков20.

6 мая 1483 г. во Пскове псковичи «посекли» дворы нескольких посадников, в том числе Ивана (Агафоновича?)21.

Весной 1485 г., перед Троицыным днем, из Пскова поехало очередное посольство (в связи с спором о смердах) к Ивану III во главе с Иваном Агафоновичем; вернулись в Псков они после Петрова дня22.

Осенью того же 1485 г., перед Воздвиженьем, псковский князь Ярослав Оболенский с посадниками во главе с Иваном Агафоновичем отправились к московскому великому князю и вернулись перед Филипповым заговением23.

Это последнее упоминание Ивана Агафоновича в псковских летописях. Надо думать, в конце 1485 г. или вскоре после этого он окончил свой жизненный путь24.

Хотя в псковских летописях, так часто писавших об Иване Агафоновиче, нигде не упоминается о его пребывании в Ярославской земле, думаю, есть все основания считать «чудеса» ярославского Ивана Агафоновича одним из фактов биографии его псковского тезки. Именно псковский посадник упомянут в статье 6971 г. Ермолинской летописи, которая называет его дьяволом во плоти за его деятельность в Ярославле.

Первым, внешним признаком такого тождества, является редкое отчество обоих персонажей. Имя Агафон практически не употреблялось в среде московской служилой элиты XV-XVII вв., о чем говорят не только общие наблюдения, но и анализ имен из текста Государева родословца в редакции конца XVII века (Бархатная книга). Из общего массива имен (около 10 тысяч) Агафоны занимают только 0,05 %. В общем, в Северо-восточной Руси это имя было простонародным.

Более существенно другое – в своей биографии псковский посадник имеет необъяснимый провал, приходящийся на вторую половину 1460-х гг. Период после 5 марта 1464 г. и до 14 сентября 1470 г. местопребывание Ивана Агафоновича псковскими источниками не освещается. Другими перерывами в его деятельности можно пренебречь, поскольку они относятся к периоду после 1472 г., когда была создана статья Ермолинской летописи, да и все эти перерывы, в общем, незначительны (самый большой – с 1 января 1476 г. по 7 декабря 1479 г.).

Биография псковского посадника Ивана Агафоновича свидетельствует о его определенной специализации на московском направлении псковской внешней политики, причем с промосковской ориентацией. В этом смысле деятельность ярославского Ивана Агафоновича в интересах московской администрации не выглядит необычной, если принять тождество обоих персонажей.

Указанный период возможного пребывания Ивана Агафоновича в Ярославле (шесть с половиной лет с марта 1464 г. по сентябрь 1470 г.) удачно соотносится с хронологией присоединения Ярославля, как она рисуется из известных нам источников. Факт присоединения (очевидно, в виде акта продажи политических прав ярославским великим князем московскому) мог произойти после 5 марта 1463 г., когда начались чудесные исцеления у гроба князя Федора Ростиславича и его детей, и до 23 марта 1464 г., когда Иван III выдал первую из известных грамот на земли «в моей отчине, великого князя, в Ярославле»25. Таким образом, Иван Агафонович приехал в только что присоединенную московскую провинцию, а не в самостоятельное княжество, и его деятельность в Ярославле в тот период была бы весьма актуальна.

Но какая причина заставила псковского посадника, члена правительства самостоятельного государственного образования, пересекать страну и заниматься «чудесами» в Ярославле, действуя явно в пользу московской великокняжеской власти? Представляется, что ключом к разгадке служат как факты биографии первого московского наместника в Ярославской земле, так и политическая обстановка той эпохи.

Иван Васильевич Стрига Оболенский был сыном одного из преданнейших слуг Василия Темного и сам не раз доказал свою верность великому князю, участвуя в событиях гражданской войны второй четверти XV века. В 1456 г. во время московско-новгородской войны кн. Иван захватил Русу. Особо отмечу пребывание в течение года в Пскове в качестве псковского князя в 1460-1461 гг.26 После 1463 г. стал первым московским наместником в Ярославле. В этом качестве осенью 1467 г. И.В. Оболенский возглавил первый (и неудачный) казанский поход русских войск вместе с войсками царевича Касима. В походе 1471 г. на Великий Новгород кн. Иван был воеводой. В следующем 1472 г. был послан с ратью против войск большеордынского хана Ахмата. Завершил свой жизненный и служебный путь И.В. Оболенский в Великом Новгороде, в который прибыл вместе с великокняжескими войсками в конце 1477 г.27 Здесь 22 января 1478 г. он был оставлен в качестве одного из двух наместников Новгорода, но весной того же года умер. Похоронен был кн. Иван Стрига в Суздальском Спасо-Евфимьеве монастыре28.

Я думаю, что причиной появления Ивана Агафоновича в Ярославле была необходимость встречи и переговоров с кн. И.В. Стригой Оболенским. Несмотря на краткое, один год, пребывание в Пскове в качестве псковского князя – командующего вооруженными силами республики, кн. Оболенский оставил о себе добрую память, и псковичи неоднократно пытались пригласить его на княжение в свой город. Однако великий князь не позволил Стриге согласиться на лестные предложения, отвечая (в 1472 г.), что он «мне здесе у собе надобе»29.

Первой такой попыткой псковичей пригласить Стригу была поездка группы послов из числа во главе с посадником Алексеем Васильевичем к великому князю просить дать им на княжение либо Ивана Васильевича Оболенского, либо князя Федора Юрьевича Шуйского. Поездка была осуществлена зимой 1466/67 гг.; летопись не перечисляет никого из состава посольства, кроме возглавлявшего его Алексея. 29 апреля 1467 г. князь Федор Юрьевич сел на псковское княжение30. Причины, по которой великий князь не отпустил тогда Стригу в Псков, летопись не приводит, но нам она понятна: в этот момент он занимался значительно более важной для Москвы работой – был наместником в Ярославле.

Думаю, что поездка Ивана Агафоновича проводилась в рамках псковского посольства посадника Алексея, и его пребывание в Ярославле началось зимой 1466/67 гг. Целью этой поездки были предварительные переговоры о согласии кн. И.В. Стриги Оболенского приехать в Псков.

Однако в Москве Иван Агафонович оказался еще ранее – столь длительное отсутствие его в Пскове (1464-1470 гг.), даже при предположении о неполноте сведений о нем псковского летописания, может объясняться только его официальным положением в качестве постоянного посла Псковской республики при московском великом князе. Необходимость такого представителя в тот период следует из известия Псковской летописи от декабря 1464 г., когда псковичи жаловались Ивану III на невозможность прислать посольство из-за противодействия Великого Новгорода, не пропускающего его через свою территорию. Известно о подобном псковском представителе – после в Новгороде в июне 1466 г.31

Отказ великого князя отпустить Стригу в Псков не привел к немедленному отъезду Ивана Агафоновича на родину – псковские летописи фиксируют его появление там только в сентябре 1470 г. Вместо этого псковский посадник стал одним из усердных проводников московской политики в Ярославской земле, что и было отражено в Ермолинской летописи. Мотивация такого поведения явно не выражена (вряд ли он уполномочивался псковским вечем так глубоко входить в заботы москвичей в новоприсоединенной Ярославской земле), но в своей дальнейшей биографии Иван Агафонович определенно специализируется на сношениях с московским великокняжеским правительством, как это видно из его биографии (см. выше). В первое время после возвращения в Псков его усердие поистине не знало границ: в 1471 г. он с такой горячностью отстаивал московские интересы, что был даже ранен стрелой при осаде новгородской крепости Вышгород.

Как мы помним, деятельность Ивана Агафоновича в Ярославле заключалась в отписке лучших сел и деревень на великого князя, а так же в некой «записи» ярославских бояр и детей боярских. Надо признать, что и первая и вторая стороны его тогдашней деятельности были весьма актуальны для 1467 г. Как показал В.Д. Назаров, уже к январю этого года был наложен запрет на пополнение монастырских вотчин новыми приобретениями без ведома московской администрации32. Установление контроля над монастырским землевладением требовало такого же контроля и над землевладением светским. Следы такого контроля можно видеть в завещании 1473 г. ярославского вотчинника Якима Алексеева сына, который, оставшись бездетным, свою вотчину завещает шурину, а в ярославские церкви и монастыри дает исключительно деньги, хлеб и одежду33. Одним из агентов по установлению такого контроля и был наш Иван Агафонович, который «у кого село добро, ин отнял, а у кого деревня добра, ин отнял да отписал на великого князя ю». Возможно, непосредственной задачей его деятельности было собирание массива дворцовых (подклетных) волостей из числа монастырских и светских вотчин, так, как это делалось спустя два десятилетия в Великом Новгороде.

Но куда записывал Иван Агафонович ярославских бояр и детей боярских? Это не могло быть просто приемом на московскую службу, приведением к присяге великому князю, поскольку проведение этого важнейшего акта спустя четыре года после присоединения показывало бы несвойственное московскому правительству легкомыслие. Упоминавшаяся грамота 23 марта 1464 г. как раз и показывает, что ярославцы очень быстро были приняты на службу новому государю. В 1467 г. произошло другое событие, потребовавшее призвания на действительную воинскую службу ярославцев – в сентябре 1467 г. состоялся первый поход на Казань.

Номинально главой похода был татарский царевич, которому некоторые представители казанской знати обещали престол в Казани. В этом походе русские войска возглавлял ярославский наместник князь Иван Стрига и ясно, что ярославская рать должна была активно присутствовать в составе этих войск. Как известно, поход кончился неудачей и трудным отступлением34. Для нас важно другое – деятельность Ивана Агафоновича в 1467 г. по «записи» бояр и детей боярских как раз удачно оправдывается подготовкой осеннего казанского похода и являлась мерой по мобилизации войск. Возможно, и сам Иван Агафонович принимал участие в казанском походе 1467 г.

Вероятно, после неудачи этого похода наш герой покинул Ярославль, тем более, что псковские события требовали его присутствия как активного политика. В 1468-69 гг. в Пскове происходит ряд важных административных реформ – реорганизация управления пригородами и церковная реформа. И действительно, к сентябрю 1470 г. Иван Агафонович был уже во Пскове.

Принятие гипотезы о тождестве Ивана Агафоновича ярославского и Ивана Агафоновича псковского во многом проясняет текст Ермолинской летописи и сам процесс включения Ярославской земли в Московское государство.

Начало деятельности Ивана Агафоновича в Ярославле, за которую он получил от летописца квалификацию «дьявола», следует относить к периоду весны 1467 г., года больших перемен в строе поземельных отношений в Ярославской земле, перемен, проводимых московской администрацией. Суть этих нововведений заключалась в установлении жесткого контроля над оборотом земельных владений, в первую очередь, вероятно, земель служилых землевладельцев, бояр и детей боярских. Кроме того, Иван Агафонович участвовал в мобилизации местных служилых сил для похода русско-татарской рати на Казань, похода, одним из руководителей которого был кн. Стрига.

  1. Полное собрание русских летописей. Т. 23. СПб., 1910. С. 157, 158. В этой публикации определение «сущей» напечатано с большой буквы как прозвище Иоанна Агафоновича.
  2. Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV-XV вв. Л., 1976. С. 180-189.
  3. Там же. С. 201-204.
  4. Кучкин В.А. К вопросу о статусе ярославских князей после присоединения Ярославля к Москве // Феодализм в России. М., 1987. С. 220.
  5. Исключением из этого является мнение В.Д. Назарова, считающего, что указанная статья Ермолинской летописи составлена в Москве и отражает «настроения, свойственные той части политической московской элиты, которая ходом борьбы в первые годы правления Ивана III была оттеснена от ведущих позиций». См. Назаров В.Д. Рассказы об открытии мощей ярославских князей в летописи XV в. // История и культура Ростовской земли: тезисы докладов научной конференции. Ростов, 1991. С. 13.
  6. Пресняков А.Е. Образование великорусского государства: очерки по истории XIII-XV столетий. Пг., 1918. С. 421.
  7. Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 436; Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV-XV вв. М., 1960. С. 828, 829; Зимин А.А.Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 48; Алексеев Ю.Г. Под знаменами Москвы: борьба за единство Руси. М., 1992. С. 63; Лурье Я.С. Две истории Руси XV века: ранние и поздние, независимые и официальные летописи об образовании Московского государства. Спб, 1994. С. 162.
  8. Пресняков А.Е. Образование великорусского государства: очерки по истории XIII-XV столетий. С. 421.
  9. Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV-XV вв. С. 829.
  10. Алексеев Ю.Г. Под знаменами Москвы: борьба за единство Руси. С. 64. В.Д. Назаров в опубликованной в виде тезисов работе о присоединении Ярославля вообще не упоминает Иоанна Агафоновича и его «чудес», что особенно жаль, поскольку автор специально размышляет о мероприятиях великокняжеской власти по организации контроля над оборотом земельной собственности в княжестве (см.: Назаров В.Д. Ликвидация самостоятельности Ярославского княжества и первые годы правления Ивана III // Проблемы отечественной истории и культуры периода феодализма: чтения памяти В.Б. Кобрина. М., 1992. С. 131-134).
  11. Сборник московского архива министерства юстиции. Т. 5. М., 1913. С. 94; Марасинова Л.М. Новые псковскиеграмоты XIV-XV веков. М., 1966. С. 61, 91. (принимает дату документа как вполне возможную, хотя и отмечает,что в летописи впервые упоминается только в 1463 г.).
  12. Псковские летописи. Вып. I. М.-Л., 1941. С. 68, 70; Вып. II. М., 1955. С. 157 (здесь «Иоан Агахонович»).
  13. Псковские летописи. Вып. I. С. 70, 71; Вып. II. С. 53, 158 (здесь «Иоан Гахонович»). В тексте летописи это посольство ошибочно значится и под следующим годом. Вып. I. С. 71.
  14. Псковские летописи. Вып. II. С. 171.
  15. Там же С. 55. 182.
  16. Там же. С. 193.
  17. Там же. С. 56, 198.
  18. Там же. С. 200.
  19. Псковские летописи. Вып. I. С. 76; Вып. II. С. 218.
  20. Псковские летописи. Вып. I. С. 77; Вып. II. С. 220.
  21. Там же. С. 79.
  22. Псковские летописи. Вып. I. С. 80; Вып. II. С. 66.
  23. Там же. С. 68.
  24. Кафенгауз Б.Б. Древний Псков: очерки по истории феодальной республики. М., 1969. С. 40; Колосова И.О. Степенные посадники в Пскове XV в. // Вестник Московского государственного университета. Серия 8: история. 1984. № 2. С. 89-91.
  25. Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII веков. Т. 1. Составители А.В. Антонов и К.В. Баранов. М., 1997. № 312.
  26. Кн. И.В. Оболенский сел на псковский стол 23 марта 1460 г., а уехал из Пскова 31 мая 1461 г. («в неделю святых отец 318»). См. Псковские летописи. Вып. II. С. 147, 149.
  27. В этом походе кн. Иван возглавлял владимирскую рать; не значит ли это, что он был тогда владимирским наместником? Разрядная книга 1475-1598 гг. Подг. В.И. Буганов. М., 1966. С. 48.
  28. ПСРЛ. Т. XII. Спб., С. 187. 189. Биография кн. И.В. Оболенского см.: Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилых земледельцев. С. 436; Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во втор. пол. XV – перв. трети XVI вв. С. 48, 49. Зимин принимает мнение Л.В. Черепнина о хронологии пребывания Стриги в Ярославле между 1463 и «1468» (правильнее – 1467/68) гг., деятельности в качестве наместника (Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV-XV веках. С.829). Но это недоразумение – ничто не мешало кн. Ивану возглавить войска в походе на Казань, оставаясь при этом ярославским наместником.
  29. Псковские летописи. Вып.II. С. 164.
  30. Полное собрание русских летописей. Т. 16. СПб., 1889. С. 218, 219.
  31. Назаров В.Д. Ликвидация самостоятельности Ярославского княжества и первые годы правления Ивана III.
  32. Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII веков. Т. 1. № 278.
  33. Алексеев Ю.Г. Под знаменами Москвы: борьба за единство Руси. С. 77-79.

Прежде, чем обратиться непосредственно к теме, необходимо остановиться на имеющихся в нашем распоряжении документах. Среди печатных источников есть только краткий путеводитель по залам музея, изданный в 1958 г. Путеводитель предваряет небольшая статья об истории музея1. В ней ясно изложена его структура. В описаниях и четырех фотографиях наглядно представлен характер основных экспозиций. Остальную массу источников составляют архивы музея. Среди вновь поступивших документов следует выделить записанные мною воспоминания Лидии Петровны Толпыгиной, бывшего работника музея 1947-1963 гг. Они в значительной степени дополняют картину2.

Напомним, что в 1931 г. музей изменил статус и круто поменял структуру. Из числа отделов исчезли этнографический и бытовой, в значительной степени отражавшие состав музейных коллекций3. В 30-е гг. сменился почти полностью прежний, так много сделавший для него, научный состав музея, его коснулись репрессии тех лет. Большая часть предметов переместилась в запасники. Так старательно налаживаемая предшественниками система учета и научного описания начала активно разрушаться. Поступившие в результате экспедиций и после национализации многочисленные предметы, которые не успели описать, составили огромный незаинвентаризированный фонд. Туда же попали дубликаты. На тот период ими никто не занимался. Вновь поступившими предметами особо не дорожили. Так, в 1934 г. в Ивановский областной музей были безвозмездно отправлены различные предметы в количестве 111 единиц. Список их разнороден по составу, но преимущественно состоит из прикладных предметов4.

Отчасти картину отношения к музейным ценностям в эти годы пояснит цитата из акта ревизии 26 мая 1935 г.: «Хранение запасных старых витрин, шкафов и щитов самое хаотичное, бессистемное. Сложено в нескольких местах без отбора неостекленных и остекленных. Наложено друг на друга и хорошее и лом без предохранения остекления, от чего последнее неоправданно бьется и уничтожается, о чем свидетельствует пол хранилища, усеянный битыми стеклами и большой процент витрин с выдавленными и раздробленными стеклами… Использование и переделка годного материала из предшествовавшего оборудования на новое при непометках и не занесении своевременно в книгу инвентаря за ряд лет создало неточность и неразбериху в выяснении и установлении действительной стоимости оборудования…»5.

Вследствие такого небрежения тогда пришлось списать 69 единиц мебели, в том числе столы, шкафы, комоды, витрины6.

К мебели в те времена вообще было своеобразное отношение, но об этом речь пойдет ниже.

Однако, как бы ни поменялась структура, состав коллекций оставался прежним. Приходилось обходиться тем, что имели и, конечно, исторический отдел использовал частично эти коллекции. Более того, из акта передачи от 30 марта 1935 г. известно, что на то время существовала экспозиция резьбы по дереву и кости, состоящая из 112 предметов. В двух теремах по-прежнему располагались бытовые предметы XVII-XVIII вв., а в Белой палате стояли три витрины с серебром, в которых было 116 наименований7.

Как выглядели эти выставки сейчас, трудно представить. В какой-то мере их должны отражать послевоенные, т.к. они строились по образцу и подобию.

С началом войны, уже на 1 сентября 1941 г., музей был законсервирован. Работавшая еще до войны главным хранителем О.М. Белкина осталась на время войны единственным научным сотрудником. Фонды были свернуты, а наиболее ценные экспонаты упакованы на случай срочной эвакуации. Остальное по-прежнему оставалось в фондах на стеллажах8. По воспоминаниям Л.П.Толпыгиной, упаковано все было в добротные ящики из теса, с ручками по бокам для переноски. В каждом ящике лежала опись. После войны ей пришлось их распаковывать. Распаковывали их постепенно, по мере необходимости. Не все ящики оказались в неприкосновенности. Некоторые были проломлены, некоторые вскрыты. При сверке с описями возникали вопросы. Каких-то вещей не хватало, каких-то было с избытком. Выяснение недоразумений откладывалось на будущее по мере открытия других ящиков, сличения с незаинвентаризированным фондом9. Были и кражи10.

После войны был набран новый состав сотрудников. Три заведующих отделом, один хранитель, три смотрителя, завхоз и фотограф на полставки. Директором стал Паутов Василий Александрович – «выдвиженец» с фабрики «Рольма». Из прежних работников старейшим была Белкина Ольга Михайловна, пришедшая в него еще в 20-е гг. Происходила она из многодетной семьи священника. Еще до революции, после ранней смерти отца, закончила ярославское епархиальное училище. Там, кроме грамоты, ее еще выучили шитью и рукоделию. Белкина с большим пиитетом относилась к сотрудникам 20-х гг., как людям глубоко образованным и обширных знаний в музейном деле. И сама она, по воспоминаниям Л.П. Толпыгиной, была человеком очень знающим.

Заведующей отделом истории была Кобылкина Анна Николаевна, имевшая всего 8 классов образования.

После войны сотрудники восстанавливали ту же экспозицию, что была до нее. При восстановлении они доставали старые аннотации, тематико-экспозиционные планы и записи. Аннотации использовались целиком, только укрупнялись с помощью переписывания. Переписывала их делопроизводитель Шигина Ольга Павловна от руки тушью каллиграфическим почерком, иногда даже вязью11.

В 1947 г. музей начал свою работу. В этот год были открыты для осмотра историко-архитектурные памятники и исторический отдел с XVII по ХХ вв.12

В 1949 г. осмотру стали доступны терема, а в 1950 г. в музее уже действовал отдел дореволюционного прошлого, советского периода и отдел природы края13.

В 1953 г. в помещении Белой палаты действовала выставка «Ремесленные изделия Ростовского края XVI-XX веков». Она включала манеры, набойку, резьбу по дереву, пряничные доски14.

Эту экспозицию Лидия Петровна описывает следующим образом: «…уже в предшествующей Белой Отдаточной палате по левой стороне были выставлены принадлежности прядения, а по правой стояли большие резные сани и рядом маленькие также резные и расписные саночки, в нишах находились такие же. Всего саночек было около 10 штук. Затем непосредственно в Белой палате прямо против входа у центрального столпа на широких, низких, резных скамьях, обитых темно-красным и зеленым жестким сукном, оставшихся еще от музея церковных древностей, стояли прялки. Вообще все выставочное оборудование оставалось от МЦД.

Вокруг столпа располагалась резная мебель.

По восточной стене справа от входа в горизонтальных витринах были образцы набойки (ткань), слева – набойные доски.

По южной стене стояли такие же витрины с мелкой пластикой (камень, металл). Над ними висели портреты Дома Романовых.

По западной стене, в южном углу были выставлены резные культовые предметы (брачные венцы, скульптура).

В северном, в тех же витринах, канцелярские принадлежности и рукописи.

По северной стене в простенках между окон располагались иконки, финифть. Перед стеной в горизонтальных витринах стояла оловянная посуда, и лежали столешники.

В центре палаты, слева от столпа стоял вытянутый стол, а вокруг него стулья и кресла. На столе канделябры.

Под потолком, на имеющихся металлических тягах были подвешены небольшие паникадила. К ним было подсоединено электричество, но света все равно было мало…»15.

Очевидно, что ближе всего такой показ экспозициям Музея Церковных Древностей. Выставка резьбы находилась внутри основной экспозиции. Она действовала до смерча, налетевшего в августе 1953 г.

В 1950-51 г. начала было оживляться научная деятельность музея, были запланированы экспедиции по Ростовскому району для сбора этнографического материала, относящегося ко втор. пол.е XIX в. Но, к сожалению, они не состоялись16.

Налаживалось хозяйство, и, как всегда после разрухи, людям хотелось как-то украсить свой быт. Не случайно именно в это время пользуются успехом выставки бытовых предметов.

По воспоминаниям Л.П. Толпыгиной, часто устраивались выставки прикладного искусства жителей Ростова. В их состав входили вышивки, вязание крючком, даже плетение на коклюшках, поделки из проволоки, из ниток, корзинки, рамочки, виньетки, хлебницы, ложки, вилки.

Выставки эти часто располагались на втором этаже Самуилова корпуса. Там, где сейчас гардероб. Вышивки в рамочках висели прямо на стенах, остальное было в витринах, которые на этот момент были свободны.

Особенно ей запомнились вышивки. Они были выполнены в различных техниках: и крестом, и гладью, и английской гладью (бельевая гладь – Б.Е.) Вышивали и пейзажи, и портреты родных. Размеры вышивок были разные. Иные достигали размеров 120х70 см.

На таких выставках аннотации обычно отсутствовали. Ограничивались одними этикетками.

Мастерицы-вышивальщицы свои произведения продавали. Стоило это все копейки. Но в эти годы музей совсем не делал закупок, поэтому ни один из этих замечательных экспонатов не попал в фонды музея.

Музей постоянно зависел от городских и партийных властей.

Когда проходили выборы, какие-либо другие партийные мероприятия, от музея требовали поставки в больших количествах антикварной мебели, ковров и даже занавесей, которые безжалостно эксплуатировали. Длилось такое многие годы, прежде, чем удалось прекратить. Однажды во время строительства экспозиции обнаружили нехватку старинных резных стульев и кресел. Вспомнили, что точно такие находятся в кабинете председателя горисполкома. Лидия Петровна на свой страх и риск отправилась к нему. Разговор вышел не простой. Председатель потребовал доказательств. Но на всех стульях и креслах действительно стояли музейные номера. Эту мебель удалось вернуть17.

Смерч 1953 г. принес кремлю огромные разрушения. Но не бывает худа без добра.

После смерча основные экспозиции приобрели более профессиональный вид, потому, что для их оформления были привлечены мастера Ярославского художественного фонда, с которыми заключили договор. Это были и художники-исполнители, делавшие диарамы, и разработчики проекта оформления (оформители). К сожалению, сами эти проекты не сохранились18.

В 1954-1958 гг. были заново построены экспозиции отделов дореволюционного прошлого, советского периода и природы. В музее также работала художественная выставка, включавшая произведения древнерусской живописи XVI-XVII вв., картины известных русских художников и коллекцию ростовской финифти. Окончательное завершение строительство экспозиций получило в 1959 г.19

Деньги для этого были взяты со специального счета, куда они поступали как плата различных организаций за аренду музейных помещений. Тогда в аренду сдавались и помещения церкви Одигитрии, и Красная палата, на те годы еще одноэтажная, и Дом на Погребах.

Обычно деньги с этого счета шли только на реставрацию, но за несколько лет их там скопилось так много, что после смерча часть разрешили взять на построение экспозиций20.

В исторических экспозициях и в художественном отделе по стенам была размещена старинная мебель и частично прикладное искусство – финифть, фарфор. Исходя из архивного материала видно, что выставка фарфора обозначена, как самостоятельная, однако, глядя на сохранившиеся фотографии видно, что она также находилась внутри основных экспозиций.

В 1955 г. открылась выставка «Народное творчество». На ней были представлены экспонаты художественной вышивки XVIII-XIX вв. из собрания музея, а также работы простых граждан, членов различных организаций и школ21.

Видимо, выставка действовала очень долго, так как сохранилась Книга отзывов посетителей за 1957-58 гг. Из нее становится ясно, что местными умельцами были выставлены довольно крупные экспонаты: картины, ковры. Преобладающая техника – это вышивка крестом. Среди картин, были такие, как «Дети, бегущие от грозы» по картине художника Маковского и «Три богатыря» по картине В.М. Васнецова. Среди участников были и мужчины. Особенно посетителей восхищал ковер работы мастера Забродина22.

К сожалению, и с этой выставки ни одна из работ не была закуплена, очевидно, из-за отсутствия средств.

В 1959 г. ростовский музей переходит в подчинение ярославского историко-архитектурного музея-заповедника и становится его филиалом23. Зависимое положение сказывалось во всем. Поредела библиотека музея, все дубликаты книг были отправлены в Ярославль, причем неполные комплекты периодических изданий остались в Ростове, а полные перекочевали в базовый музей. Были попытки забрать рукописный фонд. О том, как пострадали коллекции иконописи и живописи сказано у других авторов. С коллекцией прикладного было несколько иначе.

Систематическая закупочная деятельность не велась. Хотя при головном музее существовала закупочная комиссия и Л.П. Толпыгина была введена в нее от Ростова, там не стремились пополнять фонды филиала.

В 1961 г. было произведено обследование фондов музея представителем отдела Министерства культуры РСФСР, главным хранителем Государственного литературного музея, искусствоведом Поповым В.С.24

Осмотрев раздел тканей, (в т.ч. облачения, он составил около 300 карточек с определением названия ткани, времени и места производства. При этом он пришел к выводу, что отдел имеет перегрузку экспонатами низкого качества или имеющимися во многих экземплярах (некоторые виды до 25 экземпляров). Поэтому необходимо было, по его мнению, выделить непрофильные, ветхие, но не древние, а также многоэкземплярные предметы и составить на них списки для списания. Те же выводы были сделаны им по отношению раздела предметов из дерева он счел, что тот «захламлен» массой ветхих и пришедших в негодность предметов. Потому им была сделана частичная выбраковка25.

В 1962 г. 12 марта вышло распоряжение Министерства культуры РСФСР пересмотреть основной фонд с целью очищения его от устаревших и малоценных материалов, с указанием в процессе этой работы более тщательной, чем прежде организации отбора непрофильных экспонатов в обменный фонд, выделения научно-вспомогательных и устаревших материалов, подлежащих списанию.

Именно тогда были списаны отдельные образцы деревянной резьбы, списаны комплекты священнических поясов и отдельные куски тканей.

В музее тех лет было обилие граненых рюмок простого стекла, объемом по сто грамм каждая, поступивших в свое время из купеческих, мещанских домов и из усадеб. По словам Л.П. Толпыгиной, их было около пяти сотен. Их также списали и реализовали через комиссионный магазин. Средства от реализации пошли на закупку26.

В 1960 г. в результате приемки-сдачи фондов музея обнаружилась недостача 1197 предметов основного фонда27. Как она могла возникнуть в таких размерах, сейчас трудно объяснить, поскольку официальных документов на тот год, за исключением письма заведующей ростовским филиалом Помылевой Н.А. директору головного музея Матвееву В.А., в архивах пока не выявлено. Вероятнее всего истоки этой недостачи нужно искать еще в 30-х гг. В значительной степени разрушенная система учета, когда в запасниках лежало огромное количество предметов даже незаинвентаризированных, порождало иллюзию, что все можно восполнить из их числа. Большое количество дубликатов не ставили на учет умышленно. Что-то очевидно и восполнили из незаинвентаризированного фонда, но далеко не все. Были и неоднократные кражи. Как отзвук той недостачи, сохранились акты на списание более 600 предметов. За небольшим исключением все они прикладного характера28.

С 60-х гг. вновь возрастает интерес к народному быту и творчеству, народным промыслам.

В 1963 г. был разработан темплан выставки предметов народного обихода XVI-XIX вв., предполагавшейся для расположения в Княжьих теремах, а в следующем году дорабатывался ее раздел Народно-прикладное искусство XVIII-XIX веков. Была проведена реэкспозиция «Княжьих теремов». Выставлено 117 экспонатов основного фонда: посуда, мебель, шитье и другие бытовые предметы29.

Возобновляется экспедиционная деятельность.

В 1963 г. организован был выезд в село Гари Ильинско-Хованского р-на Ярославской области для сбора материала по крестьянским кузнечным промыслам. В результате собрано 14 предметов (орудия труда и изделия кустаря Власова). Организован также был выезд в село Поречье для сбора материала по отхожим промыслам30.

В марте 1964 г. в одной из рабочих комнат произошел пожар, в результате которого были утраты и музейных экспонатов, поскольку часть музейной мебели была распределена по рабочим комнатам сотрудников. Как указано в докладной, сгорел диван красного дерева XVII в., были попорчены трюмо и шкаф31.

В 1965 г. намечается изменение структуры музея в соответствии с требованиями времени. По мнению музея, было необходимо резко увеличить экспозиционную площадь художественного отдела с тем, чтобы расширить отдел древнерусского искусства, создать экспозиции ростовской финифти, фарфора древнего и современного шитья и других видов прикладного искусства32.

В 1966 г. постановлением Совета Министров РСФСР было создано Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры. Это общество выдвинуло идею создания специального туристического маршрута – Золотого кольца России33.

Для Ростова открывались широкие перспективы стать крупным туристическим центром.

В 1967 г. существовала выставка «Русское искусство резьбы по дереву XV-XIX веков», которая располагалась в Белой и Отдаточной палатах. На ней были представлены культовая резьба (скульптура, резные царские врата), народная резьба по дереву (прялки, вальки, санки, солонки, пряничные доски). Автор ее научный сотрудник Жаворонкова С. основной целью этой выставки указывала стремление познакомить зрителя со всеми видами резьбы на основе фондов и попутное исследование произведений. Предполагалось, что после закрытия выставки часть из них войдет в хронологическую экспозицию художественного отдела музея. Не случайно в качестве второй причины указана необходимость изучения экспонатов, подавляющее большинство предметов прикладного искусства на тот период было не только не изучено, но даже не описано34.

В 1969 г. произошла реорганизация Государственного Ярославо-Ростовского историко-архитектурного музея-заповедника в Государственный Ярославский историко-архитектурный музей-заповедник, Государственный Ростово-Ярославский архитектурно-художественный музей-заповедник и Ярославский художественный музей35.

В мае того же года Ростовский Молодежный Центр принял первых туристов.

Итак, для прикладных коллекций этот период был настоящим Темным царством. Начатая в 20-е гг. работа по описанию и изучению была прервана. Вновь о ее необходимости заговорили только в 1956 г. Приступили же к описанию еще позднее, и продвигалось оно очень медленно, поскольку научная подготовка большинства сотрудников была очень слабой. В результате небрежного отношения музей лишился значительной части поступлений. Методы экспозиционного показа прикладных коллекций не совершенствовались. Тематическая форма показа бытовых предметов, реализованная в экспозиции Княжьих теремов уходит своими корнями еще к МЦД. Подбор экспонатов для отдельных выставок в основном базировался на материалах и технике. Художественная сторона экспонатов не осмысливалась и не выделялась, но к концу указанного периода уже наметился перелом.

  1. Путеводитель по залам музея и архитектурному ансамблю Ростовского кремля. Ростов. 1958 г.
  2. Л.П. Толпыгина. Воспоминания.
  3. Брюханова Е. В. История комплектования и экспонирования предметов декоративно-прикладного и народного искусства ГМЗ «Ростовский кремль» // ИКРЗ 2001. Ростов, 2002. С. 310-320.
  4. ГМЗРК. А-221. Л. 7-11.
  5. ГМЗРК. А-225. Л. 27.
  6. Там же. Л. 28-29.
  7. ГМЗРК. А-229. Л. 1.
  8. ГМЗРК. А-277. Л. 1 об., 2, 5.
  9. ГМЗРК. А-1745.; Недостачи были и в 30-е гг. см. ГМЗРК. А-241. Л. 1.
  10. ГМЗРК. А-1745.; ГМЗРК. А-270.
  11. Там же.
  12. Там же; Путеводитель по залам музея и архитектурному ансамблю Ростовского кремля. Ростов, 1958 г.
  13. ГМЗРК. А-763.
  14. ГМЗРК. А-755.
  15. ГМЗРК. А-1745. ГМЗРК. А-1745.
  16. ГМЗРК. А-777.;, А-799.
  17. ГМЗРК. А-1745.
  18. Там же.
  19. Путеводитель по залам музея и архитектурному ансамблю Ростовского кремля. Ростов-Ярославский. 1958 г.
  20. ГМЗРК. А-1745.
  21. ГМЗРК. А-789, А-793.
  22. ГМЗРК. А-768. Книга отзывов (1957-1958-е гг.)
  23. ГМЗРК. А-795.
  24. ГМЗРК. А-781. Л. 34. А-1060.
  25. ГМЗРК. А-756.
  26. ГМЗРК. А-1745. Толпыгина Л.П. Воспоминания.
  27. ГМЗРК. А-1044. Л. 31.
  28. Акты на списание хранятся в отделе фондов музея.
  29. ГМЗРК. А-772.
  30. Там же.
  31. ГМЗРК. А-1044. Л. 16. О сгоревшем тогда диване красного дерева упоминает также Е.В. Ким в сноске к статье «К истории картинной галереи Ростовского музея 1950-60-е гг.» // ИКРЗ 2001. Ростов. 2002. С. 349.
  32. ГМЗРК. А-1044. Л. 11.
  33. Кудрявцев Ф. Золотое кольцо. Л. 1974. С. 9.
  34. ГМЗРК. А-1359. Вопрос о необходимости научной инвентаризации художественного фонда музея звучал ещё в 1956 г . А-808. Л. 3.
  35. ГМЗРК. А-1049. Л. 16.

В последние годы по объективным причинам значительно изменилось соотношение количества посетителей музея организованными группами и одиночных в пользу увеличения числа последних.

Изменившиеся обстоятельства требуют осмысления причинно-следственных связей и нашего приспособления к ним. Поскольку основная функция архитектурно-художественных музеев по отношению к посетителям – культурно-познавательная и отчасти эстетико-воспитательная не изменилась, очевидно, должны измениться методы и способы ее осуществления.

Общеизвестно, что формы, методы и способы реализации этой функции в музейной практике нарабатывались постепенно. Некоторые на сегодняшний день являются уже сложившимися и даже традиционными. Среди них можно выделить основные и опосредованные.

К основным методам можно отнести показ и такие его формы как постоянная экспозиция, временные стационарная или передвижная выставки, к способам – этикетаж и аннотации, буклеты, каталоги. К опосредованным – экскурсии и занятия, поскольку они осуществляются на основе уже построенных экспозиций.

К методам, освоенным в последние годы, можно отнести организацию различных праздников с использованием музейных экспозиций и фондовых предметов, способам – расширенный этикетаж.

В основе любой музейной экспозиции или выставки лежит концепция. Отличие выставочной концепции от экспозиционной в – степени ее востребованности в данный промежуток времени.

Выставочная работа, как никакая другая, позволяют найти и отработать способы и приемы реализации вышеуказанной функции на данном временном этапе. Что-то из наработанного за прошествием лет отсеется как временное, а что-то навсегда останется в арсенале выразительных средств.

Целью настоящего сообщения является стремление проанализировать опыт, полученный при решении концептуальных задач выставочной практики нашего музея в последние годы на примере показа произведений декоративно-прикладного и народного искусства в самостоятельных выставках.

За последние годы выставок прикладного искусства в музее строилось много. В силу вышеуказанных обстоятельств из их общего числа хотелось бы выделить три последних: «Русский быт и русские напитки» 1998 г., «Резьба по дереву А.В. Леонардова» (резные панно и круглая скульптура 2001 г. июль-ноябрь) и «Души моей узор» (вышивка и кружево в собрании музея) – открылась в апреле 2002 г. Кроме выставки Леонардова, остальные открыты и по сей день.

Все выставки демонстрировались в разных помещениях, наложивших естественный отпечаток на методы и способы подачи материала.

Первая выставка, о которой пойдет речь – «Русский быт и русские напитки».

Расположена она в помещении «Отдаточной палаты», которая в свое время была буфетной по отношению к соседней трапезной Белой палате.

Помещение невелико по размеру, значительно вытянутое, с окнами. Окна большие, их два. Одно почти полностью занимает южную стену, второе, примыкающее к нему – в восточной стене. В северной и западной стенах расположены входные двери. Простенки между окнами и дверями небольшие. Наибольшей протяженностью обладает восточная стена. Гладь западной стены испещрена нишами, которые в старину предположительно использовались, как буфеты. Теперь они превращены частично в витрины с подсветкой.

Концепция создания в этом помещении вышеуказанной выставки базировалась на следующих посылах:
а) Востребованность бытовой тематики на данном временном этапе.
б) Соответствие предметного наполнения выставки древнему назначению палаты.
г) Введение в содержание выставки интриги, повышающей ее притягательность.

Исходя из вышесказанного, для показа были выбраны различные сосуды, а также сопутствующие трапезе предметы, такие как скатерти, столешники, чайницы, сахарницы и т.п.

Для повышения заинтересованности в структуру выставки введены пространные тексты с рассказами о традиционных напитках, в том числе и таких, как вина и водка.

На момент создания выставки в обществе к напиткам был широкий интерес, вызванный появлением их обилия и разнообразия на прилавках магазинов в самой привлекательной и неожиданной формы сосудах.

Это и заставило сделать в структуре выставки нововведение. Речь идет о текстах, которые и пространственно занимают большое место, и несут такую же смысловую нагрузку, что и экспонаты. Они как бы компенсируют отсутствие самих напитков.

Вот это введение текстов, несущих ту же нагрузку, что и экспонаты, мы и выделяем в нашем сообщении об этой выставке (рис. 1).

Разбору подлежит вопрос о степени его оправданности и результативности.

При разрешении исходных задач серьезно встал вопрос о форме этикетажа. Должен ли он быть расширенным или нет, поскольку сосуды – это единственно подлинный материальный фонд, который мы демонстрируем.

В силу незначительной величины выставочного пространства и введения пространных текстов о напитках, мы решили все-таки отказаться от расширенного этикетажа, раскрывающего историю сосудов и назначение.

Предшествующий опыт показал, что сами сосуды в таком небольшом и проходном зале, как этот, не вызывали достаточного интереса. Речь идет о выставке, предшествующей указанной и расположенной в том же зале: «Народные промыслы Ростовского уезда». Там на подоконниках также была выставлена посуда.

Опыт работы ныне действующей выставки показал, что тексты читают и не просто читают, а иногда даже возвращаются, чтобы списать. В свою очередь их содержание вызывает более пристальный интерес собственно к сосудам, но порождает массу вопросов, например, о мерах, о назначении и особенностях их строения. Другими словами именно те вопросы, от раскрытия которых мы изначально отказались, в надежде на рассказ экскурсовода.

Ответы на них можно было бы напечатать в виде отдельной аннотации, но в этом случае, на наш взгляд, произошла бы перегрузка текстами.

Возможно, информационный голод можно было бы утолить с помощью небольшого буклета.

К открытию выставки был выпущен буклет с краткой историей напитков и некоторыми их рецептами. Указанные выше проблемы выявились в процессе эксплуатации.

Таким образом, в данном случае практика показала, что использовать эти метод и способ можно, но с учетом обязательной необходимости найти форму восполнения недостающей информации.

Следующая выставка – это «Резьба по дереву А.В. Леонардова» (резные панно и круглая скульптура 2001 г., июль-ноябрь).

Она располагалась на паперти бывшей церкви Одигитрии. Помещение было выбрано также не случайно. В основных залах церкви располагаются выставки резной культовой скульптуры (XVII-XIX вв.) и «Дерево в русском быту» (XVII-XIX вв.).

Помещение, как и в предыдущем случае очень узкое, вытянутое в длину, совсем лишенное окон, но с тремя дверями. Одной входной в восточном торце и двумя проходными в южной стене в соседние экспозиции.

Поэтому для панно были использованы стены, а скульптура размещалась на различной величины круглых подиумах, допускающих круговой обход.

В концепцию этой выставки входил не просто показ работ народного мастера, но по возможности, более широкое знакомство с его образным мышлением, через другие проявления его творческой личности поэзию и графику.

Бережное отношение к особенностям образного мышления нам представляется особенно важным, поскольку оно, это мышление, уникальное и индивидуальное, на наш взгляд ценно уже само по себе.

Возможно, когда-нибудь появятся методики, позволяющие продемонстрировать его особенности на уровне собственно работы мозга, а пока мы познаем его по наглядным результатам его деятельности, и, чем многограннее она, тем больше черпаем мы информации.

Особенно загадочным представляется творческий процесс народного или самодеятельного мастера. Если для познания процесса творения профессионала много дает знание полученной им школы, личности любимого преподавателя, то для самородного мастера этот опыт неприменим, и творческий процесс здесь выступает во всей своей первозданности.

Таким образом, для знакомства зрителю здесь предлагалась творческая личность самобытного мастера. Именно для зрителя необходимо было сделать творческие устремления автора более показательными и понятными.

Для реализации этой задачи было использовано поле этикетки, где вместе с обычной информацией были помещены графические изображения и цитаты из стихотворений автора (рис. 2). Выбор рисунков и стихотворных строк исходил из адекватности их образов, демонстрируемой пластике, но не из качества иллюстративности. Отбор был сделан экспозиционером, но, ознакомившись с этикетажем, автор не высказал возражений. Очень важна, на наш взгляд, была сгруппированность, компактность и адресность образной информации по отношению к демонстрируемым работам, дополнявшей конкретный пластический образ. Необходимо отметить большие возможности применения в этой области компьютерных технологий. Макеты этикеток были полностью смонтированы в нашем информационном отделе.

Практика показала, что этот прием сработал в нужном направлении. Книга отзывов пестрела записями, в которых зритель стремился поделиться с автором своими взглядами на жизнь, оставлял отзывы в стихах. Другими словами он, зритель, в первую очередь, воспринял личность художника и именно к этой личности обращался. Цель была достигнута.

В то же время сама этикетка, на наш взгляд, имела один недостаток. Необходимость соединить на относительно небольшом пространстве информацию об экспонате, стихи и рисунок привели к измельченности шрифта в стихотворных строках, что затрудняло их прочтение. В то же время, увеличение шрифта повлекло бы непременно выведение информации из понятия этикетки и превращение в нечто, не имеющее пока названия.

Третья выставка – «Души моей узор» (вышивка и кружево в собрании музея) расположена в 4-х залах второго этажа Красной палаты. Структура ее предусматривает три раздела: церковный, народный и светский. Церковный занимает два зала, народный – половину третьего зала, светский – полтора оставшихся. Небольшие по размеру помещения хоромного типа имеют высокие сводчатые потолки, большие глубокие окна и по своему образу мало соответствуют предметам вышеуказанной тематики. Помимо несоответствия залов среде бытования экспонатов, все они вынужденно помещались в довольно однообразные, жесткие по форме и мрачноватые витрины.

Чтобы повысить адаптацию предметов к месту и комфортность зрителя при их восприятии, в проемах окон были вывешены стекла с подходящими для каждого раздела контурными, напоминающими витражи изображениями: в культовом – церквей, народном – лубочных картинок (рис. 3), в светском – дореволюционных видов Ростова и окрестностей. Эти картины, обращенные к воображению посетителя, призваны были помочь ему дорисовать соответствующий образ.

Обращение к ассоциативной памяти вошло в музейную практику в последнее десятилетие. В этой области есть примеры озвучивания экспозиций, насыщения выставочного пространства соответствующими ароматами.

Этому же должно было способствовать введение в экспозицию дополнительного оборудования и атрибутов: аналоя с макетом книги в центре зала с церковными предметами и облачениями и сундука, как символа достатка, с такой же книгой на крышке в разделе народного искусства.

Одной из составляющих концептуальной задачи входило выявление роли женщины, как носительницы гармонии и домашнего уюта.

Решению ее должны были, в числе прочего, способствовать тексты, заключенные в макеты вышеуказанных книг. Тексты книги зала с культовыми предметами по замыслу должны были содержать изречения старцев о труде, о женских добродетелях, а также ксероксы с фотографий монахинь за вышиванием.

Тексты второй, помимо изображений святой Параскевы-Пятницы, лубочных картинок, должны были содержать выдержки из Домостроя и народные пословицы о роли женщины. Они призваны были оживить в посетителе дремлющие воспоминания об обычаях, народных мудрости и юморе. В конце книги было задумано поместить листы с предложением: вписать любую народную пословицу (рис. 4).

Помимо прочего, возможность полистать книги должна была отчасти утолить желание многих посетителей хоть что-то потрогать своими руками.

Вводя эти книги-макеты, мы, естественно, опасались неадекватной реакции, проявлений хулиганства. Предвидя такую возможность, мы постарались, чтобы любой из вложенных листов всегда можно было заменить.

Практика использования этих макетов показала, что случаев хулиганства практически нет. Перелистывают книги охотно.

В зале с церковными облачениями пришлось столкнуться с тем фактом, что, пролистав книгу, часть посетителей задавала вопросы смотрителям, ответы на которые были в развешанных на стенах аннотациях. Тогда пришла мысль дополнительно поместить тексты этих аннотаций и в книге. Теперь одновременно аннотации могли читать несколько человек, в том положении текста, которое кому предпочтительней.

В народном разделе мы были удивлены и обрадованы тому, с каким удовольствием народ вписывал пословицы. Причем вписывали все – и старые, и малые, и также иностранцы. Мы даже боялись перевода, вдруг это не пословицы? Но перевод показал, что это именно пословицы. Их было такое обилие, что мы решили выпустить буклет, что и было сделано. Буклет активно продавали все лето. Сейчас пословиц уже набралось на вкладыш в этот буклет, который мы также, очевидно, выпустим.

Пословицы эти разные, есть старинные в различных вариантах, есть обновленные, есть новоиспеченные, есть и озорные. В нашу задачу не входит их анализ – это дело филологов, если на то будет желание.

Но мы задумались: почему так охотно люди здесь останавливаются? На размышление навела одна группа детей среднего школьного возраста. Осмотрели экспозицию они бегло, довольно равнодушно, но у сундука с книгой все сели на пол, перечитали уже написанные пословицы и дружно начали вспоминать, какие знают они сами, а потом поднялись и ушли, не записав ни одной пословицы. Нам стало понятно, что дети просто устали. Устали ходить, устали от зрительного ряда и для них настоятельной была необходимость переключиться, что они и сделали с несомненной пользой для себя.

Вероятно, это обстоятельство движет и многими другими посетителями.

Кроме того, перечитывание вписанных пословиц дает чувство общности с народной мудростью, народным юмором, чувство преемственности, причастности и отчасти заменяет общение, поскольку в музейных залах, как известно, громко разговаривать нельзя.

А для нас, музейных работников, это тоже стало общением. Мы с удовольствием перечитываем новые пословицы и искренне радуемся каждой незнакомой.

Таким образом, подводя итоги вышесказанному, хотелось бы выделить ту большую роль, которая на нынешнем этапе должна отводиться выставочной информации и формам ее подачи. Практический опыт показал, что иногда она может занять место экспонатов, сделать нагляднее творческий процесс, будить ассоциативную память и стать средством более откровенного общения между музеем и посетителем.

Торговые связи г. Ростова Великого в первой половине XVII в. уже были предметом изучения1. В настоящее время автор анализирует торговую деятельность Ростовцев на рынке г. Твери во второй половине XVII в.

Древняя Тверь лежала на вводно-сухопутной дороге из Москвы в великий Новгород, от нее начиналось судоходное движение по Волге. В 1678 г. в городе насчитывалось 524 тяглых посадских дворов2, помимо дворов людей «иных чинов», что по меркам русского средневековья позволяет считать его большим городом. В нем было развито много производств: металлообрабатывающее, деревообрабатывающее, кожевенное, мыловаренное, кирпичное, полотняное, ювелирное и т.д. Город был центром церковной идеологии – в нем находилась резиденция тверского архиепископа. Тверские торговые люди вели не только обширную внутреннюю торговлю, но и постоянную торговлю с западноевропейскими купцами через Смоленск, великий Новгород, Ригу и Архангельский порт, о чем можно судить по составу их товаров, являемых на тверской рынок и на рынки других городов.

Для изучения интенсивности посещения Твери ростовскими торговцами, их количество и ассортимент их товаров в качестве источников привлекались тверские таможенные книги 7176 (1667/680, 7177 (1668/69) и 7183 (1674/75) гг., ранящиеся в РГАДА3. Эти книги уже использовались А.В. Демкиным, который на их основе дал краткую общую характеристику тверского рынка как одного из областных рынков России4.

Тверские таможенные книги содержат в себе богатейшую информацию о рыночных контактах этого центра верхневолжской торговли с другими городами России изучаемого времени. Например, Тверь посещали торговцы из 30 городов, не считая торговцев из сельских пунктов Тверского и других узлов. Наиболее прочные торговые связи у Твери были с соседними городами – Торжком и Осташковым, менее прочными – со Ржевом, Зубцовом и Старицей. Ежегодными постоянными контактами Тверь была связана с Москвой, Ярославлем, Ростовым Великим, Псковым, Великим Новгородом, Старой Руссой, Каргополем и Вологдой. Причем, предприниматели из Ростова по числу товарных явок в Тверь ежегодно занимали 4 место после тверичей, торжковцев и осташковцев. Эпизодические связи Твери наблюдались со Смоленском, Вязьмой, Мологой, Кашиным, Боровском, Вереей, Дмитровом, Переславль-Залесским и др. городами. По этим данным можно заключить, что Тверь во второй половине XVII в. Представляла для себя немаловажный пункт межобластного обмена и активно участвовала в формирующемся всероссийском товарном рынке.

Первое упоминание о посещении ростовцами г. Твери за XVII в. относится к 1619 г., когда полугодовой таможенной книгой для записи сбора пошлинных денег с иногородних торговцев была зафиксирована явка на продажу ростовца Мокея Андреева (30 марта) трех возов пшеницы. «Возовых и померных» пошлин с него было взято 8 алт5.

После таможенной реформы 1653 г. произошла унификация пошлинных сборов, когда с продавца стали брать лишь основную пошлину – рублевую с цены товара (по 5%). Изменилась и система таможенных записей. Во всех внутренних таможнях стали вести лишь одну общую приходную книгу сбора пошлин.

Сначала определим численность ростовских торговцев и число их явок на тверском рынке в каждом из 3-х сезонов. В 1667/68 гг. это число составило 9 чел. Они совершили 11 явок. Петр Григорьев совершил две явки – 2 февраля продал кипу хмеля за 6 руб., а 16 марта – «160 подъемов чесноку, 60 п. меду, 3 п. семени огурешного и 10 шуб бараньих (дубленных) на 147 руб. Это была самая большая явка ростовцев за все 3 сезона. Другой посадский человек из Ростова Микита Алферьев 22 сентября 1667 г. продал 90 подъемов чесноку и 10 четвериков луку на общую суму 48 руб., а 5 октября того же года – 15 возов луку крупного на 32 р.7 На возу помещалось от 15 до 20 п. или до 3 четвертей (по 6 п. в четверти до 1679 г., когда в четверти стало 8 п.), четверик содержал 0,75 п., в один подъем чеснока мог равняться от 1 до 2 п.

В 1668/69 гг. пять ростовских торговцев совершили пять явок. Причем в этом году торговали отменные в 7176 г. Григорий Никонов и Петр Григорьев. Возможно, это были отец и сын, ведущие раздельную торговлю.

В 1674/75 гг. шесть ростовцев совершили восемь явок на тверском рынке.

Две явки совершил Григорий Никонов – 2 декабря 1674 г. он продал 130 подъемов чеснока и 4 чети лука на сумму 72 р., а 5 марта 1675 г. – 18 подъемов чеснока и 8 возов лука на 20 руб.8 Другой ростовец Левон Ерофеев 1 сентября 1674 г. продал 120 подъемов чесноку и 2 чети лука на 60 руб., а 20 марта 1675 г. он продал 2 четверика чеснока, 6 возов лука и 3 холста на 18 руб.9 Отметим, что он же торговля в Твери в марте 1678 г., а ростовец Григорий Никонов зафиксировал всеми тремя тверскими таможенными книгами. Брат уже отмеченного Петра Григорьева – Иван также торговал в Твери в марте 1668 г. То же можно сказать и про брата Микиты Алферова – Григория, торговавшего в Твери в 1667 г., который торговал там же в сентябре 1674 г.

Таким образом, ростовцев, торгующих в Твери во втор. пол. XVII в., можно насчитать от пяти до девяти чел. Важно при этом обратить внимание на постоянное присутствие на рынке города торговцев из Ростова. Всего за три сезона в Твери торговало 16 ростовцев, один из них назван ростовским ямщиком (Левон Сергеев), хотя ростовский ям был упразднен в 20-х гг. XVII в. И в городе жили лишь потомки «отставленных» ямщиков. Остальные ростовцы были посадскими людьми.

Отметим, что в тверских таможенных книга приводились лишь имена и отчества торговцев и только в очень редких случаях – фамилии. Поэтому идентифицировать ростовских торговцев по сведениям тверских таможенных книг и по сведениям ростовской переписной книги 1678 г. на 100% не удалось. Этому обстоятельству мешало возможная неполнота переписи, наличие в переписи людей с одинаковыми именами и отчествами, а также наличие у ростовцев, кроме имен, еще и прозвищ, когда они в чужих городах называли себя то по имени, то по прозвищу, а перепись не всегда указывала их дополнительные прозвища. Кроме того, если в других городах торговали дети таких ростовцев, то они могли записываться в таможенных книгах, как по имени, так и по прозвищу своих отцов. Например, 5 сентября 1668 г. на тверском рынке Богдан Асеев продал 60 подъемов чеснока и 10 четвериков лука на 20 р.10 Ростовская перепись про него сообщает так: «в Никольской десятне во дворе Исайко, прозвище Богдашко Асеев сын Шолохов с детьми и внуками11. Та же перепись 1678 г. про ростовца торговца Григорья Васильева, торговавшего в Твери 18 февраля 1675 г. чесноком и луком на 20 р. сообщает, что он был бобылем (т.е. тяглец, обложенный минимальной податью) «в Пятницкой десятне во дворе бобыль Гришка Васильев сын Мищурин с сыном»12. Смерть некоторых ростовских торговцев до переписи 1678 г. также не способствовала их идентификации по указанным источникам.

В ассортименте товаров, привозимых ростовцами в Тверь на продажу, насчитывалось 11 наименований: головной (репчатый) лук, саженцы лука, головной чеснок, семена огурешные, хмель, шубы бараньи, орехи, мед, воск, войлоки и холсты. Явно преобладающим товаром был лук и чеснок. Только в трех явках ростовцев и лишь в 1668/69 гг., т.е. 12,5% из общих 24-х явок ростовцев не было лука или чеснока. (Тогда соответственно в явках были хмель, орехи и вместе мед и воск). В остальных явках трех изучаемых сезонов были только лук и чеснок (иногда один лук или один чеснок) – всего 14 явок или 58,3%, или лук и чеснок с другими товарами (всего 7 явок или 29,2%). Знаменитый ростовский головной лук обычно привозился россыпной (мелкий и крупный). Он измерялся четвериками, четвертями и возами. Если количества четвериков и четвертей перевести в пуды, то в 1667/68 гг. привоз лука составлял 667,5 п. (в подводе возу помещалось до 20 п.), то это будет 33 воза: в 1668/69 гг.– соответственно 415 п. (почти 21 воз.), а в 1674/75 гг. – 547 п. (почти 28 возов).

Цену ростовского лука на тверском рынке можно установить лишь для октября 1668 г., когда Микита Алферьев продал 15 возов лука крупного (самая большая партия в привозе за все три сезона) за 32 р., т.е. один воз (20 п.) стоил 1р. 4 алт. 2 ден. Стоимость всего привезенного в Тверь лука в этом году составляла 36 р. 15 алт. 4 ден.

О стоимости лука-саженца в источниках данных нет.

В трех явках ростовцев зафиксирован лук-саженец, который доставляли на 30 возах (600 п.).

Не менее знаменитый ростовский чеснок привозился или рассыпным, когда он измерялся четвериками и подводами (возами) и сплетенным в связки – подъемы. В 1667/68 гг. привоз чеснока в Тверь доходил до 625 п. (или 31 воз) по минимальной загрузке в 20 п. на воз принимая условно подъем в 1,5 п. или 13 подъемов на воз в 1668/69 гг. – до 210 п. (10,5 воза), в 1674/75 гг. – до 1029 п. (51,5) возов).

Самый большой завоз партии чеснока совершил 5 сентября 1674 г. ростовец Андрей Алферов – 220 подъемов в смешанной явке (вместе с луком и хмелем). По данным 1667 г. (за сентябрь месяц) ростовец Семен Степанов продал в Твери 50 подъемов чесноку за 23 р. Отсюда можно подсчитать, что подъем Чеснова оценивался в 15 алт. 2 ден. В 1674 г. ростовец Григорий Тельной продал 150 подъемов чеснока за 63 р., т.е. подъем оценивался ровно 14 алт. Конечно, цена чеснока зависела от его сорта и качества. Цена чеснока изменялась также по годам. Кроме того, мы не знаем точного веса одного подъема.

Из других ростовских товаров, кроме лука, указана стоимость хмеля – в 1668 г. в феврале 1 кипа хмеля стоила 6 р., а также орехов – в январе того же года – 3 воза орехов стоили 20 р.13

Общая цена всех ростовских товаров, проданных в Твери в 1667/68 гг. составляла 570 р., в 1668/69 гг. – 113 р. и в 1674/75 гг. – 402 р.

Поскольку количество ростовского чеснока давалась в разных мерах (четвериками, четвертями, подъемами и возами) и не всегда приводилась его цена за единицу измерения, нет возможности определить общую стоимость привоза этой огородной культуры в каждом из трех сезонов.

В 1667/69 гг. средняя стоимость проданного в Твери товара ростовцев составляла почти 14 р. В одной лавке (11 явках стоимость товара колебалась от 6 до 147 р.), в 1668/69 г. она составляла почти 11 р. (в 5 явках от 14 до 30 р.), а в 1674/75 г. – уже 17,5 р. (в 8 явках в от 18 до 123 р.), т.е. имела тенденцию к повышению стоимости и, следовательно, к увеличению привозимых товаров. В общем же по стоимости товаров можно отметить мелкотоварный характер ростовского привоза за счет дешевизны преобладающих агропродуктов – лука и чеснока.

Как правило, ростовцы доставляли свои товары в Тверь в осенне-зимнее и весеннее время (с начала сентября до конца апреля) и, очевидно, прямо из Ростова через Калязин и Кашин. На такой вывод нас натолкнуло следующее наблюдение. На тверском рынке заметно преобладание в течение 3-х сезонов более-менее постоянного состава ростовских торговцев, связанных родством. На других рынках в то же время, например, в Торжке и в Зарайске лук и чеснок продавали уже другие ростовские торговцы.

Все это свидетельствовало о том, что ростовские производители овощных культур, а также перекупщики и профессиональные торговцы, очевидно, уже к середине XVII в. поделили рынки знаменитого ростовского лука и чеснока и препятствовали появлению в местах их торговой деятельности своих конкурентов земляков-торговцев и предпринимателей из других городов, специализирующихся на продаже овощей.

Кроме своего основного продажного товара – лука и чеснока – ростовцы попутно торговали другими товарами, но в гораздо меньшем объеме.

Таким образом, изучение торговой деятельности Ростовцев на тверском рынке во второй половине XVII в. позволяет установить важные детали развивающегося товарного всероссийского рынка: определенность на товарную специализацию торговцев отдельных городов, выбор ими удобных пунктов торговли и времени проведения торговых операций, рассчитанность объема привозимых товарных масс и т.д.

  1. Булгаков М.Б. Торговые связи г. Ростова Великого в первой половине XVII в. // ИКРЗ. 1995. Ростов. 1996. С. 112-113.
  2. Водарский Я.Е. Численность и размещение посадского населения в России во второй половине XVII в. // Города феодальной России. М., 1966. С. 285.
  3. РГАДА. Ф. 137. Боярские и городские книги. Владимир, кн. 10. Тверь. Кн. I.
  4. Дамкин А.В. Тверь и Торжок как центры торговли второй половины XVII в. // Феодализм в России. М., 1987. С. 315-320.
  5. РГАДА. Ф. 231. Земский приказ, № 1210. Л. 5.
  6. Там же. Ф. 137. Владимир. Кн. 10. Л. 324. 329.
  7. Там же. Л. 373, 375.
  8. Там же. Тверь. Кн. I. Л. 10, 20.
  9. Там же. Л. 2, 2 об.
  10. Там же, Владимир. Кн. I. Л. 200.
  11. Ростов. Материалы для истории города XVII и XVIII столетий. М., 1984. С. 23.
  12. Там же. С. 23. РГАДА. Ф. 137. Тверь, Кн. I. Л. 18 об.
  13. РГАДА. Ф. 137. Владимир. Кн. 10. Л. 320, 324.

Предваряя разговор об изображении местночтимых ростовских святых, стоит сказать несколько слов о каноническом правиле Русской Православной Церкви, которое было заимствовано от Церкви Греческой1.

Один Господь знает участь, уготованную каждому усопшему. Но Церковь, которая здесь на земле, являясь «Столпом и утверждением истины» (1 Тим. 3, 15), ведает, что некоторые усопшие своим святым житием и подвигами достигли вечного блаженства и предстательствуют за род человеческий перед Престолом Вседержителя. «Слава святой жизни того или другого подвижника не умирала вместе с ним; благочестивый подвижник… становился предметом народного чествования, сначала, быть может, в сравнительно незначительном районе, который с течением времени мог расширяться. Таким образом, являлся культ святого. К нему постепенно присоединялись и церковные власти, прежде всего местные, затем иногда и центральные, соответственно с тем, как широко распространялся культ святого»2. Причисление Церковью того или иного усопшего к угодникам Божиим называется канонизацией3.

Исторически в Русской Православной Церкви святые по распространенности их почитания различаются: местночтимые и общецерковные.

Право канонизации общецерковных святых принадлежало и принадлежит митрополиту или Патриарху всея Руси при участии Собора русских иерархов.

К местночтимым святым относятся подвижники, которых почитают в обители, храме, в епархии. Право канонизации местнохрамовых и местноепархиальных святых принадлежало правящему архиерею, с ведома митрополита (Патриарха) всея Руси и могло ограничиваться устным благословением на почитание местного подвижника. Почитание местных подвижников могло начаться в обители по решению монастырских старцев, как началось почитание митрополита Филиппа в Соловецком монастыре, или преподобного Иосифа в его монастыре. Вероятнее всего, аналогично началось и почитание преподобного Иринарха в Ростовской Борисо-Глебской, что на Устье обители. Решение старцев позднее утверждалось местным архиереем.

Надо отметить, что почти все святые в Русской Православной Церкви сначала были местночтимыми, то есть, почитались первоначально в своих храмах, монастырях, городах, в епархии. Известность одних местночтимых святых возрастала, чествование их становилось общецерковным.

Перед общецерковным прославлением святого по благословению архиерея на месте собирались сведения подлинности чудес, происходивших при гробе почившего, часто удостоверение нетленности мощей его, составлялась Служба подвижнику, писалась икона, а также Житие, где рассказывалось и о чудесах и назначался день чествования святого (день его кончины и день обретения мощей, если это было).

Первоначально же память не канонизированных подвижников Церковь отмечала особым богослужением – панихидой. Церковная память – это народная память, и она давала материал к последующему общецерковному прославлению. Местное почитание в храмах, обителях, молитвенная память об упокоении подвижников часто были первым шагом к канонизации подвижника. К тому же на местах о подвижниках хранились устные и письменные предания, которые потом становились материалом к Житию.

Известны редкие случаи, когда после общецерковного прославления святых со временем их чествовали местно. Среди ростовских святых это произошло с благоверным князем Василием Константиновичем (Василько) и с архиепископом Феодором, которым в XIX в. пели панихиды.

Е. Голубинский местночтимых святых разделил на «местночтимых в теснейшем смысле слова, на местных в обширнейшем смысле слова»4. То есть, первым праздновали память только в самом месте их погребения (празднование в Борисо-Глебской обители блаженного Алексия Стефановича), вторым – празднование в епархии (празднование святителя Прохора, в схиме Трифона, которому явилась Толгская икона Божией Матери).

В XIX в. списки ростовских местночтимых святых были составлены по рукописным источникам и неоднократно публиковались. Сведения о местночтимых ростовских святых были представлены у архимандрита Леонида в книге «Святая Русь», в Списке, составленном священником Угличского Богоявленского женского монастыря К. Ярославским, опубликованном в 1887 г. в Ярославских епархиальных ведомостях, графом Михаилом Владимировичем Толстым, архимандритом Никодимом, Андреем Александровичем Титовым и рядом других авторов. Авторы выделяли угодников Божиих, имеющих как общецерковное прославление, так и местночтимых. Источником списков святых служили рукописные и печатные святцы и исторические указатели5.

На основе этих списков в 1964 г. решением Святейшего Патриарха Алексия и Священного Синода Русской Православной Церкви от 10 марта было установлено празднование Собора Ростово-Ярославских святых. Служба Собору Ростово-Ярославских святых составлена была митрополитом Никодимом (Ротовым, 1929-1978 гг.; в 1960-1963 гг. Никодим был епископом Ярославским и Ростовским). В списке Собора святых указаны и местночтимые ростовские святые.

Празднование Собора Ростово-Ярославских святых совпадает с днем памяти святителя Леонтия, епископа Ростовского (†1073)6. Почти у каждого местночтимого святого есть и свой день памяти, но все они вместе празднуются 23 мая ст./ст.

Характер почитания местночтимых святых и общецерковных святых одинаков: имена местночтимых святых могут звучать в общественных церковных молитвах, в их честь могут быть составлены службы, их изображения, если таковые есть, почитаются как иконы, почитаются и их места захоронения. Отличие их только в том, что чествование местночтимых подвижников происходит в одном месте, в обители, храме, епархии.

Конечно, изображения местночтимых святых было немного и в прежние времена, но они были. Изображения местночтимых ростовских святых, дошедшие до наших дней представляют исключительную иконографическую и историческую ценность.

К уникальным иконописным произведениям относится икона «Собор ростовских святых»7, где представлены ростовские Божии угодники общецерковно прославленные и местночтимые святые.

Размер иконы 53х44 см, техника: дерево, левкас, масло. По стилистическим особенностям создание иконы можно отнести ко второй половине-концу XIX в. Она только что прошла реставрацию. По наблюдению реставратора Юрия Михайловича Баранова, иконы была поновлена, очень деликатно, очевидно, в начале XX века. В основном был поновлен фон иконы, частично надписи были поновлены. Имена святых написаны киноварью, где есть место, имена написаны на фоне, где нет места – по внешней стороне вписаны в круг нимба.

Ростовские святые представлены стоящими, в центре – святитель Димитрий, по правую руку его – святители Леонтий, Игнатий, по левую – Исаия и Иаков. Слева над святителями в первом ряду изображены: Вассиан, архиепископ Ростовский, Григорий, архиепископ Ростовский, Кирилл, епископ, выше – Ефрем, епископ, Иоанн Ростовский, Авраамий, Исидор. Справа: епископы Прохор, Лука и Антоний, архиепископ ростовский. Выше Феодор епископ, еще выше – преподобные Иринарх, затворник Борисоглебский и Петр, царевич Ордынский, благоверный князь Василько.

Вверху, над святыми написаны иконы Спаса и две Богородичных иконы, Владимирская и Тихвинская. Владимирская и Тихвинская иконы Пресвятой Богородицы – чудотворные иконы Успенского собора и Рождества Богородицы женского монастыря города Ростова Великого. Таким образом, на иконе представлены все двенадцать ростовских святых и две самые чтимые чудотворные иконы Ростова. И здесь же представлены семь святых, которые не имели общецерковное прославление. Епископ Прохор имел епархиальное почитание, а другие шесть архиереев – почитались только в Ростове.

При обращении конкретно к самим архиереям, изображенным в иконе, возникает трудность в определении святых, так как среди ростовских владык местночтимых было два Кирилла, два Ефрема, два Вассиана. В ходе работы, сравнивая, какие святые встречаются во всех списках в XIX в., начале XX в. и в Соборе 1964 г. нами и был сделан выбор.

Надо сказать, что изображения местночтимых святителей уникально и изображения большинства из них – неизвестны. Конечно, это не означает, что их не было вообще. Вполне возможно, их образы встречались в иконописи. Вторая половина XIX в., когда публикуются списки святых, среди которых названы и местночтимые, это время пристального внимания к истории Руси, создание живописных исторических полотен, и, конечно, в иконописи, так же это явление должно было найти свое отражение.

До написания рассматриваемой иконы, некоторые образы ростовских святителей, представленные здесь, все-таки можно встретить в исторических сюжетах житийных икон.

Так, известно более 10 икон, где встречается образ Прохора (†1328; память 7 сентября), посвященного во епископа ростовского из архимандритов Ярославского Спасо-Преображенского монастыря в 1311 г. святителем Петром митрополитом. На ростовской кафедре Прохор был 16 лет, на покое поселился в Спасо-Преображенском монастыре, где принял схиму с именем Трифон8.

В историю духовной жизни Ростовской епархии епископ Прохор вошел событием 1314 г., когда ему было явление иконы Божией Матери на речке Толге. В собрании Ростовского музея хранится икона XVIII века с изображением явления иконы Божией Матери епископу Прохору, где он изображен на коленях перед иконой, расположенной на дереве9. Этот сюжет в иконах, видимо, распространен был в Ярославской епархии. Так же образ епископа Прохора можно видеть в иконах Толгской Пресвятой Богородицы со сказаниями. И подобные иконы были распространены в Ростово-Ярославской епархии, так, В.В. Горшкова обнаружила в собрании Ярославских музеев восемь икон10. Есть одна Толгская икона Пресвятой Богородицы со сказанием и в собрании Ростовского музея11. Самое раннее из дошедших до нас иконописное изображение епископа Прохора, представлено на иконе 1655 года из собрания Ярославского художественного музея12.

В собрании Ростовского музея епископ Прохор изображен в иконе кон. XVII в. «Преподобный Петр, царевич Ордынский в житии»13. Епископ представлен в последнем клейме иконы. Согласно Повести о Петре, царевиче Ордынском14, Крестный ход вместе с владыкой Прохором останавливает татарскую рать хана Ахмыла. В 1322 г. Ахмыл, посол золотоордынского хана Узбека с большим отрядом пришел на Русь. Никоновская летопись писала позднее: «...и много зла учиниша низовским градам, и Ярославль взяша и сожгоша, и много полона безчислено взят»15. Согласно тексту Повести, правнук преподобного Петра, царевича Ордынского Игнат заставил епископа Прохора выйти с крестным ходом и богатыми дарами навстречу Ахмылову войску. Возглавляют крестный ход владыка, он изображен на переднем плане.

Епископ Прохор изображен средних лет, с окладистой бородой с проседью. В иконе XIX в. борода короче, большой лоб, короткие волосы. Его облик можно уподобить святителю Николаю. Изображения местночтимых святых встречалось редко, и тем самым объясняется неустойчивость иконографических традиций.

Епископ Кирилл II (†1262, 21 мая и 21 марта). Хиротонисан 6 апреля 1231 г. из архимандритов Владимирского Рождественского монастыря; будучи архимандритом, освящал в Ростове собор и внес в него святые мощи святителя Леонтия, в бытность епископом богато украсил собор, о чем сообщает Лаврентьевская летопись16. В 1238 г., после битвы на Сити он отыскал тело великого князя Георгия Всеволодовича и привез в Ростов, позднее им было привезено и тело ростовского князя Василько. В 1253 г. в очередной поездке в Орду к хану Берке епископ Кирилл исцелил его сына, а при возвращении в Ростов с владыкой из Орды бежал племянник хана, которого Кирилл крестил в Ростове с именем Петр. Занимал ростовскую епископскую кафедру более 30 лет, письменные источники его называли блаженным и учительным. Погребен в Успенском соборе17.

Кроме иконы XIX в. нам известно еще одно иконописное изображение епископа Кирилла, в иконе Ростовского музея кон. XVII в. «Преподобный Петр, царевич Ордынский в житии»18. Ростовский епископ Кирилл изображен в четырех клеймах. 1. Ростовский епископ Кирилл в Орде исцеляет сына хана Беркая. 3. Царевич пришел с епископом Кириллом в Ростов. 5. Царевич в Ростове молит епископа Кирилла окрестить его. 6. Крещение царевича. Надпись: «И крести сего отрока святый владыка Кирилл и нарече ему имя Петр». К иконографическим особенностям можно отнести длинную заостренную бороду. На иконе XIX в. образ епископа Кирилла близок к его известным изображениям: короткие волосы с проседью, небольшой лоб, крупные глаза.

Из семи ростовских святителей местночтимых изображения пяти, кроме иконы XIX в., нам неизвестны.

В XII в. жил епископ Лука, он преставился в 1189 г. В Примечаниях А.А. Титова к Летописи о ростовских архиереях сообщается, что на Ростовскую кафедру он возведен из Киева из Спасского, что на Берестове монастыря в 1185 г. «Муж зело кроток и смирен, любезен, благ и милостив и богоугодное житие имеяй»19. Преставился во Владимире, где и погребен в соборной церкви. Память 10 ноября. Кроме этой иконы изображения епископа Луки нам неизвестны. На иконе XIX в. у святителя Луки короткие темные волосы, короткая заостренная темная борода.

Епископ Антоний († 1336; память 9 ноября и 17 января). О нем мало, что известно. Епископский сан принял от Феогноста, митрополита московского в 1328 году, был миротворцем в раздорах ростовских князей Феодора и Константина Васильевичей, помогал великому князю Ивану Калите в присоединении уделов ростовских князей20. Святитель Антоний на иконе XIX века изображен в митре, впалые щеки, глаза некрупные. Волосы русые с проседью прядями спускаются на плечи, борода небольшая слегка суженная.

19 лет управлял Ростовской кафедрой епископ Григорий (†1416; память 3 мая)21. Он возведен на кафедру из игуменов Вологодского Спасо-Каменного монастыря в 1393 г. В 1397 г. освящал в Великом Устюге Успенский собор. В 1408 г. 21 июня в Ростове был огромный пожар, при котором очень пострадал Успенский собор. Архиепископ Григорий «не пощадив имения своего» поправил стены и своды, намостил церковь «дсками каменными и свинцовыми дсками лоб и комары большие покры». Собор был освящен архиепископом Григорием 1 октября 1411 г. «Людие дивяхуся, яко вборзе тако сделана была церковь»22 – писали Летописи. Епископ Григорий в 1412 г. в Москве в Доргомилове построил каменную церковь Благовещения Пресвятой Богородицы. Святитель много способствовал примирению враждующих ростовских князей. Рукописные святцы его называли Премудрым. Так же он назван и в Соборе Ростовских святых 1964 г. На иконе XIX в. святитель Григорий представлен в митре, у него широкое с крупными чертами лицо. Короткие каштановые волосы, небольшая окладистая борода чуть тронутая сединой.

Архиепископ Ефрем († 1454; память 27 марта), управлял Ростовской кафедрой 26 лет. Был поставлен во епископа митрополитом Фотием в 1427 г., через двадцать два года управления Ростовской кафедрой наречен архиепископом, присутствовал на соборе против Исидора митрополита, участвовал в обличительном послании святителей русских к Шемяке, в 1448 г. председательствовал на московском соборе, избравшем митрополита святого Иону. Из ростовской истории: он основал в Ростове Троице-Сергиев Варницкий монастырь в 1427 г. при самом вступлении на Ростовскую кафедру23. На иконе XIX в. у святителя Ефрема широкое лицо, крупные губы, короткая широкая борода, волосы редкими седыми прядями спускаются на плечи.

Вассиан (Рыло, † 23 марта 1481 г. Память 23 марта), архиепископ Ростовский, Ярославский и Белозерский (1467-1481), крупный церковный деятель, публицист24. Дата и место монашеского пострига неизвестны, не исключено, что начальная монашеская деятельность Вассиана проходила в Троице-Сергиевском монастыре, где с 1455 года Вассиан был игуменом. С 1466 г. Вассиан – архимандрит в Московском Ново-Спасском монастыре. В 1467 г. рукоположен в архиепископы Ростовские митрополитом Филиппом. Ростовскую кафедру Вассиан возглавлял около 14 лет, с 1467 по 1481 гг. Значительную часть времени Вассиан проводил в Москве, как иерарх одной из крупнейшей епархий, он участвует во всех важных событиях духовной и политической жизни Руси. Вассиан был тесно связан с великокняжеской властью, Летописи сообщают, что Вассиан был духовником великого князя Иоанна III Васильевича25. Очевидно, не без помощи Вассиана в 1474 г. великий князь Иоанн приобретает вторую часть Ростова, тем самым Ростовское княжество окончательно было присоединено к Москве. Вассиан со специальной миссией от великого князя ездил в Западную Русь, убеждая местное духовенство подчиниться московскому митрополиту. В 1479 г. 4 апреля вместе с игуменом Паисием Вассиан крестил сына великого князя Иоанна III Василия в Троице-Сергиевом монастыре. В 1480 г. Вассиан пишет великому князю Иоанну свое знаменитое Послание на Угру, где настаивает «крепко стояти за православное христианство и за свое отечество противу безбожному бесерменству»26. С именем архиепископа Вассиана связано создание замечательных художественных произведений. В бытность игуменом Троице-Сергиева монастыря был заказчиком выдающихся произведений прикладного искусства: иконы-складня, ковчега-мощевика, креста, выполненных мастером Амвросием (сейчас они хранятся в музее Сергиева Посада). В 1481 г. по заказу Вассиана были написаны иконы для иконостаса Московского Успенского собора, для создания которых ростовский владыка пригласил иконописцев Дионисия, попа Тимофея, Ярца и Коню. В Ростове в 1473 г. на своем дворе Вассиан освятил храм пророка Иоанна Предтечи, в 1475 г. построил колокольню.

Архиеписком Вассиан, подражая московским событиям в прославлении святынь, в ростовском кафедральном Успенском соборе, проявлял заботу об умножении и особом почитании своих святынь. В 1474 г. в Ростове с великим торжеством перенес святые мощи епископа Исайи, открытые в 1164 г., из прежнего в новый гроб в Успенском соборе. В 1474-1480-е гг. ростовский владыки общецерковно прославил мощи святителя Игнатия. В эти годы определяются дни празднования ростовских святителей, возникают новые редакции их Жития, украшаются их гробницы, очевидно, при участии архиепископа Вассиана и, именно, в это время, устанавливается праздник трем ростовским святителям, написан им Канон, создается иконография трех ростовских святителей Леонтия, Исайи, Игнатия, самая распространенная в последующие века и определившая особенности изображения Собора ростовских святых27. Очевидно, в эти же годы в Ростов была принесена Владимирская икона Божией Матери, список с чудотворной иконы Владимирской Богоматери Московского Успенского собора, которая в дальнейшем стала святыней Ростова28. Спасский, исследователь русского литургического творчества, предполагает участие архиепископ Вассиана в создании Службы Владимирской иконе Пресвятой Богородицы, принесенной окончательно в Москву из Владимира в 1480 г. в связи с угрозой нашествия войск Ахмата29. Погребен архиепископ Вассиан в Ростовском Успенском соборе.

В иконе XIX в. Вассиан изображен с Евангелием на покровенной руке и именословным благословением. Продолговатое лицо с широко поставленными глазами, седые волосы с прямым пробором, прядями лежат на плечах, борода седая длинная.

Отдельной темой в иконе ХIX в. звучат изображения епископа Феодора и благоверного князя Василько. Известно два святых ростовских архиереев с именем Феодор и оба прославлены общецерковно: епископ Феодор, основавший Ростовскую кафедру в 991/2 гг. и архиепископ Феодор, племянник преподобного Сергия Радонежского. В иконе, в написании сана обозначено «епископ», но иконография архиепископа Феодора и епископа Феодора известны, они отличаются друг от друга видом бороды30, что позволяет нам говорить об изображении, что на иконе XIX в. представлен архиепископ Феодор.

На первый взгляд, кажется, что к нашей теме – изображение местно чтимых святых, Феодор, общецерковно прославленный в XV в., не имеет значение. Но согласно архивным документам, архиепископу Феодору и благоверному князю Василько в XIX в. в Успенском соборе, где они почивают, было празднование как подвижникам благочестия, т.е. им в день памяти пели панихиды31. Протоиереи Успенского собора неоднократно обращались о возобновлении общецерковной памяти святых, причем в обосновании использовали печатные научные работы В.О. Ключевского и Е.Е. Голубинского. Таким образом, архиепископ Феодор и князь Василько здесь в иконе, созданной в XIX в., изображаются как местно чтимые святые.

Архиепископ ростовский Феодор принадлежал к поколению замечательных русских подвижников XIV в. Местное почитание было сразу же после смерти. В месяцесловах XV в. имя Феодора – архиепископа Ростовского упоминалось рядом со святыми Петром и Алексием, митрополитами московскими32. Почитание его было по неизвестным причинам прервано в XIX в., по ходатайству ростовцев возобновлено 27-28 ноября 1912 г. Первое торжество прославления Феодора после забвения было совершено в Ростовском Успенском соборе архиепископом Ярославским и Ростовским Тихоном (Беллавиным) и епископом Угличским Иосифом (Петровых)33. Благоверному князю Василько общецерковная память была возобновлена 4 марта 1909 г. архиепископом Ярославским и Ростовским Тихоном (Беллавиным).

Конечно, хотелось бы знать, какими иконографическими источниками при изображении местночтимых святых пользовался иконописец XIX в. Судя по изображениям ростовских святых общецерковно прославленных, иконописец знал их иконографии, здесь только не совпадает иконография блаженного Иоанна Власатого, прозванного в Ростове Милостивым.

Конечно, такая икона с изображением всех ростовских святых и святых местночтимых – заказная. Состав Собора ростовских святых был определен заказчиком. Из 19 святых, представленных на иконе – 12 святителей. Местночтимые святые здесь представлены только святители, хотя в ростовской духовной жизни местночтимыми были и другие чины. Ростов, как епархиальный центр имел свои традиции в почитании святителей. Святитель Леонтий Ростовский – один из первых канонизированный епископов и последний – святитель Димитрий, митрополит Ростовский. Он здесь в центре, вместо традиционного изображения святителя Леонтия – дань особой почитаемости в XIX в. святителя Димитрия Ростовского. Святость святителей как предстоятелей Церкви есть прежде всего выражение святости самой Церкви как тела Христова. Вместе с тем епископ соединяет в себе церковную общину, предстательствует за нее перед Богом.

Над созданием иконы работал опытный иконописец. Сама икона выполнена с большим вниманием и тщательностью. Образы святых написаны на золоте. Личное написано в переходной манере от традиционной иконописной техники к светотеневой живописи. В написании ликов нет иконописной условности, есть попытка передать индивидуальность, некоторую портретность изображенных – в этом сказывается влияние реалистической живописи. При этом лики имеют просветленность, характерную для иконописи. Икона богато и тщательно прочеканена по левкасу. Тонкой филигранной чеканкой различной техники выполнен орнамент на одеждах святых, на внешней стороне нимбов. Поля иконы покрыты орнаментом, так же прочеканенным и расцвеченным холодными эмалями. Такое внимательное и тщательно продуманное художественное решение иконописного образа Собора ростовских святых дает нам основание думать, что подобный, внимательный подход был и в иконографическом решении местночтимых святых. Но даже, если какие-то местночтимые святые изображены впервые, то сегодня для нас это уже исторические образы и иконография их насчитывает более ста лет. Именно, образы ростовских местночтимых святых делают икону уникальной.

  1. Голубинский Е. История канонизации святых в Русской Церкви. Издание второе, исправленное и дополненное. М., 1903. С. 11-39; Канонизация святых. Поместный Собор Русской Православной Церкви, посвященный юбилею 1000-летия Крещения Руси. Троице-Сергиева Лавра 6-9 июня 1988 г. Издание Московского Патриархата. М., 1989.
  2. Темниковский Е. К вопросу о канонизации святых. Ярославль, 1903. С. 4.
  3. Цыпин В., протоиерей. Церковное право. М., 1994. С. 332-337.
  4. Голубинский Е. Указ. соч. С. 41.
  5. Ярославский К., свящ. Список угодников Божиих и других лиц, подвизавшихся в пределах Ярославской епархии и упоминаемых в разных печатных и рукописных святцах и исторических указателях // ЯЕВ, 1887. Часть неофиц. Стб. 318-320, 357-360; Летописец о ростовских архиереях. С примечаниями члена корреспондента А.А. Титова. СПб., 1890; Никодим, архимандрит. Русские святые и подвижники благочестия, подвизавшиеся и чтимые в пределах нынешней Ярославской епархии. Не канонизированные, по рукописным святцам значащиеся в месяцеслове святых, Ярославские иерархи // ЯЕВ, 1903. Часть неофиц., С. 100-102; 544- 552; 694-697; 717-722; Толстой М.В., граф. Жизнеописания угодников Божиих, живших в пределах нынешней Ярославской епархии. Ярославль, 1905.
  6. Минея, месяц май. Собор Ростово-Ярославских святых впервые опубликован в Журнале Московской Патриархии, 1969, № 10. С. 87-95.
  7. Икона находится в церкви Толгской иконы Пресвятой Богородицы г. Ростова.
  8. Сведения о ростовских архиереях см.: Летописец о Ростовских архиереях. С примечаниями члена-корреспондента А.а. Титова. Спб., 1890. С. 10. (далее – Летописец).
  9. Инв. № И-363. Размеры 30,5х26 см.
  10. Горшкова В.В. Иконы Толгской Богоматери со «сказанием» в музейных коллекциях Ярославля // Сообщения Ростовского музея. Выпуск V. Ростов. 1993. С. 92-101.
  11. Инв. № И-855, Размеры 108х73 см.
  12. Масленицын С.И. Ярославская иконопись. М., 1983. Илл. 43.
  13. Инв. № И-940. Размеры 154х96,4 см.
  14. Древнерусские предания (XI-XVI вв.). М., 1982. С. 142-146.
  15. ПСРЛ. Никоновская летопись. Т. X. СПб, 1885. С. 188
  16. ПСРЛ. Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб., 1872. С. 435.
  17. Летописец. С. 8-9.
  18. Инв.№ И-940.
  19. Летописец. С. 4.
  20. Летописец. С. 11.
  21. Летописец. С. 13-14.
  22. Летописец. С. 14.
  23. Летописец. С. 14-15.
  24. Летописец. С. 15-16.
  25. ПСРЛ. Т. VIII. СПб., 1859. С. 206.
  26. Макарий (Булгаков), митрополит. История Русской Церкви. Кн. IV. Ч. 2. М., 1996. С. 27-28.
  27. Вахрина В.И. Икона ростовских святителей Леонтия, Исаии, Игнатия. К истории иконографии ростовских святых // Искусство христианского мира. Сборник статей. Выпуск V. 2001. С. 111-126.
  28. Вахрина В.И. К истории почитания чудотворной Владимирской-Ростовской иконы Пресвятой Богородицы в Успенском соборе Ростова Великого // Искусство христианского мира. Сборник статей. Выпуск VI. С. 197-214.
  29. Спасский Ф.Г. Русское литургическое творчество (по современным минеям). Париж, 1956. С. 133-134.
  30. Об особенности иконографии епископа Феодора и архиепископа Феодора см. подробнее: Вахрина В.И. Икона XVII в. Феодор, архиепископ Ростовский из собрания ГМЗРК // ПКНО.1994. М., 1996. С. 176-180.
  31. ГМЗРК. А-1527. Л.. 48, 48 об, 49, 49 об., 45 об., 46.
  32. Васильев В. История канонизации русских святых. М., 1893. С. 114.
  33. ГМЗРК. А-195. Л. 45-49.

На протяжении двух десятилетий, с середины 40-х до середины 60-х гг. XIX в., архимандрит Поликарп являлся настоятелем Спасо-Яковлевского монастыря. Непосредственно перед тем, как обосноваться в Ростове и встать во главе Яковлевской обители, он около года провел в Петербурге на череде священнослужения. Петербургскому периоду его жизни посвящена настоящая работа. Документальной основой для нее стали письма Поликарпа, собственноручно написанные им в столице и адресованные его матери.

Архимандрит Поликарп родился в 1793 г. в Ярославле в семье священника кафедрального Успенского собора Петра Соснина1, при крещении был назван Павлом. Он получил хорошее образование и, после успешного завершения курса Ярославской духовной семинарии, в октябре 1817 г. был произведен в священники. Десять лет Павел служил в церкви Николая Чудотворца Никольского погоста у Иисусова Креста, что в Ростовском уезде, затем два с половиной года прожил в Ростове, будучи настоятелем Покровского храма. В 1830 г., в возрасте 37 лет, он принял монашеский постриг с наречением имени Поликарп2. Некоторое время провел в Астраханской епархии, где возглавлял семинарию и занимался преподавательской деятельностью. Осенью 1836 г. иеромонах Поликарп получил назначение во Владимирскую епархию и стал ректором Владимирской семинарии. В конце того же года он был удостоен сана архимандрита и произведен в настоятели Переславского Троице-Данилова монастыря3.

31 января 1845 г. синодальным указом архимандрит Поликарп был вызван в Санкт-Петербург на череду священнослужения, продолжавшуюся до 20 февраля 1846 г.4 Спустя год, в марте 1847 г. он был переведен в Ярославскую епархию и поставлен настоятелем Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря5. После двадцатилетнего управления этой обителью, в 1867 г., архимандрит Поликарп был освобожден от настоятельской должности и оставлен в братстве на покое. 18 ноября 1868 г., в возрасте 75 лет, он скончался и был похоронен здесь же, около южной стены Зачатиевского собора6.

К настоящему времени в РГАДА, в фонде Спасо-Яковлевского монастыря, выявлены десять писем архимандрита Поликарпа к его матери, Марии Николаевне Сосниной7. Они датированы периодом с 20 марта по 17 декабря 1845 г. и относятся ко времени пребывания Поликарпа, тогда еще настоятеля Переславского монастыря и ректора Владимирской семинарии, в Петербурге. Тексты трех писем: от 10 апреля, 17 мая и 17 декабря 1845 г. опубликованы в приложении к настоящей работе. Судя по всему, сохранились не все письма Поликарпа, относящиеся ко времени его петербургской жизни. Видимо, не уцелели, во всяком случае, пока не найдены ответные письма матери к сыну.

Письма Поликарпа довольно объемны и весьма интересны, их в равной степени отличает и богатство содержания, и живость изложения материала. Поражает его внимательное и заботливое отношение к матери: он интересуется ее самочувствием и настроением, заботится о том, чтобы она не ощущала недостатка в деньгах, принимает деятельное участие в решении ее насущных проблем. Каждое письмо начинается обращением «Милостивейшая Государыня, Матушка Марья Николаевна!», а заканчивается словами «остаюсь с сыновнею преданностию и почитанием» или «с совершенною преданностию и послушанием». Строки пронизаны сыновней любовью, искренней привязанностью и глубоким уважением к матери.

Письма полны редких подробностей и любопытных замечаний, что впрочем, легко объяснимо – Поликарп старался превратить их в интересное и увлекательное чтение для матери. Благодаря данной особенности, они становятся ценным источником для характеристики церковного быта северной столицы, менталитета представителей духовной иерархии, нравов православной среды.

Попытаемся, насколько позволяют эти письма, рассмотреть, каким оказался для архимандрита Поликарпа год его пребывания в столице.

Путешествие из Переславля в Петербург для настоятеля Данилова монастыря, началось 27 февраля 1845 г. Первая большая остановка была сделана в Троице-Сергиевой лавре, где Поликарп встретился с лаврским наместником, увиделся с ректором и с инспектором духовной академии. В ночь на 2 марта он прибыл в Москву, где намеревался посетить митрополита Филарета, однако, по его собственным словам: «принят быть по утру не мог, но оставаться на целой день в Москве мне не хотелось, почему я чрез час и отправился в путь свой дальнейший». По замечанию архимандрита, «дорога была весьма дурна до Вышняго Волочка, а от толе до самаго Петербурга уже была дорога очень хорошая. Ни в Твери, ни в Новгороде ни к кому не ходил, поспешая к своему назначенному месту»8.

В Петербург архимандрит Поликарп прибыл 8 марта, в четверг, в седьмом часу вечера. Таким образом, дорога до столицы заняла у него десять дней. Разместился он в Александро-Невской лавре, где останавливались все архиереи и архимандриты, вызываемые на годичное пребывание в столицу. Уже на следующий день после приезда Поликарп был представлен петербургскому митрополиту Ионе, чья резиденция располагалась здесь же, лавре, а потом, получив казенную карету, отправился наносить визиты прочим членам Синода. Как он с гордостью сообщал матери: все «принимали меня весьма хорошо. 12-го марта во 2-м часу по полудни являлся я в полное присутствие Св. Синода, и с этого дня начата считаться новая моя здесь служба»9.

Обязанности архимандрита Поликарпа, как и прочих монастырских настоятелей, вызываемых в Петербург, были довольно разнообразны, но, в целом, необременительны. Они сводились к участию в торжественных архиерейских священнослужениях, членству в Петербургской духовной консистории, подготовке и чтению проповедей. По собственному признанию Поликарпа, «трудов мне здесь, хотя довольно немало, но в сравнении с владимирскими много легче и безопаснее со стороны ответственности»10.

Уже через неделю после приезда в столицу, Поликарп в первый раз был определен к священнослужению в Казанском соборе: «14 марта, в среду 3-й недели поста я назначен был в 1-й раз к служению в Казанском соборе с Преосв. Викарным по случаю окончания выборов Дворянских по Спбургской Губернии и был приглашен к столу, которой бывает в сем случае от царя и где сидело более 200 особ. 17 марта опять было торжественное служение с другим викарием Ректором Академии Епископом Афанасием»11.

Со 2 апреля 1845 г. архимандрит Поликарп был введен в должность присутствующего Петербургской духовной консистории. Как он писал, «почти каждодневно хожу в Спбургскую консисторию … Присутствия бывают здесь продолжительны, иногда до четырех часов»12. Осенью он возглавил деятельность консистории, став «первоприсутствующим», о чем с гордостью сообщил матери в письме от 24 октября: «Трудов не мало, кажется, еще прибудет дел. Консистории здесь две, из которых в одной я присутствую первым. Бывши во Владимире я мало занимался консисторскими делами, а здесь привелось приняться вполне, и бывают нередко дела довольно трудныя, и иногда беру к себе домой на ночь. В Консисторию хожу почти каждый день»13.

К столичным обязанностям архимандрита Поликарпа относилось, также его членство в комитете по подготовке к открытию в Петербурге Воскресенского Новодевичьего женского монастыря. В письмах к матери он нередко вспоминал о своем участии в этом деле, сообщая ей те или иные новости о новой обители: «Монастырь будет первоклассной и общежительной, монахинь и послушниц будет до ста человек. Игумения уже назначена, но еще не посвящена за отсутствием из Спбурга Митрополита по Епархии. Кельи для нее и для нескольких монахинь уже отделаны и меблированы не только прилично, но даже роскошно; теперь помещено доколе в назначенном для монастыря доме около 20 монахинь и белиц, и служба производиться будет в домовой церкви, которая уже и отделана. Здесь все недолго – были бы деньги»14.

В целом же, пребывание в столице обогащало Поликарпа новыми впечатлениями. Вот как он об этом рассказывал в одном из своих первых писем: «Невиданные прежде мною весма многие предметы чрезвычайно меня занимают. 22 марта удостоился быть в Св. Синоде при наречении одного Архимандрита в Архиерея, а 25-го в день Благовещения, – при его посвящении, бывшем в Лавре, при чем было семь Архиереев, десять Архимандритов и вся Лаврская Братия. Собрание народу было премногочисленное. После литургии … дан был для духовных и светских особ великолепные обед, где обедали больше 80 лиц, и которой стоил, думаю, не менее тысячи рублей серебром»15.

Из писем архимандрита Поликарпа можно составить представление об условиях проживания духовных персон, вызывавшихся в Петербург. Приезжие размещались в Александро-Невской лавре, каждому предоставлялись отдельные апартаменты. Поликарпу поначалу не повезло – несколько месяцев он был вынужден делить кельи со своим предшественником, который не мог вернуться домой ранее наступления лета, и это обстоятельство их обоих весьма стесняло.

Пищу приезжие настоятели получали из монастырской трапезы, с условием последующего расчета. В одном из писем архимандрит Поликарп отмечал: «Касательно стола своего терпим иногда затруднения и недостатки. Хотя получаем порцию из Лаврской трапезы с платою денег, но пища иногда бывает скудна и плоха, иногда отпустят недостаточно, а ужина и никогда не бывает … Запасов почти никаких иметь нельзя, потому что ни хранить нет места, ни приготовлять из них кушенья негде. Дров также берем у эконома Лавры под особый щот, коих исходит немало, ибо комнаты не малы, и положить их негде, кроме общих сеней, отчего иногда и поворовывают»16.

Архимандрит Поликарп привез с собой в Петербург повара и келейника, но повара за ненадобностью вскоре отпустил назад, и вместо него вызвал к себе второго келейника, опасаясь за сохранность своего имущества в лавре. Как он сам писал, «ожидаю к себе другаго послушника, а с одним прожить здесь никак невозможно, даже нельзя оставить комнат без человека, а закрыть замком и уходить куда-либо столь опасно, что почти никто так не делают здесь и лаврские монахи»17.

Столичная жизнь требовала немалых расходов. Вот что об этом архимандрит Поликарп сообщал матери в своем майском письме: из лавры «в самый город выезжаю редко, потому что дорого, так что почти менее целковаго нельзя извощика найти, а пешком ходить неприлично. Расходы на другие предметы также очень велики; видно этот год мне не дешев придется»18.

В июне Поликарп простыл и, по собственному признанию, «более двух недель находился болен жестокою простудною лихорадкою … Пролечил, … думаю, до ста рублей, лекарь ездил иногда по два раза в день»19. Впрочем, в том же письме он сообщил матери о своем выздоровлении и утешал тем, что «Петербург – такой город, что редкой из новоприезжающих не испытает перемены здоровья, от климата ли, от воды ли, или от чего другаго»20.

Как бы то ни было, в феврале 1846 г., по истечении годичного срока со времени прибытия в Петербурге, архимандрит Поликарп покинул столицу и вернулся к своим прежним обязанностям владимирского ректора и даниловского настоятеля. Следует подчеркнуть, что годовое пребывание в Петербурге имело для него весьма важные последствия и круто изменило его судьбу. Ведь всего через год после возвращения из столицы, архимандрит Поликарп получил значительное повышение – был переведен в Ростов и стал во главе одного из известнейших монастырей России – ставропигиального Спасо-Яковлевского монастыря, явившегося последним местом его служения.

  1. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 2. Д. 83. Л. 36 об.
  2. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 409. Л. 2 об.-3.
  3. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 409. Л. 4 об.-5.
  4. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 409. Л. 5 об.-6.
  5. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 409. Л. 6 об.-7.
  6. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1530. Л. 1.
  7. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 1-19 об.
  8. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 18 об.
  9. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 19.
  10. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 7.
  11. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 19 об.
  12. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 14, 11.
  13. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 3 об.
  14. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 7-7 об.
  15. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 17-17 об.
  16. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 4 об.
  17. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 14 об.
  18. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 114-4 об.
  19. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 11.
  20. РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 9.
Приложение

1845 г., 10 апреля. Письмо архимандрита Поликарпа матери.

«Милостивейшая Государыня Матушка Марья Николаевна.
Поздравляю Вас со светлым праздником пасхи и желаю, дабы Господь сподобил Вас сретить и провести оный со утешением и душевным спокойствием. Знаю, что нынешний праздник не может принести Вам того утешения, какое находили вы во Владимире, ибо вы привыкли к тишине и уединению, а теперь обстоятельства привели проводить оный в кругу немалаго семейства, хотя и роднаго, но по старости и дряхлости вашей не могущаго всегда согласоваться с вашим характером и привычками. Соображая все это, хочу посоветовать Вам, к Вашему утешению и успокоению, и никак не к обиде семейства братца Александра Петровича, не лучше ли будет, когда братец будет отправлять в Ярославль после Пасхи своего Николаши, отправиться с ним и Вам, и в Ярославле, как городе родном, найти себе для квартиры где нибудь отдельный уголок и вместе с Марьей Петровной пожить до моего из Спбурга возврата во Владимир, или до другой какой-либо перемены обстоятельств. Об этом я сею же почтою пишу и в Ярославль к дядюшке О. Протоиерею Александру Николаевичу. Для нанятия квартиры и на другия потребы для вас на имя его я велел своему казначею выслать 50 р. асс., которых вам на первой раз будет надолго. Все это прописываю по этой почте и в Вятку к брату Преосв. Неофиту. Ваше письмо ко мне, писанное от 28 марта, я получил 4-го Апреля, но при чтении в некоторых местах не разобрал слов. О своем пребывании в Спбурге уведомляю вас, что оно довольно спокойно, только не совсем удобно по причине помещения в одних комнатах с о. ректором Астраханским, но он на Фоминой неделе непременно отправится опять в Астрахань. С ним я думаю отпустить своего повара Павла. Здесь мне нужен не повар, а просто кто-нибудь, но с одним Николаем остаться также никак нельзя. Почему хочу вытребовать вместо Павла кого-нибудь другаго и хорошо бы из послушников. Климат здешний и вода досель не производили на меня (Слава Богу) никакого вреднаго влияния, как нередко случается с новоприезжими. Выездов в самый город мало имею, кроме обязанностей службы, как по неудобству найма лошадей, так и по начинающейся здесь сырой и непостоянной погоде. Невиданные прежде мною весма многие предметы чрезвычайно меня занимают. 22 марта удостоился быть в Св. Синоде при наречении одного Архимандрита в Архиерея, а 25-го в день Благовещения, при его посвящении, бывшем в Лавре, при чем было семь Архиереев, десять Архимандритов и вся Лаврская Братия. Собрание народу было премногочисленное. После литургии, как по сему случаю, так и по случаю пожалованнаго Митрополиту Антонию Ордена Св. Андрея Первозваннаго, дан был для духовных и светских особ великолепные обед, где обедали больше 80 лиц, и которой стоил, думаю, не менее тысячи рублей серебром. Теперь озабочиваюсь приготовлением проповеди на 21-е апреля, которую должен представить, по крайней мере, на страстной неделе. Со 2-го апреля я введен в должность присутствующаго Спбургской Консистории, каковая обязанность здесь, как говорят, довольно нелегка. По окончании сочинения проповеди займусь писанием писем: к Преосв. Парфению, к Преосв. Неофиту, к Ростовскому О. Архимандриту, к дядюшке О. Протоиерею в Ярославль и напоследок к своему О. Казначею, а больше не надеюсь успеть, и это как Бог поможет; почта от Лавры не ближе семи верст, а поэтому приготовлять письма нужно все вдруг для того, чтоб не посылать за каждым.

Остаюсь с истинным почтением, совершенно преданный Сын Ваш
Влад. Сем. Рект. Архим. Поликарп.
1845 года. Апреля 10-го дня. Спб.
Завтра назначен служить, спешу в церковь».

РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 16-17 об.

1845 г., 17 мая. Письмо архимандрита Поликарпа матери.

«Милостивейшая Государыня Матушка Марья Николаевна!

Письмо Ваше от 2-го мая я получил 8-го мая, но раньше 17-го мая отвечать Вам на оное никак не мог. Послано было от меня к Вам письмо 8-го же мая по утру, а вечером в тот же день получено Ваше. И подосадовал я, что так разошлись наши письма. Я, слава Богу, доселе нахожусь в обыкновенном здоровье, занятий и здесь очень немало, служения довольно часто бывают; и помещение мое все еще не удобно, но кажется, скоро товарищ мой отправится из Спбурга, и мне будет свободнее. Николай живет у меня хорошо, только иногда скучает, Павла отпустил я из Спбурга и вместо его ожидаю другаго послушника к себе.

Вполне понимаю, что по привычке вашей к одиначеству и уединению, жизнь у брата Александра Петровича, как человека обязаннаго семейством и развлеченнаго домашними и должностными обстоятельствами вам не может понравиться, почему я с своей стороны одобряю намерение ваше пожить в Переславском Федоровском монастыре до моего возвращения из СПб., если Бог благоволит; и поэтому делаю распоряжение к вашему туда переезду, пишу письмо к своему О. казначею и таковыя же писма к старой и новой игуменьям. Более писать к вам некогда, и кажется, почти нечего. Любезнейшему братцу Александру Петровичу с Анной Васильевной и их милыми детьми свидетельствую душевное почтение и любовь, и искреннее братское желание всем им всякаго благополучия и щастия.

Остаюсь с совершенною преданностию и сыновним почтением
Влад. Сем. Рект. Архим. Поликарп.
1845 года, мая 17 дня. СПбург».

РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 13–13 об.

1845 г., 17 декабря. Письмо архимандрита Поликарпа матери.

«Милостивейшая Государыня Матушка Мария Николаевна!

Поздравляю Вас с великим Праздником Рождества Христова и наступлением новаго года; да даст Вам днесь Рожденный видеть в наступающее новое лето дни радости и благополучия!

Слава и благодарение Господу, что благоволил мне приблизиться к окончанию моего здесь пребывания; на прошедшей неделе послано уже требование на наше место новых Архимандритов из Тамбова и из Кишинева, по приезде их будем просить увольнения к своим местам. Впрочем, настоящий месяц для меня очень труден, потому что кроме обыкновенных занятий служениями и делами, и как по консистории, так и по особой комиссии в ново открытом здешнем монастыре женском, я весьма озабочен приготовлением на новой год проповеди. К тому ж нельзя оставить вовсе и обыкновения поздравительных писем с праздником и Новым годом, которых кажется надобно отпустить поболее десятка. Все это тем труднее, что надобно делать почти в одно и то же время. Обратный путь из Петербурга, когда буду уволен, намереваюсь предпринять чрез Ярославль; впрочем, я постараюсь вас предуведомить пред самым своим выездом об этом; ибо оный не может быть ранее февраля, следовательно, еще успеем зделать переписку между собою.

Новостей в Спбурге наиболее интересных для нас, кажется, никаких нет. Зимы здесь еще почти нет, впрочем, открылась езда на санях и мосты на Неве наведены, а это здесь весьма важно. Раз я, поехав по утру в Девичий монастырь и сделав, что нужно, хотел возвратиться домой, но мост чрез Неву уже был разведен, и я должен был переехать в лодке, а карета моя оставлена была там, и не прежде возвращена была, как чрез четверы сутки. Более писать к Вам теперь не знаю что, да и кажется нечего доколь.

Прошу объявить мое глубочайшее почтение во первых, Матушке Игуменье Максимилле, потом Матушке Игуменье бывшей и прочим в монастыре, как то: Г-же казначее, так же Марии, Амфилохии, Варсонофии и другим. Варсонофия приезжала бы в Петербург, доколе я здесь, мог бы порекомендовать ее здешней Г-же Игуменье – такой доброй и умной, а родственники ее давно ожидают к себе. Объявите мое благословение и почитание, если будете видеться во время святок, Г-жам Корабовым, Курзаковой, Ярлыковым, Надежде Лаврентьевне Чичелевой и другим. Но извините – забыл – если Вам потребуются деньги по случаю праздника, то обратитесь к О. Казначею и возьмите, сколько будет потребно. Нужды ни в чем не имейте. Пребывайте благополучно в надежде недальняго уже со мною свидания.

Остаюсь навсегда преданный и усердный Сын Ваш
Архимандрит Поликарп.
1845 г. дек. 17 д.
Спб., Алекандронев. Лавра».

РГАДА. Ф. 1407. Оп. 1. Д. 1399. Л. 1-2.

Комплекс колокольни и звонниц, известный под именем Иван Великий, является архитектурной доминантой и композиционным центром Московского Кремля. Он представляет собой ансамбль разновеликих и разновременных построек, к которому относятся Ивановский столп, Успенская звонница, Филаретовская и Семисотенная пристройки. Самая высокая часть – восьмигранный восьмидесятиметровый столп был возведен в начале XVI в. и надстроен на рубеже XVI-XVII столетий. Здания Успенской звонницы, Филаретовской и Семисотенной пристроек, сооруженные, соответственно, в первой половине XVI и в середине XVII веков, были разрушены в 1812 г. и спустя несколько лет отстроены заново1.

Главное назначение комплекса колоколонесущих сооружений заключалось в том, чтобы служить для исполнения звонов при богослужениях в соборах Московского Кремля. Более того, по старинной традиции кремлевские колокола давали начало благовесту всех церквей и монастырей Москвы. В подтверждение можно привести указ митрополита Филарета, в марте 1849 г. разосланный по всем московским храмам и напоминающий о неуклонном исполнении данного правила: «По долгу наблюдения за правильностию времени церковнаго богослужения… нужным признается соборам, монастырям и церквам подтвердительно предписать следующее: вообще не начинать благовеста к церковным служениям ранее благовеста Успенскаго собора»2.

Наряду со своей прямой обязанностью, Ивановская колокольня исполняла еще целый ряд функций. К примеру, в среднем ярусе Успенской звонницы размещался храм: первоначально – церковь Рождества Христова, впоследствии – Николо-Гостунский собор. В здании звонницы были устроены жилые помещения для соборных сторожей и звонарей – в XIX в. там насчитывалось 12 квартир3. Наконец, здесь же помещались арестантская камера и так называемая «сторожевская палатка» для содержания провинившихся лиц, в основном, тех же сторожей и звонарей, которых за различные нарушения сажали под замок на срок от нескольких дней до нескольких недель4.

Как видим, формы использования Ивановской колокольни были достаточно разнообразны. Настоящая работа посвящена рассмотрению еще одной не совсем обычной, но немаловажной функции этого сооружения – его использовании в качестве смотровой площадки для обозрения достопримечательностей Кремля и центра Москвы. Хронологические рамки исследования, обусловленные наличием источников, ограничены синодальным периодом. Документальной основой послужили дела архива Московской синодальной конторы, хранящиеся в РГАДА.

Основными причинами превращения кремлевской колокольни в смотровую площадку, безусловно, стали высота и доминирующее положение данного сооружения, позволяющие открыть зрителю широкий обзор и предоставить незабываемые впечатления. Как заявлял голландский живописец и путешественник Корнелий де Бруин, неоднократно побывавший в Москве на протяжении первого десятилетия XVIII в., «с высоты этой Ивановской колокольни открывается самый лучший вид на город со множеством каменных церквей, которыми он наполнен»5.

Не следует забывать, что кроме великолепных панорам посетители звонницы имели возможность увидеть вблизи колокола, многие из которых поражали своими размерами. Доступ был открыт не только на ярусы Ивановского столпа, но и на ярус звона Успенской звонницы и Филаретовской пристройки, где находились самые тяжелые колокола, начиная с Большого Успенского, в XIX в. весившего без малого четыре тысячи пудов. Так, датский посланник Юст Юль, по собственному признанию, в марте 1711 г. «побывал в Московской крепости, Кремле и осмотрел тамошния достопримечательности. (Начал) с большаго колокола, висящаго на ужасно высокой колокольне, называемой Иваном Великим»6.

Даже сам подъем по узким лестницам, выложенным в толще стены, сулил посетителям множество сильных впечатлений. Здесь уместно привести высказывание архидиакона Павла Алеппского, посетившего Москву в 1655 г. и поднявшегося на кремлевскую звонницу. В своих воспоминаниях он писал: «Лестница этой колокольни снизу доверху имеет 182 ступеньки; у нас спина чуть не сломалась, пока мы поднялись наверх»7.

Судя по документам XIX в., доступ на колокольню Ивана Великого был открыт всем желающим. Подъем был возможен в дневные часы. Вероятно, доступ посторонних людей наверх ограничивался на время исполнения колокольных звонов. Достоверно известно, что он категорически запрещался на период проведения на колокольне ремонтных работ.

Звонарь Московского Новодевичьего монастыря Владимир Иванович Машков вспоминал, как в своем детстве, которое пришлось на начало XX столетия, во время прогулок с няней, они заходили в Кремль и поднимались на колокольню. Он рассказывал, что видел там самых разных людей – представителей различных сословий. Ему, маленькому мальчику, особенно запомнились «люди в форме», которыми могли быть и ученики, и студенты, и военные.

На комплекс колокольни и звонниц ведут две лестницы. По одной из них посетители могли подняться на ярусы Ивановского столпа или перейти на Успенскую звонницу, к большим колоколам. Вторая лестница расположена в торце Филаретовской пристройки – она вела в Николо-Гостунский собор и выше, на площадку Успенской звонницы. Наличие двух лестниц, несомненно, способствовало более удобной организации подъема на колокольню и спуска с нее.

По давней традиции, обязанность сопровождения посетителей наверх возлагалась на кремлевских звонарей. Следует отметить, что в синодальный период число штатных звонарей Ивана Великого постепенно, но неуклонно уменьшалось: если в первой половине XVIII в. их было 48, то к середине XIX в. осталось лишь 168; но старых правил никто не отменял и этим шестнадцати звонарям, помимо своей главной работы по исполнению колокольных звонов, приходилось как и прежде по очереди дежурить на колокольне для сопровождения посетителей на смотровые площадки. Согласно должностной инструкции сторожей и звонарей Успенского собора 1895 г., для дежурства на звоннице из числа звонарей ежедневно выделялось по два человека9. По правилам, разработанным в 1900 г., в период с трех до четырех часов дня на колокольне предписывалось находиться пятерым звонарям. (См. Приложение).

В старом путеводителе по Кремлю, опубликованном М.П. Фабрициусом в 1883 г., читаем: «И теперь многие, посещающие Москву и осматривающие ее достопримечательности, редко минуют небольшую дверку, находящуюся близ царя-колокола и ведущую на колокольню Ивана Великого. Здесь обыкновенно туриста встречают звонари колокольни, имеющие как бы привилегию водить на колокольню, и предлагают желающим подняться на высоту балкона ее, чтобы полюбоваться с высоты птичьего полета разбросавшимся по холмам семисотлетним стариком городом. В солнечный теплый день этот вид способен надолго задержать на высоте колокольни всякаго любителя-туриста, и воспоминание о нем надолго сохранятся в его памяти». Многих людей буквально завораживал «тот чарующий вид, который открывается с верхнего уступа колокольни на город, пригород и окрестности верст более чем на тридцать вокруг. И действительно, тяжелый труд поднятия по крутой лестнице на колокольню вполне вознаграждается созерцанием дивной картины громадного города, который расстилается у ног обозревателя»10.

Доступ на колокольню для всех желающих был бесплатным, а для добровольных пожертвований посетителей была учреждена особая кружка, содержимое которой ежемесячно делилось между звонарями. Раздел этих денег, согласно инструкции 1895 г., регулировался протопресвитером Успенского собора, который тем самым получал возможность поощрять прилежных звонарей, увеличивая их вознаграждение, и наказывать «неисправных» путем уменьшения причитающейся им доли11. Однако, имеются свидетельства того, что одновременно имела место и другая практика, когда деньги из кружки под контролем звонарского старосты делились между дежурными звонарями ежедневно или даже по нескольку раз в день12. (См. Приложение).

Звонарям строго запрещалось требовать плату с желающих подняться наверх. Между тем, известно немало случаев, когда они не просто брали деньги с посетителей, но и вымогали их, что порой приводило к серьезным разбирательствам в Московской синодальной конторе. Справедливости ради следует заметить, что должность звонарей была самой низкооплачиваемой, по сравнению с другими соборными причетниками им всегда платили меньше всех.

По данным 1830-х годов звонари регулярно собирали с каждого из посетителей Ивановской колокольни, в среднем, от 2 до 5 копеек. В 1833 г. это явилось поводом к следующему распоряжению синодальной конторы: подтвердить звонарям, «дабы они при пускании разнаго звания людей на колокольню… отнюдь не домогались бы платы»13. Спустя два года, при разбирательстве очередного неприятного инцидента, связанного с прямым вымогательством денег у петербургского купца и американского посланника, когда при спуске с колокольни звонари запросили с них 10 рублей, синодальная контора потребовала от соборного протопресвитера «в предотвращение подобных неудовольствий» обязать всех звонарей строгой подпиской, «что бы они впредь соблюдали всевозможную вежливость и учтивость с посетителями»14.

В качестве еще одного примера недостойного поведения ивановских звонарей при выполнении их служебных обязанностей можно привести дело, которое обсуждалось на заседании Московской синодальной конторы 20 марта 1900 г. Поводом явилось заявление прапорщика запаса Федора Щукина о вымогательстве у него денег и оскорблении его достоинства звонарем Валерианом Кирьяковым. В целях предупреждения подобных неприятностей, прокурор конторы разработал для звонарей инструкцию, которая регламентировала их поведение во время дежурств на колокольне. В двух словах суть этих правил заключалась в следующем: с посетителей Ивановской колокольни звонари вознаграждения требовать не должны и отказывать им в сопровождении на колокольню не имеют права. Расписание дежурных звонарей помещается на видном месте, для того, чтобы посетители могли знать, к кому предъявлять претензии. Звонарскому старосте поручался контроль за поведением дежурных. Настоятель собора с сакеллариями должны рассматривать все жалобы, поступающие на звонарей и должным образом наказывать провинившихся «на первый раз вычетами жалованья в пользу собора, а при повторении проступков, увольнением виновных». Звонарь Валериан Кирьяков, чье поведение вызвало столь основательное разбирательство, понес заслуженное наказание15. (См. Приложение).

Как видим, имеется немало свидетельств того, что звонари время от времени позволяли себе злоупотреблять служебным положением, извлекая при этом личную материальную выгоду. Однако следует признать, что и посетители колокольни далеко не всегда вели себя наверху должным образом. В делах синодальной конторы сохранилось разбирательство не совсем обычного происшествия, случившегося на Ивановской колокольне 31 июля 1841 г. В тот летний день на звонницу поднялся некий чиновник со своими друзьями, которые, встав рядом с большим колоколом, вдруг начали громко петь. Сопровождавший звонарь, испугавшись, стал их останавливать, но его не слушали. Вызвали соборного священника, которому нарушители спокойствия заявили, что они «певцы с Пиринейских гор» и пообещали на днях снова вернуться на колокольню для очередной спевки. Разумеется, веселая компания не сдержала своего слова и других попыток развлечься подобным образом не предприняла, но выводы из этого инцидента были сделаны. Данный случай, получивший огласку, разбирался на заседании Московской синодальной конторы, после чего дежурным звонарям был отдан приказ: впредь при сопровождении посетителей быть более внимательными и осмотрительными16.

В XIX – начале XX вв. звонари Ивановской колокольни, равно как и сторожа Успенского собора, имели особую форму, которую им предписывалось одевать в праздничные дни. В августе 1902 г. протопресвитер Успенского собора Владимир Марков обратился в Московскую синодальную контору с предложением ввести для звонарей и сторожей повседневную форменную одежду, с тем, что бы в любой день их легко можно было отличить от посторонних лиц и сразу же узнать, даже при значительном скоплении народа. По словам соборного настоятеля: «в случаях жалоб посетителей на грубое обращение и неблаговидное поведение лиц, прислуживающих при Успенском соборе и Ивановской колокольне, иногда непрестанно приписывается им неблаговидность поведения, которая часто всецело относится к лицам посторонним, с которыми смешиваются сторожа и звонари, потому, что они не имеют внешних видимых знаков своего служебного положения, хотя в других случаях виновные из сторожей и звонарей легко ускользали от наказания, приписывая факты грубости и неблаговиднаго поведения посторонним лицам»17. 30 сентября 1902 г. дело слушалось на заседании синодальной конторы. После обсуждения, было решено «изготовить из темно-синего сукна для сторожей Успенского собора и звонарей Ивановской колокольни форменные кафтаны по образцу праздничных». Таким образом, со второй половины 1902 г. для сторожей и звонарей была введена будничная униформа в виде кафтанов темно-синего цвета. К началу февраля 1903 г. одежда была изготовлена, на что их соборных средств было затрачено 337 руб. 25 коп. Впоследствии сторожам и звонарям приходилось обновлять форму за собственный счет18.

Итак, в XVIII-XIX столетиях колокольня Ивана Великого была открыта для доступа посетителей и использовалась в качестве смотровой площадки для обозрения панорам старой столицы, что сообщало колокольне особую значимость и расширяло ее функциональное использование. В определенной мере, благодаря этому, колокольня Ивана Великого действительно являлась одной из наиболее интересных и выдающихся достопримечательностей Московского Кремля.

  1. Памятники архитектуры Москвы. Кремль. Китай-город. Центральные площади. М., 1982. С. 323.
  2. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1849. Д. 101. Л. 1.
  3. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1832. Д. 85. Л. 6-8 об.
  4. Например, в апреле 1831 г. звонарь Ивановской колокольни Иван Григорьев «за писание не дельнаго прошения и прочих челобитен, без позволения своего начальства, оштрафован выдержанием на хлебе и воде в палатке Успенскаго собора целый месяц» (РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1831. Д. 83. Л. 13.)
  5. Иностранцы о древней Москве (Москва XV-XVII веков). М., 1991. С. 413.
  6. Иностранцы о древней Москве. С. 286-287.
  7. Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию… описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским // ЧОИДР, 1898. Кн. 3. С. 109.
  8. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1883. Д. 40. Л. 253-253 об.
  9. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1894. Д. 159. Л. 3.
  10. Фабрициус М.П. Кремль в Москве. Очерки и картины прошлаго и настоящего. М., 1997. С. 261-262.
  11. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1894. Д. 159. Л. 3 об.
  12. Музей «Московский Кремль» ОРПГФ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 81. Л. 66 об.
  13. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1833. Д. 50. Л. 1-2.
  14. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1835. Д. 131. Л. 2, 2 об.-3.
  15. Музей «Московский Кремль» ОРПГФ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 81 Л. 66-67.
  16. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1841. Д. 175. Л. 3-4.
  17. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1902. Д. 130 Л. 1
  18. РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1902. Д. 130 Л. 1 об., 3.
Приложение

Инструкция для звонарей Успенского собора, утвержденная на заседании Московской Синодальной конторы 14 марта 1895 г.

1. По штату Большаго Успенскаго Собора при Ивановской колокольне состоит 16 звонарей. Звонари избираются соборным старостой и определяются Протопресвитером Собора. Ближайшее наблюдение за звонарями принадлежит соборному старосте. Один из звонарей по избранию старосты Собора и на отчет перед ним заведует продажей свеч в Николо-Гостунском храме.

2. Обязанность звонарей состоит в совершении звона, который должен начинаться немедленно, после того как дан будет знак постовым сторожем Успенскаго собора посредством ясака.
В воскресные и будничные дни звонари становятся к звону по четыре человека, неизменно соблюдая очередь, в праздник звон исполняет 11 человек, при чем одна половина сменяет другую; а в торжественные дни звонят все 15 человек, то же соблюдается и в двунадесятые праздники. При торжественном звоне у Большаго колокола стоят 4 человека, у Реута – 2, у Воскреснаго – 2, в первом ярусе – 6, в третьем – 2.
Для звона при выходах Государя Императора в Успенский Собор, сверх существующих звонарей приглашаются посторонние лица.

3. У входа на Ивановскую колокольню ежедневно дежурят трое звонарей, которые сопровождают посетителей колокольни, не требуя за сие никакой платы; для доброхотных же даяний посетителей Ивановской колокольни в пользу звонарей существует кружка, которая ежемесячно делится межу наличным составом звонарей, при чем раздел утверждается Протопресвитером, который имеет право увеличивать часть исправных и уменьшать часть неисправных.

4. В случае неисправности или неблагоприличнаго поведения звонарей по докладе о том соборнаго подстаросты виновные назначаются Протопресвитером собора к звону вне очереди на срок до его усмотрения.

РГАДА. Ф. 1183. Оп. 1/1894. Д. 159. Л. 3–3 об.

1900 г., 20 марта. Выписка из протокола заседания Московской синодальной конторы.

Московская Святейшаго Правительствующаго Синода Контора слушали:

1) Жалобу прапорщика запаса Федора Щукина, в которой изложено:
6 сего марта Щукин, вместе с одним приезжим лицом возымел намерение осмотреть Ивановскую колокольню и отправился для этой цели в Кремль. Придя в притвор вышеназванной колокольни, был остановлен грубым окриком положить что-либо звонарям в кружку. Безпрекословно исполняя это приказание, Щукин подошел к кружке, стоящей на видном месте и хотел опустить туда гривенник, предполагая, что эта монета удовлетворит просившаго, но отпустить монету не пришлось, звонарь закрыл рукой кружку и потребовал показать ему, какую монету опускает Щукин. Увидя гривенник, он возмутительным тоном заявил, что мало, и за двоих никак не меньше двугривенного взять нельзя. Когда же Щукин полюбопытствовал о причине такого вздорожания, то получил столь дерзкие ответы, что в прошении из чувства благопристойности, привести не может. И когда Щукин все-таки не пожелал платить больше, то был буквально осыпан целым потоком таких отборных издевательств и насмешек, что принужден был постепенно удалиться и долго еще звонарь кричал им вслед, что «солдат с кухаркой платит больше, чем ты, барин с барыней». Точно такое же вымогательство было со знакомым Щукина три недели тому назад.

2) Рапорт секретаря Конторы Дорофеева, производившаго по поручению г. прокурора расследование по этой жалобе. В рапорте изложено:
По опросе звонарскаго старосты Лаврова и звонарей, дежуривших 6 марта, когда происходил заявленный г. Щукиным случай, оказалось, что в тот день ничего подобнаго не было, а накануне, в воскресенье, 5-го, звонарь Валериан Андреев Кирьяков действительно спорил с одним из посетителей колокольни, молодым человеком, который был с дамою, по поводу того, что тот хотел положить в кружку только 10 коп. Спрошенный по сему оговору Кирьяков объяснил, что такого случая, бывшаго в воскресенье 5-го, он не помнит, но что весьма возможно, он и был.
Обыкновенно все звонари, в том числе и староста, прежде допуска посетителей на колокольню, требуют от них пожертвования в кружку, следя при том за тем, какую именно монету опустит посетитель. Делается это в виду того, что некоторые посетители опускают в кружку пуговицы и иностранныя медныя монеты. Когда опускаемая монета звонарю покажется недостаточной, то обычно начинаются споры, происходят они очень часто, как секретарь убедился из не раз заявлявшихся в канцелярию Конторы посетителями колокольни жалоб.
Настаивая на увеличении жертвуемой в кружку суммы, каждый звонарь радеет об интересах не только лично своих, но и товарищей по дежурству. Последних ежегодно бывает по два: с 8-3 час. дня и с 4-6 час. вечера дежурят трое дневальных, а с 3-4 час. вечера пятеро звоновых, в число которых всегда входит староста. Кружка делится три раза в день между участниками каждаго дежурства, которые и соревнуют между собою всякими способами об увеличении сбора.
Выставленное над кружкой печатное объявление о бесплатном пропуске посетителей на колокольню уничтожено во время ремонта колокольни в 1895-1897 годах.

3) Предложение г. прокурора о том, что в виду неоднократно поступавших жалоб на вымогательства звонарями денег с посетителей колокольни, необходимо издать инструкцию для звонарей, которую выставить на видном месте при входе на колокольню. Проект этой инструкции г. прокурором предложен в следующем виде:
1. С посетителей Ивановской колокольни звонари вознаграждения требовать не должны, отказывать в сопровождении посетителей на колокольню звонари не имеют права.
2. Для доброхотных пожертвований устанавливается кружка, сбор которой распределяется между дежурными звонарями
3. Дежурства звонарей для сопровождения назначаются: 1. от 8-3 час. дня, 2. от 3-4 час. дня, 3. от 4-6 час. вечера. Расписание дежурных звонарей вывешивается на видном месте при входе в колокольню.
4. Староста звонарей наблюдает за дежурными и ему заявляются жалобы посетителей на звонарей.
5. Жалобы на звонарей могут быть направляемы по почте протопресвитеру Московскаго Большаго Успенскаго Собора (Воздвиженка, дом Крестовоздвиженского монастыря) с обозначением часов, когда произошел случай, подавший повод к жалобе.

Приказали:

1. Проэкт инструкции для звонарей Ивановской колокольни, предложенный г. прокурором, утвердить.

2. Вашему Высокопреподобию* с сакеллариями послать указ, в коем изложить дело о жалобе Щукина и предписать:
а) что бы утвержденная инструкция была напечатана и выставлена в рамке над кружкой для сбора пожертвований в пользу звонарей, каковая кружка должна быть помещаема на видном месте при входе в колокольню;
б) что бы предписали старосте о заявляемых ему жалобах на звонарей доводить до сведения Вашего Высокопреподобия с сакеллариями;
в) как по этим, так и по жалобам, поступающим по почте, Ваше Высокопреподобие с сакеллариями должны наказывать виновных звонарей на первый раз вычетами жалованья в пользу собора, а при повторении проступков, увольнением виновных;
г) за вымогательство звонарем Кирьяковым платы с прапорщика Щукина взыскать с получаемаго им содержания в пользу собора двадцать пять руб., а со старосты звонарей Лаврова, за допущенный им безпорядок, месячный оклад жалованья, так же в пользу собора;
д) об исполнении сего определения донести Конторе Святейшаго Синода.

Марта 20 дня 1900 года.

Музей «Московский Кремль» ОРПГФ. Ф. 4. Оп. 1. Д. 81. Л. 66-67.


* Настоятель Успенского собора протопресвитер Владимир Марков.

Тверскую и Ростовскую землю связывает имя св. благоверной великой княгини инокини Анны Кашинской, в миру – дочери князя Дмитрия Ростовского и жены великого князя Михаила Ярославича Тверского. Возможно, что, приехав в Тверь, Анна привезла с собой и какие-либо письменные свидетельства о святынях и святых своей родины. Однако войны, пожары, систематические изъятия по приказу светских и церковных властей в дореволюционной России, а также плановое изъятие ранних памятников в советское время опустошили тверские книжные хранилища. И, тем не менее, тверская земля хранит и по сей день достаточное количество литературных памятников.

В ходе реализации программы «Тверь рукописная» под научным руководством И.В. Поздеевой в хранилищах Государственного архива Тверской области (ГАТО), Научной библиотеки Тверского государственного университета, Тверской областной картинной галереи и Тверского объединенного музея (ТГОМ) сотрудниками этих хранилищ было выявлено 89 кириллических рукописей 14-16 вв. и 173 рукописи 17 в. Среди них большое количество занимают, прежде всего, рукописи с текстами Священного Писания, святоотеческая и литургическая литература.

Как свидетельствуют литургические источники, память ростовских святых почиталась на тверской земле издавна. Так, в состав самых ранних памятников рубежа 15-16 в. – в Святцы с тропарями и кондаками (ГАТО, ф.1409, оп.1, д. 930) и Устав церковный (там же, д. 1187) – входят памяти на день «обретения телеси» святителя Леонтия, еп. Ростовского (23 мая), и на день преставления епископа Игнатия Ростовского (28 мая). В Уставе 1549 г. (ТГОМ КОФ-1907) под 23 мая отмечена только память на «обретение телеси» еп. Леонтия Ростовского.

К сожалению, годовой комплект служебных миней 16 в. в тверских хранилищах не сохранился полностью, а Минея за май месяц представлена фрагментарно (ГАТО, ф. 1409, оп. 1, д. 69, т. 2). Из ростовских святых в майской Минее второй четверти 16 в. сохранились службы: под 14 мая на преставление святого и праведнаго Исидора уродиваго Христа ради, нарицаемаго Твердислова, Ростовьскаго чюдотворца. Начало (далее слово «начало» опускается): «Свhтло восияла есть, ако с(о)лнце свhтозарнаа памет (так!) твоя…» (л. 13 об.-33 об.), под 15 мая – свт. Исайи, Ростовьскаго: «ако добля во с(вяти)т(е)лехь бл(а)ж(е)ннаго Iсаия съшедшеся похвалимъ дн(е)с…» (л. 40 об.-51 об.). По сравнению с печатными изданиями миней в Службе св. Исидору два канона (гл. 8: «Выспрь житiе стажавъ бл(а)годhянiемъ б(о)ж(е)ственнымъ…» и гл. 2: «Высоко житiе имh въ исхоженiи б(о)ж(е)ствеными…»).

В Трефологионе, написанном в 60-е гг. 16 в. для тверского кафедрального Спасо-Преображенского собора (там же, д. 1319), под 23 мая находится Служба на «обретение честнаго телеси св. Леоньтья епископа, Ростовьскаго чюдотворца, делы равнаго апостолом: «Радоуися, пребл(а)ж(е)нне Леwньтие, с(вя)т(ите)льское ч(е)стное оукрашение…» (л. 129 об.-141). В состав этого сборника вместе со службами другим русским святым (Федора Смоленского и Ярославского и чад его, Михаила Черниговского и болярина его Феодора, Сергия Радонежского, Варлаама Хутынского, Кирилла Белозерского, Стефана Сурожского, Никиты Столпника, митрополита Ионы, Александра Свирского; на обретение мощей митрополита Алексия, на перенесение мощей свв. Бориса и Глеба и митрополита Петра) входят также службы святым тверского края – благ. кн. Михаилу Ярославичу, еп. Арсению Тверскому и прп. Макарию Колязинскому.

В составе Святцев, написанных в 90-е гг. 16 в. (там же, д. 410), под 29 октября дан тропарь прп. Авраамию Ростовскому («W тебh wтче..») и под 23 мая указана память еп. Леонтия Ростовского. В святцах богослужебного сборника конца 16 в. (там же, д. 940) среди русских святых уже упоминаются памяти многих святых ростовской земли и среди них тропари и кондаки на день памяти прп. Авраамия Ростовского (29 окт.), Исидора Христа ради уродивого, Ростовского чудотворца (14 мая), на день перенесения мощей свт. Исаи, еп. Ростовского (15 мая), на день обретения мощей еп. Леонтия Ростовского (23 мая); на день преставления Игнатия, еп. Ростовского под 28 мая дан тропарь гл. 4 «Бл(а)гопоживъ в мирh..».

Агиографические памятники представлены всего несколькими рукописями, среди них – сборник типа Минейного Торжественника (там же, д. 1623), написанный в первой четверти 16 в., из русских памятников в его состав входят только житие св. кн. Михаила Черниговского и болярина его Феодора (20 сент.), чудо св. Николы, бывши в Киеве, и под 23 мая Житие 2 ред. свт. Леонтия1 под заглавием: «Обретенье ч(е)стнаго телиси с(вя)т(о)го с(вя)тителя Левонтеа, еп(и)с(ко)па Ростовского», начало: «Сеи бh бл(а)ж(е)ныи wт Коньстянтина града родися и воспитанъ, за премногую ег(о) м(и)л(о)сть и поставленъ быс(т)ь еп(и)с(ко)пом Ростову Граду…» (л. 367 об.-369 об.; конец утрачен).

Особый интерес представляет рукопись первой половины 16 в. из коллекции ТГОМ (КЗМ). КОФ-853, в состав которой помимо житий русских святых входят Евангелие Никодима, отдельные слова и поучения отцов Церкви. Из русских памятников в сборнике находятся: под 4 ноября проложная статья освящение св. Софии в Киеве; 20 декабря – преставление Петра митрополита (автор жития ростовский епископ Прохор); под 26 декабря память Стефана Пермского (житие Пахомиевской редакции), дважды под 24 мая разными почерками Житие Никиты Переяславскаго, 11 февраля – Житие прп. Димитрия Вологодского, 20 сентября – страсть свв. вмчч. вел. кн. Михаила Черниговского и боярина его Феодора, 27 ноября – Слово о новгородской иконе Знамения Богородицы в Новгороде, а также 5 житий ростовских святых: л. 1-10 (15 мая) Житие св. Исаи еп., Ростовского чудотворца: «Вhнець qбо мнwг(о)цвhтныи, всякым qкрашенiемъ цвhтовным qкрашенъ…» (текст Жития 2-й ред.2); л. 10-12 об. (28 мая) Слово на преставление св. Игнатия еп., Ростовского чудотворца: «Прославимъ всем(и)л(о)стиваго Б(о)га и прес(вя)тую его М(а)т(е)рь…» (текст Жития)3; л. 12 об.-21 об. (29 окт.) Преставление прп. Авраамия Богоявленского архимандрита, Ростовского чудотворца: «Пр(е)п(о)д(о)бныи о(те)цъ нашь Аврамеи бh родителю бл(а)гоч(е)стивq с(ы)нъ…» (текст Жития 1-й ред.4; повтор текста на л. 213-221 об.); л. 21 об.-34 об. (14 мая) Память св. Исидора уродиваго Христа ради, нарицаемаго Твердислова: «Сеи блаженныи, яко же поведают неции, от западных убо стран…» (Житие 2-й ред.5 с утратами, в начале – стих «Твердисловов правду тезоименно нареч(е)ся», в конце – Похвала святому); л. 102-116 (29 июня) Житие блаженного Петра, братанича царева (зовомого) Беркина, како прииде в страх Божии и умилися душею и пришед из Орды в Ростов и крестися, и како видение виде свв. апп. Петра и Павла на поле идеже ныне церковь стоит свв. апп. Петра и Павла: «С(вя)томq архiеп(и)с(ко)пq Ростовскомq Кирилq ходящу въ татары съ честiю къ царю Беркh за домъ с(вя)тыя Б(огороди)ца…»6.

Наличие в сборнике ТГОМ (КЗМ). КОФ-853 большого количества житий ростовских святых, возможно, объясняется тем, что он был переписан с ростовской рукописи. Более точных сведений нет, т.к. ранняя запись на нижней крышке переплета рукописи ТГОМ стерта, а на л. 243 об.-245 скорописью 17 в. – запись о принадлежности Троице-Колязинскому монастырю, последнему форпосту Тверского княжества на юго-востоке и близкому соседу ярославских земель.

К сожалению, все выявленные рукописные Прологи 16 в. первой половины года и содержат статьи с сентября по февраль месяц, в них нет житий русских святых за исключением св. князя Глеба, св. Михаила Черниговского, св. благ. кн. Федора Смоленского и Ярославского и прп. Варлаама Хутынского. Рукописи 17 в. не расписаны постатейно, и сегодня можно говорить лишь о предварительных шагах исследования по данной теме. Так, например, в Прологе (март-август) из коллекции ГАТО. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 1246 среди русских статей мы находим под 14 мая память св. блаженнаго и Христа ради уродиваго Сидора Ростовьскаго (л. 275 об.), под 23 мая (л. 302 об.-304 об.) Житие свт. Леонтия под заглавием: Обретение честнаго тела преподобнаго отца нашего Леонътиа, епископа Ростовъскаго: «Сеи бл(а)женныи Леwнтiи Костянтина града роженiе и воспитанiе имh…» (1-я ред.)7; в конце сборника на л. 583-585 под 15 мая приписано Житие еп. Исаи под заглавием: Память иже во святых отца нашего Исаи епископа Ростовскаго, новаго чюдотворца: «Сеи qбо блаженныи Исаiя wт земля рускiа wт области Киевъскiа рож(е)нiе и воспитанiе имh…» (1-я ред.8).

Рукописи 18-19 вв. также не расписаны постатейно, но среди них есть монографические сборники, посвященные ростовским святым. Так, рукопись 90-х гг. 18 в. из коллекции ГАТО. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 1633 содержит Житие Петра Ордынского. Начало Жития: «Бл(а)женныи Петръ рода бяше цареи wрдинскихъ братанiчь цара(!) Беркая...». Рукопись в 4о на 13 л., написана красивым полууставом на ярославской бумаге с белой датой «1789», обложка рукописи той же бумаги. Чернилами и киноварью на л. 1 об. дано изображение Петра царевича на фоне церкви, а на л. 13 об. – концовка, конец текста колофоном. В XIX в. рукопись принадлежала воронежскому купцу Илье Рындину, о чем свидетельствует запись на обложке и штамп на л. 13 об.

Несомненно, для тверитян представляло интерес Житие прп. Иринарха, сообщавшее о желании отрока постричься в монахи под влиянием жизни и подвигов прп. Макария Колязинского. В коллекции ГАТО (д. 21) сохранился монографический сборник, в состав которого входит Житие прп. Иринарха Ростовского под заглавием: «Месяца иануариа в 30 день. Житие и подвизи преподобнаго отца нашего, и воздержателя, и столпа креста, страдалца, наставника, и учителя, и затворника Борисо-Глебского монастыря, иже есть на Устье, старца праведнаго мужа Иринарха. Списано бысть тояже обители учеником его, старцом Александром, иже бысть с ним 30 лет при животе его. Житие святаго отца нашего Иринарха преподобнаго». Начало жития: «Сеи преподобныи отецъ Илинархъ родися града Ростова в селе Кондакова wт христиан родителя отца благочестива Анкидин и матери Ирины, i наречено бысть имя ему во с(вя)томъ крещении Илия...». Помимо Жития в состав сборника входят 13 посмертных чудес от мощей прп. Иринарха, две молитвы и Слово похвальное.

На ряде листов владельческие записи писца, в том числе оригинально исполненная на л. 3 об.-8 об.: отдельные буквы в тексте написаны киноварью и составляют запись: «Пiсалъ сию тетърать города Твери (на левом поле л. 4 об.) тьверъскои посацкоi челwвека Александръ Никiтiнъ». По л. 1-40: «Писалъ сию тетрадь города Тьвери заволжскаго посаду церкви Благовещения пресв. Богородицы, что в Волыняхъ, диякона Никиты Дмитриева сынъ егw – тверскои посацкои человекъ Алеkандръ Никитинъ. Сие слогом написана 1794-го году м(е)с(я)ца ноемрия 28 числа, писалъ самъ своеручно Алеkандръ Никитинъ». На л. 68 об. латинскими и русскими буквами запись Александра 1799 г. о принадлежности первой части рукописи (л. 1-40) – «Жития прп. Иринарха» ему, а второй части (л. 41-77), написанной в 1798 г. – «Чудеса некая б(о)годухновенная о божественной тайне тела и крови Хр(и)стовы…» – его брату Ивану.

Монографический сборник конца 18 в. в архивной коллекции (там же, д. 887) содержит Житие святителя Димитрия Ростовского, новоявленного чудотворца, начало которого: «Сеи с(вя)т(ите)ль Христов Димитрiи митрополит Ростовскiи, новыи всея Росьсiи чудотворецъ…»9. Кроме Жития в сборник входят статьи: «Копия с репорту о явлении мощеи святителя Димитрия Святеишему Правительствующему Синоду доношение», «О свидетельстве мощей святителя Димитрия Святеишему Правительствующему Синоду доношение», три молитвы свт. Димитрию Ростовскому.

Среди рукописей Тверского музея есть монографический сборник (см.: ТГОМ. КОФ-10616), написанный в 80-е. гг. 18 столетия на ярославской бумаге с белой датой «1781». В состав сборника входят: Житие свт. Димитрия: «Сеи святитель Хр(и)стов Димитрiи, новоявленыи чудотворецъ, аще и недавным временами въ живыхъ wбрhтался…» (л. 1-16 об.); Духовная грамота иже во святых отца нашего Димитрия, митрополита ростовского чудотворца, юже он прежде смерти своея рукою своею написа сице: «Се азъ, смеренныи архiереи Димитрiи митрополитъ Ростовскiи и Ярославскiи, слушая гласъ Г(о)с(по)да моегw во святомъ Евангелiи…» (л. 16 об.-18). На л. 18 об. карандашом почерком 19 в. приведены сведения о св. Димитрии Ростовском: «Сеи Димитрии Ростовский родился 1651, ум. 28 октября 1709. Мощи его открыты въ 1752, а въ 1754 причисленъ къ лику отцевъ (?). Тетр[адь] эта писана в 1757 г. »10.

В составе Сборника ТГОМ. КОФ-4634/3, написанного во второй половине 18 столетия без киновари, сохранилось только Доношение Святеишему Правительствующему Синоду о свидетельстве мощей святителя Димитрия (л. 1-4 об.). Возможно, в сборнике были и другие статьи, посвященные ростовскому митрополиту, поскольку рукопись сохранилась без переплета и не имеет кириллической нумерации.

Среди тверских рукописей сохранилось большое количество списков творений как самого Димитрия Ростовского (в том числе молитва: «Б(о)же преблагiи, благости источниче…», см.: ГАТО, ф. 1409, оп. 1, д. 1047), так и отдельных сборников с литургическими памятниками, ему посвященными. Например, среди рукописных списков служб свт. Димитрию (там же, д. 2, д. 523 и д. 1399) в тверском архиве сохранился список Службы ему с акафистом: «[Е]гда божественное раченiе наиде на тя, святителю Димирiе…» (там же, д. 409, л. 2-16), созданным в феврале 1763 г. кашинским священником Воскресенского собора Димитрием Михайловым. Напомню, что в Воскресенском соборе г. Кашина в тот период покоились мощи св. благоверной великой княгини инокини Анны Кашинской, ныне пребывающие в Вознесенской церкви – Кашинском кафедральном храме.

В указанном списке Службы с акафистом и в Молитве (там же, л. 16-17) упоминаются: государыня императрица Екатерина Алексеевна (1762-1796 гг.), ее сын Павел с супругой – вел. кн. Марией Федоровной, и их дети: Александр с супругой – кн. Елисаветой Алексеевной, Константин, Александра, Елисавета, Мария, Екатерина и Ольга. Даты жизни княжны Ольги (1792-1795 гг.) и бумага с белой датой «1791» позволяют датировать этот список началом 90-х гг. 18 столетия.

В другой рукописи 18 в. ГАТО (ф. 1409, оп. 1, д. 19, л. 136-137) вписано послесловие Акафиста свт. Димитрию Ростовскому («Азъ недостоиныи и гршныи священноинокъ Димитрии за тмочисленные моя беззакония посещением Божиим одержим былъ всетяжчайшею болезнею…»), содержащее рассказ Димитрия Михайлова о своем чудесном исцелении в 1761 г. и о данном обете – прославить святителя-чудотворца.

Разумеется, вышеупомянутые рукописи – это неполный список памятников, посвященных ростовским святым, созданных или бытовавших на тверской земле. Постатейное исследование рукописных сборников 17-19 вв. непременно откроет новые страницы почитания ростовских святых в тверском крае, где не только чтили память святых малой родины св. благоверной великой княгини инокини Анны Кашинской, но и сами, подобно кашинскому священнику Воскресенского собора Димитрию Михайлову, прилагали свою душу и талант для их прославления.

  1. Филипповский Г.Ю. Житие Леонтия Ростовского // Словарь книжников и книжности Древней Руси, Л., 1987. Вып. 1 XI – первая половина XIV в. С. 159-161.
  2. Каган М.Д. Житие Исайи // Словарь книжников и книжности Древней Руси, Л., 1988. Вып. 2. Вторая половина XIV – XVI в. Ч. 1. А-К. С. 278.
  3. См.: Барсуков Н.П. Источники русской агиографии. СПб., 1882. Стб. 209; Дмитриева Р.П., Семенченко Г.В. Житие Игнатия Ростовского // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1. С. 150-151.
  4. Начало текста аналогично списку Жития еп. Авраамия в Сборнике перв. четв. 16 в., указанного В.О. Ключевским, см.: ГИМ. Синод. 555. Л. 193; Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871. С. 26. Прим. 2 (репринт: 1989); Барсуков... Стб. 2.
  5. Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. С. 280-284.
  6. Барсуков... Стб. 454; Дмитриева Р.П. Повесть о Петре, царевиче ордынском // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1989. Вып. 2. Вторая половина XIV – XVI вв. Ч. 2. Л-Я. С. 256-259. Публикацию текста см.: Макарий (Булгаков), митрополит. История Русской Церкви. В 9 кн. М., 1995. Кн. 3. Т. 4. Приложение. С. 432-433.
  7. Филипповский Г.Ю. Житие Леонтия Ростовского. С. 160.
  8. Каган М.Д. Житие Исайи. С. 277; Барсуков... Стб. 229.
  9. Барсуков... Стб. 160-162.
  10. В 1757 г. Указом Св. Синода было повелено ростовскому митрополиту Арсению сочинить Житие и службу мирополиту Димитрию, см.: Барсуков... Стб. 161.

В предлагаемом исследовании дается обобщающий анализ тимпанных композиций резной фасадной декорации собора св. Димитрия на основе выявленного в них нами ветхозаветного и новозаветного подтекстов1.

Тимпанные композиции занимают верхние зоны прясел под закомарами на трех фасадах – северном, южном и западном. Всего одно фигурное изображение имеет восточный фасад в одном из многочисленных тимпанов аркатуры. Это погрудный образ Богоматери в среднем тимпане аркатуры южной апсиды2. По одной сюжетной фигурной композиции представлено в тимпанах северного и южного порталов. В вершине северного портала помещены образы трехчастного Деисуса3, а в вершине южного портала – изображение Давида на львином троне4. Заглавные крупные композиции закомар, являясь смысловым центром каждого из прясел, между собой составляют своего рода повествовательный фриз, в основном, на тему Давида.

Выстраивается этот горизонтальный регистр с композиции восточного прясла северного фасада, где представлена сцена поклонения мужу, сидящему на троне, и отроку, сидящему у него на коленях. По поводу содержания этой композиции существует несколько версий разных исследователей, и признанной пока остается версия Н.Н. Воронина о храмозданном характере композиции с включением в замысел и темы престолонаследия5.

Производя каталожное исследование рельефов, входящих в указанную композицию, мы рассмотрели несколько новых деталей, которые вносят сомнения в признанную версию6. Исходя из неоспоримости ветхозаветной основы фасадной орнаментики храма св. Димитрия и в контексте закомарных и прясловых композиций в целом, мы предположительно посчитали, что замысел изображения ближе к своеобразной версии «Древа Иессева»7, что развивает точку зрения Н.Н. Воронина об отношении композиции к теме рода, к теме «Отечества». При таком осмыслении сцены сидящий на троне муж и отрок на его коленях должны быть отнесены к символическому иносказанию на Иессея и на младшего из его сыновей – Давида, избранного на царство Богом, которому поклоняются старшие братья, что полностью соответствует ветхозаветной истории помазания Давида на царство (1 Цар. 16-18).

Далее очень важно заметить, что древнерусская традиция, отраженная в летописных и литературных источниках, начиная со «Слова о законе и благодати» киевского митрополита Илариона8, сравнивала с Давидом (и с Соломоном) русских князей. Это сравнение обычно лежит в плоскости такой общей их деятельности, как храмосозидание. В качестве примера можно привести известный фрагмент «Слова...» Илариона, в котором речь идет о Ярославе Мудром (Георгии) как продолжателе дела своего отца Владимира Святого9. «Добр же зело и верен послух сын твой Георгий, егожь створи господь наместника по тебе... иже недокончанаа твоа доконча, акы Соломон Давыдова, иже дом божий великый святый его премудрости създа на святость и освящение граду твоему... яже церкви дивна и славна всем округныим странам, якоже ина не обрящется в всем полунощи земнем, от встока дъ запада»10.

Сравнение с иными качествами Давида – с Давидом как воином и созидателем государства – дается Лаврентьевской летописью применительно к Владимиру Мономаху и к Всеволоду III, великому Владимирскому князю и строителю храма св. Димитрия. При этом указанное сравнение имеет близкую параллель в ветхозаветном тексте, что внимательно прослежено В.П. Даркевичем11. Подчеркивая значимость такого исследования, позволим себе привести подобранные им цитаты здесь. Цитата из второй книги Царств: «Иноплеменники ласкательствуют предо мною; по слуху обо мне повинуются мне. Иноплеменники бледнеют и трепещут в укреплениях своих» (2 Цар. 22: 45-46). Цитата из Лаврентьевской летописи: «Сего имени токмо трепетаху вся страны и по всей земли изыде слух его... и бог покаряше под нозе его врагы его»12.

В связи с этим и в связи с дальнейшим тематическим развитием храмовой декорации в образе юного отрока, сидящего на коленях (предположительно юного Давида), содержится отсылка на образ Всеволода. Мы уже неоднократно указывали на общность иконографии (тип лица, одежда) сидящего отрока и отрока сражающегося13, представленного на рельефах западного фасада, в котором исследователи, в том числе и мы14, видят Геракла-Самсона-Давида. Нами этот ряд героических образов логически дополнен еще и иносказанием на образ князя-воина Всеволода15. Это подкреплено тем, что древнерусская традиция не только отождествляла его с Давидом, но и его борьбу за расширение и укрепление Владимиро-Суздальского княжества (уже тогда рассматриваемого «землей обетованной», Новым Иерусалимом), его борьбу с «неверными» (в частности, с булгарами) расценивала как борьбу во имя христианской веры. В «Слове о погибели Русской земли» Кирилл Туровский так говорит об этом: «...от моря до болгаръ, от болгарь до буртасъ, от буртасъ до чермисъ, от чермисъ до моръдви, – то все покорено было богомъ крестияньскому языку, поганьскыя страны, великому князю Всеволоду...»16.

Следующая тимпанная композиция северного фасада, представленная в центральной закомаре, показывает нам юного Давида уже на троне в образе царя, пророка и псалмопевца. Однако общий контекст резной картины прясла указывает на конкретный нюанс данного образа, помещенного в данном компартименте. Это Давид-Пастырь своего народа17. Этот вывод, с одной стороны, содержит в себе общая резная композиция прясла, которая повторяет античные композиционные разработки темы Орфея-Пастыря и раннехристианские композиционные разработки темы Христа-Пастыря с центральным персонажем в окружении зверей, птиц и деревьев. Но в большей степени на такую интерпретацию образа наталкивает такая особенность композиции как обилие рельефов львов, ветхозаветного символа иудея, и особая их иконография, используемая только здесь: львы с перекрещенными шеями, львы, держащие в лапах голову человека. Последний сюжет подкрепляет наличие в резьбе темы корня Иессеева, идущего от общего предка Адама18. В этом же прясле помещено наибольшее количество парных львов – символа объединенных племен иудейских19. Композицию тимпана как изображение Давида в образе царя и Пастыря озвучивает фрагмент ветхозаветного текста, где Бог говорит о воссоединении колен Израиля в один народ: «А раб Мой Давид будет Царем над ними и Пастырем всех их» (Иез. 37:24).

Давая подобную трактовку мотиву льва, следует помнить о многоплановости символического подтекста средневекового искусства. Мотив льва неодно-значен и помимо указанного аспекта, и даже в первую очередь несет в себе символику эмблемы Давида и Христа, общую черту всей резной картины собора20.

Композиция центральной закомары западного фасада, где представлен уже известный нам образ тронного Давида, имеет свои смыслоопределяющие особенности. Это сцена в вершине тимпана и уже отмеченные нами изображения сражающегося Давида. На наш взгляд, левый фрагмент сцены, помещенной в вершине тимпана, показывает юношу Давида с псалтирью в руках, ведомого ангелом к трону (или к престолу). На правом же фрагменте мы видим ангела, протягивающего тому же юноше, идущему за ним, лепешку с крестом на ней греческого равноконечного начертания. В руках юноша также держит псалтирь. Указанные особенности сцены вместе рельефами подвигов Давида, которые он, согласно ветхозаветному изложению, совершил перед воцарением (1 Цар. 17: 34-35), а также помещенные над Давидом парящий ангел и нисходящий на него Святой Дух в виде голубей говорят о том, что здесь развернута тема восхождения Давида на царство.Нами это было сказано в докладе на Рождественских чтениях Московского Патриархата в январе 2001 года21. Позднее С.М. Новаковская-Бухман объяснила сцену как «Коронование Давида»22.

На одежде Давида, изображенного слева, отчетливо виден ромбовидный орнаментальный плат у пояса. Это, возможно, палица – знак отличия иереев и архимандритов, символизирующий тот духовный меч, которым пастырь Церкви должен вооружиться против неверия и нечестия. Но, с другой стороны, возможно это и тавлион – принадлежность одежды византийской знати, признак аристократического достоинства. Оба значения рассматриваемой детали возможны в контексте образа Давида – пастыря, воина и царя.

Как уже было отмечено, в деталях сцены использована тема хлеба в виде лепешки, которую протягивает ангел идущему за ним юноше. Объяснение этой детали, возможно, ложится в контекст священного хлеба, который дал Давиду священник Ахимелех, когда тот скрывался от преследований Саула, что символически освящает все последующие действия Давида. Об этом мы читаем в первой книге Царств: «И дал ему священник священнаго хлеба; ибо не было у него хлеба, кроме хлебов предложения, которые взяты были от лица Господа (1 Цар. 21:6). Тогда же священник Ахимелех дал Давиду меч, которым он (Давид) некогда победил Голиафа (1 Цар. 21:9). В рельефах, иллюстрирующих сюжет подвигов, меч используется в сцене борьбы Давида (в образе Китовраса?) с пардусом (Геракла с немейским львом, по В.П. Даркевичу)23. Наличие в верхней тимпанной сцене такой детали, как хлеб, ложится и в контекст хлеба Евхаристического. Последнее подтверждает мнения исследователей о том, что образ Давида в резьбе собора несет явные изобразительные отсылки на образ Христа Пантократора24. Эта комбинация образа и прообраза объясняет сквозной христологический подтекст соборной резьбы.

Евхаристические сцены, часто изображаемые в тимпанах и антаблементах романских церквей, по мысли М.В. Зубовой25, подчеркивают связь с апсидой, с местом, где совершается основное христианское таинство – Евхаристия. Этот же прием воплощает преобразовательную идею единения и преемственности двух культур – ветхозаветной и новозаветной.

Повторенный в третий раз на южном фасаде образ тронного Давида-царя-псалмопевца вновь сопровожден деталями, уточняющими содержание композиции. На сей раз это Этимасия, помещенная вверху над Давидом. Включение этой детали в композицию затрагивает тему престола уготованного, входящего, как известно, в тему второго пришествия, что дает основание образ Давида этого компартимента ввести в контекст сюжета Христа-Судии во втором пришествии26, но к тому же и связать с идеей Давида-победителя, вождя Израильского народа, что проговаривается словами Христа: «Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел со Отцем Моим на престоле Его» (Откр. 3:21).

Последняя в этом верхнем горизонтальном регистре тимпанная композиция посвящена теме воссоединения с Богом через популярный в Средневековье сюжет «Полета Александра Македонского на небо», символизирующий тему Вознесения. В облике возносящегося персонажа мы видим черты облика юного Давида. Помимо черт лица, это форма короны и прически, а также одежда. Прообразующий христологический аспект образа Давида вводит зрителя в тему Вознесения новозаветного звучания, а отождествление образов царя и князя указывает на воссоединение последнего с Богом, как логическое завершение пути христианского правителя27.

Какую сторону резной программы памятника раскрывают тимпанные композиции порталов? Размещение в вершине северного портала трехчастного Деисуса приближает резную композицию портала к изобразительной схеме и смысловой наполненности алтарной преграды как входа в Рай, в Небесный Иерусалим. Тема входа в Храм, в Иерусалим широко развернута на всех порталах таким приемом как включение в их резьбу мотива пальмы, знака встречи у входа в Иерусалим28.

Центральный образ резной декорации западного портала – львиные маски, эмблема Давида и Христа – еще раз подчеркивает христологический аспект резной декорации храма29.

Изображение в вершине тимпана северного портала Давида на львином троне, сопровожденного именной надписью, удваивает преобразовательную идею, заложенную в храмовом декоре, идею образа Давида как прообраза Христа. Давид восседает на львином троне, символическом престоле Христа, уготованном ему «от века», который он наследует в конце времен30. К тому же, изображение Давида на львином троне поддерживает нашу мысль об использовании в резной декорации храма св. Димитрия темы львиного трона еще и в центральных пряслах фасадов в виде плоскостной развертки его из двенадцати полос-ступеней31.

И, наконец, изображение образа Богоматери в тимпане аркатурного пояса восточного фасада вводит нас в тему Рая, образ которого и воспроизводит резная композиция этого компартимента. По христианской традиции первой жительницей Рая традиционно является Богородица, давшая плоть Спасителю и вознесенная во плоти. Ее образ здесь – как бы «райских дверей отверзение» и, с другой стороны она, как «совершенный образ Церкви» являет полное воплощение преобразовательной идеи единения ветхозаветной и новозаветной традиций, преемственности Церковью новозаветной Храма ветхозаветного. Этим приемом выражена полнота понятия Небесного Града, Небесного Иерусалима32.

  1. Гладкая М.С. Материалы каталога рельефной пластики Дмитриевского собора во Владимире. Владимир, 2000.
  2. Гладкая М.С. Изображение Богоматери в тимпане аркатуры южной апсиды Дмитриевского собора во Владимире: Публикация // Изображение львов в резьбе Дмитриевского собора во Владимире. Владимир, 2002. С. 138-144.
  3. Гладкая М.С., Скворцов А.И. Новое о рельефах Дмитриевского собора // ДИ. 1976. № 11. С. 42-43.
  4. Гладкая М.С. Рельефное изображение в вершине северного портала Дмитриевского собора во Владимире: Новая атрибуция // Изображение львов в резьбе Дмитриевского собора во Владимире. Владимир, 2002. С. 130-137.
  5. Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси ХII-ХIII веков. Т. 1. М., 1961. С. 435-437.
  6. Гладкая М.С. Материалы... С. 90, 96-107.
  7. Гладкая М.С. Материалы... С. 104.
  8. Молдован A.M. «Слово о законе и благодати» Илариона. Киев, 1984.
  9. Топоров В.Н. Работники одиннадцатого часа («Слово о законе и благодати» и древнерусские реалии) // Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. М., 1995. С. 268.
  10. Слово о законе и благодати киевского митрополита Илариона // Хрестоматия по истории русского литературного языка. М., 1974. С. 47.
  11. Даркевич В.П. Образ царя Давида во владимиро-суздальской скульптуре // КСИА. Вып. 99. 1964. С. 51.
  12. ПСРЛ. Т. 1. Вып. 2. 1927. С. 436.
  13. Гладкая М.С. Димитриевский собор во Владимире: К программе резного убранства // Макарьевские чтения. Русские государи – покровители Православия. Вып. VIII. Можайск, 2001. С. 309; Гладкая М.С. Изображение львов в резьбе Дмитриевского собора во Владимире. Владимир, 2002. С. 20.
  14. Там же. С. 19-20.
  15. Там же. С. 20.
  16. Кирилл Туровский. Слово о погибели Русской земли // Красноречие Древней Руси (XI-XVII вв.). М., 1978. С. 106.
  17. Гладкая М.С. Изображение львов в контексте композиции центрального прясла северного фасада Дмитриевского собора во Владимире // Изображение львов в резьбе Дмитриевского собора во Владимире. Владимир, 2002. С. 106.
  18. Там же. С. 107-108.
  19. Там же. С. 106-107.
  20. Гладкая М.С. Изображение львов в резьбе... С. 14.
  21. Фрагменты доклада см.: Гладкая М.С. Изображение львов в контексте... С. 111-112. Прим. 29.
  22. Новаковская-Бухман С.М. Подвиг Давида в скульптуре Дмитриевского собора во Владимире // Искусство христианского мира: Сборник статей. М., 2002. Вып. 6. С. 22-27.
  23. Даркевич В.П. Подвиги Геракла в декорации Дмитриевского собора во Владимире // СА. 1962. № 4. С. 102.
  24. Толстой И.И., Кондаков Н.П. Русские древности в памятниках искусства. Вып.6. СПб., 1899. С. 30; Лидов A.M. О символическом замысле скульптурной декорации владимиро-суздальских храмов XII-XIII вв. // Древнерусское искусство. Русь. Византия. Балканы. XIII в. СПб., 1997. С. 174; Гладкая М.С. Изображение львов в контексте... С. 106-107.
  25. Зубова М.В. Франция. Синтез искусств в романскую эпоху // Художественные модели мироздания. Взаимодействие искусств в истории мировой культуры. М.,1997. Кн. 1. С. 92.
  26. Лидов A.M. Указ соч. С. 176.
  27. Гладкая М.С. Изображение львов в контексте... С. 112. Сноска 31.
  28. Гладкая М.С. Древо пальмовидное в фасадной пластике Дмитриевского собора во Владимире (к проблеме символического замысла) // Макарьевские чтения. Монастыри России. Можайск, 2000. С. 84-93.
  29. Гладкая М.С. Изображение львов... С. 11-13.
  30. Гладкая М.С. Изображение львов... С. 104.
  31. Там же. С. 104-105.
  32. Панич Б.Л. Образ Небесного Иерусалима в восточнохристианском искусстве: динамика иконографии или иконография динамики? // Богословие. Философия. Словесность. Труды ВРШФ. СПб., 2000. Вып. V. С. 60, 77.

Исидор Твердислов – ростовский юродивый, подвизавшийся в XV в. – умерший в 1474 или, по другим данным, в 1484 г.1 Облик ростовского святого, каким он предстает в Житии, несколько загадочен, немаловажную роль играет в этом его происхождение: по свидетельству агиографа, Исидор пришел на Русь ^ западныхъ оубо странъ ^ латынскаго зыка. ^ нhмечьскыа же земл#2. По всей вероятности, это первый случай «западного» происхождения русского святого3.

Его почитание началось сразу после кончины: уже в месяцеслове 1487 г.4 под 14 мая указана память Исидору, правда, ростовское происхождение рукописи5 может свидетельствовать в первую очередь о распространении местной традиции почитания. Исследователи с уверенностью называют время, когда почитание Исидора уже точно стало общерусским – между 1552 и 1563 гг.6 Житие Исидора вошло в ВМЧ митрополита Макария под 14 мая7, а также под тем же числом в Минеи Четии Иоанна Милютина, Германа Тулупова и др.8 Согласно исследованию С.В. Минеевой, в сборниках, включавших в себя Житие Зосимы и Савватия Соловецких, Житие Исидора встречалось так же часто, как Сказание о Борисе и Глебе и Житие Леонтия Ростовского9, то есть обладало столь же большой популярностью, как и более изученные памятники.

Житие Исидора не являлось еще объектом специального исследования и упоминалось лишь в «фоновом» материале научных работ. Время создания Жития называлось разное: его относили к концу XV в.10, ко времени митрополита Макария11, к 1584 г.12 По мнению М.Д. Каган, «составление житийного ядра может быть отнесено к XV в.»13.

Поскольку Житие Исидора не издано14, каких–либо текстологических исследований памятника не проводилось, за исключением первоначальных наблюдений в указанной словарной статье М.Д. Каган, а также перечисления отдельных списков в труде Н.П. Барсукова15, изучение Жития ростовского юродивого необходимо было начать с текстологических изысканий, первые результаты которых и представлены в настоящей статье.


В хранилищах Москвы (РГАДА) и Ярославля (ГАЯО, ЯМЗ) нами было обнаружено 17 списков Жития Исидора Твердислова. Водяные знаки древнейшего из них (ГАЯО, Коллекция рукописей, оп. 1, № 446 (196). Сборник памятей и житий – далее ГАЯО-446), по определению Б.М. Клосса, привлекавшего рукопись при исследовании Жития Сергия Радонежского, относятся к 1500-1508 гг.16 Еще одна рукопись, представляющая собой лист без водяных знаков (РГАДА, ф. 196 (собр. Ф.Ф. Мазурина), оп. 3, № 134, в своей работе мы называем его «Мазуринский фрагмент»), по мнению О.А. Князевской, можно датировать рубежом XV-XVI в.17 В целом подтвердились первоначальные наблюдения М.Д. Каган о составе Жития: его полный текст состоит из нескольких частей, наличие и сочетание которых нестабильно в разных списках – заглавия18, стиха, вступления, собственно жития (агиобиографии), чуда о купце, чуда о князе, рассказа о преставлении святого, чуда о пресвитере, дерзнувшем проверить святость его тела, чуда о сошедшем с ума (от пьянства), чуда о страдавшем от болезни глаз и головы и похвалы. ГАЯО-446 включает в себя все названные части, что говорит о том, что Житие Исидора в его полном виде уже сложилось к первому десятилетию XVI в., а, скорее всего, и раньше19. Всего нам встретилось 6 вариантов текста Жития Исидора, которые при относительной стабильности каждой части отличаются по наличию или отсутствию самих частей. Д.С. Лихачев считал, что такие варианты текста, «вызванные стремлением расширить фактическую сторону произведения»20, следует называть редакциями. Таким образом, можно выделить 6 редакций Жития Исидора, последовательность возникновения которых не всегда ясна, однако гипотетически может выглядеть следующим образом:
1) Основная редакция – содержащая неизменную во всех редакциях основу (текст собственно Жития, 3 чуда – о купце, о князе и о пресвитере (посмертное), рассказ о преставлении и похвалу). К Основной редакции относятся всего 2 списка (ЯМЗ-14945, по Лукьянову21 № 520 (114). Сборник, перв. четв. XVII в. и РГАДА, ф. 181, № 301/680. Сборник житий русских святых (преимущественно ростовских), сер. XVII в.).
2) Редакция с добавлением двух посмертных чудес – чуда о сошедшем с ума, чуда о страдавшем от болезни глаз и головы (3 списка – ЯМЗ-15326, по Лукьянову № 482 (60). Сборник, нач. 30-х гг. XVI вв.; РГАДА, ф. 181, № 563. Сборник житий, нач. XVII в. и, ЯМЗ-15358, по Лукьянову № 537 (651). Сборник, втор. пол. XVII в.).
3) Редакция с добавлением стиха (2 ярославских списка – ЯМЗ-15691, по Лукьянову № 481 (57). Cборник, нач. XVI вв. и ГАЯО, Коллекция рукописей, оп. 1, № 471 (636). Сборник слов и житий, кон. XVI – нач. XVII в.). Строго говоря, последовательность возникновения 2 и 3 редакций пока неизвестна: они могли возникнуть даже в одно и то же время, независимо друг от друга, поэтому их очередность в нашем перечислении условна.
4) Редакция с добавлением двух посмертных чудес и стиха. Могла возникнуть в результате объединения 2 и 3 редакций. Включает в себя один список – РГАДА, ф. 188 (Рукописное собрание РГАДА), оп. 1, № 1381. Сборник, перв. пол. XVI в.
5) Редакция с добавлением стиха и вступления, близкого к вступлению из Пахомиевской редакции Жития Кирилла Белозерского, восходящего к Вступлению из Жития Стефана Пермского Епифания Премудрого, и встречающегося в разных редакциях в разных житиях русских святых22. Также включает в себя один список – РГАДА, ф. 181, № 486/966. XVI в. Трефолой, жития русских святых (сборник содержит много памятей ростовским святым). Последовательность появления 4 и 5 редакции так же неизвестна, как и в случае со 2 и 3 редакциями.
6) Полная редакция. Помимо уже называвшейся самой ранней на настоящий момент рукописи ГАЯО-446, к Полной редакции относятся еще 4 списка: РГАДА, ф. 181 (собр. Московского государственного архива Министерства иностранных дел), № 692/1204. Торжественник, 1560 г. (новгородского происхождения); РГАДА, ф. 357 (собр. Саровской пустыни), оп. 1, № 90 (218). Сборник житий преимущественно ростовских святых, 1759(60) г.; ГАЯО, Коллекция рукописей, оп. 1, № 512 (3). Сборник, втор. пол. XVIII в. и РГАДА, ф. 357, оп. 1, № 216. Сборник житий ростовских чудотворцев, трет. четв. XVIII в.

Два списка из названного количества пока трудно соотнести с какой-либо редакцией – это уже упоминавшийся «Мазуринский фрагмент», включающий в себя отрывок из начала собственно Жития, по которому сложно судить о целом тексте, и дефектный список ЯМЗ-15105, по Лукьянову № 539 (796). Сборник, XVII в., в котором повествование обрывается на начале чуда о купце, а начинается со стиха (при отсутствии вступления).

Список ГАЯО, Коллекция рукописей, оп. 1, № 460 (615). Сборник, XVII в., в котором интересующий нас памятник предстает в предельно сокращенном виде – только собственно Житие, даже при отсутствии прижизненных чудес, вероятнее всего заключает в себе еще одну – Проложную редакцию Жития, о которой упоминала Каган, предположив, что возникновение Проложной редакции относится к XVII в.23 Заглавие Проложной редакции24 говорит о стремлении к лаконизму: если в рукописях обычны два варианта заглавия, либо мца. того ж въ нь. пам#т сго исидора оуродиваго хта рад(и). нарицаемаго твердислова. ростовскаго чюдотворца.25, либо мца маї# въ ., житїе и подвизанїе. и ^части чюдесъ, бжнаго исидора, юродиваго а рад(и) нарицаемаго, твердислова. ростовьскаго чюдотворца.26, то заглавие ГАЯО-460 пока единственно в своем роде: Житїе бженнаго исидора ростовскаго чюдотворца.


Если предпринять попытку датировать Житие Исидора на основании самого произведения, то, полагаясь на его скудные данные, можно заметить, что автор основного текста27 вначале не утверждает, что он сам видел Исидора или был знаком с ним. Автор пользуется осторожными ссылками: ко же повhдают нhцы, ко же гютъ или оувhдhвшю ми (= мне известно), и лишь в чуде о князе автор говорит, что он видел это событие сам, однако, учитывая явно легендарный характер чуда, это заверение «очевидца» как раз менее всего убедительно. Кроме того, автор, находясь в русле агиографической традиции, сообщает, что на самом деле чудес, творимых Исидором, было гораздо больше, но он рассказывает не о всех: н@жно же есть ^ многыхъ сго изр#дныхъ чюдесъ. оувhдhвшю ми w нhкыхъ что мало. въспом#ноув же и тако изъwставити слово. Еще В.О. Ключевский, как историк, отмечал недостаточность фактов в Житии: «Несмотря однако на сравнительно недалекое расстояние биографа от времени жизни блаженного, содержание этого жития очень смутно и почерпнуто преимущественно из легендарных источников»28. М.Д. Каган отмечала в Житии «отсутствие ... местных ростовских мотивов и реалий»29. Действительно, при чтении Жития Исидора создается впечатление, что автор, при всем его ростовском патриотизме, не знал Святого, и только видел его жилище, описание которого – одна из наиболее выразительных частей основного Жития и к тому же опирающееся на реальную топографию30, а также мог быть свидетелем возведения церкви Вознесения на месте хижы Исидора.

Можно предположить, что почитание Исидора сначала сложилось в ограниченном кругу лиц – в рассказе о преставлении святого говорится, что в гроб его положили люди, которые ему верили. Следовательно, были и такие, которые не верили или сомневались. Сомнения могли разрушиться после известия о свершении посмертного чуда о пресвитере. Возможен и другой вариант – из всех чудес, известных автору, скорее всего, по устному преданию, агиограф выбрал наиболее убедительное, на его взгляд, доказательство святости юродивого. В Чуде о пресвитере рассказывается, как был убежден некий иерей(!), служащий в церкви Св. Вознесения(!), засомневавшийся в святости юродивого – в наличии его мощей. Этому чуду Исидора найдена легендарная параллель31. Добавим, что мотив наказания «безумного дерзнутия»32, восходящий к Евангельскому мотиву уверения Фомы, был не редок в новгородских памятниках33, его появление может быть связано с разницей, «которая существовала между московскими и новгородскими обычаями хранить мощи своих святых: москвичи выставляли их для открытого поклонения, новгородцы – хоронили под спудом»34. С момента смерти Исидора до чуда о пресвитере прошло, как говорится в Житии, «много лет». Событиями Чуда о пресвитере заканчивается Основная редакция Жития Исидора. Если предположить, что Исидор преставился все-таки в 1474 г. (а не в 1484), то через «много лет», например, через 7 или 10, создается Основная редакция, следовательно, к 1487 г. (память в Месяцеслове) она уже могла быть написана.

Два посмертных чуда (чудо о сошедшем с ума (от пьянства) и чудо о страдавшем от болезни глаз и головы) позже вошли в текст Жития одновременно: об этом говорят и рукописные данные (вида текста с отсутствием/наличием только одного из указанных посмертных чудес нет), и особенности самого текста, отчасти отмеченные еще Каган35, к замечаниям которой мы добавим некоторые свои наблюдения. Чудо о пресвитере завершается неким обобщением – рассуждением о многочисленных чудесах, свершающихся у гроба Исидора, и о том, как получают исцеление многие «верные христиане», взяв от гроба или от покрова частицу. Два же последующих чуда имеют собственные вступление и заключение и предстают, таким образом, как композиционно завершенное целое внутри всего произведения. Автор двух чудес первое чудо воспринимает как новhишее, утверждает, что был его свидетелем, а о втором говорит, что оно произошло через некоторое время. Теоретически присоединение двух чудес могло произойти с середины 80-х гг. XV в. до начала XVI в. То же самое можно сказать о времени присоединения вступления (автор которого говорит лишь о том, что он сам видел чудеса, происходящие у гроба святого, но нигде не сообщает о своем знакомстве с юродивым) и стиха.

Итак, сделаем некоторые выводы на основании сказанного.
1. Основная редакция Жития Исидора Твердислова сложилась, скорее всего, в 80-е гг. XV в. На протяжении какого-то времени в нее вносились дополнения, однако этот процесс, в результате которого появилась Полная редакция, закончился достаточно быстро – по крайней мере, к началу XVI в.36 Все 6 редакций Жития, возникшие в этот промежуток времени, продолжали существовать в рукописной традиции последующих веков.
2. У Жития Исидора было по меньшей мере 4 автора и 2 редактора, из которых, скорее всего, ни один не знал лично своего «героя»(!), хотя и авторы, и редакторы, и сам Исидор жили приблизительно в одно время. Возможно, что такая «отстраненность» автора от героя была продиктована и другой причиной – стремлением следовать топосам канона, но это тема отдельного исследования.
3. Вряд ли нужно доказывать ростовское происхождение Жития: сам культ Исидора, возникший в Ростове, обилие ростовских рукописей, в том числе и ранних, обычное бытование Жития Исидора в ряду житий ростовских святых тому доказательство. Наряду с этим, однако, при всем почтении, выказанном автором Основной редакции к Ростову, возникает сомнение в ростовском происхождении агиографа – на том основании, что автор, как, впрочем, и его «коллеги», не видел Исидора, а довольствовался впечатлениями от его жилища (или рассказами о нем)37 и легендами новгородского происхождения, не называя при этом ни одного исторического лица. Иными словами, автором38 Жития вполне мог быть человек, приглашенный специально для создания жизнеописания ростовского юродивого, или же неизвестный агиограф, в силу ряда причин оказавшийся в Ростове уже после смерти Исидора. Если сделать еще один смелый шаг на пути предположений, то можно сказать, что автор мог быть и новгородцем, о чем говорят не только его пристрастие к новгородским легендам, но и скрытый мотив противостояния Москве (в чуде о купце Исидор, например, подает князю и епископу пресfирu от Киевского, а не Московского митрополита, что, наверное, следовало бы ожидать39). Справедливости ради следует признать, что последний мотив мог возникнуть не только у жителя Новгорода, но и целого ряда других мест, в том числе и самого Ростова.
4. В результате наших изысканий теперь можно более конкретно рассуждать по поводу «вопроса о первородстве» возникновения некоторых житий русских юродивых, а также тесно связанного с этой проблемой мотива западного происхождения этих святых. М.Д. Каган считала, что Житие Исидора Твердислова «в известной мере послужило образцом для создания канонической формы жития юродивого», в первую очередь для Жития Прокопия Устюжского40. Действительно, несмотря на то, что Прокопий жил раньше (он умер в 1285 или 1303 г.) и его культ «сложился не раньше второй половины XV в. ... (,) на раннем этапе этого сложения ... не было никаких письменных свидетельств о биографии местного святого»41. По мнению исследователя Жития Прокопия А.Н. Власова, «самый ранний список, в котором зафиксирована биография героя, относится к середине XVII в.»42. Власов связывает появление в Житии Прокопия известий о немецком происхождении, о хождении юродивого по разным городам, а также о том, что его отцом был богатый купец (этого факта нет в рукописном тексте ростовского Жития), с прямым заимствованием – «с появлением в печатном Прологе 1642 г. Жития Исидора Ростовского»43. Однако не все разделяют такой взгляд на последовательность возникновения «западного мотива» в житиях русских юродивых. Так, например, исследователь византийского юродства С.А. Иванов пишет, видимо, не вдаваясь в подробности текстологии, что Прокопий Устюжский «был первый, но далеко не единственный на Руси юродивый западного происхождения. Иностранцами были также Иван Волосатый, Исидор Ростовский и др.»44. Заметим, что хронологически Иван Волосатый (или Иоанн Власатый), ростовский блаженный, должен был быть помещен после Исидора, так как жил на столетие позже (ум. в 1580 г.)45. Личность Иоанна остается пока тоже загадочной и так же связанной с Западом, как и личность Исидора: на гробнице Иоанна, как известно, лежала Псалтырь на латинском языке46.

Видимо, как исторический источник восприняла Житие Прокопия Устюжского пражская исследовательница С. Матхаузерова: «западные корни» Прокопия для нее – необходимый аргумент в пользу предположения о чешском происхождении устюжского юродивого и влиянии на традицию его почитания культа святого Прокопа Сазавского, жившего в XI в. и канонизированного в 1204 г.47 Нам кажется, что после исследования А.Н. Власова и нашего «первородство» мотива «западного» происхождения Исидора очевидно.

  1. Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Л., 1988. Вып. 2. Ч. 1. С. 281. Св. Димитрий Ростовский считал годом смерти Исидора 1492 г., см. об этом: Сергий (Спасский), архиеп. Полный месяцеслов Востока. Владимир, 1901. Т. 2. Ч. 1 (репринт 1997 г.). С. 142.
  2. Житие Исидора Твердислова цитируется по старейшей на данный момент рукописи: ГАЯО. Коллекция рукописей. Оп. 1. № 446 (196). Сборник памятей и житий. Первое 10-летие XVI в. – см. о ней ниже.
  3. Тоже «иностранцем», но, в отличие от Исидора, восточного происхождения – из Константинополя, был Св. Леонтий Ростовский (Благодарим С.В. Минееву за указанное наблюдение).
  4. Макарий (Булгаков). История русской церкви. М., 1996. Кн. 4. Ч. 2. С. 207, 279. Имеется в виду рукопись РГБ. Ф. 304 (Собр. Троице-Сергиевой лавры). № 761. Сборник житий и слов.
  5. Она была написана в Ростове при архиепископе Иоасафе (см.: Макарий (Булгаков). История русской церкви. С. 207) писцом Никифором (см.: Клосс Б.М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 205).
  6. Голубинский Е. История канонизации святых в Русской церкви. М., 1903 (репринт 1998 г.). С. 108-109; Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова. С. 283.
  7. Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова. С. 282.
  8. Барсуков Н.П. Источники русской агиографии. СПБ., 1882. (ОЛДП, LXXXI). Стб. 232.
  9. Минеева С.В. Проблемы комплексного анализа древнерусского агиографического текста: (на примере Жития преп. Зосимы и Савватия Соловецких). Курган, 1999. С. 32.
  10. «Житие его, известное по спискам XVI в. (...), в 1500 г. без сомнения уже было написано», – отмечал архиеп. Филарет (<Филарет (Гумилевский), архиеп.> Обзор русской духовной литературы 862-1720. Сочинение Филарета, архиепископа Харьковского. Харьков, 1859. С. 187).
  11. Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871 (репринт 1988 г.). С. 280.
  12. Леонид (Кавелин), архим. Святая Русь или сведения о всех святых и подвижниках благочестия на Руси (до XVIII века) обще и местно чтимых ... составил архимандрит Леонид. СПб., 1891. С. 163.
  13. Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова С. 282.
  14. Напомним, что майский том ВМЧ не был напечатан. Текст Жития Исидора, а также более развернутое филологическое исследование памятника предполагается опубликовать в: «Древнерусская литература: Восприятие Запада в XIII-XV вв. и повествовательное творчество». М. (в печати).
  15. Барсуков Н.П. Источники русской агиографии. Стб. 232-233.
  16. Клосс Б.М. Избранные труды. С. 192.
  17. Благодарим О.А. Князевскую за консультацию и помощь при датировке рукописи.
  18. В 3-х вариантах, см. ниже.
  19. Так опровергается предположение И. Ковалевского о присоединении двух последних чудес в XVII в. (Ковалевский И. Юродство о Христе и Христа ради юродивые Восточной и Русской церкви. М., 1902 (репринт 1996 г.). С. 256), а также предположения других исследователей, относительно более поздней датировки Жития.
  20. Лихачев Д.С. Текстология: На материале русской литературы X-XVII веков. 2-е изд. Л., 1983. С. 137.
  21. Все ярославские рукописи, о которых говорится в статье, имеют опубликованные описания, выполненные В.В. Лукьяновым, см.: Лукьянов В.В. Краткое описание коллекции рукописей Ярославского областного краеведческого музея. Ярославль, 1957. Лукьянов В.В. Описание коллекции рукописей Государственного архива Ярославской области XIV-XX веков. Ярославль, 1958.
  22. Lenhoff G. The Lives of Prince Feodor the Black. Wiesbaden, 1997. Р. 9, 242-244, 437, 441; Гладкова О.В. Тема ума и разума в Повести от жития Петра и Февронии» (XVI в.) // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1998. Сб. 9. С. 394; Минеева С.В. Проблемы комплексного анализа. С. 87-88.
  23. Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова С. 282-283.
  24. Пока мы имеем в виду лишь указанный список из Ярославского архива. Проложная редакция Жития Исидора нами не рассматривалась.
  25. Цит. по ркп.: РГАДА-1381.
  26. Цит. по ркп.: ЯМЗ-15691.
  27. Фактически равного 1, Основной редакции.
  28. Ключевский В.О. Древнерусские жития святых как исторический источник. С. 280-281.
  29. Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова С. 283.
  30. Об этом ниже.
  31. М.Д. Каган указывает летописную запись 1462 г. и Житие Варлаама Хутынского, в которых рассказывается о попытке Ивана III Васильевича открыть мощи Варлаама Хутынского (см.: Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова. С. 283).
  32. История русской литературы. М.; Л., 1945. Т. 2. Ч. 1. С. 376.
  33. Там же.
  34. Там же. И в настоящее время мощи Исидора Твердислова хранятся под спудом – в церкви Вознесения в Ростове Великом (см.: Мельник А.Г. Житийная иконография ростовского святого блаженного Исидора // VI Научные чтения памяти И.П. Болотцевой. Сборник статей. Ярославль, 2002. С. 86).
  35. Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова. С. 282.
  36. На том основании, что ГАЯО-446 не автограф, а очередной список, что доказывается на основе его сопоставления с другими списками Жития.
  37. В описании жилища Исидора слились, как нам представляется, реальность и литературная традиция: впечатления агиографа от хижины святого и некоторые детали из описания жилища византийского юродивого Симеона, чье Житие, как это указал еще Филарет, послужило образцом для ростовского памятника (см. об этом: Гладкова О.В. Агиографический канон и «западная тема» в «Житии Исидора Твердислова, ростовского юродивого» // «Древняя Русь. Вопросы медиевистики». М., 2001. № 2 (4). С. 84-85).
  38. Основной редакции.
  39. Ср.: «В течение XIV-XVI вв. Ростов Великий потерял не только всякую политическую самостоятельность, но постепенно и всю свою территорию, перешедшую во владение московских князей» (История русской литературы. С. 350).
  40. Каган М.Д. Житие Исидора Твердислова. С. 284.
  41. Власов А.Н. К вопросу о происхождении цикла сказаний о Прокопии и Иоанне Устюжских // Литература Древней Руси: Источниковедение. Л., 1988. С. 151.
  42. Там же. С. 152-153.
  43. Там же. С. 156.
  44. Иванов С.А. Византийское юродство. М., 1994. С. 143.
  45. Барсуков Н.П. Источники русской агиографии. Стб. 253.
  46. Там же.
  47. Матхаузерова С. Александр Невский и его эпоха // Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы / Под ред. Ю.К. Бегунова и А.Н. Кирпичникова. СПб., 1995. С. 62-63. Благодарим А.В. Кузьмина, любезно указавшего нам эту работу.

Своеобразной формой духовной, церковной деятельности монастырей в исследуемый период были крестные ходы. Практически запрещенные в первой половине XVIII столетия, во второй половине XVIII в. они возобновились, а на протяжение XIX в. получили широкое распространение на всей территории Ярославской епархии.

Крестные ходы, как никакой другой аспект деятельности монастырей, имели ярко выраженный характер народного массового действа, общественного церковного празднества. Причем маршрут движения наиболее известных и почитаемых святынь обычно не ограничивался рамками одного уезда, а охватывал весьма отдаленные уголки епархии. Поэтому включение крестных ходов в число важнейших аспектов социокультурной деятельности монастырей исследуемого периода представляется закономерным и объективно обоснованным.

К сожалению, в весьма обширной церковно-исторической литературе по Ярославской епархии эта тема не получила должного освещения. Наиболее ценным для изучения крестных ходов трудом является очерк С.Я. Серебренникова, опубликованный в губернской периодической печати1. Он представляет собой собрание фактических данных о хождениях с чудотворными иконами Богоматери в Ярославской епархии, о порядке организации и проведения крестных ходов, маршрутах движения наиболее известных святынь.

С сер. XIX в. в описания монастырей Ярославской епархии стали включаться сведения о времени установления и регулярности проведения крестных ходов. Такую информацию мы можем почерпнуть из публикаций, сделанных в Ярославских епархиальных ведомостях», а также из брошюр, посвященных отдельным обителям2.

Что касается неопубликованных письменных источников означенного периода, то они весьма немногочисленны и не позволяют нам в полной мере охарактеризовать отношение к крестным ходам со стороны государства и церковной власти. Большинство интересующих нас архивных документов относится ко второй половине XIX – началу XX вв.

В отличие от начала XVIII в., когда власти пытались запретить использование монастырских святынь для сбора денежных средств, в последующий период прямых ограничений на проведение крестных ходов не предпринималось. Однако синодальное и епархиальное руководство, понимая общественную значимость подобных мероприятий, старалось застраховать себя от проявлений неуважительного отношения к чудотворным иконам, возможных финансовых злоупотреблений и недостойного поведения монашествующих.

В декабре 1882 г. по указу императора Ярославская Духовная консистория заслушала предложения архиепископа Ионафана об упорядочении крестных ходов в епархии. «…Не редко доходили до меня слухи о нетрезвенности и других неблагопристойностях, допускаемых некоторыми из тех лиц, что служило поводом к нареканиям и недовольству со стороны местных обывателей»3. Поэтому настоятели и настоятельницы монастырей при каждом отправлении святых икон в «крестныя хождения» вне города должны были доносить об этом владыке.

В 1893 г. указом Ярославской Духовной консистории настоятелям обителей и благочинным было предписано усилить надзор за участниками крестных ходов, а при выявлении нарушителей общественного порядка, докладывать епархиальному руководству4.

Весьма любопытен указ Святейшего Синода об использовании во время крестных ходов копий с чудотворных икон, датированный маем 1893 г. «…Настоятели некоторых монастырей дозволяют себе находящиеся в их обителях особо чтимыя святыя иконы износить для совершения молебствий не только в окрестные селения, но и за пределы своего уезда, а иногда даже и епархии, при чем из обителей нередко износятся, кроме подлинных икон, еще две-три копии с них»5.

В сентябре 1902 г. из Святейшего Синода поступил указ, который позволял сбор «доброхотных подаяний» на обитель только в случае существенных и неотложных нужд, и при этом выдавалось не более одной сборной книги на монастырь6. Для проведения сбора требовалось согласие архиерея той епархии, на территории которой он осуществляется.

В ноябре того же года в монастыри поступило распоряжение Ярославской Духовной консистории, «…чтобы ни в каком случае не были допускаемы крестные ходы из монастыря, не разрешенныя надлежащим порядком»7.

В октябре 1912 г. в обители поступил указ, требовавший предоставить данные для выработки правил перевозки икон и прочих святынь Православной церкви8.

Исключительно важным аспектом исследуемой проблемы является вопрос о причинах возникновения крестных ходов в монастырях Ярославской епархии. Анализируя имеющиеся данные, можно отметить три главные причины, способствовавшие развитию этого вида деятельности.

Первая заключалась в необходимости прославления местных святых и угодников Божьих, религиозных святынь, чудотворных и явленных икон. В ярославских монастырях находилось значительное число подобных объектов церковно-религиозного почитания. Одной из форм поклонения святыням было паломничество, в ходе которого заинтересованные лица посещали монастырские чудотворные иконы или места захоронения святых.

Крестные ходы, по сути своей, не только дополняли существовавшую практику паломничества, но и значительно расширяли границы религиозного почитания той или иной монастырской святыни. Чудотворные иконы, следуя по установленному маршруту, посещали города, села и деревни, население которых не могло посетить святыни в месте их постоянного пребывания.

Второй причиной, обусловившей появление крестных ходов, являлось распространенное в ту пору мнение, что чудотворные иконы способны защитить население от массовых эпидемий, пожаров, решить многие повседневные проблемы. В исследуемый период проблема эпидемий заразных заболеваний была исключительно актуальной. Единственной защитой в этом случае выступали чудотворные иконы и другие монастырские святыни, с которыми обносились либо отдельные очаги заболевания, либо даже крупные города.

И, наконец, третья причина заключается в финансовой заинтересованности самих монастырей, получавших во время подобных мероприятий солидные денежные пожертвования.

Сразу необходимо отметить, что независимо от известности чудотворной иконы, ее церковного и общественного «статуса» крестные ходы оставались явлением исключительно внутриепархиальным. Ни один маршрут, независимо от протяженности и времени движения, не выходил за пределы Ярославской губернии. Подобную замкнутость в рамках одной епархии можно объяснить несколькими причинами.

Во-первых, на проведение аналогичных церковных и общественных мероприятий требовалось разрешение епархиального архиерея той территории, через которую пролегал маршрут движения. Поэтому ежегодное согласование с архиепископами соседних регионов представлялось весьма затруднительным бюрократическим мероприятием, успех которого зависел от личного расположения владыки. Да и организация движения по такому сложному маршруту с учетом административно-территориального деления и полного отсутствия средств связи оказалась бы делом сложным.

Во-вторых, в монастырях Ярославской епархии, несмотря на большое число известных чудотворных икон, не имелось святынь общероссийского масштаба, которые в равной степени почитались бы за ее пределами. Поэтому хождение с ними по городам и селам соседних епархий вряд ли могло дать результаты, равные тем, которые достигались в собственной губернии. В то же время при значительном увеличении протяженности маршрута и времени пребывания икон на территории чужой епархии существенно возрастали расходы на организацию крестного хода.

И, наконец, третьей важной причиной была финансовая сторона вопроса. Сборы любых денежных пожертвований на церковные нужды производились также с разрешения епархиального архиерея данной конкретной территории. Однако платежная способность населения соседних губерний оставалась весьма невысокой. Поэтому, разрешив хождение с «чужими» иконами, архиепископ способствовал вывозу денег с территории своей епархии и ухудшению финансового положения собственных монастырей и приходов. Таким образом, руководство соседних епархий не было заинтересовано в организации крестных ходов с ярославскими святынями, хотя официально этот вопрос никогда не поднимался.

По протяженности маршрута и времени его прохождения все крестные ходы можно условно разделить на общеепархиальные и местные. Общеепархиальные крестные ходы охватывали значительную территорию Ярославской епархии. Их маршрут пролегал через наиболее крупные города и духовные центры губернии. Объектами религиозного поклонения в этом случае являлись важнейшие ярославские святыни. Местные крестные ходы охватывали территорию нескольких волостей одного уезда или соседних уездов. Объектами религиозного поклонения здесь выступали местночтимые иконы, известность которых обычно не простиралась далее установленного маршрута.

В зависимости от протяженности маршрута движения иконы изменялась и продолжительность крестного хода. Наиболее короткие хождения продолжались от одного до нескольких дней, а наиболее значительные – до нескольких недель. Нельзя не отметить и тот факт, что общеепархиальный крестный ход представлял собой сложное, многоуровневое явление, когда движение главной святыни по основному маршруту сопровождалось шествиями с местными иконами, совершением местных церковных обрядов. Некоторые исследователи отмечали наличие в Ярославской губернии большого числа крестных ходов, что являлось прямым следствием существования значительного количества почитаемых чудотворных икон.

Относительно времени установления большинства монастырских крестных ходов по территории Ярославской епархии можно сделать следующее наблюдение: практически все они, за исключением нескольких ростовских, были установлены в XVII-XIX вв. При этом под понятием «установление» мы подразумеваем даже не сам факт их первого проведения (многие древние иконы участвовали в крестных хождениях еще задолго до указанной даты), а момент, с которого они приняли характер устойчивой культурной традиции, когда, в основном, сформировался маршрут движения, обозначились главные элементы обрядности, появилась регулярность проведения, а само мероприятие было включено в годичный календарь церковно-религиозных праздников епархии. Как показало исследование, большинство крестных ходов приходилось на теплое время года, что объясняется суровыми природно-климатическими условиями края. В условиях зимних холодов и весенней распутицы организация продолжительных по времени и многолюдных по числу участников общественных мероприятий представляется невозможной.

Среди основных причин установления крестных ходов в Ярославской губернии, первое место среди них принадлежит эпидемиям моровой язвы. В период смертельной опасности, когда погибали многие сотни и тысячи земляков, религиозные чувства большинства людей значительно обострялись. Они были напуганы трагическими событиями, и, потому, чувствуя собственное бессилие, искали защиты у чудотворных икон. А, получив избавление от смертельной болезни, закономерно считали эти святыни своими заступницами. Поэтому установление большинства крестных ходов было связано не с конкретной иконой конкретного святого, а с иконой-избавительницей, вне зависимости от ее сюжета, древности происхождения и особенностей религиозного почитания. По той же самой причине время проведения большинства крестных ходов в Ярославской епархии не всегда совпадает с церковным праздником в честь иконы или святого, а обуславливается временем распространения эпидемии на данной территории.

Что касается финансовой стороны вопроса, то на протяжение исследуемого периода отношение к ней изменилось самым существенным образом. Если со второй половины XVIII в. при проведении крестных ходов главной задачей являлась защита населения от эпидемий смертельных болезней, то с середины XIX в. проблема сбора пожертвований приобретает все большее и большее значение. Определенные послабления со стороны властей, несколько упрощавшие процедуру организации и проведения крестного хода, подталкивали монастырское руководство к увеличению протяженности маршрутов для хождения собственных святынь. Весьма примечательно, что крестные ходы организовывались либо регулярно – каждый год в один и тот же период, либо по мере необходимости сбора средств на конкретные нужды обители, например, на завершение ремонта или строительства храмов или хозяйственных помещений.

Денежные средства, которые собирались при проведении крестных ходов, были двух видов. Чаще всего они поступали в качестве добровольного пожертвования на монастырь в зависимости от финансовых возможностей жертвователя. Значительно реже деньги взимались с населения в качестве платы за проведение богослужений с чудотворной иконой в их домах. Относительно натуральной оплаты за молебен, можно сделать вывод, что последняя не была характерной для крестных ходов в целом и существовала, вероятно, только в период тяжелого хозяйственного и финансового положения монастырей, как, например, в годы войны или революции.

В заключение необходимо отметить, что крестные ходы в исследуемый период получили широкое распространение на территории Ярославской епархии и проводились во всех известных монастырях. В зависимости от религиозной и общественной значимости чудотворных икон они имели общеепархиальное или местное значение. В зависимости от этого фактора находились протяженность маршрута крестного хода, время проведения, число участников, а также размер собираемых денежных пожертвований.

  1. Серебренников С.Я. Крестные ходы…// Ярославские губернские ведомости. 1848. № 44-48.
  2. Например: Антоний, игум. Исакова пустынь в Пошехонском уезде // ЯЕВ. 1861. ч. неоф. № 37, Боголюбский А. Несколько слов о старине Толгскаго монастыря и его окрестностей // ЯЕВ. 1861. ч. неоф. № 43, Никодим, архим. Преподобный Геннадий Любимградский / Русские святые и подвижники благочестия, подвизавшиеся и чтимые в пределах нынешней Ярославской епархии // ЯЕВ. 1903. ч. неоф. № 2 и др.
  3. Угличский филиал Государственного архива Ярославской области. Ф. 37. Оп. 1. Д. 18. Л. 46.
  4. УФ ГАЯО. Ф. 39. Оп. 1. Д. 163. Л. 1.
  5. 5 Там же. Ф. 37. Оп. 1. Д. 24. Л. 27-28.
  6. Там же. Д. 23. Л. 43.
  7. Там же. Л. 80.
  8. Там же. Д. 27. Л. 61.

Гербы представителей православного духовенства XVII- XVIII вв. – явление, остающееся пока малоизученным1. Иногда герб так отражался со своим владельцем, что становился зримой символической частью его личности, а в ряде случаев – обозначением сути его духовной и творческой деятельности. Мы можем предположить, что такие гербы ближе всего стоят к личной эмблеме, несколькими знаками – символами показывающей неизобразимые внутренние качества владельца эмблемы. В соответствии с закономерностями эмблематического мышления XVI-XVII вв., это явление могло иметь по крайней мере две стороны: во-первых, владелец мог получить (или выбрать) эмблему, исходя из объективных данных, в частности, особенностей характера и личных устремлений; во-вторых, эмблема могла задавать достаточно прочный образный строй, дополнительно формирующий строй личности, представлять подобие общего тона, определяющего главный акцент в его деятельности (или творчестве).

Герб свт. Димитрия Ростовского иногда можно видеть на его портретах, в отдельных случаях – на иконах2. Это сердце с Орудиями Страданий – Копием и Губой – по сторонам, часто на гербовом щитке в виде барочного картуша. Нам ничего не известно о предпосылках для получения свт. Димитрием герба с такими знаками. Однако мы можем проследить некоторые примеры из сферы духовной культуры XVII в., представляющие две линии осмысления образа сердца, – в западной и восточной традиции. Мы предлагаем уделить им специальное внимание, поскольку они показывают особенности восприятия этого образа в духовной сфере, а также могут продемонстрировать возможности истолкования его в индивидуальном ключе, применительно к носителю образа3.

Общеизвестен культ сердца в западной традиции. Мы не будем рассматривать его подробно, лишь коснемся некоторых проявлений его в XVII в. Мало известны и практически не изучены примеры появления образа сердца в православной культуре XVII – нач. XVIII вв. Именно поэтому здесь мы обратимся к ним в первую очередь, притом сначала рассмотрим несколько примеров из духовных текстов, безусловно известных свт. Димитрию Ростовскому и имевшихся в его библиотеке4.

В «Ключе разумения» Иоанникия Галятовского, изданном в Киеве в 1659 г., содержится проповедь «На святых верховных апостолов Петра и Павла», где представлены примеры образа сердца и священных образов в сердцах христианских мучеников. Это именно примеры, с которыми должно отражаться сердце истинного христианина: «Так и теперь кто о Христе завше мыслит, тои мает Христа в сердцу своем»5. Перечислим три фрагмента. Св. Игнатий, ученик Иоанна Богослова, сказал своим мучителям об имени Христовом: «…маю тое имя насердцу написанное…» Мучители, «вынявши знего сердце, розрезали надвое, и знашли там золотыми летерами написанное имя IС ХС»6. Затем упомянуты св. Маргарита, которая «мыслила о Рождестве Христовом, а гды оумерла, знашли в сердцу еи коштовную Перлу (драгоценную жемчужину, что соответствует имени святой. – Ю.З.), на которой был образ Рождества Христова»7. В связи с темой Страданий Христа особенно замечательно воспоминание о св. Кларе: «…Кляра девица… мыслила о муце Христовой… а гды оумерла, знашли в сердцу еи Христа на кресте распятого, знашли Венец терновый, знашли столп, и иншии инструменты муки Христовой»8.

Фрагменты заимствованы из западных источников; воспоминаются св. Маргарита и св. Клара, почитаемые западной церковью. Здесь они акцентированы как христианские мученицы, имевшие истинное отражение Христа в своем сердце, а образ сердца со знаками Бога в нем, традиционный для католической культуры, переведен в сферу православных образов.

Еще более примечательны фрагменты текстов Антония Радивиловского. В «Венце Христовом», изданном в Киеве в 1688 г., содержится «Слово на неделю пятдесятную о сошествии Святого Духа» с общей темой сердца: «…дам им Сердце, да уведят мя, яко Аз есмь Господь» (Иер.24, 7), «притом сердце уподоблено Св. Духу9. Из западного источника Антоний Радивиловский заимствует эпизод с символическим образом сердца, из которого прорастают лилии, а также с образом Богоматери на золотом медальоне, сделанном «по подобию лелеи… з написом: Сердце Божее»10. Упоминая, что этим знаком были отмечены «Апостолы святые», автор взращивает образы христианских добродетелей и даров Святого Духа – Премудрости, Разума, Веры, – как лилии из «сего сердца, Духа Святаго». Так в православной литературе отчетливо возникает традиционный католический символ: сердце, увенчанное цветами лилий. По западной традиции, он имеет два основных значения: знак Богоматери (сердце, увенчанное терновым венцом и крестом, означает Христа), и обозначение христианина, следующего по пути добродетели11. У Антония Радивиловского также приведены оба значения, притом в многогранном сочетании, когда к Богоматери относится образ лилии и сердца вместе, а сердце уподобляется Св. Духу, процветающему дарами – добродетелями; эти знаки носили на плащах и на груди воины «царя Наварры», что может представить параллель «воинам Христа» – апостолам – по сошествии Св. Духа. Традиция уподобления трех главных христианских добродетелей – Веры, Надежды, Любви – Св. Троице, так что Св. Дух относится к Любви, также определяет сравнение Св Духа с образом сердца: «…Дух Святый есть жилищем предвечной Любви»12.

Вотивные серебряные подвески в виде сердец вкладывались в католические церкви на протяжении столетий. Не позднее XVII столетия маленькие образки-подвески в виде сердца появляются в восточнохристианской традиции. Их вырезали из дерева и заключали в серебряную оправу, иногда с жемчугом, драгоценными камнями и цветной эмалью. В Музеях Московского Кремля хранятся два таких образка (выражаю искреннюю благодарность Е.А. Моршаковой за необходимую консультацию и предоставленную возможность работы с этими памятниками). Один, датируемый предположительно кон. XVII в., сделан на Афоне. Он двусторонний: на одной стороне помещена резная полуфигура Христа в окружении святых, на другой – Богоматерь Знамение. Второй образок, очевидно, более ранний, датируется XVII в. и сделан на Руси (об этом свидетельствуют церковнославянские надписи); на нем представлено Распятие с предстоящими, а с оборотной стороны – изящное стилизованное изображение цветущего древа с плодом граната. Более ранняя датировка русского образка может указывать на то, что на Афоне, откуда, должно быть, и явились резные образки в виде сердца в восточной традиции, их начали изготовлять в более раннее время.

Существуют и особые вклады, позволяющие понять некоторые особенности истолкования образа христианского сердца. Например, в Сокровищнице собора Нотр-Дам в Шартре хранится вклад 1790 г. Елизаветы Французской в виде двух позолоченных сердец: одно увенчано лилиями и означает Марию, второе, с терновым венцом, – знак Христа. Однако имеется и второй уровень смысла, отмеченный надписями на обороте: увенчанное лилиями означает короля и королевскую фамилию; сердце с венцом – это Церковь Франции. Так отмечена духовная иерархия, в которой духовная власть выше мирской, при том, что они объединены в целое.

В западной традиции, сердце могло обозначать душу. В аллегорических композициях встречается символ: сердце с изображенным в центре раскрытым глазом, что является соответствием теме внутреннего духовного бодрствования. Например, в книге «Иисус и душа» нидерландского автора Я. Лейкена представлена фигура спящей Души-Психеи со зрячим сердцем в руке и юный Христос – Любовь Небесная, в параллели со строфой из Песни песней: «Я сплю, а сердце мое бодрствует» (5, 2)13. У иезуитского автора Гуго Германа в «Pia desideria» в ряду других духовных эмблем, показывающих становление души, имеется изображение души, отвергающей земную суету и выбирающей сердце в отражении с сердцем Христа14. Весьма показательны гравюры, сопровождающие опус иезуитского автора Иеремии Дрекселия «Илиотропион, или Сообразование человеческой воли с Божественной волей» в кельнском издании 1634 г.15: здесь следование человеческой воли за волей Божественной и подчинение человеческой души Богу символически представлено в виде двух сердец, притом символизирующее Бога сердце всегда изображается над сердцем, означающим человека и его душу. Особенно замечательна гравюра, представляющая два сердца, увенчанные одним венцом, что должно символизировать единение Божественной и человеческой воли, достигаемое следованием и подчинением Богу16.

Весьма примечательны западные гравюры, посвященные теме размышления о Страданиях Христа и использующие при этом образ сердца. На одной из гравюр в книге иезуитского автора Иоаннеса Давида «Невеста рая» 1607 г. изображена душа, восходящая к распятому Христу по лестнице, ведущей к Его сердцу; у подножия – фигура Богоматери с пронзившим Ее сердце мечом17. В «Школе сердца» 1629 г. с гравюрами фламандского мастера Б. Болсверта представлено распятое сердце, с изображением Любви Небесной в виде Ангела и фигуры души по сторонам18. В «Духовных картах» 1666 г. Йозефа а Санкта Барбары игральные карты преобразованы в духовные, укрепляющие душу и христианскую веру, а одна из гравированных здесь карт представляет сердце, увенчанное терновым венцом, с поднесенными к нему Орудиями Страданий19.

Вернемся, однако, к памятникам православной культуры. Одним из них является «Элегия к книгам», написанная другом свт. Димитрия Ростовского, местоблюстителем патриаршего престола Стефаном Яворским, перед смертью, в знак расставания и с любимой библиотекой, и с земной жизнью. Элегия написана на латыни; она сопровождала опись книг, завещанных владельцем в основанный им Нежинский монастырь. Для нас в связи с темой этого сообщения особенно важно то, что в две строфы Элегии автор вписал свой герб. Напомним: герб Стефана Яворского представляет стрелу, летящую вверх из центра горизонтально положенного полумесяца; над концами полумесяца – две звезды. Стефан Яворский вписал в Элегию драматическое осмысление фигур собственного герба, в связи с размышлениями о «последних вещах» – смерти и Страшном суде, о вечной Книге, в которую внесены деяния каждого:

O liber horrendus…
…et cordi fixa sagitta manet.
…stelliferosque poli sapienter dirigis orbes…20

В переводе неизвестного автора, опубликованном в 1815 г., это звучит так: «книга, приводящая в ужас… сердце пронзается острою стрелою!.. [О Боже…коего премудрость предписывает пути] блестящим шарам, катящимся по усеянному звездами небу!»21. Примечательно, что в ряде стихотворных переводов Элегии, созданных в XVIII в., образ герба утрачен, сохранен только общий смысл поразившего сердце страха: «…сердцем увядаю»; «Страх имам велий и меч в сердце ощущаю»; «…страх и трепет ощущаю»; «…сердце замирает»22. Однако обозначенные в латинском оригинале образы стрелы, звездного неба и светил демонстрируют присутствие личного герба, словно загадка или шифр участвующего в общем строе текста.

В украинской духовной традиции, гербам и личным эмблемам могло придаваться особое значение, с необходимостью раскрывающее внутренние качества их владельцев. Так, например, у Антония Радивиловского в «словах на погреб Петра Могилы» неоднократно истолкован образ циркуля23. У Иоанникия Галятовского в «Ключе разумения» (Киев, 1659) содержится «Наука албо способ зложения казаня на погребе», где специально рекомендуется истолкование герба в «словах на погребение»: «Концепт можешь з Гербу человека оумерлого взять… можешь взяти из Гелму, который над Гербом бывает…»24. Есть даже упоминание стрелы: «Если на Гербе будет Стрела, уочини Фема (выбери тему. – Ю.З.): Положи мя яко стрелу избранну, и в туле своем сокрый мя» (Ис. 49, 2)25.

Нам неизвестны тексты, обращенные специально к гербу свт. Димитрия Ростовского. Единственное, что мы можем предложить и чем бы мы хотели завершить это сообщение – образ сердца, возникающий в трудах свт. Димитрия. Страждущее сердце мы видим в «Богомысленном размышлении о пресвятых Страстех Господа нашего Иисуса Христа», где упомянуты «воздыхания сердечная.. слезныя капли» с воспоминанием Крови, пролившейся из ран и сердца Спасителя на Кресте (копье, ударившее Христа в бок, достигает самого сердца)26. Страстной образ представлен в сердечном отражении души со Христом – это должно очистить и омыть душу. В конце текста показан образ Богоматери, словно с мечом в сердце: «…пречистой Матери своей под крестом стоящей, и люте сердце свое терзающей»27.

Вслед за тем нельзя не вспомнить «Успенскую драму», в которой набожные христиане подносят к образу Богородицы пылающее сердце – «Купине сердце от побожных: Сердце Тебе приносят: Ты же, сердцем мати, Во молитвах ко Богу зволь им помогати»28. В «Поучении в неделю пятуюнадесять по святом Дусе и отдании праздника Воздвижения… Креста Господня» свт. Димитрий призывает к сердечному воспоминанию трех дерев, из которых был сделан Крест Спасителя: «…на олтаре положу сердечном… поленца,» – и рисует великолепный образ крылатого, пламенеющего, увенчанного крестом сердца: «…слагаим тя [Крест] на холме сердечном, простираем крыле верования и любления… да не внесши внутрь [сердца] огня чуждаго»29. Этим нам и хотелось бы завершить попытку обратиться к образу сердца в гербе свт. Димитрия Ростовского. Надеемся, что в дальнейшем тема может быть продолжена, особенно если удастся найти интерпретацию герба свт. Димитрия в текстах конца XVII-XIX столетий.

  1. Это явление во многом отличается от правил светской геральдики, где герб утверждается «давностью употребления» и наследованием «по прямой нисходящей линии» (Лакиер Ф.Б. Русская геральдика. М., 1990. С. 24). Духовный герб давали однажды и лично.
  2. Например, на иконе XVIII в. из собрания ГМИР и большом образе-парсуне из ГРМ, см.: Из истории реализма в русской живописи: Альбом. М., 1982. Ил. 5.
  3. В случае, когда речь идет о духовном лице, нельзя не вспомнить прежде всего строфы из Второго послания к Коринфянам апостола Павла (3, 2,3): «Вы – наше письмо, написанное в сердцах наших, узнаваемое и читаемое всеми человеками; Вы показываете собою, что вы – письмо Христово, чрез служение наше написанное не чернилами, но Духом Бога живого, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца».
    В украинских книгах кирилловской печати втор. пол. XVII в. встречаются иллюстрации с изображением сердца, в первую очередь необходимо иметь в виду «Таблицу незримую сердца человеческого» из «Апостола» львовского издания 1666 г., где трикратно изображено сердце и подобраны цитаты из Библии. Ил. см.: Украинские книги кирилловской печати XVI-XVIII вв. / Кат. изд. ГБЛ. М., 1990. Вып. 2. Ч. 2. № 2365. Кат. № 188.
  4. Опись книг свт. Димитрия Ростовского см.: Москвитянин. М., 1855. Т. 6. № 21, 22. С. 78 и далее; Шляпкин И.А. Св. Димитрий Ростовский и его время (1651-1709) / Записки историко-филологического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета. Т. 24. СПб., 1891.
    В Описи названы «Фундамента» (Сочинения) Иоанникия Галятовского; «Огородок» отсутствует, однако в текстах свт. Димитрия имеются ссылки на него: святитель Димитрий активно использовал книги Антония Радивиловского.
  5. Иоанникий Галятовский. Ключ разумения. Киев, 1659. Л. ЛА об.
  6. Там же.
  7. Там же.
  8. Там же.
  9. Антоний Радивиловский. Венец Христов. Киев, 1688. Л. ОЗ-ОЗ об.
  10. Там же. Л. ОQ об. – П.
  11. Например, в одной из эмблем из сб. Манниха: Mannich J. Sacra Emblemata. Nuernberg, 1624. S. 84.
  12. Антоний Радивиловский. Венец Христов. Л. ОН.
  13. Leyken J. Jesus en de Ziel. Een geestlycke Spiegel voor«t gemoed. Amsterdam, 1692. D. 2. № 14.
  14. Herman H. (Soc. J.). Pia desideria emblematis elegiis et affectibus ss. patrum illustrata. Antverpen, 1624. Lib. 2. № 6.
    Напомним, что эта книга имелась в библиотеке Стефана Яворского, подробнее см.: Звездина Ю.Н. Книга из библиотеки Стефана Яворского – «Pia desideria» Германа Гуго // Иностранные специалисты в России XV-XVII веков. Тезисы научных чтений 24-25 сентября 2002 г. / Музеи Московского Кремля. М., 2002. С. 11-13.
  15. Drexellius J. (Soc. J.) Heliotropium seu conformatio humanae voluntatis cum divina. Kolonia Agrippina, 1634.
    Издана на церковнославянском языке в переводе Иоанна (Максимовича), митрополита Тобольского и Сибирского, в Санкт-Петербурге в 1714г., вновь издана на русском языке в Москве в 2001 г. под авторством Иоанна (Максимовича).
  16. Ibid. P. 155.
  17. David J. (Soc. J.). Paradisus Sponsae. 1607; Knipping J.B. Iconography of the Counter Reformation in the Netherlands. Heaven of Earth. Leiden, 1974. Pl. 120.
  18. Ibid. Pl. 102.
  19. «a Sancta Barbara, Joseph. Gheestelijck kaartespel. 1666; Knipping J.B. Iconography… Pl. 104.
  20. Маслов С.И. Библиотека Стефана Яворского. Киев, 1914. С. VI.
  21. Стефан Яворский. Сказание об антихристе. Догмат о святых иконах. М., 1999. С. 282-283.
  22. Там же. С. 278-282.
  23. Марковский М. Антоний Радивиловский, южно-русский проповедник XVII в. / С приложением неизданных проповедей из «Огородка» и «Венца». Киев, 1894. С. 3, 9; Звездина Ю.Н. Аллегория у св. Димитрия Ростовского и эмблема у Антония Радивиловского // ИКРЗ. 1998. Ростов, 1999. С. 106-111.
  24. Иоанникий Галятовский. Ключ разумения. Л. СМN об.
  25. Цит. по Иоанникию Галятовскому. См.: Там же.
  26. Свт. Димитрий митрополит Ростовский. Собрание разных поучительных слов и других сочинений. М., 1786. Ч. 1. Л. ОЗ.
  27. Там же.
  28. Успенская драма св. Димитрия Ростовского / Изд. М.Н. Сперанский.М., 1907. С. 41.
    Этот фрагмент весьма напоминает западный обычай поднесения вотивного сердца священному образу.
  29. Свт. Димитрий митрополит Ростовский. Собрание разных поучительных слов… Ч. 3. Л. КЗ-КЗ об.; подробнее о символике дерев см.: Звездина Ю.Н. Растительная символика в памятниках духовной культуры позднего времени: возможности интерпретации // Научные чтения памяти И.П. Болотцевой / ЯХМ. Ярославль, 2003 (в печати).

В настоящем сообщении делается попытка установить последовательность смены игуменов и келарей в Павло-Обнорском монастыре в XV-XVII вв. К изучению хронологии игуменств нас подтолкнули занятия актами Павло-Обнорского монастыря, тексты которых содержатся в монастырской копийной книге конца XVII в., хранящейся в музее-заповеднике «Ростовский Кремль»1. Сравнение сведений, почерпнутых из копийной книги, с хронологическим перечнем павло-обнорских настоятелей, имеющемся в классическом справочнике П.М. Строева2, показало, что Строеву были известны далеко не все павло-обнорские игумены. Список их отличается у него значительной неполнотой, а хронология – неточностью. Вместе с тем в этом списке указаны отдельные лица, не фигурирующие в копийной книге.

Самый ранний акт копийной книги датируется 1488/89 г.3 В книге нет документов, отражающих деятельность основателя монастыря – Павла Обнорского – и его преемника Алексея. Сам Павел Обнорский, ученик Сергия Радонежского, формально не был игуменом, хотя у Строева он значится в качестве такового. Согласно Строеву, Павел умер 10 января 1429 г., но еще задолго до смерти, в 1414 г., он поставил игуменом монастыря своего ученика Алексея4. Строеву был известен и следующий игумен – Никон5, получивший от Ивана III жалованную грамоту в 1488/89 г.6 По Строеву, Никон правил в монастыре с 1489 г. до 1 мая 1502 г., когда был хиротонисан в епископа Коломенского7. Далее у Строева идет Илларион. Его имя автор сопровождает многоточием и не указывает никаких дат – ни начала, ни конца игуменства. По актам копийной книги мы знаем только келаря Иллариона, подвизавшегося в монастыре в 40-х годах XVII в. при игумене Памве8.

Можно полагать, что после Никона игуменом Павло-Обнорского монастыря был Алексей. У Строева он отсутствует, а мы предлагаем называеть его Алексеем II для отличения от Алексея I, поставленного на игуменство Павлом Обнорским. В 1506 г. Алексей II получил жалованную двусрочную грамоту от Василия III. Она датирована 5-м февраля9.

Интересно, что в том же феврале другому павло-обнорскому игумену – Евстратию, которого также не знал Строев, – была подтверждена жалованная грамота Ивана III 1488/89 г. Подтверждение, сделанное от имени Василия III, подписал дьяк Болдырь Паюсов10. Все другие его подтверждения (в грамотах другим духовным корпорациям) датируются апрелем 1506 г.11 и апрелем 1507 г.12 По наблюдениям С.Б. Веселовского, Болдырь Паюсов был дьяком в 1503/04-1508 гг.13 Видимо, нет оснований сомневаться в том, что он мог подписать подтверждение в феврале 1506 г., хотя оно и оказывается наиболее ранним из всех подтверждений, подписанных им.

Судя по приведенным данным, и Алексей II, и Евстратий были игуменами Павло-Обнорского монастыря в феврале 1506 г. Но не могли же они находиться в этом сане одновременно! Значит, если в копийной книге верно передан текст грамот 1488/89 и 1506 гг., в феврале 1506 г. произошла смена игуменов в Павло-Обнорском монастыре. Кто же кого сменил? Поскольку жалованная грамота Василия III, выданная Алексею, относится к самому началу февраля, можно думать, что Алексей предшествовал Евстратию. Впрочем, полной уверенности в этом нет.

Куда поместить Иллариона, упоминаемого Строевым: в промежуток между 1502 и 1506 гг. или в период после 1506 г.? Может быть, следует вообще не учитывать эту фигуру? Следующим после Иллариона Строев называет Протасия, относя его игуменство к 1538-1546 гг. Однако перед Протасием игуменом Павло-Обнорского монастыря был Ефросин. Он упоминается в полюбовной разъезжей 1533/34 г.14 и в подтверждении Ивана IV марта 1534 г. на жалованной грамоте Ивана III 1488/89 г.15

Что касается Протасия, то документы копийной книги позволяют увеличить срок его игуменства, указанный Строевым. Наиболее раннее упоминание о нем относится к декабрю 1536 г. (разъезжая с землями Комельской волости)16. В полюбовной межевой 1677 г. имеется ссылка на межевание «7046» (1537/38) г., произведенное игуменом Протасием с кн. А.И. Кемским17. В апреле 1538 г. Протасий получил жалованную грамоту на монастырские вотчины в Костромском и Вологодском уездах, разоренные казанскими татарами18. Затем наступает большой (около 8 лет) перерыв в упоминаниях о Протасии. Снова появляется он в источниках в январе 1546 г.: 5 января ему подтверждают жалованную грамоту 1538 г.19, а 29 января дают, «по... слову» Ивана IV, оброчную грамоту на починки и займища в Комельской волости Вологодского уезда20. 11 февраля 1546 г. Протасий получает жалованную грамоту на деревни и починки в Вологодском, Костромском и Белозерском уездах21. Правда, в данной грамоте С.А. Рожнова Павлову монастырю, выданной не раньше сентября 1546 г. и не позже августа 1547 г., игумен не указан22.

Наиболее поздние упоминания о Протасии относятся к 1550-1551 гг. Ему адресуется данная грамота И.А. Кутузова на с. Охметеково в Романовском уезде в Пошехонье, крайние даты которой – сентябрь 1550 г. – август 1551 г.23 На имя Протасия подтверждается в сентябре 1550 г. жалованная грамота Ивана IV от 11 февраля 1546 г.24 а в мае 1551 г. – жалованная грамота Василия  III от 5 февраля 1506 г.25 Майское подтверждение 1551 г. является последним точно датированным упоминанием о Протасии.

Протасий, возможно, был связан с Глинскими. Начало его игуменства (1536 г.) приходится на время правления Елены Глинской. Жалованная льготная и полетная грамота на разоренные монастырские земли была получена Протасием не раньше 25 апреля 1538 г. (дата грамоты), т.е. уже после смерти Елены Глинской (3 апреля 1538 г.). Однако с ходатайством о выдаче грамоты Протасий обращался к правительству наверняка еще при жизни Елены. Возобновление активной деятельности Протасия наблюдается в 1546 г., когда Глинские начали играть руководящую роль в правительстве.

Следующим после Протасия П.М. Строев называет Антония (с датами – 1568 и 1569 гг.)26. Однако до него игуменом был неизвестный Строеву Елисей. Он упомянут в данной грамоте кн. С.В. Дябринского (инока Герасима) Павлову монастырю на вотчинный лес в районе Нехминского починка в Пошехонье. Грамота датируется 7064 г., т.е. временем с сентября 1555 г. по август 1556 г.27

Антоний стал павловским игуменом намного раньше, чем считал П.М. Строев. Впервые он появляется в двух данных грамотах Павлову монастырю 1559/60 г.: 1) кн. А.И. Дябринского на дер. (пустошь) Лом Савин в Романовском уезде в Пошехонье28 и 2) С.А. Рожнова на дер. Новое Демятино и половину пустоши Малышева в Костромском уезде29. Затем, после некоторого перерыва, Антоний фигурирует в документах 1563-1564 гг. – межевой памяти кн. А.И. Дябринского от 1 мая 1564 г.30 и данной грамоте его жены, кнг. Марьи Ивановны, на деревни Васюково, Кузнецово и др. в Романовском уезде в Пошехонье31.

Упоминаний Антония под 1568-1569 гг., на которые указывает П.М. Строев, мы в актах копийной книги не находим. После Антония у Строева идет Иоанн. Его игуменство автор относит к 1579-1581 гг. Между 1569 и 1579 гг. в перечне Строева – лакуна. Вместе с тем документы копийной книги позволяют установить имена некоторых игуменов, управлявших Павловым монастырем во второй половине 60-х – 70-х годах XVI в.

В послушной грамоте Ивана IV от 26 февраля 1566 г. на село Богданово в Служнем стане Галицкого (до того – Костромского) уезда говорится, что царь «пожаловалъ... темъ селомъ и деревнями, и починком Павлова монастыря игумена Макарья з братьею по даной Семейки Потыкина»32. Данная Семена Потыкина, видимо, не сохранилась (в составе копийной книги ее текста нет), но факт пожалования царем в 1566 г. с. Богданова игумену Макарию сомнений не вызывает.

На посту павловского игумена Макарий продержался недолго. В данной грамоте 1567/68 гг. кнг. Марьи Ивановны Дябринской Павлову монастырю на сц. Крутое с деревнями в Шелешпале (в Белозерском уезде) игуменом назван Паисий33. Во время игуменства Паисия некий Макарий был строителем Покровского монастыря на р. Письме в Костромском уезде. Интересная информация о нем содержится в сотной выписи от 1 февраля 1600 г. на Покровский Писемский монастырь, находившийся в это время в составе вотчин Павлова монастыря34. В сотной упоминается данная грамота «76», т.е. 1567/68 г., «Покровского монастыря с Писмы реки строителя Макарья Писемского» и далее говорится: «а после того тот Макарей в Павлове монастыре был игумен»35.

В отношении Макария, который стал игуменом Павлова монастыря после 1567/68 г., можно высказать два взаимоисключающих предположения: либо это был прежний павловский игумен, перешедший в 1566/67 г. из Павлова монастыря в Покровский монастырь на Письме, либо это был другой человек, получивший после 1567/68 г. пост павловского игумена впервые. Текст сотной 1600 г. склоняет в большей степени ко второму предположению, ибо здесь не говорится, что строитель Макарий Писемский был до выдачи данной грамоты 1567/68 г. игуменом Павлова монастыря, – иначе его наверняка определили бы как «бывшего» павловского игумена. Наоборот, автор известия подчеркивает, что строитель Макарий Писемский стал павловским игуменом «после того». Поэтому мы будем называть Макария, фигурирующего в послушной грамоте февраля 1566 г., Макарием I, а Макария, перешедшего в Павловский монастырь из Покровского монастяря с Письмы, – Макарием II.

Сохранились ли какие-нибудь сведения о функционировании Макария II в качестве павловского игумена? Известна общая жалованная грамота Ивана IV игумену Павлова монастыря Макарию на вотчины в Вологодском, Пошехонском, Ярославском и Костромском уездах, датированная в списке конца XVII в. 27-м сентября «7053» (1544) г.36 Формуляр грамоты содержит выражения и термины, невозможные для 1544 г.: царский титул Ивана IV, упоминание «дворян» среди ездоков.

В нарративно-петиционной части грамоты дается ссылка на «ветхую» грамоту Василия III «7055» (1546/47) г. Тут опять-таки искажена дата. Василий III умер в 1533 г. и не мог выдать грамоту в 1546/47 г. Кроме того, грамоте Василия III приписывается большой вотчинный раздел, где фигурируют монастырские владения в четырех указанных выше уездах. Нам неизвестны грамоты Василия III такого содержания. В копийной книге приведена только одна жалованная грамота Василия III – двусрочная 1506 г., но в ней нет перечня монастырских вотчин37.

Особенно маловероятно, чтобы в какой-либо грамоте Василия III упоминались названные в ее «пересказе» с. Богданово, приобретенное Павловым монастырем в 1566 г.38, и Покровский монастырь на Письме, поступиший в состав павловских владений в 1567/68 г.39 В «пересказе» грамоты Василия III сц. Богданово и сц. Скалино отнесены к Ярославскому уезду40. Ярославский уезд фигурирует и в диспозитивной части изучаемой грамоты Ивана IV41. Однако в XVI в. ни Богданово, ни Скалино не числились в Ярославском уезде.

Сельцо Скалино – это бывшая деревня Скалиново Костромского уезда. Она упоминалась в жалованных грамотах Ивана IV Павлову монастырю 1538 и 1546 гг.42 В жалованной грамоте 1546 г. сказано, что дер. Скалиново находится «в Костромскомъ уезде в Ыледоме в Троицкой трети»43. Позднее в этом районе возник Служень стан. В послушной грамоте 1566 г. с. Богданово характеризуется как расположенное в Служнем стане, который перешел из Костромского уезда «к Галичю»44. Служень стан был включен в состав опричного Галицкого уезда, вероятно, еще в 1565 г., при создании опричнины45. В выписи из галицких писцовых книг 1579 г. с. Богданово и сц. Скалино показаны «в Служне стану» Галицкого уезда46.

В первой половине XVII в. Служень стан являлся частью Ярославского уезда. Согласно писцовым выписям и другим документам 1616-1645 гг., с. Богданово и сц. Скалино находились в Служнем стане Ярославского уезда47. Когда точно Служень стан перешел из Галицкого уезда в Ярославский, нам неизвестно. Ю.В. Готье указывает его в составе Ярославского уезда48. При этом автор основывался, конечно, на материалах XVII в. Во времена Ивана IV, по крайней мере до 1579 г. включительно, Служень стан и находившиеся в нем с. Богданово и сц. Скалино не числились в Ярославском уезде.

Поэтому мы полагаем, что в оригинале грамоты Ивана IV, выданной на имя игумена Макария, Ярославский уезд не должен был фигурировать. Недаром в грамоте упоминаются наместники вологодские, белозерские, пошехонские и волостели костромские, но не названы наместники ярославские49. Указание на Ярославский уезд могло быть внесено в список XVII в. для того, чтобы привести текст жалованной грамоты Ивана IV в соответствие с той административно-территориальной принадлежностью сел Богданова и Скалина, которая существовала в последней четверти XVII в., когда составлялась копийная книга.

Итак, искажение дат и модернизацию текста жалованной грамоты Ивана IV игумену Макарию мы объясняем – с позиций умеренного скептицизма – недосмотром переписчика и произволом редактора копийной книги. С точки зрения крайнего скептицизма можно было бы заподозрить, что мы имеем дело вообще с фальсификатом XVII в. От этого удерживают, во-первых, нежелание терять источник XVI в. (аргумент сугубо эмоциональный), во-вторых, наличие в конце текста трех позднейших подтверждений, достоверность которых нуждается в проверке.

Довольствуясь ограниченной долей скептицизма, мы склонны думать, что дата грамоты в списке XVII в. – 7053 год – явилась результатом неверного прочтения поврежденных или выцветших буквенных цифр. В дате списка ошибочна, скорее всего, буква, обозначающая число десятков: «Н» (50). Вместо нее могут быть подставлены следующие буквенные цифры: кси (60), что дает 1554 г.; «О» (70), что дает 1564 г.; «П» (80), что дает 1574 г. На «Н» больше других похожа буква «П». Она же приводит нас к наиболее правдоподобному результату. Даты 1554 и 1564 не подходят, поскольку в грамоте упомянуты с. Богданово и Покровский монастырь, вошедшие в состав павловской вотчины не ранее 1566-1568 гг. Остается 1574 г. как самая вероятная дата грамоты.

В дате грамоты Василия III – 7055 год – ошибочным выглядит то же самое число десятков – «Н» (50). Более уместны были бы здесь «К» (20), что дает 1516/17 г., или «Л» (30), что дает 1526/27 г. Буква «К» больше, чем «Л», похожа на «Н». Но это еще не позволяет с уверенностью считать, что ссылка в грамоте Ивана Грозного была сделана на какую-то несохранившуюся грамоту Василия III 1516/17 г.

Наш конечный вывод сводится к тому, что жалованная грамота Ивана IV игумену Макарию II могла быть выдана в сентябре 1574 г.50 Макарий II стал игуменом после Паисия, т.е. не раньше 1567/68 г. Его игуменство окончилось не позже 1577/78 г., ибо в это время появляется новый игумен – Давыд. Он выступает в качестве адресата данной грамоты кн. С.Д. Согорского Павлову монастырю на сц. Гульнево и поч. Тюшков в Дябрине (в Пошехонье)51. Грамота была составлена в 7086 г., который охватывает время с 1 сентября 1577 г. по 31 августа 1578 г. В копийной книге имеется интересное указание о подписании «списка» этой грамоты: «А у списка позади пишет: К сему списку бывшей архиепископъ старецъ Давыдъ руку приложилъ»52.

По Строеву, Давид являлся ростовско-ярославско-белозерским архиепископом в 1578-1583 гг., затем он был «лишен сана». Его предшественник Авраамий занимал ростовскую кафедру в 1577 г., а преемник Евфимий – в 1583-1585 гг.53 По-видимому, старец Давыд поставил свою подпись на списке данной грамоты кн. С.Д. Согорского не случайно. Можно думать, что игумен Давыд и старец Давыд, бывший архиепископ, – это одно и то же лицо. Вероятно, Давыд был поставлен в архиепископы ростовские из игуменов Павло-Обнорского монастыря, куда он и вернулся после смещения с поста архиерея. Список с грамоты, выданной ему как игумену в 1577/78 г., Давыд подписал, наверное, в 1583 г. или позже, будучи уже просто старцем Павлова монастыря. В связи с какими обстоятельствами потребовалась его подпись, нам неизвестно.

Согласно Строеву, в 1579-1581 гг. игуменом Павлова монастыря был Иоанн, в 1582-1587 гг. – Мисаил, в 1589-1590 гг. – Исидор, в 1597-1603 гг. – Иоиль54. У нас нет никаких данных, подтверждающих или опровергающих факт игуменства Иоанна и Исидора. Вместе с тем имеются сведения об игуменстве Мисаила в 1584 г. и Иоиля в 1599-1600 гг. Мисаилу 20 октября 1584 г. была подтверждена жалованная грамота Ивана IV 1546 г.55 Та же грамота была подтверждена Иоилю 1 марта 1599 г.56 3 марта 1599 г. он получил жалованную грамоту на исток Вексу на устье р. Вологды57. На его имя были даны также сотная от 1 февраля 1600 г.58 и изустная память (духовная) от 29 мая 1600 г.59

В жалованной грамоте Ивана IV игумену Макарию [1574 г.] приводятся подтверждения Иоилю от 12 июня 1584 г. и Митрофану от 9 августа 1599 г.60 Если верить этим сведениям, получается, что Иоиль был игуменом еще в 1584 г., за четыре месяца до Мисаила, а потом исчез с политической арены на 16 лет, чтобы вернуться к руководству монастырем в марте 1599 г., при Борисе Годунове. Однако в августе 1599 г. он почему-то должен был покинуть пост игумена, уступив его некоему Митрофану, неизвестному, кстати, Строеву. Впрочем, перерыв оказался недолгим, и в феврале 1600 г. Иоиль снова занимает место игумена.

Теоретически такая динамика возможна, но все же зигзаги в карьере игуменов кажутся странными, особенно предполагаемый перерыв в игуменстве Иоиля в 1599-1600 гг. Не говорят ли эти странности о недостоверности текста подтверждений к грамоте Ивана IV игумену Макарию [1574 г.], имеющей и в основном тексте ряд несообразностей и анахронизмов?

По данным П.М. Строева, в 1604-1605 гг. игуменом Павлова монастыря был Феодор, в 1607-1612 гг. – Филарет, в 1614 г. – Памва61. О Феодоре в копийной книге сведений нет. Что касается Филарета, то самое раннее из выявленных нами свидетельств о нем датируется 28-м февраля 1607 г.62, самое позднее – 11-м августа 1616 г.63 Фларет был у кормила власти в Павлове монастыре дважды: сначала в 1607-1609 гг.64, затем в 1615-1616 гг.65 В промежутке между игуменствами Филарета роль игумена некоторое время (по крайней мере, в феврале 1614 г.) исполнял Памва66.

По Строеву получается, что следующий игумен, Алимпий, сменил Памву. На самом же деле он пришел к власти через некоторое время после второго игуменства Филарета (1615-1616 гг.). П.М. Строев датирует игуменство Алимпия 1616-1632 гг.67 Однако приходу Алимпия предшествовал период межигуменства. Если Филарет упомянут в последний раз в выписи из дозорных книг от 11 февраля 1616 г.68, то в данной грамоте от 9 октября 1616 г. игумен вообще не фигурирует69.

Деятельность Алимпия нашла отражение в документах 1617, 1618, 1621, 1622, 1625, 1627 и 1629-1631 гг.70 К лету 1617 г. Алимпий уже наверняка был игуменом. 10 июня 1617 г. он получил царскую жалованную грамоту на всю монастырскую вотчину71. В последний раз мы встречаем его в сотной, датированной 30-м декабря 1631 г.72

После Алимпия игуменом был Памва (вероятно, Памва II). П.М. Строев относит его игуменство к 1633-1649 гг.73 Наши данные позволяют говорить только о 1640-1647 гг. В документах копийной книги Памва II фигурирует в 1640, 1643-1644, 1646 и 1647 гг.74 Впервые он появляется в сотной выписи декабря 1640 г.75 Позднейшее упоминание о нем содержится в отказной памяти от 5 ноября 1647 г.76

Можно полагать, что между правлениями Алимпия и Памвы был довольно длительный период межигуменства. За 1632-1639 гг. сведений о павловских игуменах у нас нет. Межигуменство наступило и после ухода Памвы. Уже в выписи из костромских переписных книг 1650/51 г. игумен не указан77.

Кто стал игуменом Павлова монастыря после Памвы II, неясно. П.М. Строев считал, что в январе 1652 г. игуменом был Варлаам78. Нам известен лишь келарь Варлаам, упомянутый в царской указной грамоте от 10 октября 1633 г.79 Возведение этого Варлаама в сан игумена в 1652 г. возможно, но документами, имеющимися в нашем распоряжении, не подтверждается.

По Строеву, после Варлаама павловским игуменом в сентябре 1652 г. и в 1653 г. был Афанасий80. В копийной книге фигурирует только келарь Афанасий, причем в более позднее время – в октябре 1662 г. и в июле 1665 г., при игумене Иосифе81.

Согласно Строеву, Иосиф Андреяновский являлся следующим после Афанасия игуменом Павлова монастыря: его игуменство началось в 1654 г. и закончилось 5 октября 1679 г. переводом Иосифа в Спасо-Прилуцкий монастырь82. В копийной книге Иосиф упоминается в документах 1656, 1662, 1669, 1673, 1674, 1676 и 1677 гг.83 Самое раннее свидетельство о нем – в купчей (продажной) грамоте стремянного конюха А.М. Лодыгина Павлову монастырю на двор в Москве за Сретенскими воротами (26 марта 1656 г.)84, самое позднее – в полюбовной межевой с Кирилло-Белозерским монастырем на земли сел Инжевара и Кукобоя в Пошехонском уезде (около 15 сентября 1677 г.)85.

Сменивший Иосифа Ефрем был игуменом, по мнению П.М. Строева, в 1679-1683 гг.86 В копийной книге он выступает в качестве действующего лица только в документах 1680-1681 гг.87 Впервые мы встречаем его имя в указной грамоте царя Федора Алексеевича от 22 июля 1680 г.88 Ровно через год, 21 июля 1681 г., Ефрем упоминается в последний раз – в третейской межевой М.П. Беклемишева89.

Самым последним игуменом Павлова монастыря в пределах хронологии копийной книги был Пахомий. Его игуменство П.М. Строев датирует 1684-1686 гг.90 В копийной книге Пахомий фигурирует трижды: в подтвердительной подписи от 28 февраля 1684 г. к жалованной грамоте 1677 г.91, в полюбовной межевой монастыря со стольником Ф.А. Казаковым от 9 июня 1684 г.92 и в записи Ф.А. Казакова от 27 июня 1684 г.93

Закончив рассмотрение состава игуменов Павлова монастыря в XV-XVII вв., дадим их сводный перечень до 1684 г. включительно. В нем мы сопоставляем сведения, почерпнутые из документов копийной книги, с информацией П.М. Строева (см. таблицу 1).

Таблица 1

Перечень игуменов Павло-Обнорского монастыря XV-XVII вв. (до 1684 г. включительно)

№ п/пИмя игуменаДаты игуменства
по данным автора статьипо Строеву
IIIIIIIV
1Павел Обнорский (официально не был игуменом)[до 1414]умер в 1429 янв. 10
2Алексей I1414 - ?1414 - ?
3Никон1488/89 - 1502 мая 11489 - 1502 мая 1
4Алексей II1502 мая 1 - 1506 февр. 5?отс.
5Евстратий1506 февр. - ?отс.
6Илларионотс.без даты
7Ефросин1533 - 1534отс.
8Протасий1536 - 1538, 1546, 1550 - 15511538 - 1546
9Елисей1555/56отс.
10Антоний1559/60, 1563 - 15641568-1569
11Макарий I1566отс.
12Паисий1567/68отс.
13Макарий II[1574]отс.
14Давыд1577/78отс.
15Иоаннотс.1579 - 1581
16Иоиль I (?)1584 июня 12отс.
17Мисаил1584 октября 201582 - 1587
18Исидоротс.1589 - 1590
19Иоиль II1599 марта 1-31597 - 1603
20Митрофан (?)1599 августа 9отс.
21Иоиль II (вторично?)1600 февр. 1, мая 291597 - 1603
22Феодоротс.1604 - 1605
23Филарет1607, 16091607-1612
24Памва I1614 февр. 141614 февр.
25Филарет (вторично)1615 - 16161607 - 1612
26Алимпий1617 - 16311616 - 1632
27Памва II1640 - 1644, 1646 - 16471633 - 1649
28Варлаамотс.1652 янв.
29Афанасийотс.1652 сент., 1653
30Иосиф Андреяновский1656, 1662, 1669, 1673, 1674, 1676, 16771654 - 1679 окт. 5
31Ефрем1680 - 16811679-1683
32Пахомий16841684 - 1686

Теперь необходимо коснуться вопроса о келарях Павло-Обнорского монастыря. Хронологически первый известный нам келарь Павлова монастыря Филипп присутствовал на разъезде земель в 1531/32 г.94 Игумена в монастыре тогда, по-видимому, не было, и Филиппу принадлежала функция руководителя корпорации. Как будто тот же Филипп, но уже не в должности келаря, участвовал в июне 1541 г. в обмене землями между великим князем и Павловым монастырем. Три представителя монастыря, занимавшиеся оформлением этой сделки, упомянуты в меновной грамоте пять раз в одной и той же последовательности, и каждый раз на первом месте указан старец Филипп, на втором – старец Елинарх и только на третьем месте – келарь Кирилл95, хотя по рангу он должен был бы быть на первом месте.

Кирилл стал келарем, вероятно, при игумене Ефросине, в 1533-1534 гг., и оставался на этом посту в 1541 г. В 1540/41 г. старец Филипп и келарь Кирилл участвовали в разъезде земель с князьями Угольскими96. Первенство Филиппа в 1540/41 г. объясняется, может быть, тем, что в 1539-1545 гг. возник какой-то перерыв в игуменстве Протасия и фактически обязанности игумена исполнял Филипп.

Некоторые сведения имеются у нас о келарях XVII в. Келарь Варлаам Ухтомский, фигурирующий в указной грамоте от 10 октября 1633 г.97, управлял монастырем, вероятно, в промежутке между игуменствами Алимпия и Памвы II. Келарь Илларион действовал наряду с игуменом Памвой II в 1640, 1643/44, 1644 и 1646 гг.98, но в период межигуменства, наступившего после ухода Памвы, Иллирион выступает в качестве главы монастыря. Об этом свидетельствует последний документ, упоминающий Иллариона, – указная грамота царя Алексея Михайловича от 11 апреля 1649 г. В ней предписывалось закрепить спорную землю за Павловым монастырем в лице келаря Иллариона с братьею99.

Келарь Никон действовал совместно с игуменом Иосифом (1656 г.)100. При том же игумене и наряду с ним в управлении монастырем участвовали келарь Афанасий в 1662 и 1665 гг.101, келарь Феодосий в 1669 г.102, келарь Мисаил в 1673 и 1676 гг.103 Келарь Феодосий (тот же?) вновь появляется при игумене Иосифе в 1677 г.104

Келарь Тарасий фигурирует в межевой выписи от 12 июня 1679 г., в которой игумен не назван105. Видимо, в это время Иосиф уже не исполнял обязанности игумена, а нового игумена еще не было (им стал Ефрем в 1680 г.). Келарь Иона упоминается в подтверждении 1684 г. к грамоте 1677 г.106

Таким образом, судя по нашим отрывочным и неполным сведениям, в XVI в. келари чаще всего играли активную роль в периоды отсутствия игумена, в то время как в XVII в. они обычно действовали вкупе с игуменами, хотя иногда, в условиях межигуменства, выступали и в роли главы монастыря.

Совсем мало сведений у нас о казначеях Павлова монастыря. В разъезжей 1533/34 г. упомянут казначей Паисий. Он входил в руководящую элиту монастыря вместе с игуменом Ефросином и келарем Кириллом107. Далеко отстоящий от него по времени казначей Ефрем заключил в августе 1644 г. договор с келарем Лопотова монастыря о поновлении старых межей108. Не исключено, что в этот момент казначей располагал полномочиями игумена. Дело в том, что после марта 1644 г. и до февраля 1646 г. нет сведений о функционировании игумена Памвы II и келаря Иллариона. Правда, существует одна грамота, датированная только годом (7152), без месяца и числа, где оба эти деятеля фигурируют109. Она может быть отнесена к периоду между 1 сентября 1643 г. и 31 августа 1644 г.

В заключение надо подчеркнуть, что обилие лакун в известиях об игуменах, келарях и казначеях Павлова монастыря XV-XVII вв. придает весьма гипотетический характер многим нашим выводам о хронологии смены властей в этом монастыре.

  1. ГМЗРК. № Р-169 (далее – Р-169).
  2. Строев П.[М.] Списки иерархов и настоятелей монастырей Российския церкви. СПб., 1877. Стб. 746. № 6.
  3. Каштанов С.М. Очерки русской дипломатики. М., 1970. С. 452-453. № 67.
  4. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746; ср.: Будовниц И.У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян (по «житиям святых»). М., 1966. С. 141-145.
  5. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  6. Каштанов С.М. Очерки... С. 452-453. № 67.
  7. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746; ср.: ПСРЛ. СПб., 1901. Т. 12. С. 255 (о поставлении Никона в коломенские епископы).
  8. Об этом см. ниже.
  9. Каштанов С.М. Из истории русского средневекового источника. Акты X-XVI вв. М., 1996. С. 139. № 1.
  10. Каштанов С.М. Очерки... С. 453. № 67.
  11. Акты феодального землевладения и хозяйства XIV-XVI веков. М., 1951. Ч. 1. С. 76, 105, 124, 269. № 70, 113, 134.
  12. Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. М., 1958. Т. 2. С. 359, 361, 381, 389. № 364, 366, 381, 396.
  13. Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV-XVII вв. М., 1975. С. 403.
  14. Каштанов С.М. Из истории... С. 143-145. № 5.
  15. Каштанов С.М. Очерки... С. 453. № 67.
  16. Каштанов С.М. Из истории... С. 146-148. № 7. Протасий был в 1533/34 г. дьяконом Павлова монастыря (Там же. С. 144. № 5).
  17. Р-169. Л. 210. Гл. 47. См. также: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга актов Павло-Обнорского монастыря // ИКРЗ 2001. Ростов, 2002. С. 382, 391 (примеч. 28).
  18. Каштанов С.М. Из истории... С. 148-149. № 8.
  19. Там же. С. 149.
  20. Там же. С. 153-154. № 11.
  21. Там же. С. 154-157. № 12.
  22. Р-169. Л. 280 об.-281. Гл. 72; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 386, 391 (примеч. 37).
  23. Р-169. Л. 228-230. Гл. 51; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 383.
  24. Каштанов С.М. Из истории... С. 156. № 12.
  25. Там же. С. 139. № 1.
  26. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  27. Р-169. Л. 230-230 об. Гл. 52; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 383.
  28. Р-169. Л. 234-236. Гл. 56; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 383.
  29. Р-169. Л. 281-282 об. Гл. 73; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 386.
  30. Р-169. Л. 231 об.-233. Гл. 54; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 383.
  31. Р-169. Л. 224-225 об. Гл. 49; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 382.
  32. Каштанов С.М. Из истории... С. 162. № 14.
  33. Р-169. Л. 225 об.-228. Гл. 50; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 382-383.
  34. Р-169. Л. 314-321. Гл. 80; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 387.
  35. Р-169. Л. 314 об.; ср.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 391, примеч. 41.
  36. Каштанов С.М. Из истории... С. 157-162. № 13.
  37. Там же. С. 139. № 1.
  38. Там же. С. 162-163. № 14.
  39. Р-169. Л. 314 об.; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 391, примеч. 41.
  40. Каштанов С.М. Из истории... С. 158. № 13.
  41. Там же. С. 159. № 13.
  42. Там же. С. 148, 155. № 8, 12.
  43. Там же. С. 155. № 12.
  44. Там же. С. 162-163. № 14.
  45. Каштанов С.М. Финансовая политика периода опричнины // Россия на путях централизации. М., 1982. С. 77, примеч. 4.
  46. Каштанов С.М. Из истории... С. 163-165. № 15.
  47. Р-169. Л. 263-277. Гл. 65-68; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 385.
  48. Готье Ю.В. Замосковный край в XVII веке. М., 1937. С. 407. № 12.
  49. Каштанов С.М. Из истории... С. 159. № 13.
  50. Ср.: Там же. С. 161. № 13; Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 376, 390 (примеч. 11-11).
  51. Р-169. Л. 233-234. Гл. 55; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 383.
  52. Р-169. Л. 233 об.-234.
  53. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 332.
  54. Там же. Стб. 746.
  55. Каштанов С.М. Из истории... С. 156. № 12.
  56. Там же.
  57. Р-169. Л. 46-47. Гл. 9; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 377.
  58. Р-169. Л. 314-321. Гл. 80; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 387.
  59. Р-169. Л. 283-285 об. Гл. 74; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 386.
  60. Каштанов С.М. Из истории... С. 160. № 13.
  61. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  62. Каштанов С.М. Из истории... С. 156. № 12 (подтверждение к грамоте 1546 г.); Р-169. Л. 43-46. Гл. 8 (жалованная грамота ц. Василия Ивановича – см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 377).
  63. Р-169. Л. 275 об.-277. Гл. 68 (выпись из дозорных книг на с. Богданово); см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 385.
  64. Жалованная грамота и подтвердительная подпись от 1 февраля 1607 г. (см. выше, примеч. 62); подтвердительная подпись от 10 марта 1609 г. на грамоте Ивана IV иг. Макарию [1574 г.] (Каштанов С.М. Из истории... С. 160. № 13).
  65. Подтвердительная подпись от 1 января 1615 г. на грамоте 1546 г. (Каштанов С.М. Из истории... С. 157. № 12); выпись из дозорных книг от 11 августа 1616 г. (Р-169. Л. 275 об.-277. Гл. 68; ср. выше примеч. 63).
  66. Подтверждение от 14 февраля 1614 г. на жалованной грамоте ц. Василия Шуйского иг. Филарету 1607 г. (Р-169. Л. 43-46. Гл. 8; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 377).
  67. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  68. См. выше, примеч. 63.
  69. Р-169. Л. 321-322 об. Гл. 81; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 387.
  70. Р-169. Гл. 2-4, 6, 8, 20, 21, 23, 28, 29, 41, 42, 46, 82; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 376-377, 379-382, 387.
  71. Р-169. Л. 25-25 об. Гл. 4; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 376-377.
  72. Р-169. Л. 157-171. Гл. 42; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 381.
  73. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  74. Р-169. Гл. 2, 3, 24, 31, 32, 63, 64; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 376, 379, 380, 384-385.
  75. Р-169. Л. 105 об.-111. Гл. 32; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 380.
  76. Р-169. Л. 261 об.-262 об. Гл. 64; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 385.
  77. Р-169. Л. 323 об.-327. Гл. 83; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 387.
  78. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  79. Р-169. Л. 76-78. Гл. 17; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 378.
  80. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  81. Р-169. Гл. 22, 59; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 379, 384.
  82. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  83. Р-169. Гл. 1, 12, 22, 25, 26, 36, 37, 47, 59, 60; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 376, 378, 379, 381, 382, 384.
  84. Р-169. Л. 91-93. Гл. 26; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 379.
  85. Р-169. Л. 209-217. Гл. 47; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 382, 391 (примеч. 27).
  86. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  87. Р-169. № 13, 18, 19, 27; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 378-379.
  88. Р-169. Л. 78-80. Гл. 18; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 378.
  89. Р-169. Л. 64-68. Гл. 13; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 378.
  90. Строев П.[М.] Указ. соч. Стб. 746.
  91. Р-169. Л. 9-17 об. Гл. 1; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 376.
  92. Р-169. Л. 308-312. Гл. 78; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 386-387.
  93. Р-169. Л. 312 об.-314. Гл. 79; см.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Копийная книга... С. 387.
  94. Каштанов С.М. Из истории... С. 142. № 4.
  95. Там же. С. 151-153. № 10; ср.: Каштанов С.М., Столярова Л.В. Коп

Копийная книга актов Павлова Обнорского монастыря, хранящаяся в Государственном музее-заповеднике «Ростовский Кремль»1, является ценным источником по истории феодального землевладения и хозяйства Русского государства XV – XVII вв. По содержанию и внешним признакам рукописи нами было установлено, что ее создание относится к периоду после июня 1684 г.2

Копийная книга представляет собой рукопись «в десть» (in-2о) на 327 нумерованных листах в кожаном переплете. Средние размеры листов: ширина по нижнему краю – 18,3 см, по верхнему краю – 18,3-18,6 см; длина (высота) по корешку – 29,8 см, по внешнему (боковому) краю – 29,8-30 см3. Копийная книга написана несколькими основными почерками (не менее 8) с вариантами. Водяной знак всей рукописи – увенчанный короной гербовый щит с большой геральдической лилией внутри. Из просмотренных нами альбомных снимков наиболее близок к этой филиграни по форме и размерам знак Книги поучений Григория Двоеслова 1671 г., хранящейся в ГИМ’е4.

Как и в любом бумажном кодексе изучаемого времени, одни листы рукописи содержат изображение (знак в собственном смысле слова), другие не имеют его. Понтюзо на листах расположены вертикально, т.е. параллельно корешку рукописи и перпендикулярно по отношению к строкам текста. На всех листах 7 основных и одно дополнительное понтюзо. Последнее мы обозначаем как по, основные же – как п1, п2 … п7. Расстояния между понтюзо именуются интервалами (И). Отсчет понтюзо ведется от бокового края листа. Ближе всех к нему находится по. Промежуток между п0 и п1 получает название И0. Далее идут И1, И2 … И6, у которых номер совпадает с меньшим из номеров двух соседних понтюзо, т.е. И1 – это расстояние между п1 и п2, И2 – расстояние между п2 и п3, и т.д.

Ради полноты системы надо ввести еще специальные обозначения для интервалов между боковым краем листа и по, с одной стороны, и п7 и корешком рукописи, с другой. Будем считать, что Б – это промежуток между боковым полем (б) и п0, К – промежуток между п7 и корешком (к). Б = бп0, К = п7к. Данные формулы мы применяем для характеристики ситуации на листах, имеющих водяной знак. Но у листа со знаком есть пара – беззначный лист, составляющий вторую половину общего для них листа in-10. При реконструкции листа in-10 п7 беззначного листа становится п8, п6 равняется п9, п5 = п10, п4 = п11, п3 = п12, п2 = п13, п1 = п14, п0 = п01. Расстояние между п01 и боковым полем (б1) может быть обозначено как Б1, расстояние между п7 (п8) и корешком – как К1. По аналогии с соответствующими промежутками в листах, имеющих знак, в беззначных листах Б1 = б1п01, К1 = п7(8)к.

И7 в листах in-20 – это только часть истинного И7. Полная величина И7 в листе in-10 составляется из суммы К, К1 и промежутка, поглощенного корешком рукописи. Точный размер поглощенного промежутка неизвестен. И8 листа in-10 представлен на беззначном листе in-20 промежутком между п7 и п6. По счету от бокового края листа in-20 это расстояние между п6 и п7, т.е. И6. Расхождение между номерами интервалов в беззначном листе in-20 и реконструируемом листе in-10 увеличивается в арифметической прогрессии. Разность ее равна 2: И6 = И8, И5 =И9, И4 = И10, И3 = И11, И2 = И12, И1 = И13.

Во всех листах копийной книги, содержащих филигрань, она находится в И3, лишь незначительно выходя за его пределы. На одних листах филигрань расположена правильно – верхом к верху листа и низом – к низу. На других листах она предстает опрокинутой: верх ее направлен к низу листа, а низ – к верху. Прямое положение филиграни характерно для листов, где следы металлической сетки, на которой лежала сырая бумажная масса, наблюдаются с оборота. Опрокинутое положение филиграни свойственно листам, где физические следы сетки (выдавленные линии) просматриваются с лицевой стороны. Листы, имеющие прямое изображение, сочетаются парами с беззначными листами, на которых понтюзо выдавлены с лицевой стороны. Листы, содержащие опрокинутое изображение, парны беззначным листам со следами сетки с оборотной стороны.

Укажем для примера размеры интервалов двух пар листов in-20, каждая из которых составляет один лист in-10. В качестве таких пар были более или менее произвольно выбраны 1) л. 130 и 135, 2) л. 282 и 283. На л. 282 филигрань расположена прямо и выдавлена с оборота. На парном с ним беззначном л. 283 понтюзо выдавлены с лицевой стороны. На л. 135 филигрань расположена «вверх ногами» (опрокинута) и выдавлена с лицевой стороны. На беззначном л. 130, служащем парой к л. 135, понтюзо выдавлены с оборота. Парность избранных листов подтверждается их местоположением в составе тетради № 15а, где л. 130 является вторым, а л. 135 – седьмым, и тетради № 34, где л. 282 является четвертым, а л. 283 – пятым. Как известно, в восьмилистных тетрадях сочетаются попарно л. I – VIII, II – VII, III – VI, IV – V. Следовательно, л. 130 и 135 представляют собой пару II – VII в тетради № 15а (см. ниже таблицу 46), а л. 282 – 283 – пару IV – V в тетради № 34 (см. ниже таблицу 43).

В нижеследующих таблицах 1 – 4 мы приводим два ряда чисел для характеристики размеров интервалов между понтюзо. Один ряд отражает величину промежутков в верхней части листа, другой – в нижней. Дело в том, что хотя понтюзо и расположены в принципе параллельно друг другу, размер промежутков между ними варьируется на протяжении длины (высоты) листа.

Измерение размеров интервалов велось нами с той стороны листа, где имеются углубленные следы сетки. В заголовках таблиц отмечено, с какой стороны листа производилось измерение – с лицевой (лц.) или оборотной (об.).

Величина основных интервалов в обеих парах листов колеблется между 2,35 и 2,7-2,75 см. Исключение составляет И6 внизу л. 282об. и вверху л. 135. Он равен 2,2 см. На л. 282об.-283 И1 и И13 в верхней части совпадают, И2 и И12 расходятся на 0,1 см, И3 и И11 расходятся на 0,05 см, И4 и И10 расходятся на 0,1 см, И5 и И9 совпадают, И6 и И8 расходятся на 0,15-0,2 см. На л. 135 и 130об. И1 и И13 расходятся в нижней части на 0,05 см, И2 и И12 в нижней части совпадают, И3 и И11расходятся на 0,1 – 0,15 см, И4 и И10 расходятся на 0,1 см, И5 и И9 расходятся на 0,05 см, И6 и И8 расходятся на 0,15 см. Таким образом, в обеих парах листов картина примерно одна и та же. Интервалы в листах со знаком и беззначных близки между собой, а иногда и совпадают. Поскольку интервалы всякого беззначного листа in-20 являются продолжением, а не повторением интервалов соответствующего листа со знаком, мы не можем ожидать полного совпадения И1 и И13, И2 и И12, И3 и И11, И4 и И10, И6 и И8.

Что касается И0 и И01, то на л. 282об. и 283 они различаются на 0,05-0,3 см, на л. 135 и 130об. – на 0,15-0,2 см. На полное совпадение размеров И0 и И01 нельзя рассчитывать, ибо эти интервалы были расположены с двух разных сторон одного листа in-10. По той же причине более или менее существенно расходятся размеры Б и Б1. На л. 283об. и 282 Б и Б1 различаются вверху на 1,05 см, внизу – на 0,25 см. На л. 135 и 130 об. Б и Б1 различаются вверху на 0,7 см, внизу – на 0,1-0,15 см.

Реконструкция истинной ширины И7, разделенного корешком рукописи между двумя листами in-20, требует прежде всего сложения К и К1. Для л. 282об. и 283 это дает 1,2 см наверху и 1,8 см внизу, для л. 135 и 130об. – 1,5 см наверху и 1,7 см внизу. Максимальными являются нижние величины: 1,7-1,8 см. Но они все равно меньше минимального размера основных интервалов между понтюзо в листах изучаемой рукописи. Едва ли можно признать типичным минимальным размером основного интервала ширину И6 в верхней части л. 135 (2,2 см). В нижней части того же листа этот интервал составляет уже 2,55 см. Аналогичная картина на л. 282 об., где И6 равен 2,2 см внизу и 2,6 см вверху. Чаще встречается минимальный интервал, равный 2,35 см на всем протяжении листа. Именно он представляется нам типичным. Для определения примерной величины недостающей части И7 нужно из размера типичного минимального интервала (2,35 см) вычесть максимальный результат сложения К и К1 (1,8 см). Получаем 0,55 см. Следовательно, не менее 0,55 см ширины И7 поглощено корешком рукописи. Но И7 мог быть и больше минимального типичного интервала. Соответственно, часть его, поглощенная корешком рукописи, могла быть больше 0,55 см.

Сравнение размеров интервалов в верхней и нижней частях листов, имеющих филигрань, дает интересные результаты. Интервалы верхней части л. 282об. по размерам ближе к интервалам нижней, а не верхней части л. 135, и наоборот. Покажем это в таблице 5.

По сочетанию верх – низ в л. 282об. и 135 полностью совпадают размеры И3, И4; очень близки (различаются лишь на 0,05 см) И0, И2, И5, И6; на 0,1 см различаются И1 и И7(К), на 0,5 см – Б. Размеры основных интервалов двух сравниваемых листов практически идентичны. По сочетанию низ – верх полностью совпадают в л. 282 об. и 135 И0, И1, И4, И6; на 0,05 см различаются И2, И3, И5, на 0,25 см – Б1, на 0,3 см – И7(К). Здесь опять-таки можно говорить об идентичности в разных листах размеров основных интервалов. При сочетании же верх – верх и низ – низ обнаруживается весьма существенная разница размеров интервалов двух листов. Наиболее устойчивым являются при всех сочетаниях размер И3, где находится филигрань (2,35-2,4 см).

Таким образом, не положение вверху или внизу листа, а близость к верху или низу филиграни определяет сходство размеров интервалов в тех парах листов, где филигрань предстает в прямом и опрокинутом виде.

В беззначных л. 283 и 130об. прослеживается то же сочетание наиболее близких размеров интервалов по верху – низу и низу – верху (см. таблицу 6).

При сочетании верх-низ в сравниваемых листах полностью совпадают размеры И4(И10) и И5(И9). Другие интервалы различаются незначительно: И1 (И13), И2 (И12), И6( И8) – на 0,05 см, И0 (И01) – на 0,05-0,1 см, И3 (И11) – на 0,1 см и лишь И7 (К1) – на 0,4 см. При сочетании низ – верх полностью совпадают в л. 283 и 130об. размеры И3 (И11), И6 (И8) и И7 (К1). Мало (на 0,05 см) различаются И1 (И13), И2 (И12), И4 (И10), И5 (И9). Размеры И0 (И01) различаются на 0,1 см, Б (Б1) – на 0,2 см. Напротив, при сочетаниях верх – верх и низ – низ интервалы между понтюзо двух рассматриваемых листов проявляют тенденцию к гораздо более значительному расхождению.

Следовательно, беззначный лист (л. 283), являющийся парой листа с прямостоящей филигранью (л. 282 об.), занимает в рукописи тоже прямое положение: его верх соответствует верху листа, имеющего прямую филигрань, и низу листа с перевернутой филигранью. Беззначный лист (л. 130 об.), служащий парой листа с опрокинутой филигранью (л. 135), в рукописи также поставлен как бы «вверх ногами»: его верх соответствует верху листа с перевернутой филигранью и низу листа с прямой филигранью.

Перейдем к описанию самого водяного знака. С помощью подсветки знаки на л. 135 и 282об. были сняты нами на кальку. Наложение одного изображения на другое показало принципиальную близость, почти тождество этих фигур. В обоих вариантах филигрань представляет собой изображение геральдической лилии в гербовом щите французского типа, увенчанном короной тоже французского типа. Общая высота знака – 8,15 см, высота щита – 5,6 см, высота короны – 2,55 см. Максимальная ширина щита – 3,4 см. Максимальная ширина короны (расстояние между концами зубцов) – 5,8 см.

Высота лилии в щите – 4,5 см, максимальная ширина (расстояние между внешними сторонами больших боковых лепестков) – 3,15 см. Верхняя часть лилии, состоящая из больших лепестков, отделена от нижней тремя тонкими перекладинами. Они символизируют жгут, которым был перевязан цветок лилии. Перекладины расположены одна под другой без каких-либо промежутков. Высота каждой из них – 0,15-0,2 см. Общая высота перекладин – 0,5 – 0,6 см. Средняя перекладина длиннее верхней и нижней. На л. 282 об. (прямостоящее изображение знака) длина верхней перекладины – 1,35 см, средней – 1,7 см, нижней – 1,4 см. На л. 135 (опрокинутое изображение знака) длина верхней перекладины – 1,1 см, средней – 1,3 см, нижней – 1,05 см. Разница длины перекладин на л. 282об. и 135 составляет один из элементов различия двух вариантов филиграни. В первом варианте перекладины длиннее, чем во втором.

Высота верхних (расположенных над перекладинами) лепестков лилии: левого (геральдически правого) – 1,25-1,3 см, среднего – 2,65-2,7 см, правого (геральдически левого) – 1,3-1,35 см. Максимальная ширина верхних лепестков: среднего – 1,35-1,4 см, каждого из двух боковых – 1,2 см.

Фигуры, расположенные под перекладинами, представляют собой как бы нижнюю часть (завершение) верхних лепестков, перевязанных жгутом. Два крайних завершения являются завитками. Их заостренные концы устремлены снизу вверх. Завершение среднего лепестка – тонкий стержень, оканчивающийся внизу острым, ромбовидным шипом. Высота левого (геральдически правого) завитка – 0,6 см на л. 135, 0,75 см на л. 282 об., высота правого (геральдически левого) завитка – 0,6 см на л. 135, 0,85-0,9 см на л. 282 об. Протяженность среднего завершения – 1,05-1,1 см на л. 135, 1,4 см на л. 282 об., при этом длина стержня на л. 135 – 0,55 см, высота шипа – 0,5 см, длина стержня на л. 282об. – 0,6 см, высота шипа – 0,8 см. Максимальная ширина боковых завитков: левого (геральдически правого) – 0,7 см, правого (геральдически левого) – 0,5 см на л. 135, 0,8 см на л. 282 об. Ширина стержня в среднем завершении лилии – 0,05-0,07 см на л. 282об., 0,1-0,15 см на л. 135, ширина шипа (ромба) – 0,4 см на л. 282об., 0,45-0,5 см на л. 135. Общая ширина нижних завершений лилии – 1,55 см на л. 135; 1,75 см на л. 282об.

Таким образом, у прямостоящего и опрокинутого изображений филиграни имеются определенные различия в размерах нижних завершений лилии. В первом варианте общая ширина завершений и высота среднего завершения несколько больше, чем во втором. Шип среднего завершения во втором варианте немного короче и шире, чем в первом.

Охарактеризуем расположение лилии внутри щита. Сначала укажем соотношения элементов лилии со сторонами щита по вертикали. Между вершиной среднего лепестка и верхней стороной щита 0,23 см на л. 282об. и 0,27 см на л.135. У среднего завершения лилии внизу конец ромбовидного шипа отстоит от заострения оконечности щита на 0,8 см на л. 282об. и на 0,9 см на л. 135.

Как выглядит соотношение лилии со сторонами щита по горизонтали? Между вершиной среднего лепестка и левой (геральдически правой) стороной щита – 1,5 см, между той же точкой и правой (геральдически левой) стороной щита – 1,75-1,85 см. Минимальное расстояние между средним лепестком и левой (геральдически правой) стороной щита – 0,87 см на л. 282об. и 0,7 см на л. 135. Аналогичное расстояние справа (геральдически слева) – 0,85 см на л. 282об. и 0,9 см на л. 135.

Левый (геральдически правый) лепесток лилии отстоит от соседней с ним стороны щита на 0,05 см (л. 282об.) или на 0,1-0,15 см (л.135). Правый (геральдически левый) лепесток соприкасается с ближайшей к нему стороной щита, но не выходит за ее пределы.

Нижний левый (геральдически правый) завиток лилии в своей наиболее выпуклой части удален от соседней с ним стороны щита на 0,75-0,8 см. Нижний правый (геральдически левый) завиток аналогичным образом отстоит от ближайшей к нему стороны щита на 0,5 см на л. 282об. и на 0,75 см на л. 135.

Нижний конец ромбовидного шипа внизу среднего завершения лилии удален от левой (геральдически правой) стороны щита на 1,35 см на л. 282об. и на 1,5 см на л. 135. Расстояние от конца шипа до правой (геральдически левой) стороны щита составляет 1,2 см на л. 282об. и 1,3 см на л. 135.

Закончив исследование щита, обратимся к рассмотрению короны герба. Она состоит из обруча и украшений над ним. Обруч имеет выгнутую форму и образуется двумя кривыми – верхней и нижней. Последняя является основанием короны. Высота обруча, т.е. расстояние между его верхней и нижней линиями, составляет на л. 282об. 0,2-0,25 см по краям и 0,35-0,37 см в середине, на л. 135 – 0,3 см по краям и 0,4 см в середине.

Центральное место над обручем занимает лилия о трех лепестках. На л. 282об. средний, самый большой лепесток лилии начинается непосредственно с верхней линии обруча и достигает в высоту 1,8 см. На л. 135 средний лепесток лилии не касается обруча и исходит из точки соединения двух боковых лепестков. Поэтому высота его меньше – 1,45 см. Вместе с тем максимальная ширина среднего лепестка на л. 135 составляет 0,9 см, а на л. 282об. – 0,7 см. Другими словами, в опрокинутом варианте знака средний лепесток лилии короны короче и шире, чем в прямом варианте.

Высота левого (геральдически правого) лепестка лилии на л. 135 равна 0,7 см, на л. 282об. – 0,85 см, ширина соответственно – 0,5 и 0,6 см. Высота правого (геральдически левого) лепестка на л. 135 составляет 0,6 см, на л. 282об. – 0,7 см, ширина же – 0,4 и 0,6 см. Общая ширина всех трех лепестков, измеренная на уровне максимального удаления закруглений боковых лепестков от среднего лепестка (в этом месте довольно узкого), оказывается равной 1,1 см на л. 135 и 1,4 см на л. 282об. Различия размеров лепестков лилии на л. 135 и 282об. входят в состав признаков, отличающих один вариант водяного знака от другого.

Рядом с каждым боковым лепестком лилии находится треугольный зубец, увенчанный жемчужиной. Высота зубцов с жемчужиной – 0,6 – 0,7 см на л. 282об. и 0,85 – 0,9 см на л. 135. Высота самих зубцов – 0,4-0,45 см. Высота жемчужин – 0,2-0,25 см на л. 282об., 0,35-0,45 см на л. 135. Ширина зубцов у основания, т.е. на верхней линии обруча, равна 0,4-0,45 см на л. 282об., 0,5-0,6 см на л. 135. Ширина жемчужин – 0,15 см на л. 282об., 0,2-0,25 см на л. 135.

Кроме малых зубцов с жемчужинами, у короны имеются еще большие боковые зубцы, расположенные по краям обруча и направленные остриями в противоположные по отношению друг к другу стороны. Они не снабжены жемчужинами. Протяженность внешнего края левого (геральдически правого) зубца равна 1,5 см; его высота – 1,2 см, максимальная ширина – 0,7 см. Протяженность внешнего края правого (геральдически левого) зубца составляет 1,8 см на л. 135 и 2 см на л. 282, высота зубца – 1,25-1,3 см, максимальная ширина – 0,9 см. К каждому из двух крайних зубцов примыкает завиток, обращенный своей округлой частью в сторону соседнего малого зубца с жемчужиной. Высота завитков – 0,8-0,9 см, ширина – 0,6-0,65 см.

Корона опирается на щит двумя крайними точками своего основания, соприкасающимися с верхними углами щита. Основание короны выгнуто над верхней стороной щита. Промежуток между серединой основания короны и серединой верхней стороны щита составляет 0,35 см на л. 135 и 0,45 см на л. 282об.

После описания самой филиграни необходимо сказать о ее соотношении с линиями понтюзо. В обоих вариантах знака его основная часть находится в пределах И3. На территорию И2 выходят левая (геральдически правая) сторона щита, примыкающая к ней узкая полоса поля с частью бокового лепестка большой лилии и левый (геральдически правый) край короны с боковым зубцом и завитком. Сторона щита, которая находится на И2, представляет собой прямую линию, идущую сверху вниз на протяжении 4,1 см на л. 282об. и 4,3 см на л. 135 и закругляющуюся внизу на протяжении 1 см на л. 282об. и 0,8 см на л. 135. Максимальная высота лепестка лилии – 1,2-1,25 см. Высота выступающей части короны с зубцом и завитком – 1,35-1,4 см.

Ширина расположенной на И2 узкой полосы поля – 0,65 см наверху и 0,1-0,55 см внизу, ширина части бокового лепестка лилии – 0,45-0,5 см. Ширина выступающей на И2 части короны – 0,6 см; максимальная ширина крайнего зубца с завитком (наверху) – 1,5 см на л. 135; 1,6 см на л. 282об.

На И4 переходит очень узкая полоса щита с частью правого (геральдически левого) лепестка лилии и часть короны с крайним правым (геральдически левым) зубцом и завитком. Протяженность находящейся на И4 стороны щита составляет 4,1 см на л. 282об. и 4,7 см на л. 135. Максимальная высота бокового лепестка лилии – 0,9 см на л. 135 и 1,2 см на л. 282об. Высота выступающей части короны с зубцом и завитком – 1,3-1,35 см на л. 135 и 1,45-1,5 см на л. 282об.

Ширина узкой полосы поля щита в пределах И4 равна 0,25 см наверху и 0,05 – 0,15 см внизу. Максимальная ширина бокового лепестка – 0,2-0,25 см на л. 135 и 0,25-0,3 см на л. 282об. Ширина наблюдаемой в И4 части короны – 0,25 – 0,3 см; максимальная ширина крайнего зубца с завитком (наверху) – 1,6-1,65 см.

Таким образом, расположение прямостоящего и опрокинутого изображений между линиями понтюзо подтверждает наше представление о том, что при всей принципиальной близости этих фигур они все-таки являются двумя разными вариантами знака, произведенными одной парой форм.

Интересны результаты измерения расстояний между филигранью и краями листа5. Укажем сначала отстояния знака от сторон листа по вертикали. В прямостоящем варианте (л. 282об.) от верхней точки знака – вершины среднего лепестка лилии на короне – до верхнего края листа – 10,25 см. В опрокинутом варианте (л. 135) аналогичное расстояние – от той же точки до нижнего края листа – 10,2 см. На л. 282об. от нижней точки знака – заострения оконечности щита – до нижнего края листа 10,5 см. На л. 135 от заострения оконечности щита до верхнего края листа 11,3 см.

Теперь посмотрим, на сколько сантиметров знак отстоит от сторон листа по горизонтали. Расстояния отсчитывались от середины правой и левой сторон щита, концов правого и левого зубцов короны, расположенных по ее краям, и от вершины среднего лепестка лилии на короне. От левого (наружного) края л. 282об. до левой (геральдически правой) стороны щита 6,75-6,85 см, до края левого (геральдически правого) зубца короны – 5,7 см, до вершины лилии на короне – 8,3 см. На л. 135 расстояния между теми же точками герба и правым (наружным) краем листа равны соответственно 7-7,1 см, 6 см и 8,6 см. На л. 282об. правая (геральдически левая) сторона щита удалена от корешка рукописи, находящегося справа от филиграни, на 8,1-8,2 см, край правого (геральдически левого) зубца короны – на 7,1 см, вершина лилии на короне – на 10 см. На л. 135 те же точки герба отстоят от корешка рукописи, расположенного слева от филиграни, на 8 см, 6,5 см и 9,8 см.

В обоих вариантах знак расположен более или менее симметрично по отношению к верху и низу листа (симметрия особенно очевидна в прямостоящем варианте). Вместе с тем знак несколько ближе к боковому краю, чем к корешку рукописи. Последнее обстоятельство соответствует тому, что перед знаком находятся два интервала между основными понтюзо (И1, И2), а после него – три полных и один неполный интервал (И4, И5, И6 и часть И7). Если абстрагироваться от того, что в одном варианте знак стоит прямо, а в другом перевернут, можно констатировать почти одинаковое положение обоих вариантов знака на листе.

Для показа кодикологической структуры копийной книги необходимо проследить распределение ее листов по тетрадям. Будем пока придерживаться той нумерации тетрадей, которая имеется в самой рукописи. Она сделана буквенными цифрами почерком (или почерками) XVII в. Счет тетрадей начинается с номера 2 и кончается номером 39. Внутри этой нумерации пропусков номеров нет. Номера ставились в середине нижнего поля первого листа тетради. В некоторых случаях номер сопровождался буквой «я» для превращения количественного числительного в порядковое. Буква «я» стоит после буквенных номеров 3 – 10, 20, 30. После номера 17 она полустерта, после номера 23 почти совсем стерта. В номерах 18-19 буква «я» стояла после первой буквы номера, обозначающего число единиц («И» в № 18, фита в № 19), но по ней другими чернилами была написана буква «i», обозначающая 10.

В номере 16 буква зело носит явные следы переделки из другой буквы (возможно, из «3»?). На нижнем поле л. 291, 299, 307, 315, 323 правее номеров 35, 36, 37, 38, 39 различаются следы полусмытых номеров 17, 18, 19, 20, 21. Обнаружить следы предшествующих 16-ти номеров этой нумерации не удается.

Над большинством буквенных номеров тетрадей помещено вертикальное титло типа «ерок». Короткое титло, больше похожее на черточку, находится над № 10. Нет титла над номерами 2, 6, 25, 31. Внизу после № 21, 24, 26 поставлена точка. Точками спереди и сзади окружены № 28-30, 32-39.

В нижеследующей таблице 7 указывается распределение тетрадных номеров XVII в. по листам рукописи. Листы пронумерованы с лицевой стороны арабскими цифрами, которые написаны черными чернилами почерком второй половины XIX – начала XX в. Номер листа ставился правее текста рукописи в верхней части бокового поля.

Обычный размер тетради – 8 листов. При формате рукописи in-20 для составления тетради было необходимо иметь 4 полных, т.е. развернутых листа in-10. В развернутом листе in-10 выдавленные следы сетки черпальной формы находятся, естественно, на одной стороне. Но когда этот лист сгибают вдвое, получается так, что на одном половинном листе следы сетки выступают с лицевой стороны, а на другом – с оборотной. При производстве бумаги в XV-XVII вв. филигрань помещалась, как правило, не в центре, а в одной из двух половин сетки – левой или правой. Поэтому в листах in-10 филигрань тяготеет либо к левому, либо к правому краю листа. В результате в паре листов in-20, образованных из одного согнутого вдвое листа in-10, один лист оказывается с филигранью, другой без нее. Таких сочетаний в восьмилистных тетрадях бывает четыре. Как мы уже отмечали, попарно в них объединяются л. I-VIII, II-VII, III-VI, IV-V.

Чтобы показать структуру тетрадей копийной книги конкретно, распишем каждую тетрадь по следующей схеме, состоящей из пяти горизонтальных и восьми вертикальных граф. Первая горизонтальная графа – номера листов по имеющейся в рукописи чернильной пагинации арабскими цифрами. Вторая горизонтальная графа – номера листов по порядку их расположения в тетради. Это отсутствующая в рукописи и вводимая нами нумерация листов каждой тетради римскими цифрами. В третьей горизонтальной графе указывается та сторона листа, на которой есть следы сетки: лицевая сторона обозначается буквами «лц.», оборотная – буквами «об.». В четвертой горизонтальной графе отмечается, какая часть филиграни присутствует на данном листе: сам знак (обозначается буквами «зн.») или только линии понтюзо (обозначаются буквой «п.»). Наконец, пятая горизонтальная графа вводится для того, чтобы показать, в каком положении находится водяной знак по отношению к верху и низу листа. Прямостоящее положение обозначается буквами «пр.», опрокинутое – буквами «опр.».

Наряду с горизонтальными графами в таблице имеется 8 вертикальных граф – по одной на каждый лист тетради. Сочетание горизонтальных и вертикальных граф позволяет поместить в таблице все необходимые характеристики каждого листа тетради.

Первоначально дадим таблицы беспроблемных тетрадей, т.е. таких, в которых сочетания всех четырех пар листов правильные. Это тетради № 2, 4, 5, 9-15, 17-21, 23, 24, 27-30, 32, 33, 35, 36, 38.

Из приведенных таблиц 8 – 33 можно сделать вывод, что более половины всех нумерованных тетрадей копийной книги (26 из 39) имеют правильную структуру. Обратимся теперь к проблемным тетрадям, в которых либо не хватает отдельных листов, либо наблюдаются неправильные сочетания листов по парам. В число проблемных входят тетради № 3, 6-8, 16, 22, 25, 26, 31, 34, 37, 39. Эти 12 тетрадей составляют немногим менее одной трети всех нумерованных тетрадей рукописи.

В тетради № 3 правильно сочетаются л. I-VIII, II-VII и III-VI. Вместе с тем л. IV и V не могут составить пару, поскольку на обоих филиграни выдавлены с лицевой стороны. И действительно, оказывается, что л. V (29) был подклеен с оборота к оставшемуся корешку другого, отрезанного листа. Нынешний л. 29 несколько отличается от предшествующих листов по почерку и имеет дефект в передаче текста. Дело в том, что на л. 28об. оканчивается основной текст жалованной грамоты 1617 г., и с л. 29 начинается описание ее печати, а затем идет текст подтверждения 1621 г., в котором, видимо по недосмотру, пропущено имя игумена Алимпия. Л. V, находившийся первоначально на месте теперешнего л. 29, должен был иметь другие филигранологические признаки: об. – зн. – пр., т.е. прямостоящее положение герба и выдавленность знака с оборота.

В 6-й тетради неправильным является сочетание л. I-VIII. Оба они лишены водяного знака и имеют только понтюзо. Вторичен здесь л. I (49), подклеенный с оборота к корешку отрезанного листа. На его месте первоначально должен был находиться лист с опрокинутым водяным знаком, выдавленным с лицевой стороны (лц. – зн. – опр.). Правда, по палеографическим признакам может вызывать сомнения в своей первичности и л. VIII (56-56об.), где текст написан более темными чернилами, чем на предыдущих листах, и здесь, кажется, несколько меняется почерк.

В 7-й тетради неправильно сочетаются л. IV-V: оба имеют только понтюзо, которые на том и другом выдавлены с оборота. Эта неправильность объясняется тем, что л. V(61) – вставной. Он приклеен с оборота к корешку другого, отрезанного листа. На первичном л. V, который заменен нынешним, должно было быть опрокинутое изображение герба (лц. – зн. – опр.). Перерыва в тексте или изменений в почерке между л. 60об. (IV) и 61 (V) не наблюдается. Возможно, замена листа была произведена непосредственно по ходу переписки текста.

В 8-й тетради явно неправильным является сочетание л. II-VII, поскольку они представляют один и тот же вариант знака – с опрокинутым изображением, выдавленным с лицевой стороны. Причина неправильности в том, что л. VII (71) – вставной. Он приклеен с оборота к корешку другого, отрезанного листа. На месте л. 71 должен был первоначально находиться лист без изображения, с понтюзо, выдавленными с оборота (об. – п.). Почерк л. 71 несколько отличается от почерка предыдущих л. 57 – 70об.

В 16-й тетради нельзя признать правильным сочетание л. I – VIII, так как оба они содержат филигрань, хотя и в разных позициях (опрокинутая и прямая). Аномальность сочетания вызвана тем, что л. I (137) – вторичный, подклеенный с лицевой стороны к корешку другого, отрезанного листа. Его предшественник должен был иметь следующую филигранологическую характеристику: лц. – п.

В 22-й тетради неправильно сочетаются две пары листов: л. I-VIII и III-VI. Л. VIII (192) был приклеен с лицевой стороны к корешку отрезанного листа. Характеристика его предшественника могла бы быть выражена формулой лц. – п., если бы мы были уверены в том, что л. I (185) органичен для тетради № 22. Но, кажется, он тоже подклеен к корешку с лицевой стороны. В таком случае остается неясным, какими были первоначальные л. I-VIII 22-й тетради. В паре III-VI чуждым для первичного состава тетради является л. VI (190): он приклеен с лицевой стороны к корешку отрезанного листа. Филигранологическая формула его предшественника должна была быть лц. – зн. – опр.

В 25-й тетради неправильность сочетания л. I-VIII обусловлена тем, что л. VIII (216) вторичен: он приклеен с оборота к корешку отрезанного листа. Формула его предшественника должна была быть лц. – зн. – опр.

В 26-й тетради аномально сочетаются л. I-VIII, хотя первый лист содержит только понтюзо, а последний – также и изображение. Листы не могут соединиться, ибо на обоих филиграни выдавлены с лицевой стороны. Причина нестыковки в том, что л. I (217) вторичен в тетради № 26: он приклеен с лицевой стороны к корешку отрезанного листа. Формула его предшественника должна была быть об. – п.

В 31-й тетради недостает трех последних листов, которые были отрезаны или вырваны. В рукописи сохранились их остатки у корешка. Мы присваиваем этим листам номера 262а, 262б, 262в (по порядку расположения остатков). Понтюзо на всех трех листах были выдавлены, как будто, с лицевой стороны.

Центральное для 31-й тетради положение листов 261-262 (IV-V) подтверждается их правильным сочетанием по филиграням. Реконструкция филигранологических характеристик утраченных листов производится предположительно на основании свойственных данной рукописи законов сочетания л. I-VIII, II-VII и III-VI. Установление формул л. VI, VII, VIII может быть признано верным в том случае, если отрезанные листы принадлежали, как и парные с ними л. III, II, I, к первоначальному составу тетради.

В 34-й тетради нормально сочетаются л. II-VII, III-VI, IV-V. Первый лист не имеет пары, поскольку последний лист тетради был отрезан. Обозначим его как л. 285а. Судя по остаткам этого листа, понтюзо на нем были выдавлены с лицевой стороны, что дает основание предполагать правильность его сочетания с л. I (279), где понтюзо выдавлены с оборота. Указанные в таблице 43 в квадратных скобках филигранологические характеристики утраченного листа могут быть верными при условии, что сам этот лист в составе тетради № 34 был первичным, а не вставным.

В 37-й тетради есть аномалия в сочетании л. IV-V. Она вызвана тем, что л. IV (310) вставной. Он подклеен с оборота к л. V (311). Формула первичного л. IV должна была быть об. – п.

В рамках существующей в рукописи нумерации листов тетрадь № 39 неполная. Она не оканчивается на последнем нумерованном листе – л. 327, а имеет продолжение. Прежде всего к ней следует отнести один ненумерованный лист, находящийся после л. 327. Его мы обозначаем как л. 328. Кроме того, надо учитывать остаток вырванного листа, расположенного после л. 328. Ему мы присваиваем номер 328а. Затем в тетрадь мог входить лист, который приклеен к нижней крышке переплета. Будем считать его л. 328б.

То, что л. 326 и 327 занимали центральное положение в 39-й тетради, доказывается правильностью сочетания их филиграней. Из двух соседних листов сочетаться в пару могут только л. IV – V. Кажется очевидным также правильное сочетание л. 325 и 328, составляющих пару в качестве л. III – VI. Филигранологические формулы л. 328а и 328б помещены нами в таблице 45 в квадратных скобках. Мы вывели их на основании предположения о возможной правильности сочетания л. 328а с л. 324 (как л. VII и II) и л. 328б – с л. 323 (как л. VIII и I). Впрочем, и непосредственное визуальное исследование л. 328б показывает, что на нем имеются следы понтюзо, выдавленные с лицевой стороны, и нет изображения герба.

Итак, в трех из 12 проблемных тетрадей отсутствуют последние листы – один лист в тетради № 34, один лист в тетради № 39 и три листа в тетради № 31. В девяти других тетрадях неправильное сочетание филиграней листов I-VIII встречается пять раз (тетради № 6, 16, 22, 25, 26), листов II-VII – один раз (тетрадь № 8), листов III-VI – один раз (тетрадь № 22), листов IV-V – три раза (тетради № 3, 7, 37). Из этого можно заключить, что чаще других заменялись крайние (особенно последние) листы тетрадей (л. I-VIII), реже – центральные (л. IV-V) и совсем редко – внутренние нецентральные (л. II-VII, III-VI).

В копийной книге имеются группы листов, не снабженные номерами тетрадей. Таковы, например, л. 129-136об., расположенные между 15-й и 16-й тетрадями (см. таблицы 17, 38). Обозначим эту группу листов как тетрадь № 15а и покажем ее кодикологическую структуру.

Из таблицы 46 видно, что все пары листов в тетради № 15а сочетаются правильно.

Между тетрадями № 34 и 35 (см. таблицы 31, 43) расположены л. 286-290об., не имеющие номера тетради. Вокруг л. 286-286об. находятся остатки вырванных листов. Три из них – перед л. 286, один – после л. 286об. Первые три листа обозначены нами как л. 285а, 285б и 285в, четвертый – как л. 286а. Л. 285а относится к 34-й тетради, являясь ее последним листом (см. таблицу 43). Л. 285б открывает следующую (безномерную) тетрадь. Он – ее первый лист, л. 285в – второй. Сохранившийся в натуре л. 286 служит третьим листом этой тетради, а несохранившийся л. 286а – четвертым. Остальную часть тетради составляют л. 287 – 290 об. Так реконструируется целая тетрадь. Присвоим ей номер 34а.

Вероятность предложенной реконструкции подтверждается тем, что наличные л. III-VI (286, 288) сочетаются правильно. Выведенные формулы утраченных л. I, II и IV (в таблице 47 в квадратных скобках) основаны на допущении, что эти листы входили в первоначальный состав тетради 34а и соединялись с сохранившимися листами VIII, VII и V. Визуальное исследование остатков листов 285а, 285б и 286а склоняет к мысли, что понтюзо были выдавлены на них с оборота.

Определенную кодикологическую загадку представляют л. 257 и следующий за ним остаток вырванного листа (обозначим его как л. 257а). Л. 257-257а расположены между тетрадями № 30 и 31 (см. таблицы 28, 42). Являются ли они частью какой-то утраченной тетради или вставлены для дополнения тетради № 30, сказать трудно. Отсутствие следов других вырванных листов после л. 257а не позволяет говорить, что здесь находилась большая восьмилистная тетрадь. Представим, тем не менее, л. 257-257а как начало тетради № 30а, о последующих листах которой мы ничего не знаем.

В начале копийной книги нет номеров тетрадей на л. 1-16об. Кажется, что они естественно подразделяются на две восьмилистные тетради. Первую составляет оглавление (л. 1-8), вторую – основной текст жалованной грамоты царя Федора Алексеевича 1677 г. (л. 9-16об.). Поскольку с л.17 начинается тетрадь № 2, предшествующая ей тетрадь должна получить номер 1. Следовательно, для тетради, содержащей оглавление, надо ввести какой-то дополнительный номер – скажем, № 01. Попробуем изобразить структуру тетрадей, считая тетрадью № 01 первые восемь листов копийной книги, а тетрадью № 1 последующие восемь листов.

При такой реконструкции тетрадей № 01 и 1 в первой из них правильно сочетаются только л. II-VII, все остальные сочетания невозможны, во второй правильным оказывается сочетание л. II-VII и III-VI, сочетания же л. I-VIII и IV-V не соответствуют норме. Объяснить наблюдаемые аномалии предположением, что какие-то из л. 1-16 вторичн

Файлы:
Скачать файл (621 Кб)

Охваченная современной исследовательской и выставочной деятельностью часть творческого наследия П.И. Петровичева составляет свыше 250 произведений живописи, а также графики 1891-1946-х гг. Они хранятся в 78 музейных и частных собраниях в России, странах ближнего зарубежья (Азербайджан, Армения, Белоруссия, Казахстан, Латвия, Литва, Молдавия, Украина, Узбекистан), и, по крайней мере, в двух собраниях на Западе – в Чехии и США. Многие из этих произведений не опубликованы. Это далеко не все, что создано за пять с половиной десятилетий работы замечательным мастером, чьи картины во множестве приобретались также Художественным фондом для государственных организаций, общественных и творческих союзов, попадали в антикварные магазины, оставшись до сих пор не учтенными и не изученными. Некоторые произведения погибли во время Великой Отечественной войны.

В рамках продолжающейся в картинной галерее ГМЗ «Ростовский кремль» работы над электронной версией каталога картин и рисунков П.И. Петровичева выявлено 48 произведений, изображающих виды Ростова, его архитектурные памятники, интерьеры ростовских церквей. Они входят в собрания Государственного Русского музея, музеев Ярославля, Ростова Великого, Костромы, Вятки, Вологды, Плеса, Киева, Горловки, Севастополя, Баку, Минска, Ташкента, находятся в семье художника, в трех московских частных собраниях и в коллекции Ч. Крэна (США)1. Это почти пятая часть известных сейчас произведений П.И. Петровичева, свидетельствующая об особом месте, которое занимала ростовская тема в его творчестве. Местопребывание целого ряда других работ ростовского цикла, известных по каталогам дореволюционных выставок и по другим источникам, в настоящее время не установлено2.

ГМЗ «Ростовский кремль» обладает вторым по количеству, после Третьяковской галереи, собранием станковых работ художника (21 единица хранения)3. В постоянной экспозиции музея выставлены 22 его произведения разных жанров – пейзажи, портреты, интерьеры4. Это самая большая в настоящее время экспозиция, посвященная творчеству П.И. Петровичева.

Ростовская тема в собрании музея представлена пятью его работами: «Вид на Ростовский Яковлевский монастырь» (1909), «Уголок Ростовского кремля» (1909), «В Богословской церкви Ростова» (1910), «Вид на Ростовский кремль с озера» (1913) и «Ростов зимой», датировка которой до недавнего времени оставалась спорной. Лишь две из этих работ опубликованы5. В процессе изучения этой группы произведений по архивным источникам была прослежена история их поступления в музей, установлено время написания одной недатированной вещи6. Публикуемая статья представляет собой итог их дальнейшего исследования, которое ставило своей целью, на основании стилистического и иконографического анализа и привлечения ранее не известных документальных материалов, уточнить некоторые принятые в настоящее время названия и датировки, выявить обстоятельства создания каждой из этих работ, их бытования до поступления в Ростовский музей и, что особенно важно, определить их место и значение в общей картине творчества художника.

Следует сразу и особо отметить, что от периода учебы П.И. Петровичева в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, а потом самостоятельной работы, с 1892 по 1908 г. включительно, сохранилось лишь 3 его вещи на ростовскую тему, никогда не предлагавшиеся автором на выставки, одна из которых представляет собой небольшой беглый этюд7. Последовательный и творчески осмысленный интерес к городскому пейзажу, и, прежде всего, к ростовскому проявился у Петровичева на рубеже 1900-1910-х гг. Именно в этих работах наметился переход к новой живописной манере, заключавшийся в отказе от глуховатой, темной «земляной» палитры, с господствующими различных оттенков охрами и умброй, и от манеры пастозного наложения смешанных красок, которые тогдашние художественные критики называли «мозаичными». Эту перемену отметит в 1912 г. искусствовед П.Д. Эттингер: «Петровичев, пожалуй, наиболее индивидуальный из московских пейзажистов, за последние 2-3 года как будто растерявший свой густой меланхолический тон, вновь себя нашел и в более светлых гаммах стал отражать глубоко прочувствованную красоту родного пейзажа»8. Тогдашняя критика отмечала, что «Петровичев вырос на целую голову с тех пор, как влюбился в город. Раньше он был влюблен в лес, в сад, в кудрявую листву деревьев. А теперь постиг язык камней. Камни говорят, поют, молятся и пленяют своей очаровательной стройностью»9.

В этом отношении в творчестве Петровичева переломным и особо плодотворным был 1909 г., когда он долго жил и много работал в Ростове10. На открывшейся в конце этого года выставке Товарищества передвижников им были представлены 22 законченные вещи и серия эскизов, большая часть которых была посвящена Ростову Великому11. Из работ ростовского цикла 1909 г. в настоящее время известно местонахождение лишь 5 произведений, которые хранятся в трех разных собраниях, в том числе два – в коллекции ГМЗ «Ростовский кремль»12. Судя по этим работам, Петровичев писал тогда кремль (с юго-запада, с видом на Григорьевский затвор, угловую кремлевскую башню и церковь Иоанна Богослова), отдельно и крупным планом этот храм, Спасо-Яковлевский монастырь и Подозерку. Написанный в летние солнечные дни, радостный и светлый, в живом и тонком многоцветье красок, в «очаровательной стройности» своей архитектуры предстает в этих работах любимый художником город его юности.

Не выявленные в настоящее время экспонировавшиеся на выставке 1909-1910 гг. пейзажи Ростова писались, судя по их названиям в каталоге, не только летом, но и осенью 1909 г., вплоть до первого снега. На них были представлены все тот же кремль с разных точек, отдельные его церкви, городская площадь, Успенский собор и озеро Неро, написанные в разных состояниях – в ясные и хмурые дни, в сумерки.

Два больших живописных этюда 1909 г. с видами Ростова были переданы в 1921 г. как дар от Совета Ростовских педагогических курсов в открывшуюся тогда картинную галерею здешнего музея и тогда же внесены в инвентарную его книгу под названиями «Вид на Спасо-Яковлевский монастырь» и «Уголок Ростовского кремля», с которыми хранятся и экспонируются по сей день13. Название последнего этюда, не являющееся авторским, безусловно, неудачно как не соответствующее самому изображению. По отношению к замкнутому пространству, каким является архитектурный ансамбль Ростовского кремля, слово «уголок» должно обозначать какую-то небольшую его часть, изображенную изнутри. На этюде же Петровичева запечатлена часть Подозерки, местности между озером Неро и кремлем, написанная с точки, близкой к береговой кромке. На первом плане здесь представлены ныне утраченные прибрежные деревянные строения – два дома и хозяйственный двор с ветхим сараем и какой-то постройкой типа конюшни с закрытыми въездными воротами. И лишь на втором плане, вдалеке видны верхние части церкви Григория Богослова и, правее – храма Спаса на Сенях, с его тогдашним четырехскатным покрытием.

Если принять название этой работы («Уголок Ростовского кремля»), то точно так же можно назвать любой пейзаж с видом Ростова, где на дальнем плане изображены кремлевские храмы. Таким образом, название этюда, являющееся ошибочным, подлежит исправлению.

В том же 1909 г., и очевидно впервые, именно в Ростове П.И. Петровичев обращается к жанру церковного интерьера. На выставках 1909-1910 гг. им будет представлено 6 интерьеров ростовских кремлевских церквей (три – Воскресенской, три – Спаса на Сенях)14. Сейчас известно местопребывание лишь одной работы из этого цикла. Речь идет о картине «Спас на Сенях. Ростов Великий. Фреска XVII века», датируемой 1909 г.15 Показательно само название этого произведения, возможно авторское, под которым оно хранится в семье художника. Здесь действительно крупным планом запечатлена часть интерьера, и основное внимание художника занимают настенные росписи, «фреска».

Церковные интерьеры Петровичева, ростовские и новгородские, созданные в 1909-1912 гг., относятся ко времени, когда возник широкий и пристальный интерес к искусству Древней Руси и произошло открытие не только архитектуры, но икон и фресок как эстетического феномена. В этих произведениях Петровичев отказывается от манеры так называемого «перспективного письма», характерного для многих подобных работ художников XIX в. с их воспроизведением большого пространства, глубины и высоты храмов, сложного, нередко «сумеречного» освещения. При создании церковных интерьеров его привлекает крупномасштабное изображение отдельных частей храмов, что дает возможность сосредоточиться на эстетическом осмыслении и воспроизведении замечательных росписей древнерусских мастеров – стенописцев XIV-XVII вв. Художник точно и узнаваемо передает здесь сюжетные композиции и отдельные фигуры, при этом любуясь и, словно, предлагая зрителю полюбоваться красотой живописи, ее фактурой, смелостью и совершенством цветовых сочетаний, их ритмом, великолепием и торжественностью общего звучания. Такое отношение Петровичева к церковному интерьеру можно было бы назвать документально-эстетическим, если бы не еще одна важная сторона, заключающаяся в религиозном его отношении к храмовому пространству.

В связи с творческим интересом художника к интерьерам ростовских церквей представляется небезынтересным осмыслить свидетельство современника, соученика П.И. Петровичева по Московскому училищу живописи, ваяния и зодчества Б.Н. Липкина, приезжавшего вместе с ним в Ростов на рубеже 1890-1900 гг., который сообщает, что эти поездки нескольких учеников И.И. Левитана совершались по совету и рекомендации учителя, а «Петровичев, как местный житель», помогал начинающим художникам «поработать в Кремле». Мемуарист живо и подробно передает свой разговор с Левитаном, который спросил однажды Липкина:
– Вы бывали когда-нибудь в Ростове Ярославском?
– А как же, ездили туда как-то к Петровичеву, это ведь его родина.
– И церкви в кремле видели?
– Ну конечно. Там и увлекла меня фреска и стенопись.
– Помните, при входе в одну из церквей небольшая комната – парапет, расписана ангелами в белых, похожих на древнегреческие, одеждах? Они стоят кругом между окнами и как бы облучают вас со всех сторон. Несмотря на то, что их разделяют окна, все они связаны между собой общей гаммой и в солнечный день как бы светятся изнутри. А какие там прелестные мадонны в одежде коричневой с голубым, напоминающие по краскам свежую землю и голубое небо. И все так просто – белила, охра, голубец, что-то вроде зеленой земли. Совсем нет ярких тициановских голубых и красных, излюбленных итальянцами и так похожих на олеографию. Я был в Ростове с Нестеровым, – продолжал Левитан, и нас особенно, помню, поразило композиционное мастерство этих полуграмотных живописцев, умение заполнить любую плоскость, даже вогнутую, заключить картину не только в прямоугольник, но в круг, овал. Какое умение выделять главное от второстепенного, умение в многофигурных композициях не перегружать композицию. <...> А главное, это искусство было народным и понятным ему».

Эта характеристика ростовских росписей и их оценка, казалось бы, столь неожиданная в устах Левитана, практически совпадает с выводами позднейших исследователей, за исключением наивного, но характерного для того времени, представления о «полуграмотности» русских мастеров XVII в. Она противоречит как собственным словам Левитана, так и данным современной науки о профессиональной подготовке художников того времени.

В своих мемуарах Б.Н. Липкин подчеркивает, что именно «Левитан перед смертью связал» своих учеников «с истоками русского искусства и указал к ним пути»16. Это утверждение никак нельзя отнести к Петровичеву, который с юных лет был кровно связан с этими «истоками». Уроженец деревни Высоково в окрестностях Ростова Великого, увлекавшийся рисованием крестьянский юноша, воспитанный в патриархальной православной среде, он еще до поступления в Училище успел поработать в Ростовском музее церковных древностей, где освоил приемы реставрации икон и сам сделал первые шаги в иконописи17.

Тем не менее, перед нами ценное свидетельство, говорящее об атмосфере живого интереса к русской старине, и особенно, ростовской, которая окружала Петровичева в годы учебы в мастерской Левитана в 1898-1900 гг. Более того, и сам он внес существенный вклад в эту атмосферу.

В 1910 г. П.И. Петровичевым была написана картина «В Богословской церкви Ростова», в 1927 г. попавшая в коллекцию Ростовского музея. Она также входила в цикл, который состоял из трех интерьеров этого кремлевского храма, экспонировавшихся на выставке Товарищества передвижников в 1911 г.18 Эта работа незаслуженно мало известна. Лишь однажды репродуцированная в виде открытки, она оставалась до недавнего времени недостаточно оцененной и практически не изученной19. На картине представлен алтарь Богословской церкви, несколько по диагонали, с точки, близкой ко входу в дьяконник, так, что слева на первом плане виден угол облаченного в матерчатую индитию престола (в храме, после долгого перерыва изредка совершались богослужения), одно зарешеченное алтарное окно справа, сень над Горним местом и часть алтарных росписей XVII в.

Художник, как уже отмечалось, начавший свой творческий путь в качестве иконного реставратора и иконописца, человек верующий, по воспоминаниям близких, хорошо знавший Священное Писание и постоянно его цитировавший, не только осмысленно и с узнаваемой точностью, несмотря на некоторую эскизность, продиктованную мелким масштабом изображений, передает композиции настенных росписей алтаря, его архитектурную пластику, но и настроение тишины и светлой торжественности в алтарной части храма, символизирующей, согласно церковному учению, рай, Царствие Божие20. По отношению к этому интерьеру Петровичева можно говорить и о документально-эстетическом отношении к искусству старых мастеров – зодчих и изографов, и о «духовно-психологической» и даже «идейно-содержательной трансформации церковного пространства в живописи»21. Мастерски написанной, картине присуща тонкая живописная разработка дневного света, льющегося из окон, воздушность, почти импрессионистическое сияние и свечение красок при изображении золоченых колонн у Горнего места и старинной росписи.

Для осмысления художественных особенностей этого произведения немаловажна история его бытования в домузейный период. Вскоре после создания оно было приобретено и вошло в одно из самых значительных и престижных московских собраний западного и русского искусства – галерею Ивана Абрамовича Морозова (1871-1921), тонкого знатока искусства, признанного среди художников и собирателей не только России, но и Западной Европы. Галерея И.А. Морозова располагалась в специально перестроенном для экспонирования особняке – дворце на Пречистенской улице (ныне здание Академии художеств России). Особое место здесь занимали произведения французских импрессионистов, впоследствии составившие гордость Государственного Эрмитажа и ГМИИ им. А.С. Пушкина22. Приобретение Морозовым этой работы весьма показательно. Оно говорит о вкусах взыскательного владельца и о высокой ее оценке выдающимся знатоком – коллекционером современной ему живописи.

Церковные интерьеры Петровичева вообще пользовались большим успехом и вошли в лучшие художественные собрания. Так, написанный в том же 1910 г. интерьер «В церкви Спаса Нередицы близ Новгорода (восточная сторона)» через год после создания был приобретен для Третьяковской галереи, куда поступит со временем еще одна подобная работа, выполненная в 1912 г. в этом храме23. Картина «В церкви Успения в селе Волотово» (1911) будет куплена в 1912 г. с выставки «Союза русских художников» в Петербурге для Музея Александра III (ныне Государственный Русский музей)24. В не менее знаменитой, чем морозовская, московской коллекции С.П. Рябушинского хранились первоначально два интерьера ростовского храма Спаса на Сенях (1909 или 1910)25. Из этого же собрания происходит также второй интерьер новгородской Волотовской церкви 1911 г., попавший после национализации этой коллекции в ГТГ и оттуда переданный в 1933 г. в Ростовский музей26.

Из собрания московских коллекционеров Ф.М. и М.Е. Пермяковых в 1921 г. поступил сюда и пейзажный этюд П.И. Петровичева 1913 г. «Вид на Ростовский кремль с озера»27. Он интересен, в частности, тем, что написан с почти не использовавшейся художниками точки – с берега Рождественского острова, изображенного на первом плане, так что кремль виден далеко за озером, едва возвышаясь над береговой его кромкой. Необычно для Петровичева и живописное решение, построенное на тонких, сближенных оттенках с преобладанием разбеленных сероватых и голубоватых тонов, позволяющих передать настроение тихого, серенького и туманного дня ранней весной, влажность воздуха и начавшего подтаивать, набухшего снега на льду обезлюдевшего озера, где о недавнем присутствии человека говорят оставленные рыболовами, отмеченные вешками лунки.

В 1913 г. Петровичев много путешествовал, работал во Владимире, Костроме, Алупке, немало написал и в Москве. Пребывание в Ростове в тот год было, по-видимому, кратковременным – кроме «Вида на Ростовский кремль с озера», известно всего лишь одно его произведение 1913 г. на ростовскую тему, почти совпадающее по размерам, близкое по мотивам и времени создания. Оно находится в частном собрании и носит название «Ростовское озеро. Последний снег»28.

При изучении работ П.И. Петровичева, хранящихся в ГМЗ «Ростовский кремль», встают проблемы, касающиеся времени и обстоятельств создания картины «Ростов зимой» – самого значительного, на наш взгляд, произведения на эту тему в музейной коллекции. При передаче из Государственного музейного фонда в 1925 г. в инвентарную книгу оно было занесено с датой – 1900-1910 гг. Столь широкая датировка свидетельствует о том, что никаких более точных данных в музей тогда не поступило. В 1930 г. картинная галерея была закрыта, художественное собрание музея долгие годы не изучалось. Было забыто даже авторство этой работы, и «Ростов зимой» считался здесь недатированной «картиной неизвестного художника»29. В вышедшей в 1975 г. первой монографии, посвященной творчеству П.И. Петровичева, картина упоминается в общем списке его произведений с определенной датой – 1910 г.30 Репродукция с нее была впервые опубликована в путеводителе по Ростовскому музею в 1985 г. без обозначения времени написания31. В музейном каталоге экспозиции «Русская живопись XVIII – начала ХХ вв.» она датировалась 1900-ми гг.32 Все датировки, предлагавшиеся исследователями, как будет сказано ниже, оказались неточными.

На основании того, что вплотную к разработке ростовской темы П.И. Петровичев приступил не ранее 1909 г. и, главным образом, исходя из определенной стилистической близости картины к более поздним его произведениям, нами была предложена датировка этой работы 1910-ми гг.33 Одновременно с публикацией нашей статьи вышла в свет иллюстрированная брошюра, популярно излагающая историю Ростовского Рождественского монастыря (автор-составитель В.И. Вахрина), в которой без всяких оснований неверно указывается якобы точная дата ее написания – 1900 г.34

Установить с документальной точностью дату создания картины «Ростов зимой» позволило обращение к ранее не известным архивным документам, раскрывающим ее историю до поступления в Ростовский музей. Первоначально произведение находилось в частной галерее Исаджана Степановича Исаджанова (1872-1937) в Москве. Известный и авторитетный коллекционер русского искусства начала ХХ вв., происходивший из армянской купеческой семьи, Исаджанов начал собирать картины в 1900-х гг.35 За несколько лет его коллекция превратилась в серьезное и ценное собрание современной живописи. «Восхищение его (Исаджанова – Е.К.) новой живописью, преимущественно участников выставки «Бубновый валет», <...> заставило его в короткий срок накупить большое количество их произведений, составивших главное ядро собрания <...> Отчасти одновременно с ними, отчасти много позже, были приобретены Исаджановым произведения среднего и даже совсем правого течений, чтобы придать, по словам владельца, «более последовательный характер собранию»; сюда вошли произведения Туржанского, Петровичева, Пастернака, барона Клодта, Коровина, Кустодиева, приобретенные за самые последние годы. <…> Покупал Исаджанов свои картины преимущественно на выставках и лично у художников, со многими из которых он был близко знаком. <…> Общее впечатление от собрания очень незаурядное, ибо нигде в частных руках, <...> нельзя встретить так много произведений нового русского искусства, и нагляднее видеть все грани его призмы» – такова была профессиональная оценка этой коллекции, сделанная в 1918 г. и носившая официальный характер36.

В Отделе письменных источников ГИМ сохранилась картотека собрания И.С. Исаджанова, согласно которой всего в свою галерею коллекционер приобрел тринадцать картин и этюдов кисти П.И. Петровичева 1900-1918-х гг., больше, чем работ многих из мастеров любимого им «Бубнового валета»37. Одним из последних по времени его приобретений и был «Ростов зимой».

После национализации собрания в 1918 г. оно, оставаясь на прежнем месте, в ранее оборудованном Исаджановом здании – галерее на Старой Басманной, будет переименовано, в духе времени, в «7-ой Пролетарский музей им. А.В. Луначарского». С постепенным расформированием этого музея, «Ростов зимой» одним из первых поступит в Государственный музейный фонд и оттуда в 1925 г. попадет в Ростов38.

Соответствующая регистрационная карточка собрания И.С. Исаджанова содержит краткое описание этой картины: «На первом плане две церкви и небольшие дома. Вдали замерзшая река» (имеется в виду полоса озера Неро на дальнем плане – Е.К.) Здесь же указаны ее размеры, материал и техника (картон, гуашь) и, что самое ценное, отмечено наличие авторской подписи на лицевой стороне произведения «справа внизу», содержавший точную дату создания работы: «Петровичевъ 1918 г».39 Надпись, судя по современному ее состоянию, была сделана очень жидко, так что визуально уже тогда почти сливалась с живописной поверхностью. Последним обстоятельством, скорее всего, и следует объяснить, что при поступлении картины в Ростовский музей она осталась не прочитанной. Возможно, впрочем, и другое объяснение.

Рис. 1.
Рис. 1.

Сейчас в нижнем правом углу картины в цифровой макросъемке читается автограф художника, за исключением двух букв, частично осыпавшихся вместе с верхним тонким слоем гуаши, – П Е Т Р О В И Ч Е В Ъ (рис. 1). Располагавшаяся правее, согласно описанию этого произведения в картотеке собрания Исаджанова, дата – 1918 г., в настоящее время утрачена. Сейчас при сильном увеличении на экране компьютера на месте даты, в нижнем правом углу картины хорошо просматривается сплошная осыпь: сначала до бело – серого подмалевка на месте синего мазка – тени, обрывок которого сохранился чуть выше, и, правее, до картона (рис. 2). Не исключено, что осыпь на этом месте существовала уже при поступлении в Ростовский музей. Технике классической гуаши с ее водным раствором красителей и добавлением слабого натурального связующего (декстрин), свойственно не только быстрое выцветание, но и хрупкость, некрепкая связь с основой40.

Подробно подтверждаемая документами история бытования этого произведения и его документально зафиксированная датировка сомнений не вызывают. Но существует другая проблема – создан ли «Ростов зимой» 1918 г. с натуры, или представляет собой сделанное в мастерской авторское повторение более раннего зимнего пейзажа 1910 г., целиком совпадающего по композиции, написанного с той же точки сверху, из юго-восточной башни Ростовского кремля и экспонировавшегося в 1911 г. на выставке Товарищества передвижников41. Это произведение, близкое, но не совпадающее по размерам с пейзажем, хранящимся в Ростовском музее, репродуцировано в каталоге упомянутой выставки42. Его местонахождение сейчас неизвестно. Судить по каталожной черно-белой репродукции о живописном его решении и, тем более, сравнивать с работой 1918 г. не представляется возможным.

Здесь следует напомнить, что в том же 1918 г. Петровичевым был сделан новый вариант картины шестилетней давности «Ростов Великий осенью»43. Возможно, это была работа с натуры, выполненная с той же точки, но нельзя исключить и авторское повторение, типологически близкое по способу создания к другим произведениям Петровичева, выполнявшимся в мастерской по пленэрным этюдам. В этом отношении важно свидетельство дочери художника: «Некоторые большие картины отец начинал писать с натуры, а потом заканчивал их уже по этюдам. Нередко для того, чтобы создать картину, он писал ряд этюдов примерно одного состояния. Картину он создавал подчас годами и любил повторять слова своего учителя Левитана: «Картина это кусок природы, профильтрованный сквозь темперамент художника»44.

Подтвердить пребывание Петровичева зимой 1918 г. в Ростове представляется сейчас невозможным ни по документальным источникам, ни наличием других его работ на ростовскую тему, созданных в это время. Если принять предположение, что зимний пейзаж из собрания Ростовского музея все же написан с натуры, то он был создан в первые месяцы 1918 г. и вскоре продан И.С. Исаджанову. Во всяком случае, 5 октября того же года был издан декрет Совнаркома «О регистрации, приеме на учет и охранении памятников искусства и старины, находящихся во владении частных лиц, обществ и учреждений», т.е. о начале их национализации. Приобретение частным коллекционером новых работ после появления декрета кажется маловероятным. Кроме того, по воспоминаниям жены Петровичева Ольги Эрнестовны, после 30 ноября 1918 г., с рождением дочери, художнику «приходилось ездить по деревням и обменивать вещи на продукты» для голодавшей семьи, и «в одну из таких поездок он заразился и заболел сыпным тифом <...> и долго находился в тяжелом бреду и беспамятстве»45.

Не исключено, что с теми же целями добывания продуктов он мог и в начале того же года на краткое время посетить родную деревню Высоково и расположенный неподалеку Ростов и там начать или целиком написать с хорошо знакомой натуры картину для последующей продажи, учитывая, что живопись была единственным источником тогдашнего его существования. Так, судя по тем же воспоминаниям, с весны 1918 г. Петровичев ездил во Владимир и там, нуждаясь и голодая, писал пейзажи для заработка46. Вполне возможно также, что «Ростов зимой» 1918 г. создан в Москве на основании более ранних эскизных или законченных работ, включая аналогичный по композиции вышеупомянутый пейзаж 1910 г.

Установление точной даты написания картины из собрания ГМЗ «Ростовский кремль» принципиально важно для понимания внутреннего смысла и настроения этого произведения, стоящего особняком в творческом наследии мастера. Оно не характерно для эпически-спокойных, скорее, созерцательных пейзажей Петровичева, в которых окружающий мир отражается не осложненным драматическими переживаниями. В произведении 1918 г., каким бы способом, с натуры или по предварительным эскизам, оно ни было написано, все изображенное, говоря словами Левитана, «профильтровано сквозь темперамент художника» совершенно необычным для него образом. В мрачноватом колорите, темпераментно нанесенными пастозными мазками краски здесь воплощены расположенные недалеко от кремля дома, церковь Николы на Подозерке и собор Рождественского монастыря. Безлюдным, холодным и неприютным, под тревожными и суровыми небесами предстает на этой картине 1918 г. запорошенный снегом уголок Ростова на берегу скованного льдом озера в глухой, морозный и, кажется, что ветреный, зимний день. В эмоциональном настрое произведения явно слышны отголоски того тяжкого и тревожного времени.

П.И.Петровичев еще поработает в Ростове в 1920 г., в основном, над небольшими этюдами47. Этюдом «Ростов Великий» 1922 г., хранящемся в семье художника, им будет поставлена точка под многолетним трудом над ростовской темой48. Образ древнего города, с его святынями, храмами и монастырями, окажется вскоре «несозвучным новой эпохе».

  1. Раздел «Ростов Великий в произведениях П.И. Петровичева». Авторы Е.В. Ким, А.Е. Лобурец.
  2. Сейчас неизвестна судьба 7 интерьеров ростовских церквей и ряда пейзажей. См.: Иллюстрированный каталог XXXVIII выставки ТПХВ. М., 1910 (№№ 115-116, 118); Каталог VII выставки картин СРХ. 1909-1910. М., 1910 (№№ 213-215); Иллюстрированный каталог XXXIX выставки ТПХВ. Москва, 1911. (№№ 174-176); Ким Е.В. «В Ростовском кремле» – забытая работа П.И. Петровичева» – «Ростовская старина» № 106, «Ростовский вестник», 26 ноября 2002.
  3. Ким Е.В. Произведения П.И Петровичева в собрании Ростовского музея. ИКРЗ. 2000. Ростов, 2001. С. 222-229. В опубликованном в виде приложения к этой статье каталоге были названы 18 произведений. Сюда не вошли находящиеся на временном хранении три картины, поступившие в 2001-2002 гг. В фондах музея хранится также ряд рисунков и набросков на отдельных листах и в блокнотах художника.
  4. В экспозиции музея с 1989 г. представлены три картины, принадлежащие наследникам П.И. Петровичева: «Осень при последних лучах» (1923), «Осенний мотив» (1905), «Останкино. Театральный зал» (1945).
  5. «Ростово-Ярославский архитектурно-художественный музей-заповедник». Набор открыток. Авт. сост. А. Доминяк. М., 1983. («В Богословской церкви Ростова»); Кривоносов В.Т. Ростовский музей-заповедник. Ярославль, 1985. С. 141-142 («Ростов зимой»). Изд. 2. М., 2001, на цветной вклейке; Колбасова Т.В. Русская живопись XVIII – начала ХХ вв. М., 1990. С. 22 («Ростов зимой»).
  6. Ким Е.В. Произведения П.И. Петровичева... С. 222- 223, 225, 227-228.
  7. Основные произведения П.И. Петровичева // Круглый И.А. П.И. Петровичев. О жизни и творчестве художника. М., 1979. С. 119-121; Каталог произведений // Художник П.И. Петровичев. Сборник материалов и каталог выставки. Автор-составитель В.П. Лапшин. М., 1988. С. 81-82.
  8. Ettinger Р. «Союз». Русская художественная летопись журнала «Аполлон», 1912, январь, № 2, с. 31 // Художник П.И. Петровичев… С. 63.
  9. Москаль. У тихой пристани. Солнце России. 1911, март, №20, с. 15 // Художник П.И. Петровичев… С. 61.
  10. В Ростов П.И. Петровичев приехал не позже 14 июня 1909 г. См. его автограф – роспись в «Книге посетителей музея церковных древностей» ГМЗРК. Р-868. Л. 94 об.
  11. Иллюстрированный каталог XXXVIII выставки... С. Х.
  12. ЯХМ. Ж-192. «Кремлевская стена. Ростов Великий». Х., м. 40х66,7. Пост. в 1925, из ГМФ, ранее в собрании Д.В. Высоцкого. ЯХМ. Ж-375. «В Ростове. Воскресенская церковь». К., темпера. 59х46,7. Пост. в 1924, из ГМФ, ранее в собрании И.С. Исаджанова; «Спас на Сенях. Ростов Великий. Фреска XVII века». Собрание семьи художника; ГМЗРК Ж-518. «Уголок Ростовского кремля» К., м. 17х24. Пост. в 1921, от Совета Ростовских педагогических курсов; ГМЗРК Ж-517. «Вид на Ростовский Яковлевский монастырь» К., м. 17,5х40. Пост. в 1921, от Совета Ростовских педагогических курсов.
  13. Об их датировке см.: Ким Е.В. Произведения П.И. Петровичева... С. 225. Того же происхождения акварель «В Ростовском Борисоглебском монастыре» (ГМЗРК. Г-205), судя по стилю, написанная также в 1909 г.
  14. Иллюстрированный каталог XXXVIII выставки... (№№ 115-116, 118 ). Каталог VII выставки... (№№ 213-215). Два интерьера с одинаковыми названиями «В церкви Спаса на Сенях в Ростове» обозначены в каталоге последней выставки как входящие в собрание С.П. Рябушинского (№№ 214-215). Место их последующего пребывания после национализации коллекции не установлено.
  15. В каталоге И.А. Круглого и в последующих изданиях опечатка – «Фреска XVI века». См: И.А. Круглый... С. 124. Воспроизведение: «Ростов Великий». Серия «Памятники русского зодчества». Набор открыток. М., 1965.
  16. Липкин Б.Н. Воспоминания // И.И. Левитан. Письма. Документы. Воспоминания. М., 1956. С. 222.
  17. Встречающееся в литературе утверждение о поступлении П.И. Петровичева в Ростовский музей в 1888 г. ошибочно. Он начал работать здесь в январе 1891 г. См.: Ким Е. К вопросу о работе П.И. Петровичева в Ростовском музее церковных древностей. СРМ. Вып. XI. Ростов, 2000. С. 225-231.
  18. Иллюстрированный каталог XXXIX выставки... (№№174-176). Местопребывание двух из этих работ в настоящее время неизвестно.
  19. Воспроизведение см.: «Ростово-Ярославский архитектурно-художественный музей-заповедник». Набор открыток... Анализ картины сделан автором настоящей статьи. См.: Ким Е.В., Колбасова Т.В. Государственный музей-заповедник «Ростовский кремль». М., 2003. С. 34.
  20. Иконографическая программа росписей храма, в том числе алтарных, рассмотрена в недавно вышедшем исследовании Т.Л. Никитиной «Церковь Иоанна Богослова в Ростове Великом. М., 2002. С. 29-39.
  21. Об этой особенности русского церковного интерьера подробнее см.: Соколов М.Н. Интерьер в зеркале живописи. М., 1986. С. 59.
  22. Полунина Н., Фролов А. Коллекционеры старой Москвы. М., 2002. С. 216-219.
  23. ГТГ. Каталог живописи XVIII – начала ХХ в. М., 1984. С. 353.
  24. ГРМ. Каталог живописи XVIII – начала ХХ в. Л., 1980. С. 226.
  25. См. прим. 14 к настоящей статье.
  26. Ким Е.В. Произведения П.И. Петровичева... С. 223, 228.
  27. Там же. С. 225, 228.
  28. Х., м. 24,3х71,2. Собрание Невзоровых. См.: Художник П.И. Петровичев... С. 88.
  29. Ким Е.В. К истории картинной галереи Ростовского музея. 1930-40-е гг. // ИКРЗ. 1999. Ростов. 2000. С. 264.
  30. П.И. Петровичев... С. 125.
  31. Кривоносов В.Т.... С. 141-142. Во втором издании 2001 г. картина датируется «началом ХХ в.»
  32. Колбасова Т.В.... С. 22.
  33. Ким Е.В. Произведения П.И. Петровичева ... С. 227.
  34. Рождества Богородицы женский монастырь. Составитель и автор текста В.И. Вахрина. М., 2001. 4-я стр. обложки.
  35. История этой коллекции в последнее время привлекает интерес исследователей: См.: Полунина Н., Фролов А. Коллекционеры... С. 176-179; Кисунько В. Щукин, Морозов и ... Исаджанов. Русская галерея. №1, 1999, с. 50-54.
  36. Собрание И.С. Исаджанова. Характеристика и каталоги частных собраний. ГИМ, ОПИ. Ф. 54, ед.хр. 239. Л. 133-134. Документ частично цитирован и пересказан в статьях Н. Полуниной и В. Кисунько. См. прим. 35.
  37. См. Регистарционные карточки на собрание И.С. Исаджанова. ГИМ, ОПИ. Ф. 54, ед. 251. Л. 4, 6, 7, 17, 27, 31, 32, 33, 34, 35, 37, 38, 41. «Розы». 1917. Х., м. 97,5х71; «Река поздней осенью». 1913. Картон, масло. 26,8х75,6; «Ночь на берегу реки». К., м. 25,9х67,2; «Ипатьевский монастырь». 1912. Х., м. 35х88; «Лавка у стены. Троице-Сергиевская лавра». 1915. Х., м. 65х103,8; Вид на Ростов Великий (с вышки). 1910. 70,8х145,5; «Ростов зимой». 1918. К., гуашь. 70,2х97,7; «Воскресенская церковь в Ростове». Картон, гуашь. 59х47; «Околица деревни». 1913. Х., м. 24х71,2; «Монастырь. Этюд». К., м. 20,6х28,3; «В деревне (этюд)». Х., м. 16,4х33,5; «Кострома. Ипатьевский монастырь». 1900. К., м. 27,8х73,2; «Лес». 1912. К., м. 29х42,5.
  38. Акт от 30 марта 1925 г. ГМЗРК. А-130. Л. 85 (пункт 1.11, указано происхождение из Музея им. Луначарского).
  39. Регистрационные карточки на собрание И.С. Исаджанова. ГИМ, ОПИ. Ф. 54, ед. 251. Л. 32 (размер на Л. 31).
  40. За консультацию по этому вопросу приношу благодарность художникам - реставраторам Ю.М. Баранову (Ростов) и С.Ю. Бурлакову (Москва). По наблюдениям последнего, гуашь при написании выглядит темнее и контрастнее по цвету, а с высыханием сильно светлеет, так что сделанная жидко гуашью подпись художника могла сразу же сильно побледнеть и, по хрупкости этой техники, довольно быстро местами осыпаться от механического воздействия, например, при орамливании картины.
  41. Иллюстрированный каталог XXXIX выставки... № 171.
  42. Там же. Илл. 19; его размер 70х95 (ср. размер пейзажа 1918 г. в собрании И.С. Исаджанова – 70,2х97,7).
  43. 1912 г. Х.,

Одним из компонентов русских народных верований были поверья, связанные с существованием особой социальной группы, представители которой, как считали, являлись медиаторами между людьми и миром демонологических персонажей. Традиционно их называли «колдуны» и «ведьмы» («колдуньи»).

Объектом данного сообщения выступают поверья о колдунах и ведьмах в Ярославском Поволжье в XX в. На основе ранее не публиковавшихся источников мы попытаемся выделить признаки данного явления духовной жизни русского населения названного региона и проанализировать их.

Несмотря на то, что в разные периоды авторы, так или иначе, обращались к этой проблеме, в рамках народной культуры Ярославского Поволжья она требует дальнейшего изучения1. Остаются актуальными вопросы о функциях и положении изучаемых персонажей в крестьянском социуме.

При подготовке данной работы были использованы результаты полевых исследований, проведенных нами в 1998-2002 гг. в Ростовском и Борисоглебском районах Ярославской области.

Особую ценность представляют материалы полевых наблюдений, проведенных Академией Финляндии в 1995-1998 гг. в рамках проекта по исследованию финно-угорского субстрата Ростовского и Переславского районов Ярославской области под руководством лиценциата филологических наук А. Альквист. В ходе осуществления проекта были собраны данные по фольклору и этнографии края2. Таким образом, территориальные рамки нашей темы ограничены южными районами Ярославской области (Ростовским, Борисоглебским и Переславским).

Итак, обратимся к поставленной проблеме. Как следует из материалов по русским традиционным верованиям, было распространено представление о колдунах и колдуньях, как людях с необычной внешностью. Часто последние изображались «черными», «страшными», грязными, уродливыми людьми3.

Анализ источников показывает, что широко бытовали поверья о связи рассматриваемых персонажей с «нечистой силой». В Борисоглебском районе нами было записано следующее сообщение: «Мы ее (колдунью. – А.К.) очень побаивались… Ну, она водиласа с рогатыми, вот, с этими…»4.

Кроме того, полагали, что колдуны и ведьмы владели книгами, содержавшими «тайны» колдовства. Интересным мотивом ряда произведений выступает существование «книги черной магии» у «набожных» людей. В 1996 г. в с. Смоленское Переславского района было записано следующее сообщение: «У него (колдуна. – А.К.) комнатка была, стол стоял, иконы. И у него была книга черной магии. Книга написана не по-нашему. На корках иконы нарисованы, святые. Он привораживал и отвораживал»5.

Обратим внимание, что упоминаемая «книга черной магии» находится у верующего человека. Можно предположить, что она являлась старопечатной культовой книгой. На это может указывать тот факт, что она была украшена изображениями «икон» и «святых»6 и написана «не по-нашему» (вероятно, на церковнославянском языке). Не исключено, что здесь речь идет о стороннике старообрядчества. В этом отношении скажем, что старообрядцы составляли особую группу крестьянского общества в XIX-XX вв.

Обратим внимание, что в данных сообщениях наделяются сверхъестественными способностями колдунов и ведьм верующие люди. В этом случае последние и колдуны (ведьмы) оказываются причисленными к одной группе и в определенной степени противопоставлены остальным членам крестьянского социума.

Попытаемся выявить причину данного явления. Очевидно, его следует рассматривать в рамках противопоставления «чужие» / «свои». Во-первых, заметим, что события, описываемые в данных текстах, относятся к советскому периоду, который, как известно, был отмечен негативным отношением к церкви и верующим. В результате было сформировано, преимущественно у молодого поколения, отрицательное мнение о церкви. Несмотря на это, известная часть жителей, главным образом, старшего возраста продолжала сохранять веру, посещала церковные службы, что, естественно, не могло не вызывать негативную реакцию со стороны других людей. Последнее, а также, возможно, обладание определенным кругом сверхъестественных знаний, способствовало выделению данных людей одновременно с колдунами и колдуньями в особую группу крестьянского общества, категорию «чужих» (верующие – с одной стороны, и обладающие магическими знаниями – с другой), которым были противопоставлены «свои» (не владеющие сверхестественными способностями и не посещающие церковь). В то же время, конечно, первая категория не была однородной, включая разные, подчас противоположные друг другу, группы. Таким образом, можно говорить о своеобразной дифференциации крестьянского общества в советский период, главными факторами которой выступало владение сверхъестественными способностями и посещение церкви. Заметим, что если первый фактор являлся более архаичным, то второй, очевидно, был поздним по своему происхождению и возник в советское время.

Затронув вопрос о связи колдунов и ведьм с «нечистой силой», обратимся к характеристике их функций. Широкий круг сообщений, записанных в различных населенных пунктах Ярославской области, объединяется мотивом нанесения колдунами и ведьмами вреда чужому хозяйству.

Анализ поверий показывает, что ведьмы были способны совершить так называемый «пережин». В 2002 г. в с. Зверинце Ростовского района нами был записан текст о жившей некогда «в крайном доме» колдунье, которая занималась «пережином»: «Вот пшеница, поле вот – квадрат. Вот с угла на угол как тропа сделана, и колосья вот так серпом сорваны, и тут же брошены»7. Информант не сообщает, с какой целью совершался «пережин». Тем не менее, интересны в этом тексте два момента: во-первых, мотив жительства колдуньи на краю селения8; во-вторых, описание непосредственно ритуала.

В 1995 г. в Ростовском районе было записано сообщение, позволяющее представить данный обряд более подробно: «Пережинка была. Когда рожь хорошо колосится, скоро жать, она берет клюку промеж ног и едет на ней. И в рубахе, волосы распущены, и ножницами состригает колоски. В рубахе длинной, белой, волосы распустит, на клюке. Бежали мужики за ней, хотели отколотить, не догнали, как она бежала. Крест-накрест все поле пережинала: с угла на угол и опять с угла на угол. Чтобы у нее было больше зерна»9. Наши материалы обнаруживают различные варианты данного обряда. Так, в качестве другого «средства передвижения» «пережинки» упоминалась метла10. Ряд информантов уточняют время проведения церемонии «пережина»: Иванов день (7 июля)11; во время жатвы12.

Обобщая данные факты, выделим следующие коды совершаемого колдуньей ритуала «пережина»: локативный (место – поле), акциональный (действия – «езда» на клюке13 или метле в длинной рубахе с высокой скоростью; передвижение «крест-накрест», стрижка14, сбор или оставление на поле хлебных колосьев) и темпоральный (совершение обряда в период перед жатвой, в Иванов день или во время жатвы). Проанализируем данный сюжет.

Во-первых, обратим внимание на способ передвижения «пережинки» на клюке или метле. Отметим, что мотив аналогичного передвижения встречается и в ряде других, как обрядовых, так и фольклорных текстов XIX-XX вв.15 Нельзя не упомянуть и о таком известном сказочном персонаже, как Баба-Яга, которая использовала при передвижении метлу16.

Можно предположить, что в ходе исполнения ритуала, сопровождавшегося «ездой» на клюке (метле), достигалась связь с представителем «иного» мира. Нередко данная связь создавалась и с помощью определенных вербальных формул (заговоров). Однако вербальный ряд в наших случаях не зафиксирован17.

Обратившись ко второму, темпоральному аспекту «пережина», заметим, что церемония совершалась в необычные или сакральные для остальных людей дни: перед жатвой (когда «обычные» люди не жали) или в Иванов день, когда хлеб только начинал колоситься18. Показательно, что этот день был связан с колдовством.

Как видим, все элементы ритуала «пережина» носили алогичный характер19. Признаки нелогичности имел и сам результат данной церемонии: полагали, что собранное колдуньей зерно лежало вертикально20 или двигалось21, в отличие от сжатого «обычными» людьми.

Наличие «противоположных» признаков в образе колдунов и колдуний обнаруживает и другой круг представлений. Так, в 2002 г. в Борисоглебском районе было зафиксировано сообщение о ведьме, которая крестилась левой рукой22.

Итак, можно констатировать, что в образе колдуньи имел место ряд «перевернутых» признаков, а сами действия данного персонажа обладали характеристиками так называемого «анти-поведения». Б.А. Успенский, изучая данное явление в русской традиционной культуре, считал его типичным при условии исполнения ритуала в специально отведенном месте в определенное время23. В этом отношении отметим широкое бытование русских поверий об «обратных» признаках в образе персонажей «нечистой силы» XIX-XX вв.24

Материалы по народным верованиям XX в. позволяют говорить о колдунах и колдуньях, как людях, которые могли влиять на жизнь других людей. Отметим существование фольклорных произведений, объединенных данным мотивом. Среди них часто встречались рассказы о нанесении на молодоженов порчи. Любопытна быличка, записанная нами в с. Мосейцево Ростовского района. Текст сообщал о колдунье Марфе Барановой, приехавшей в село в 1930-е гг. из г. Куйбышева (в настоящее время г. Самара). Сообщали, что она нанесла порчу на молодую семью посредством подброшенного предмета – гребенки25. В данном произведении привлекает внимание тот факт, что героиня «колдунья Марфа» не была местной жительницей. Очевидно, наличие магических способностей находилось с ним в тесной связи26. Последнее, вероятно, нужно рассматривать в рамках оппозиции «свои» (местные жители) / «чужие» (приезжая).

Несмотря на большое количество сообщений, обосновывающих «злокозненный» образ колдунов и колдуний, ряд текстов говорил о них, как занимавшихся лечением людей и скота27. Однако, в большинстве зафиксированных случаев они составляли другую группу крестьянского общества – «знахари» и «знахарки».

Как видим, существовал широкий круг сообщений о вреде, наносимом колдунами. В то же время полагали, что существовали средства для того, чтобы обнаружить колдунью и пресечь нанесение ею урона хозяйству. Считали, что если «пережатые» колосья «подберешь, подоткнешь под матицу, и обязательно к тебе в дом придет колдунья»28. Данное поверье показывает связь между человеком, совершившим «пережин», и результатом его деятельности (добытым таким образом хлебом). Эта связь выражалась, очевидно, в том, что они составляют единое целое29. Кроме того, обращает на себя внимание упоминание в описанном ритуале «матицы»30. Известно, что данный элемент интерьера русской крестьянской избы часто выступал в качестве атрибута различных, в том числе и защитных, ритуалов31.

Имели место и другие средства, применяемые для выявления колдунов и ведьм. В этом отношении интересно следующее сообщение: «Привозили девочку из Переславля с порчей – у нее руки и ноги были сведены. Ее не могли вынести четверо человек. Анна Степановна сказала: «Дайте мне хомут с лошади потный». И на девчонку хомут надела, она кричит: «Мама, мама, вот дедушка-то!» И назвала колдуна, который ей сделал порчу»32. В процитированном тексте интересен способ, с помощью которого был изобличен колдун: накидывание на «испорченного» человека потного хомута. Данное средство было известно и в других регионах России33. По-видимому, в данных ритуалах получило отражение представление о магических свойствах хомута, ассоциируемого с крестом34. Поэтому накидывание хомута может соответствовать надеванию креста. Отметим, что региональные материалы XIX – нач. XX вв. позволяют говорить о широком бытовании поверий, согласно которым надевание креста лишало персонажей магических признаков35.

Кроме того, существовали способы, преследующие цель оградить людей от колдунов. Для этого служил какой-либо металлический предмет (нож, вилка, игла и т.д.), воткнутый в косяк двери, потолок, одежду36. Очевидно, в данном поверье отразились представления о защитных функциях металла и предметов, изготовленных из него.

Кроме перечисленных способов, употреблявшихся против злокозненности колдунов и ведьм, существовали и другие: переворачивание хомута37, произнесение матерной брани, показывание в кармане кукиша38.

Касаясь темы перевернутого хомута, скажем, что переворачивание предметов являлось одним из магических защитных обрядов, имевших характер «обратного» поведения, «анти-поведения»39. Кроме того, известно, что в традиционных представлениях, хомут обладал защитными функциями.

Вопрос о месте матерной брани (инвектив) в русской народной культуре затрагивался рядом авторов. Так, В.И. Жельвис, исследуя значение мата, писал, что оно состоит, в числе прочего, в воплощении моральной победы над адресатом40. В то же время известно, что произнесение брани в обычной обстановке вызывало отрицательное отношение. Однако, как считает Б.А. Успенский, такой «табуированности» матерщины нисколько не противоречило ее употребление в рамках «анти-поведения»41. Очевидно, в этом же контексте следует рассматривать и демонстрацию «скрытой фиги»42, словесным эквивалентом которой выступал мат.

Итак, способы, используемые против колдунов, на основе имеющихся данных можно разделить на три типа. К первому отнесем действия, состоявшие в употреблении предметов, которые имели магические, «антидемонические» свойства (хомут, металлические изделия). Вторую группу составляют ритуалы, в которых производились действия с предметами, тесно связанными с колдунами и колдуньями (например, собранный в ходе «пережина» хлеб). В основном, обряды этой категории состояли в принесении какого-либо ущерба этим предметам или их удалении. Последнее, вероятно, символизировало разрывание их связи с колдунами и ведьмами. В третью категорию ритуалов входят те, которые исполнялись в рамках «анти-поведения». Однако, как мы видели, «перевернутые» признаки были присущи и самим колдунам и колдуньям. В этом случае сделаем предположение об использовании «анти-поведения» «обычными» людьми как магическом действии, направленном на проникновение в «перевернутый» мир демонического существа. Последнее, очевидно, уравновешивало силы колдунов и колдуний – с одной стороны, и противостоящих им людей – с другой.

Согласно поверьям, колдунам и ведьмам, как и «обычным» людям, отведен свой срок пребывания на земле. Однако смерть имевших контакты с «нечистой силой» имела ряд особенностей. Как следует из материалов по народным верованиям русских, смерть колдунов и ведьм сопровождалась всевозможными припадками. Чтобы умереть, колдуны обязаны были передать свои знания другим. Распространенным мотивом являлось нежелание принимать способности от умирающих. Поэтому последние прибегали к различным уловкам: обретение «непосвященным» магических знаний происходило посредством контакта с ним колдуна или ведьмы: через рукопожатие, прикосновение, передачу предмета43.

Ряд сообщений содержит описания ритуалов передачи магических способностей. В этой связи приведем текст, записанный в Переславском районе. В произведении повествовалось о том, как один человек решил стать колдуном. Для этого он обратился к «знахарю». Тот предложил выучить определенные слова, написанные на листке бумаге. «Ну вот, выучил он этот листок, пошел к нему (знахарю. – А.К.). Он ему сказал… Иди, говорит, в овин, там сидит лягушка с открытым ртом, а в роту горит уголь. Ему страшно показалось в огонь-то лезть. И он пятился пятком до дома, а в рот не полез»44.

Мотив появления лягушки больших размеров перед «непосвященным» в присутствии колдуна встречается и в сообщении, записанном в д. Сорокино Ростовского района45. Однако в данном случае информант не упоминает ни о желании человека стать «неофитом», ни о необходимости пролезать в рот лягушки. Вероятно, это сообщение несло информацию об умениях колдуна, заключающихся, в числе прочего, в демонстрации различных видений. В то же время нельзя исключать, что рассказ являлся неполным произведением, обыгрывающим тему передачи магических знаний описанным выше способом. Тем не менее, отметим, что поверья о приобретении сверхъестественных знаний данным образом (путем проникновения в пасть животного) широко бытовали в различных регионах расселения русских в XIX-XX вв.46 В.Я. Пропп, рассматривая данный мотив на основе сказочного фольклора, считал, что содержание данного ритуала состояло в выполнении действия, означавшего попадание в «иной» мир с целью получения особых магических качеств47.

Анализ источников позволяет говорить, что часто и с передачей знаний колдуны не могли спокойно умереть. Существовал круг действий, позволяющих «знающим» умереть и получить облегчение после смерти. Обычно для этого выламывали часть потолка или пола48; открывали печную трубу, в которую, как полагали, вылетали черти49. В Переславском районе был записан текст о «перетаскивании» умиравшей колдуньи через хомут50. В данном сообщении обратим внимание на упоминание хомута. Вспомним, что этот элемент конской упряжи, будучи накинутым на человека, обладал свойствами «забирать» часть его магических функций. Очевидно, в нашем случае накинутый на колдунью хомут «снимал» ее «волшебные» качества, что давало возможность умереть спокойно.

Таким образом, поверья о колдунах и колдуньях являлись одним из основных элементов русской народной культуры Ярославского Поволжья во второй половине XX в. Можно говорить, что эти поверья сохранили большое количество мотивов, присущих русским верованиям XIX в. В то же время, отметим возникновение ряда новых мотивов, что обусловлено, в числе прочего, особенностями общественных отношений в советской деревне.

В результате проведенного исследования можно выделить следующие группы рассказов о колдунах и ведьмах, записанных во втор. пол. XX в. Во-первых, существовал широкий круг текстов, обыгрывающих связь колдунов и колдуний с «нечистой силой». Ко второй категории рассказов отнесем те из них, которые были посвящены злокозненным функциям рассматриваемых демонологических персонажей. Часто они сопровождались описаниями ритуалов, имевших различное, но объяснявшееся в поверьях, содержание. Обычно эти представления были связаны с определенными атрибутами ритуалов. Кроме того, были зафиксированы рассказы о колдунах и ведьмах, занимавшихся лечением. Не последнее место занимали рассказы о способах, используемых с целью выявления и обезвреживания колдунов. Наконец, выделим ряд текстов, в которых повествуется о смерти колдунов и колдуний. В них имели место рассказы, посвященные как особенностям их умирания, так и способам, позволяющим облегчить последним окончание жизненного пути.

Таким образом, характер поверий о колдунах и ведьмах позволяет говорить об этих людях как имевших преимущественно «злокозненный» статус и испытывавших отрицательное отношение со стороны окружающих и, поэтому, выделявшихся в особую группу человеческого общества.

  1. Среди авторов, занимавшихся данной тематикой в XIX в., назовем А.Н. Афанасьева, В.И. Даля, С.В. Максимова и др. В XX в. к различным аспектам этого вопроса обращались Л.В. Черепнин, В.И. Харитонова, Н.А. Криничная, Т.Б. Щепанская и др. Последняя использовала и материалы ряда районов (преимущественно, северных) Ярославской области (См.: Щепанская Т.Б. Собака – проводник на грани миров // Этнографическое обозрение. 1993. № 1. С. 71; Она же. Мужская магия и статус специалиста (по материалам русской деревни конца XIX-XX вв.) // Мужской сборник. Вып.1. Мужчина в традиционной культуре: социальные и профессиональные статусы и роли. Сила и власть. Мужская атрибутика и формы поведения. Мужской фольклор. М., 2001. С. 9-27.).
  2. На данном этапе работы проекта составлена «Картотека полевых материалов проекта Академии Финляндии по летописной территории мери» (Далее КЛТМ). Автор выражает благодарность А. Альквист за предоставленные материалы.
  3. КЛТМ. ОШ 1997: д. Болотово, Никол. с/с., Рост., Яр./ БТИ (1924)-Д 128 б. Здесь и далее: КЛТМ (см. выше), инициалы (имя и фамилия) собирателя информации, год и место (населенный пункт, сельский совет, район, область) сбора, инициалы информанта (фамилия, имя, отчество), номер карточки.
  4. Запись сделана автором от Т.Д. Коршуновой (1953 г.р., уроженка с. Давыдово Давыдовского с/с., Борисоглебского р-на Ярославской обл.) там же 2 августа 2002 г.
  5. КЛТМ. ОШ. 1995: с. Смоленское, Смоленс. с/с., Пер., Яр. / СМВ (1922) – Д 16 б.
  6. Так называемые «середники» и «наугольники» – изображения, помещавшиеся соответственно в центре и по углам верхнего оклада книги.
  7. Запись сделана автором от М.И. Фокиной (дев. Жиганова) (1918 г.р., уроженка с. Зверинец Ростовского р-на Ярославской обл.) там же 8 августа 2002 г.
  8. Отметим широкое распространение этого мотива. Очевидно, в данном случае можно наблюдать противопоставление маргинальных представителей крестьянского социума остальным его членам.
  9. КЛТМ. ТП 1995: д. (?), Караш. с/с., Рост., Яр./ КНС (1912) – А 52 б.
  10. КЛТМ. ТШ 1995: д. Буково, Итлар. с/с.,Рост., Яр./ ТЮА (1935) – А 54 б.
  11. КЛТМ. ТШ 1996: с. Никоново, Мосейц. с/с., Рост., Яр./ ИНА (1927) – Ф 17 б.
  12. КЛТМ. ОШ 1997: с. Подлесново, Никол. с/с., Рост., Яр. /ЛАФ (1918) – Д 112 б.
  13. Клюка – кочерга; в другом значении – совок для выгребания углей и золы из печи (См.: Русская изба. СПб., 1999. С. 194.)
  14. В некоторых местах были зафиксированы сообщения о «спаленных» колосьях (КЛТМ. ОШ 1997: с. Деревни, Никол. с/с., Рост., Яр. / БМВ (1928) – Д 91 а).
  15. Так, во второй половине XIX в. в Рыбинском уезде Ярославской губернии во время проведения «княжого стола» стряпуха, садившаяся на клюку, не пускала молодых к столу, пока жених не одарит ее деньгами (ГАЯО. Ф. 582. Оп. 1. Д. 361. Л. 17 об.). В 20-е гг. XX в. в Костромском крае был зафиксирован обряд изгнания «чужого» домового, в ходе которого женщина садилась верхом на метлу, ходила по двору, стегала кнутом по его углам и читала заклинание (См.: Материалы анкеты Костромского научного общества по изучению местного края «Культ и народное сельское хозяйство» // Журавлев А.Ф. Домашний скот в поверьях и магии восточных славян. Этнографические и этнолингвистические очерки. М., 1994. С. 187.). «Езда» на клюке (метле) встречается и в других ритуалах (См., например: Власова М. Русские суеверия. Спб., 2001. С. 133; Русская изба… С. 216-217, 285-288.).
  16. См.: Ончуков Н.Е. Северные сказки. СПб, 1908. С. 513. Афанасьев А.Н. Народные русские сказки А.Н. Афанасьева. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957. Т. 1. С. 161. Интересно, что на Псковщине бытовало поверье, согласно которому «пережин» совершала «Баба-Яга» (См.: Лобкова Г.В. Древности Псковской земли. Жатвенная обрядность. Образы, ритуалы, художественная система. СПб., 2000. С. 28.). Очевидно, в основу данного представления был положен сходный образ передвижения с использованием метлы и клюки.
  17. Тем не менее, определенные вербальные формулы упоминаются в связи с обрядами, совершавшимися колдунами на ниве в Иванов день на Псковщине. (См.: Лобкова Г.В. Указ. соч. С. 28.).
  18. Жатву обычно начинали 21 июля в день Святого Прокопия, т.е. через две недели после Иванова дня (См.: Круглый год. Русский земледельческий календарь. М., 1989. С. 276.).
  19. Аналогичные реалии были зафиксированы и в других местах расселения русских (См.: Терновская О.А. Пережины в Костромском крае (по материалам анкеты «Культ и народное сельское хозяйство» 1922-1923 гг.) // Славянский и балканский фольклор. Этногенетическая общность и типологические параллели. М., 1984. С. 118; Лобкова Г.В. Указ. соч. С. 28.).
  20. КЛТМ. НФ 1996: с. Якимовское, Угод. с/с., Рост., Яр. / КНМ (1919) – Е 12 б.
  21. КЛТМ. ТП 1995: д. Бикань, Любил. с/с., Рост., Яр. / СВИ (1933) – А 26 а.
  22. Запись сделана автором от Т.Д. Коршуновой (1953 г.р., уроженка с. Давыдово Давыдовского с/с., Борисоглебского р-на Ярославской обл.) там же 2 августа 2002 г. Как отмечают А.К. Байбурин и А.Л. Топорков, соответствие левого в «ином» мире правому в мире людей выступало распространенным явлением традиционной культуры различных народов (См.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. У истоков этикета. Л., 1990. С. 31.).
  23. См.: Успенский Б.А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII в.) // Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1996. Т.1. Семиотика истории. Семиотика культуры. С. 347.
  24. Ср.: Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. М., 1994. С. 61.
  25. Запись сделана автором от А.А. Пакляновой (дев. Герасимычева) (уроженка с. Мосейцево Мосейцевского с/с. Ростовского р-на Ярославской обл.) там же 28 ноября 1998 г.
  26. Ср.: Щепанская Т.Б. Мужская магия… С. 25.
  27. КЛТМ. ИП 1995: д. Горбынино, Щугор. с/с., Рост., Яр. / ДВС (1934) – А 3 а.
  28. КЛТМ. ТШ 1996: с. Никоново, Мосейц. с/с., Рост., Яр. / ИНА (1927) – Ф 17 б.
  29. В этом отношении отметим существование поверий, согласно которым кипячение «отдоенного» колдуньей молока влияло на ухудшение ее здоровья (См.: Власова М. Указ. соч. С. 66.); сушка колосьев, срезанных возле «пережина», плохо отражалась на состоянии колдуньи (См.: Терновская О.А. Указ. соч. С. 125.).
  30. Матица – балка, на которую настилался потолок (См.: Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. М., 1994. Стб. 801.).
  31. См.: Байбурин А.К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983. С. 146.
  32. КЛТМ. ТП 1995: с. Рославлево, Фатьян с/с., Рост., Яр. / ГЗМ (1922) – А 41 б.
  33. В связи с этим показателен отрывок из сказки «Марина-русалка», записанной во второй половине XIX в. в Самарской губернии. В произведении говорилось об Иване Курчавом, которого приворожила вдова Марина. Это привело героя в исступленное состояние. Чтобы помочь Ивану, был дан совет: «Надевай на него хомут вон с моей-то потной лошади (курсив наш. – А.К.)… Ищи бабу брюхату, вели ей Ваньку держать за хомут! Смирней будет, все пройдет!» (Русские былички, бывальщины и сказки о мифологических персонажах. Из сборника Д.Н. Садовникова // Даль В.И. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа. Спб., 1994. С. 360.). Очевидно, в приведенных текстах получило отражение представление о магических свойствах не только хомута, но и пота.
  34. В этом отношении любопытно следующее поверье. Полагали, что защитная «сила хомута» состоит «не в нем самом, а в подобии креста, образуемом двумя торчащими по сторонам хомута гужами» (Ушаков Д.Н. Материалы по народным верованиям великорусов // Даль В.И. О повериях… С. 233.).
  35. См., например: [Дерунов С.Я.]. Приложение к статье С.Я. Дерунова «Село Козьмодемьянское Щетинской волости» Пошехонского уезда // ЯГВ (н.ч.). 1890. 4 декабря. № 95. С. 2-3; Завойко Г.К. Верования, обряды и обычаи великороссов Владимирской губернии // ЭО. 1914. № 3-4. С. 102.
  36. КЛТМ. ИП 1995: д. Святово, Копн. с/с., Пер., Яр. / РБА (1931), ММВ (1922) – А 11 а.
  37. КЛТМ. НФ 1996: пос. Варницы (Судинский с/с. – А.К.), Рост., Яр. / ЗАА (1929) – Е 5 а.
  38. Архив А. Альквист. Материалы полевых исследований 1995-1998 гг. Информант Ф.В. Демидов (1936 г.р.). Запись сделана в д. Родионцево Переславского р-на Ярославской обл.
  39. См., например: Толстой Н.И. Переворачивание предметов в славянском погребальном обряде // Исследования в области балто-славянской духовной культуры (Погребальный обряд). М., 1990. С. 124-125.
  40. См.: Жельвис В.И. Поле брани. Сквернословие как социальная проблема в языках и культурах мира. М., 1997. С. 37, 63.
  41. См.: Успенский Б.А. Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии // Успенский Б.А. Избранные труды. Т.2. Язык и культура. М., 1996. С. 67.
  42. О «скрытой фиге» как обереге см.: Байбурин А.К., Топорков А.Л. Указ. соч. С. 104.
  43. КЛТМ. ИП, ТП 1995: д. Сидорково, Щугор. с/с., Рост., Яр. / ФСК (1926), КМН (1920) – А 7 а-б.
  44. КЛТМ. АК 1995: с. Новое, Глеб. с/с., Пер., Яр. / УЗЕ (1912) – Б 28 а.
  45. КЛТМ. ТШ 1995: д. Сорокино, Караш. с/с., Рост., Яр. / КЕА – А 53 а.
  46. Ср. сообщение, записанное нами от уроженки д. Новоселки Нерехтского района Костромской области: «… Пришли, там лестница. На ней лягушка. Пасть большая, что пролезть человеку. Она [говорит]: «Я боюсь». Он (колдун. – А.К.): «Тогда не рассказывай» (Запись сделана автором от В.А. Тихоновой (1930 г.р., уроженки д. Новоселки Нерехтского р-на Костромской обл.) в г. Ярославле Ярославской области 30 мая 1999 г. Ср.: Криничная Н.А. Посвящение в колдуны: историко-этнографическая основа русских мифологических рассказов о передаче – усвоении эзотерических знаний // Этнографическое обозрение. 2002. № 2. С. 12.
  47. См.: Пропп В.Я. Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. Собрание трудов В.Я. Проппа. М., 1998. С. 313.
  48. КЛТМ. ОШ 1996: с. Нила, Поном. с/с., Пер., Яр. / КАВ (1923) – Д 43 а.
  49. КЛТМ. ИП, ТП 1995: д. Сидорково, Щугор. с/с., Рост., Яр. / ФСК (1926), КМН (1920) – А 7 а-б.
  50. КЛТМ. ОШ 1996: с. Красное, Добр. с/с., Пер., Яр. / ШМА (1920) – Д. 51 б.

Условные обозначения районов и сельских Советов Ярославской обалсти

Районы
Пер. – Переславский
Рост. – Ростовский

Сельские советы Переславского района
Глеб. – Глебовский
Добр. – Добриловский
Копн. – Копнинский
Поном. – Пономаревский
Смоленс. – Смоленский

Сельские советы Ростовского района
Итлар. – Итларский
Караш. – Карашский
Любил. – Любилковский
Мосейц. – Мосейцевский
Никол. – Никольский
Угод. – Угодичский
Фатьян. – Фатьяновский

22 сентября 1783 г. на место переведенного в Киев архиепископа Самуила (Миславского) на древнюю ростовскую кафедру был назначен епископ Тверской и Кашинский Арсений (Верещагин)1. Ему принадлежит особое место в истории ростово-ярославской иерархии. При нем после 793 – летнего пребывания в Ростове по указу императрицы Екатерины II данному св. Синоду в 1788 г. архиерейская кафедра была перенесена в Ярославль. Владыка Арсений принадлежал к числу наиболее просвещенных иерархов своего времени, опытный проповедник, имеющий вес и значение в кругу духовных властей, хорошо известный императрице Екатерине II. Неслучайно, один из первых биографов архиепископа С.А. Венгеров отмечал, что «Арсений не принадлежал к духовным лицам старого закала, усвоил светскую культуру русского общества второй половины XVIII столетия…»2.

Портреты архиепископа Арсения (Верещагина) много раз публиковались уже в конце XIX века. Биографические очерки, посвященные владыке, завершаются ссылкой на известные его изображения3. Цель данного сообщения – выявить сохранившиеся и известные лишь по письменным источникам портреты архиепископа. Это позволит сделать ряд наблюдений дающих представление о характере бытования архиерейского портрета в конце XVIII в. Кроме того, для нас эта тема особенно важна, поскольку большинство сохранившихся портретов связаны с творчеством последних штатных живописцев Ростовского Архиерейского дома. Это поможет дополнить наше представление о художественной культуре Ростова XVIII в.

Самый ранний, известный на сегодняшний день, портрет Арсения (Верещагина) относится к 1783 г. в бытность его епископом Тверским. Эта гравюра, исполненная Галаховым4 (рис. 1), одним из учеников Тверской семинарии. Портрет заключен в овальную раму, которая в XVIII веке кроме чисто декоративной функции, имела информационное и символическое значение, так как в нее включались символические и аллегорические изображения, а также надписи. В ободках овальной рамы на портрете вписаны важнейшие события в жизни преосвященного Арсения: рождение, пострижение в монашество, поставление епископом Архангелогородским и, наконец, Тверским. Вверху изображены атрибуты архиерейского сана. Внизу в медальоне - сплетение инициал епископа Арсения А.В.Е.Т. Ниже – на простом постаменте – цоколе двустишие: «В кратких сих чертах изображен Арсений/ В добрых же душах он будет не в забвении/ 1783 года Марта 2 дня». Святитель изображен в клобуке и мантии с архиерейским посохом и благославляющей десницей. В. Колосов в «Истории Тверской духовной семинарии» говоря об этом портрете, отметил, что, «выражение лица преосвященного Арсения… вполне подтверждает свидетельство современников, говорящих, что преосвященный Арсений был характера доброго, но вспыльчивого»5. Гравированный портрет владыка вклеивал в тома своей грандиозной библиотеки, которая, по словам современников, насчитывала несколько тысяч томов6.

В 1783 г. Арсений был переведен в Ростовскую епархию и здесь 25 марта 1785 г. возведен в сан архиепископа. 20 апреля этого года он пишет в Ростов из Ярославля: «Преподобнейший Отец Економ Игумен Порфирий! Благодарю Вам за Ваше писание, равно и вас поздравляю со всерадостным святой Пасхи праздником. … Если же сами служители пожелают переноситься на Ильинскую, то дозвольте однак лучше подождать действительно переноситься потому, что может быть скоро выйдет повеление жить в губернских Городах Архиереям: В таком случае и они должны оставить Ростов и переселиться сюда, Однако для всякого случая назначьте на Ильинской им места, дабы другим не были заняты, о чем объявите и Господину Городничему и письмо мое ему вручите и чтоб сделал служителям по их бедности снисхождение, попросите. Лужникову велите как можно поскорее окончить портреты и вложив их в дощаной ящик пришлите с ним ко мне, так же и разные краски …для письма портретов, … запечатав в ящик пришлите и велите ему взять с собой все нужные к Ево мастерству инструменты, здесь он может и другим портреты писать для своей пользы…»7.

Николай Семенович Лужников8 (1745 – не ранее 1796) штатный живописец ростовского архиерейского дома с 1763 г. Он обучался иконописному и живописному мастерству при Архиерейском доме у специально приглашенного иеродиакона Троице-Сергеевой Лавры Климента, поляка по национальности, освоившего азы художественного мастерства в Киевозлатоверхом монастыре9. Арсений (Верещагин) высоко оценил талант и мастерство уже зрелого художника. За короткий период с конца 1785 по конец 1780 г. художник написал несколько портретов Арсения (Верещагина).

Портрет архиепископа Арсения (Верещагина)10 (рис. 2) в келейном одеянии написан в октябре 1785 г. На лицевой стороне в картуше из двух ветвей перевязанных лентой монограмма Арсения: А.А.Р. На обороте холста: монограмма Арсения и надпись: «Родился 1736 г Генваря 27 го.», окруженная змеей, кусающей свой хвост. На голове змеи – голубь с ветвью. Ниже в картуше надпись: «съ натуры Писанъ Сей Портретъ въ Простомъ Келейномъ одеянии 1785 года октября дня в Ростове». Этот портрет принадлежит к редкому в русском искусстве типу камерного архиерейского портрета. Сорокадевятилетний иерарх, представлен здесь не в церковном облачении, но «по-домашнему», «в простом келейном одеянии». Произведение отличается тщательным воспроизведением внешнего облика портретируемого, отсутствием идеализации и парадности. Портрет происходит из Кашина, родного города Арсения и, вероятно, первоначально хранился у кого-то из его родственников.

Через два месяца в декабре 1785 г. Лужников написал еще один портрет Арсения, хранящийся в настоящее время в собрании Тверской областной картинной галереи (рис. 3). Надпись на обороте свидетельствует: «Писанъ Сей портретъ 1785 Года Декабря дня в Ростове»11. И, наконец, 1 января 1786 г. Лужников написал портрет Арсения из собрания Ростовского музея (рис. 4)12. Эти портреты, созданные с интервалом в один месяц объединяет нечто общее. Портреты поясные на плоскостном темном фоне. Лицо Арсения с правильным округлым овалом, большими темными глазами под длинными дугообразными бровями, прямым носом, короткой негустой, разделенной на двое и разобранной отдельными прядями бородкой имеет бесстрастное отрешенное выражение, неподвижный проницающий взгляд. Фигура архиепископа поставлена репрезентативно фронтально лицом к лицу со зрителем. Художник раскрывает образ владыки Арсения не через характер и темперамент, но очень опосредованно через предметы, имеющие символическое значение. Поэтому такое большое значение придается облачению архиерея – мантия, панагия, архиерейский жезл спортретированы не менее точно, чем черты лица архиепископа. Большое значение в портрете придается вензелю архиепископа, монограмме, надписям как комментирующим изображение деталям, которые призваны дополнить зрительный образ.

Вероятно, к концу 1780-х гг. относится портрет Арсения (Верещагина) с братией архиерейского дома (местонахождение неизвестно) о чем свидетельствует сравнительно молодой возраст изображенного владыки (рис. 5)13. В описи имущества Ярославского Архиерейского дома 1830 г. среди предметов находящихся в архиерейских комнатах отмечен «портрет на холсте преосвященного Арсения Архиепископа с изображением штата духовных лиц, певчих и прочих без рам»14. Впервые об этом портрете написал в 1881 г. ризничий иеромонах Владимир в книге «Описание Спасо-Преображенского монастыря»: «Из любопытных вещей, сохранившихся в архиерейских покоях, замечателен портрет преосвященного Арсения, первого архиепископа Ярославского. Портрет этот на холсте вышиною два аршина 10 вершков, шириною три аршина 10 вершк., в раме выкрашенной черной краской; с изображением штата духовных лиц, певчих и прочих…»15. В 1886 г. А.А. Титов в «Историческом вестнике» опубликовал портрет и подробно описал его. «Снимок с этой картины, при сем приложенный, – пишет он в заключении, – нам подарен высокопреосвященнейшим Ионофаном, архиепископом Ярославским и Ростовским, который при вступлении своем на Ярославскую кафедру, открыл картину в 1877 году, в архиерейском доме, и намерен дать ей приличное помещение в Ростовском музее Церковных древностей. Это изображение последнего Ростовского владыки будет одним из прекрасных украшений портретной галереи, которую предполагается устроить в Ионинской палате музея»16. К сожалению, этот проект не осуществился. В последствии портрет публиковался еще трижды17. Преосвященный Арсений изображен сидящим за столом с распростертыми к братии руками. Слева напротив владыки сидят эконом игумен Порфирий и казначей иеромонах Игнатий, а позади их другие служители архиерйского дома. На втором плане – хор певчих в европейских костюмах и пудренных париках. Выразительными жестами изображенных передано воодушевление происходящим всех присутствующих. Описывая картину, А.А. Титов отметил: «Интересны как знамение того времени, костюмы певчих и учителей духовной семинарии; эти французские костюмы и пудреные парики, которыми блистает свита Ярославского владыки, служат ясным доказательством того, что и духовная жизнь не была тогда чужда рабского подражания Западу»18. На картине, в клеймах, были надписи с перечислением всех изображенных и стихотворный панегирик. Таким образом, вновь, как и на предыдущих портретах, живописное изображение комментируется пространными текстами и, не смотря на то, что изменились костюм и стиль жизни, в этом полотне сохраняется сложное единство светского изображения и христианской дидактики.

Портреты архиепископа Арсения, датированные концом 1780-х по 1797 г., неизвестны. Однако, в дневнике преосвященного записи о дарении и вкладах своих портретов встречаются все так же часто19. В 1787 г. владыка подарил «Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину портрет в мантии трехчетвертной да Юрьевскому архимандриту Афанасию Волховскому два портрета четвертные Преосв: Афанасия и Арсения…. 22 декабря… отъезжающим в Кашин подарено: Племяннику Петру Михайловичу большой портрет и голову сахару»20. Запись от 2 ноября 1789 свидетельствует: «Кушал у меня Павел Дмитриевич Нальянов. Ему подарил я мой портрет средней величины»21. В июле 1790 г. владыка записал: «К моему портрету сделана надпись:
Зрим пастыря портрет
Но кто он и каков?
С признанием речет
Архангельск, Тверь, Ростов»22.

С 1791 г. на страницах дневника появляется имя еще одного Ростовского художника Николая Михайловича Горячего – штатного живописца Ростовского Архиерейского дома (ум. 1801). 8 мая 1791 г. владыка записал в дневнике: «Живописец Горячей начал писать с натуры мой портрет»23.

В 1797 г. архиепископ Арсений присутствовал при священном короновании императора Павла I. В это же время он был пожалован орденом св. Александра Невского. «Я имел счастье, – пишет он в дневнике 15 апреля, – получить от Императорских рук на меня возложенный орден Александра Невского и звезду…»24.

Это знаменательное событие в жизни владыки стало толчком к началу большой работы по написанию Горячевым новых портретов и переделке старых. 23 мая Арсений отмечает в дневнике: «Горячей Начал писать новый мой портрет»25. И уже через два месяца в июле был составлен реестр, проделанной художником работы26. Вновь были написаны два портрета: «в фиолетовой мантии, в кавалерии со звездою и клеймом (1 арш: с 1/4 тью)» и портрет «в малом облачении в митре, в кавалерии и с клеймом (мерою аршинной)».

Кроме того, художник переправил 14 старых портретов. Все портреты разных размеров, формы (упомянут даже круглый портрет). Характер работы во всех случаях одинаков – «лице переправил, а кавалерию, звезду и клеймо вновь написал». Среди них был и один портрет преосвященного на финифти.

Вновь написанные и поновленные портреты, судя по дневниковым записям, владыка часто дарит во второй половине 1797 г.: «27 июля… в 5 ть часов по полудни отправился и приехал в 9 ть часов в село Анисово, принадлежащее Клеопатре Ивановне и Дочери ее Александре Александровне Г Майковым, коих я благословил образом Толгския Богородицы…. et present – мой портрет мерою в 8 верш: с половиною в мантии в черной местами позолоченной раме за стеклом и с моею печатью – вечером прохаживались в саду освященном фонарями и полною светлою луною – в разных аллеях и галдареях играла вокальная и инструментальная музыка с изрядным вкусом…»27. 30 июля владыка Арсений записал: «Кушал у меня племянник Александр Яковлев: Терликов… Ему подарен мой портрет старой переправленной в мантии…»28. 16 августа: «…при письмах к Угличскому протоиерею Николаю Федоров: послан мой переправленной портрет – в том же конверте письма к угличской игуменье и в Кашин писано, чтоб Камеженков потрудился написать мой портрет»29.

23 августа владыка описывает как он «по чиноположению церковному освящал, прекрасно и великолепно как снаружи, так и наипаче внутри новопостроенный, храм во имя чудотворца Николая (в селе Никольском Даниловского уезда по приглашению Нальяновых). По вечеру … созжен был изрядный фейрверк, прекрасно иллюминирована была вся церковь вокруг плошками и горели две прозрачные картины: 1я в честь Святителя Николая Чудотворца, а 2я изображала вензель Арсения Архиепископа Ростовского с приличными орнаментами и особливо горела кавалерийская звезда»30.

В следующем 1798 г. архиепископ Арсений подарил три портрета, о чем свидетельствуют записи в дневнике. «30 марта. К вице-губернатору Алексею Петров. Голицыну по желанию Ево послал я при письме мой портрет во всем облачении in minori figura писанный живописцем Лужниковым, а потом поправленный Горячим в раме за стеклом similes formae остался у меня – очень морозно, снег, метель, зима!»31. 17 мая: «Литургисал и хиротонисал в праздницк: духовск: церкове мологск: афанасьев: девич: мнря начальница Наталья Васильевна Г. Шванвичева принимала благословение, ей подарил мой портрет из прежних переправленной в облачении полном с печатью, да по 10 и лимонов и апельсинов и хлеб соль»32. 18 декабря: «Кушал у меня Геннадиевск: игумен Иннокентий ево я благославил моим портретом с надписью»33.

Кроме того, во второй половине 1797 г. и в 1798 г. были написаны еще два новых портрета. 2 октября: «Живописец Скрибаков копировал в малом облачении мой портрет окончил работая целый месяц»34. И в 1798 г. 19 июня: «Живописец Николай Михайлов Горячев начал писать с натуры мой портрет – по вечеру был гром»35.

Из всех выше перечисленных портретов, написанных и переправленных во второй половине 1797 г. и в 1798 г. в настоящее время известны три. После 1797 г. создан портрет из собрания Ярославского музея-заповедника (рис. 6)36. Достоверно и скрупулезно передан облик постаревшего владыки. Художник точно списывает черты лица иерарха с глубокими морщинами и слегка обвисшими щеками. В то же время в портрете достигнуто ощущение красоты и величественности. Владыка изображен благославляющим с архиерейским жезлом, на сулоке виднеется верхняя часть вензеля архиепископа (АА). На груди панагия в драгоценной алмазной оправе, увенчанная короной, с изображением благославляющего Спасителя. Поверх мантии – александровская лента – на которой знак ордена св. Александра Невского. Справа на груди – звезда ордена.

В период между второй половиной 1797 и концом 1798 г. создан портрет из собрания Рыбинского музея (рис. 7)37, происходящий из Югской Дорофеевой пустыни. Судя по дневниковым записям в 1797-1798 г. владыка Арсений часто благославлял образом Югской Богоматери, несколько раз к нему в Ярославль приезжал настоятель Югского монастыря Арсений. На обороте холста внизу в картуше из двух ветвей, перевязанных лентой, надпись: «Святейшаго правитель/ ствующаго Синода член Арсениiй архiепископъ Ростовскiй и Ярославскiй и ордена святаго Александра Невскаго кавалеръ Южской Дорофиевой пустыни преподоб/ нъйшему отцу строителю Иеромонаху Арсенiю сей портрет/ въ знакъ моего усердiя дарствую 1798 года ноября 27 дня./ Архiепкпъ Ростовскiй и Ярославскiй Арсений». Владыка изображен благославляющим, в левой руке жезл с сулоком, на котором ясно читается вензель архиепископа38. В левом верхнем углу художник поместил герб, имеющий форму звезды ордена Св. Александра Невского. Вверху изображены атрибуты архиерейского сана, – мирта, крест и архиерейский посох. Внизу на александровской ленте – знак ордена. По сторонам – крест и панагия. Вверху над гербом надпись – 1797 апр. В центре герба изображение голубя на пейзажном фоне с надписью «omniaa pase bona». Возможно, этот тот самый новый портрет, написанный Николаем Горячевым, который упомянут в реестре: в фиолетовой мантии, в кавалерии со звездою и клеймом, поскольку размеры приблизительно совпадают (1 арш: с 1/4 тью, 87,5).

К бесспорным произведениям Н.М. Горячева относится потрет архиепископа Арсения, датируемый 1797 годом из собрания Тверской областной картинной галереи39.

В 1798 г. архиепископ Арсений избран членом св. Синода и вызван на череду священнослужения в С.-Петербург. В 1799 г. владыка подтвердил свое завещание, составленное еще в 1796 г., завершающееся словам: «Прося у всех прощения, любви, поминовения и молитв, а притом всем и всегда желая Божией милости и благославения, сам всеусердный и многогрешный смиренный и смертный архиепископ Арсений своеручно писываю 10 декабря 1799 года января 4 дня»40. 23 декабря 1799 г. он скончался в С.-Петерберге и согласно завещанию был погребен в соборном храме Троицко-Калязинского монастыря Тверской епархии.

На кафедре Ростово-Ярославской архиепископ Арсений (Верещагин) был 16 лет. В этот период было создано более тридцати его портретов. Написаны они были (за редкими исключениями) штатными живописцами архиерейского дома. Во всех сохранившихся изображениях наблюдается стремление к точности в передаче портретных черт. Владыка Арсений, делая записи в дневнике о написании своих портретов, всегда отмечал: «начал писать с натуры». Проблема сходства понималась им как точное списывание черт лица. Большое значение в портрете придается вензелю, клейму, и другим комментирующим изображение деталям. Как архипастырь он изображен с архипастырским жезлом и благославляющей десницей, на груди – панагия. Как монах он облачен в монашеские одежды, имеющие богослужебное значение – архиерейскую мантию и клобук. На портретах точность индивидуальных черт сочетается с бесплотно-идеализированным образом изображенного архиерея.

К концу XIX в. портреты владыки сохранялись в Тверском и Ярославском архиерейских домах41, в Тверской и Ярославской духовных семинариях42, в Югской Дорофеевой общежительной пустыни, в Любимском Спасо-Геннадиевском монастыре, в Мологском Афанасьевском монастыре, в Жёлтикове в честь Успения Пресвятой Богородицы монастыре Тверской епархии. Кроме того, портреты иерарха были в домах Ярославской знати (А.И. Мусина-Пушкина; П.Д. Нальянова. К.И. Майковой, А.П. Голицына), и на родине архиепископа Арсения у его родственников. Все это говорит о достаточно широком распространении духовного портрета в Ярославской епархии в XVIII в. Сохранившиеся портреты свидетельствуют о его выразительности и высоком художественном уровне.

  1. Архиепископ Арсений (Василий Верещагин.1736-1799). Род. в Кашине Тверской губернии в семье приходского священника. Учился в Тверской семинарии и (с 1756) в Славяно-греко-российской академии в Москве. С 1761 – учитель риторики в Тверской Семинарии. 1767 – принял пострижение в Жёлтикове в честь Успения Пресвятой Богородицы монастыре. 1768 – ректор Тверской семинарии и архимандрит Отроча тверского монастыря. В 1771 перемещен в Макарьевский калязинский монастырь с оставлением за ним должностей по Тверской семинарии. С 1773 – епископ Архангельский. Обряд рукоположения в сан епископа совершал над ним в придворной церкви 22-го декабря С.-Петербургский архиепископ Гавриил (Петров). При хиротонии присутствовала императрица Екатерины II. 1775 – переведен в Тверскую епархиею на место знаменитого Платона (Левшина). В 1783 г. был переведен в Ростовскую епархиею и здесь 25 марта 1785 г. возведен в сан архиепископа. В 1788 по указу св. Синода архиерейская кафедра перенесена в Ярославль и владыка Арсений стал именоваться архиепископом Ярославским и Ростовским. 1797 – пожалован орденом св. Александра Невского, с 1798 -– член св. Синода; 1799 – награжден орденом св. Иоанна Иерусалимского. Скончался 23 декабря 1799 в С.-Петербурге, находясь на череде служения, согласно завещанию погребен в соборном храме Макарьевского калязинского монастыря Тверской епархии.
  2. Венгеров С.А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых (от начала русской образованности до наших дней). СПб., 1889. Т. I. С. 753-754.
  3. Ярославский Спасо-Преображенский монастырь что ныне архиерейский дом. Составил ризничий, иеромонах Владимир. Москва, 1881. С. 147-149; Титов А.А. Последний Ростовский Архиепископ Арсений IV Верещагин// Исторический вестник. 1886. Февраль. С. 392-396; Криницкий Н.А. Тверские архипастыри ревнители духовного просвещения в XVIII в. Тверь, 1887. С. 37; История Тверской Духовной семинарии ко дню 150-летняго юбилея семинарии. Составил преподаватель Владимир Колосов. Тверь, 1889. С. 190; Летописец о Ростовских архиереях. С примечаниями члена-корреспондента А.А. Титова. Спб.,1890. С. 56; Сборник писем духовных лиц XVIII в. к преосвященному Арсению, Архиепископу Ярославскому и Ростовскому. Издано Саввою, архиеископом Тверским и Кашинским с приложением портрета архиепископа Арсения. Тверь, 1893. С. II; Головщиков К.Д. Деятели Ярославского края. Вып. 2. Ярославль, 1898. С. 172; Жмакин В. Архиепископ Арсений Верещагин (+ 23 декабря 1779 года) // Церковные ведомости. 1900. № 4. С. 139 – 150; Титов А.А. Рукописи славянские и русские, принадлежащие Действительному Члену Императорского Русского Археологического Общества И.А. Вахромееву. Выпуск шестой. М., 1907. С. III.
  4. Ровинский Д.А. Подробный словарь русских гравированных портретов. СПб., 1889. Т. 1. С. 306.
  5. История Тверской Духовной семинарии … С. 191.
  6. Книги с гравированными портретам Арсения (Верещагина) в настоящее время хранятся в ЯИАХМЗ: ОХР 650. Ксенофонт. Конец. XVI в.; в ГМЗРК: И-4769. Иустин. Апологии и другие труды. Кельн. 1686. (Выражаю благодарность зав. отделом редкой книги Ярославского музея Т.И. Гулиной и сотруднице ростовского музея Н.И. Чернецовой за помощь в обнаружении этих книг). В XIX в. книги с гравированными портретами Арсения (Верещагина) хранились в библиотеках Тверской и Ярославской духовных семинарий. В Кашине в церкви Преображения Господня хранилась библия с гравированным портретом Арсения (Верещагина): Виноградов И.А. Археологическая экскурсия в село Кожино и города Кашин, Калязин и Углич. Тверь, 1901. С. 25. «Библия в лист, печатанная в Киево-Печерской лавре в 1771 году. Перед выходным листом находится лист с овальным гравированным портретом Арсения Верещагина, епископа Тверского. На вклеенном вслед за портретом белом листе написано, вероятно, рукою Арсения: «Из игуменов Ростовской епархии Толгскаго монастыря Тверской епархии в Нилову пустынь во Архимандрита мною сего 1789 года Августа 26 дня в кафедральном Ярославском Успенском соборе произведенному преподобнейшему отцу Иоанну при Божием благославении в пользу и спасение со истинным усердием моим дарствую Арсений Архиепископ Ростовский и Ярославский». Библия попала в Ильинскую церковь следующим образом: после смерти архимандрита Иоанна Терликова, умершаго в Московском Донском монастыре, его имущество перешло по наследству родственникам, – Терликовым и Осокиным, Осокины же были прихожанами Ильинской церкви».
  7. РФ ГАЯО. Ф. 341. Оп. 1. Д. 474. Л. 9-10.
  8. О творчестве Н.С. Лужникова: Иванова Е.Ю. Традиции «парсуны» в произведениях Н.С. Лужникова» // ПКНО. 1987. М., 1988, С. 244-256. Виденеева А.Е. О ростовских художниках второй половины XVIII – начала XIX века // Сообщения Ростовского музея. Вып. IX. Ростов, 1998. С.119, 125. Колбасова Т.В. Ростовский художник Н.С. Лужников (225-летию со дня рождения) // Ярославский календарь на 2000 год. Ярославль, 2000. С. 22-23.
  9. Шитова Л.А. О взаимосвязи финифтяного промысла и Троице-Сергиевой лавры и Ростова // ИКРЗ. 1997. Ростов, 1998. С. 104-111. С. 108.
  10. Лужников Н.С. Портрет архиепископа Арсения (Верещагина). Октябрь 1785. Х., м. 49,5х38,5. Пост: 1888. Дар И.А. Шляпкина. (Портрет куплен жертвователем в Кашине, на родине Архиепископа Арсения). ГМЗРК. Ж-120.
  11. Лужников Н.С. Портрет архиепископа Арсения (Верещагина). 1785. Х., м. 102х79. На обороте холста в правом нижнем углу: «Писанъ Сей портретъ 1785 Года Декабря дня в Ростове Живописцемъ: Н: Л: В центре в венке монограмма: АР // родился 1736го // Генваря 27го. На лицевой стороне в левом верхнем углу надпись: преосвящены Архiеписпъ Арсение. Тверская областная картинная галерея (Портрет обнаружен Н.Г. Резановой в 1982 г. Архив музея. Оп. 1. Д. 433). Судя по дневниковым записям в 1786 г. владыка Арсений подарил восемь своих портретов в Тверскую губернию: в Тверь, Осташков, Желтиков монастырь. Местонахождение их неизвестно. В дневнике Преосвященного 5 января 1786 г. отмечено: «Отправились через Тверь в Кашин племянники Илья и Николай Верещагины …с ними писаны письма к преосвященному Иоасафу Тверскому и послан мой портрет большой в мантии. В Желтиковский монастырь портрет на холсте небольшой». ГАЯО. Ф. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (171) Дневник Архиепископа Арсения Верещагина. 1786-1790 г. Л. 1.
  12. Лужников Н.С. Портрет Архиепископа Арсения (Верещагина). Январь 1786. Х., м. 59,5х47,5. Пост.: 1884 г. из Ярославского Статистического комитета через Е.Д. Якушкина. ГМЗРК. Ж-121.
  13. Е.Ю. Иванова, в статье «Традиции «парсуны» в произведениях Н.С. Лужникова» (ПКНО. 1987. М., 1988. С. 251), датирует портрет периодом между 1795 и 1796, на основании надписей в клеймах, зафиксировавших поступление в хор и увольнение певчего П. Ильинского. Однако, изображенный на портрете «эконом Покровский игумен Порфирий», являлся экономом архиерейского дома и игуменом Угличского Покровского монастыря до 1789 г. В 1789 г. он определен настоятелем Ярославского Толгского монастыря. Умер в 1794 г. (Сведения о игумене Порфирии сообщены А.Е. Виденеевой, за что приношу ей искреннюю благодарность). Эти сведения позволяют предположить, что надписи являются либо более поздними, либо неправильно прочитаны, поскольку к моменту описания картины была в плохой сохранности: «отчасти попорченной и покрытой плохим лаком».
  14. ГАЯО. Ф. 232. Оп. 1. Д. 1936. Опись домовому имуществу Дома Его Высокопреосвященства. Учиненная Ярославским Архиерейским Домовым правлением… по Указу Ярославской духовной консистории от 10 октября 1830 го года за № 5817 Последовавшему по резолюции Его Высокопреосвященства Авраама Архиепископа Ярославского и Ростовского. Л. 9.
  15. Ярославский Спасо-Преображенский монастырь что ныне архиерейский дом… С. 147-149.
  16. Титов А.А. Последний Ростовский Архиепископ Арсений IV Верещагин… С. 396.
  17. Титов А. Столетие Ярославской архиерейской кафедры и первый Архиепископ Арсений. М., 1887. С. 22. Столетие Архиерейской в г. Ярославле 6 мая 1788-1888 гг. Ярославль, 1888. С. 11. Титов А.А. Описание Ростова Великаго. Москва, 1891. С. 7.
  18. Летописец о Ростовских архиереях…С. 56.
  19. Дневник преосвященного Арсения (Верещагина) хранится в отделе Рукописей Российской Национальной библиотеки (№QIY № 267. Т. 1. (1786-1791). Т. 2. (1797-1799). В 1890 г. с оригинала была снята копия студентом Санктпетербургской Духовной Академии А. Ширяевым, хранящаяся в ГАЯО. Ф. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (171-175). Дневник Архиепископа Арсения Верещагина.
  20. ГАЯО. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (171). Дневник Архиепископа Арсения Верещагина. Л. 94. Л. 122.
  21. Там же. Л. 155.
  22. Там же. Л. 180.
  23. ГАЯО. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (172). Май. Л. 18.
  24. ГАЯО. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (173). Л. 19.
  25. Там же. Л. 36.
  26. Там же. Л. 40. Реестр какие именно живописец Горячей в бытность свою в Ярославле портреты вновь сделал и какие переправил значит ниже сего. Вновь написаны:
    1й Портрет мерою в длину 1 арш: с 1/4 тью в фиолетовой мантии, в кавалерии со звездою и клеймом
    2й Портрет мерою аршинной в малом облачении в митре, в кавалерии и с клеймом
    Л. 41. Старые переправил:
    1й Портрет большой Архангелогородской в мантии у коего в клейме написал голубка
    2й большой с родословною в мантии у коего лице переправил, а кавалерию и звезду вновь написал
    3й большой же в кругу в мантии, у коего переправил лице, а кавалерию, звезду и клеймо вновь написал
    4й Средней мерою 1 арш: с 1/4 тью в мантии, у коего кавалерию, звезду и клеймо вновь написал
    5й Мерою в 1 арш: и 2 вершка в мантии, у коего лице переправил, а кавалерию, звезду и клеймо вновь написал (сей портрет подарен Алексею Ивановичу Терликову Июля 3 го дня 1797)
    6й Мерою 14 верш: в кругу в полном Арх: облачении, у коего переправил лице, а кавалерию и звезду вновь написал.
    7й Мерою такой же, фигурою такой же и переправлен тоже
    8й Мерою 3/4 арш: круглой, у коего лице переправлено, а кавалерия, звезда и в клейме голубок вновь написаны
    9й мерою аршинной в кругу в мантии, у коего лице не переправлено, да вновь кавалерия и звезда написаны
    10й Мерою 8 верш: с полов: в мантии, у коего лице поправлено да вновь кавалерия и звезда написаны (сей портрет подарил Александре Алексанр. Майковой 27 июня 1797)
    11й Другой мерою такой же и поправлен тоже
    12й Профильный у коего приписаны кавалерия и звезда
    13й Малинький круглой, у коего переправлено лице, да вновь приписана кавалерия, звезда и клеймо
    14й Финифтяной небольшой, на коем приписана кавалерия и звезда и лице поправлено
    15й Вензель Архиерейскими Клейнодами, на нем вновь написаны кавалерия и звезда
    16й Вензель небольшой финифтяной, на нем вновь написана кавалерия и звезда.
    Л. 42. 17й Гербовник аршиной, представляющий оленя и медведя на нем вновь написаны кавалерия и звезда.
    Свер сих имеются портреты:
    1й Тушованной в кругу на бумаге в облачении обложен разноцветною фольгою с прорезью в золоч: рамах
    2й Тушованной же в мантии облож: разн: фольгою за стеклами оба, в красных рамах
    3й Цырованный не большой в кругу во круг с зелеными гирляндами
    4й Вензель сделанный из белого стекляруса
  27. Там же. Л.44.
  28. Там же. Л. 44-45.
  29. Там же. Л. 47.
  30. Там же. Л. 48.
  31. Там же. Л. 17.
  32. Там же. Л. 22.
  33. Там же. Л. 50.
  34. Там же Л. 38.
  35. ГАЯО. Ф. Коллекция рукописей. Оп. 1. ед. хр. 298 (174). 1798. Л. 27.
  36. Неизвестный художник. Портрет архиепископа Арсения Верещагина. Конец XVIII в. Х., м. 69х56. ЯИАХМЗ. Ж-340.
  37. Неизвестный художник. Портрет Арсения (Верещагина), архиепископа Ярославского и Ростовского. 1798. Х., м. 87,5х69,4. РБМ-177. Инв. № Ж-630. С. № 4588-1, Ин. 625. (Выражаю искреннюю благодарность хранителю Рыбинского музея М.Д. Мызниковой за оказанную помощь в работе).
  38. В дневнике от 11 янв. 1797 г. владыка Арсений записал: «…Обновлен на посох сулок в сей день от вице-губернаторши княгини Натальи Ивановны Голицыной присланной шитый золотом по белому атласу и обложен золотою бахрамою, на нем мой вензель низан белыми камышками и с разными орнаментами» (ГАЯО. Ф. Коллекция рукописей. Оп. 1. Д. 298 (173). Л. 1).
  39. Горячев Николай Михайлович. Портрет архиепископа Арсения (Верещагина). 1797. Х., м. 64,5х48.
  40. Жмакин В. Архиепископ Арсений Верещагин … С. 150.
  41. ГАЯО. Ф. 232. Оп. 1. Д. 1936. Опись домовому имуществу Дома Его Высокопреосвященства. 1830. Движимые вещи в Архиерейских комнатах: л.9. 39. Портрет поясной на холсте преосвященного Арсения епископа Ярославского в раме разкрашенной краскою.
  42. Портрет на холсте преосвященного Арсения Архиепископа с изображением штата духовных лиц, певчих и прочих без рам.
    Титов А.А. Рукописи славянские и русские, принадлежащие Действительному Члену Императорского Русского Археологического Общества И.А. Вахромееву. Выпуск шестой. М., 1907. С. VII. Арсений любил снимать с себя портреты в различных видах. Сохранились три картины, где он нарисован, окруженный своими певчими, учениками и свитой. Два таких портрета находятся в тверском загородном архиерейском доме и церковном музее, а третий портрет – картина, самый лучший, - в ярославском архиерейском доме; последний особенно замечателен и он нами напечатан в нашей книге «Кремль Ростова Великого (стр. 57). С VIII. Прилагаемый здесь портрет Арсения находится так же в Тверском загородном архиерейском доме.
    Жмакин В. Архиепископ Арсений Верещагин… С. 139-150. С. 149. Портреты архиепископа Арсения Верещагина в Тверском архиерейском доме.
  43. История Тверской Духовной семинарии ко дню 150-летняго юбилея семинарии. Составил преподаватель Владимир Колосов. Тверь, 1889. С. 190. … Наша семинария сохранила несколько портретов этого преосвященного. Один портрет, писанный масляными красками находится теперь в актовом зале семинарии. Несколько других портретов, литографированных находится в фундаментальной библиотеке семинарии, наклеенными на переплеты книг, поступивших в фундаментальную библиотеку семинарии из библиотеки преосвященного Арсения. Портреты последнего типа представляют собой оттиски с офорта на меди, вырезанного, кажется, одним из учеников семинарии Галаховым. Деятели Ярославского края. Составил К.Д. Головщиков. Вып. 2. Ярославль, 1898. С. 165-172. Арсений (Верещагин) 273. С. 172. Портрет Арсения имеется в актовом зале Ярославской семинарии.

Организация уставных колокольных звонов Московского Кремля и Храма Христа Спасителя по подобию звонницы Ростовского Успенского собора

Ростовская звонница и ее колокольный подбор достаточно полно описаны в научных и популярных изданиях, где дается подробная характеристика этого уникального по сохранности архитектуры и колоколов сооружения. Музыкантами-профессионалами и звонарями-любителями зафиксированы способы колокольных звонов и различные звонарские приспособления.

В данной работе предпринимается попытка продолжить исследование ростовской звонницы с целью более полного осмысления этого феномена в русле развития русского церковно-звонарского искусства XVII-XX вв. и осознания его огромного значения для организации уставных колокольных звонов других великих звонниц и колоколен, на сохраненных или воссозданных колокольных подборах.

Постройка Ростовской звонницы относится ко времени перехода от старого очепного звона, пришедшего на Русь вместе с колоколами, к звону в «языки». Как известно, уже в середине-конце XVII в. Россия превосходит весом и размерами своих колоколов и Запад и Восток. С появлением в Московском Кремле гигантских колоколов весом в 8000 и 4000 пудов очепная система звона в качающиеся колокола приходит в негодность и появляется так называемый русский способ звона, при котором колокол крепился к балке неподвижно, а самый звон производится языком в оба или один край колокола, что создает условия для развития русского колокольного звона на ритмической основе.

В то же время, Ростовская звонница несет в себе ряд характерных признаков очепной организации звона. Это проявляется в архитектуре звонницы, в том, что большие колокола располагаются по продольной оси север-юг и колоколонесущие балки утверждаются не в пилонах звонницы крест на крест, как будет принято позже во всех разновидностях колоколонесущих сооружений, а в специально выложенных посреди звонницы и в северных и южных пролетах дополнительных опорах, подобно звенигородской (Саввино-Сторожевский монастырь) и кремлевской (Успенская звонница Московского Кремля) звонницам, с той лишь разницей, что столбы Ростовской звонницы не закрывают полностью арки. Вероятно, одним из характерных признаков очепного звона является узость внутристенной лестницы, ведущей на ярус звона, так как при очепной системе звон производился с земли и звонари не поднимались наверх к колоколам. Заметим, что лестница, ведущая к колоколам верхних ярусов колокольни Ивана Великого, выложена почти вдвое шире ростовской. Оставшимися от очепной системы звона являются и языки тяжелых колоколов звонницы, выкованные без характерного шарообразного утолщения-яблока, подобно языкам более поздних русских колоколов данное утолщение имеющих (например, ростовский Голодарь 1856 г.).

Для полной ясности картины представим себе, что при очепном звоне, две группы звонарей раскачивают тяжелые благовестники на протяжении достаточно долгого времени. При длительных крестных ходах звоны могли продолжаться около часа. По этому нагрузка на несущие конструкции звонниц была достаточно велика и зодчие, учитывая это, выкладывали мощные стены – опоры под очепные приспособления, оставляя для прохода звонарей лишь узкие арочные проемы. В ростовской же звоннице вместо глухих стен устроены дополнительные пилоны посреди внутренних арок. Это предполагает изначальное отсутствие очепов в проекте ростовской звонницы.

Ростовская звонница имеет существенное отличие от своих вышеуказанных предшественниц, которое заключается в единой галерее-помещении для подвески колоколов не разделенной стенами-перемычками. Важно, что данное единство сохраняется и при пристройке к первоначальной трехпролетной звоннице дополнительного объема для колокола Сысой, отлитого несколько позже прочих колоколов. Не вызывает сомнения, что данное единство колоколонесущего объема яруса звона звонницы было необходимо для согласия всех колоколов в общем ритме ведущего колокола, в этом нетрудно убедиться, присутствуя на звоннице во время исполнения звонов. На ярусе звона у тяжелых колоколов в северном пролете прекрасно слышны мелкие зазвонные колокола, находящиеся в крайнем южном пролете звонницы, и наоборот звонарь-трезвонщик, стоящий на зазвоне, хорошо слышит удары больших колоколов и может вписывать в их ритм фигуры трели.

Способствует единству слаженного звона ростовской звонницы и то обстоятельство, что тяжелые а, следовательно, и самые мощные по звучанию колокола удаляются от мелких по мере возрастания их веса, а не наоборот, как будет принято позже, например, на звоннице Власьевского храма в Ярославле, звоннице Рогожского кладбища в Москве и многих других, где размещенный по центру трехпролетной звонницы большой колокол весьма эффектно смотрелся с точки зрения архитектуры, но при исполнении звона эти тысячепудовые благовестники отсекали от звонаря-трезвонщика звучание находящихся за ними средних колоколов. Таким образом, благодаря архитектуре звонницы и продуманной системе развески колоколов ростовские звоны стояли прежде и ныне занимают ведущее место в русской церковно-звонарской культуре.

Выдающееся значение ростовской звонницы не могло не вызывать интереса у исследователей русской звонарской традиции. Благодаря сохранившимся описаниям, мы знакомимся с партитурами различных звонов, среди которых находятся два варианта будничного звона и несколько вариантов праздничных звонов. При этом важно учесть вариации ритма больших колоколов, что выражается в звоне в колокола Сысой и Полиелей в один или в оба края. Ценность этого уникального церковно-музыкального материала состоит и в том что, несмотря на великое множество имевшихся по России колоколен и звонниц нотные записи производились и сохранились в единичных случаях. Особую значимость имеют кино-фото документы, сохранившие нам приемы звона старых звонарей, организацию управления колоколами при помощи веревочных тяг и оттяжек, что представляет немалую пользу для изучения русского церковно-звонарского оборудовании звона на восстановленных колокольнях и звонницах.

Комплекс колокольни Ивана Великого, Успенской звонницы, Филаретовой и Семисотенной пристроек Московского Кремля был и остается выдающимся по архитектуре и составу колоколов архитектурно-сигнально-музыкальным сооружением. Комплекс возводился в период с начала XVI до начала XIX вв., при том, что возведение основных колоколонесущих сооружений и подвеска колоколов была осуществлена в середине XVII в., так как отливка колокола в 8000 пудов была проведена в 1654 г. К тому же времени, очевидно, небольшая церковь Рождества Христова XVI в. перестраивается в мощную Успенскую звонницу, просуществовавшую до 1812 г. и после разрушения восстановленную в подобных архитектурных формах.

Для организации колокольных звонов Московского Кремля по подобию ростовской традиции нужно было решить несколько проблем. Первой из них была сама архитектура звонницы, точнее отсутствие визуальной связи между отдельными объемами трех ярусов звона колокольни Ивана Великого и ярусов звона Успенской звонницы. Основная трудность синхронизации звона Кремля заключалась в том, что звонари, находящиеся на разных ярусах колокольни и звонницы не слышат колоколов друг друга. Исторический кремлевский звон называли ералашным, подобным целому звонящему городу. Эта сложность была преодолена при помощи организации звонарских помостов колокольни таким образом, чтобы звонари ярусов колокольни видели дирижера, сообщающего им ритм одного из больших колоколов звонницы, благодаря чему было достигнуто единство ритма звонницы и колокольни.

Следующим вопросом был выбор колоколов для звонов. В древности, при создании кремлевского звона на гармоничное сочетание колоколов в звоне не ориентировались, поскольку основной функцией колокольни в XVI в. было оповещение о происходящих в кремле событиях по четырем сторонам света. Не был тогда решающим и вопрос благозвучия самих колоколов. При современном возрождении звонов основным принципом отбора колоколов стало подобие ростовским в сочетании между двумя близкими по весу колоколами. В результате этого колокол, носящий название Лебедь, был выпущен из звонов, как составляющий интервал в малую секунду с колоколом Медведь, следующим по весу.

При первоначальном исследовании колоколов Московского Кремля была обнаружена утрата мелких и средних колоколов верхних ярусов Ивановского столпа, что привело к потере партии зазвона. На наличие в прошлом довольно большой партии средних и мелких колоколов указывали пустующие балки третьего и второго ярусов колокольни. К настоящему времени на этих ярусах находятся только пять небольших колоколов: три на верхнем и два на среднем. Недостаток малых и средних колоколов был особенно ощутим при исполнении малых звонов, подобных ростовским будничным звонам. Поэтому для частичного восполнения звукоряда и приближения зазвонной партии Кремля к ростовскому зазвону было решено добавить несколько небольших новых колоколов. Таким образом, рисунок ростовских звонов был воспроизведен на колоколах Московского Кремля. Партию басовых ростовских колоколов Сысоя, Полиелея и Лебедя исполняли колокола Реут, Медведь и Немчин. Партию средних колоколов Барана, Красного и Безымянных исполняли три колокола третьего яруса и два второго. Подобно связке ростовских безымянных колоколов, звонари Кремля связали в один узел оттяжки от языков трех колоколов третьего яруса Ивановского столпа, повторив тем самым старинный прием звона связкой на средних колоколах.

Естественно, что при подобии ритмической схемы ростовских звонов, звоны Кремля имеют совершенно иной характер, так как сами колокола Кремля отличаются от ростовских по весу, звучанию, месту и высоте развески, но впечатление от новых звонов московского Кремля остается такое же неизгладимое, как и в Ростове. Единственной пока неразрешимой сложностью для кремлевских звонарей остается невозможность каких-либо репетиций по вполне понятным причинам, поэтому, оговорив заранее ритмические рисунки звонов, приходится звонить, что называется сразу набело.

"Всестороннее умственно-нравственное возвышение человеческой индивидуальности, то, что называется культурностью, есть результат труда и привычки целых поколений."
В.О. Михневич

Данная работа является продолжением начатого нами исследования существовавшей некогда в Ростове купеческой среды и ее менталитета на основе ранее не публиковавшихся документальных источников из собрания Ростовского музея.

Рукопись воспоминаний1 сына ростовского историка и краеведа Андрея Александровича Титова – Александра Андреевича Титова (1878-1961) – ученого-химика, одного из основателей Трудовой народно-социалистической партии, Товарища министра продовольствия и снабжения Временного правительства, члена Союза городов в Санитарной комиссии при Добровольческой Армии, основателя ряда обществ и организаций русских во Франции (эмигрировал в 1919), крупного деятеля Земгора2 – одно из самых ценных музейных поступлений последних лет.

Мемуары его, написанные в 1952 г. во Франции, не предназначались ни для публикации, ни, тем более, для исследования. В них автор обращался к своим потомкам: «Теперь, желая для своих близких оставить о себе воспоминание, я решил в свободное время записать то, что сохранилось в моей памяти о моей жизни и о моей деятельности в разных областях, как научной, так общественной и организационно-практической»3.

Трудно сказать, насколько французским пра-пра-внукам Александра Андреевича Титова понятны, доступны, интересны и близки его мемуары. Для нас же это богатейший (и пока единственный) источник по изучению мировоззрения и домашнего быта ростовского купечества 80-х гг. XIX вв., а быт, по словам Ю.М. Лотмана, – «Это не только жизнь вещей, это и обычаи, весь ритуал ежедневного поведения, тот строй жизни, который определяет распорядок дня, время различных занятий, характер труда и досуга, формы отдыха, игры, любовный ритуал и ритуал похорон»4.

Картины жизни ростовской семьи, с традиционностью жизненных устоев, характерными особенностями и ускользающими чертами каждодневного быта того круга ростовского общества, к которому она принадлежала, оживают на страницах мемуаров А.А. Титова. Отметим, что воспоминания эти, написанные прекрасным русским языком, позволяют не только говорить о субкультуре того слоя, из которого семья Титовых вышла, продуктом которого являлась; сведения, предоставленные мемуарами, могут служить яркой иллюстрацией процессов генезиса личности, демократизации семьи в России 80-х гг. XIX в.

Отметим также, что Александр Андреевич обратился к написанию мемуаров в традиции своей семьи. Известны воспоминания его двоюродного пра-прадеда со стороны отца М.И. Маракуева5, пра-прадеда И.А. Титова6, дневники отца7 и сестры8.

Воспоминания Александра Андреевича охватывают совсем небольшой период – около десятилетия, но для Ростова это годы, предшествующие периоду его экономического и культурного расцвета. Трудами и тщанием предыдущих поколений Ростов отстроен и благоустроен: почтовая связь здесь действует с 1693 г., телеграф – с 1862 г., водопровод открыт в 1886 г. Заботами и усердием живущих – ухожен, наполнен всевозможными торговыми, промышленными, ремесленными предприятиями (характер ориентации этих предприятий – на обслуживание местного населения, либо переработку производимого в уезде сельхозсырья). С 1870 г. железнодорожным сообщением Москва-Ярославль город связан со всей Россией; ежегодная Ярмарка, проводимая здесь, еще далека от упадка9; город способен содержать на собственные средства (казенные и благотворителей, портреты которых украшают зал городской Управы) богадельни, приюты, школы, сад, целый ряд общественных зданий; на пожертвования граждан почти полностью отреставрированы здания Архиерейского дома, создан музей (1883 г.), функционируют общественные библиотеки…

Среди культурных сил России наблюдается большой, пристальный интерес к Ростову, как к неотъемлемой части истории великой Родины. Ростов, его святыни посещаются и исследуются учеными, профессорами, архитекторами, археологами (М.В. Толстой, Н.К. Шильдер, Н.П. Кондаков, И.А. Шляпкин, Н.В. Султанов, А.С. Уваров). Губернская газета регулярно помещает статьи-исследования Ростовских древностей…

Вот в этом городе, в среде его достойнейших граждан, проходят ранние годы А.А. Титова. Историю рода, воспоминания о детстве, отчем доме, родных и близких, семейном укладе он сохранил в памяти до конца своих дней.

Семьи ростовцев круга Титовых жили только в собственных домах. Очень часто эти владения были наследственными и являлись подлинными «родовыми гнездами»; история их приобретения обычно передавалась из поколения в поколение.

«Семейство Титовых проживало в каменном доме в конце Покровской улицы (она же Московская) против церкви Рождества Богородицы. Этот дом Иван Андреевич выменял на другой, находившийся ближе к центру города. Прежний владелец в подвальном помещении, очень просторном, имел свечной завод, а когда-то на этом месте было кладбище.…Дом был каменный, штукатуренный и окрашенный в белый цвет, впоследствии окрашенный в светло-бежевый цвет»10.

В родовых домах тогда жили многочисленными, но уже не составными семьями, а нуклеарными, или малыми, которые могли включать в себя представителей 3-х поколений. Семейные узы в тот период были еще очень прочными, они поддерживались, помимо кровных связей и родственных чувств, общими легендами и преданиями, взаимными визитами, перепиской; родственников, от дедов и прадедов, знали «в лицо» – по портретам и фотографиям.

«Мой отец… заинтересовался историей рода Титовых и установил, по записям в церковных книгах Борисоглебской волости Ростовского уезда Яросл. губ. 18 века, среди государственных крестьян, некоего Тита, сын его Макар, сын его Александр, сын его Андрей. Сын Андрея Титова Иван – мой прадед… У Ивана Андреевича было два сына: мой дед Александр Иванович и младший Николай Иванович… Александр Иванович женился на Анне Васильевне Дюковой из зажиточной крестьянской семьи «из-за озера». У них было двое детей: мой отец Андрей и моя тетка и крестная мать Александра. Анна Васильевна умерла от послеродовой горячки, оставив двух малюток и неутешного мужа»11.

В доме Титовых в 80-х гг. XIX в. жили: глава семьи – Андрей Александрович, его супруга Надежда Александровна, их младшие дети Варвара, Александр, Александра, незамужние тетушки А.А. Олимпиада и Елизавета Ивановны, его вдовствующая сестра Александра Александровна Гейденрейх с сыном Александром.

Устройство купеческого дома представляется очень удобным. У Титовых в нем были: парадные комнаты (гостиная, столовая), спальня и будуар хозяйки, кабинет и спальня хозяина, библиотека, детские и туалетные комнаты. Отапливались дома голландскими печами; в ряде комнат располагались изразцовые лежанки. Как правило, при домах имелись обширные дворы с многочисленными хозяйственными службами, среди которых можно назвать кладовые (для пищевых продуктов и одежды – отдельные), бани, прачечные, конюшни, каретники, крытые задние дворы для скота, дровяные сараи, ледники… Во дворе дома Титовых, кроме всего уже перечисленного, был флигель (в нем располагались людская, кухни для слуг и хозяев, а также жили «мальчики из магазина под присмотром приказчика»12.

Возле дома обычно располагался сад c прудом. Разведение садов в Ростове имеет давнюю традицию – по имеющимся данным, сады здесь были уже к 1802 г. (в них росли яблони, вишни, смородина). Но с середины XIX в. разведением садов при домах начинают заниматься специалисты-садовники.

«С трех сторон сада шли аллеи из старых деревьев, левая вдоль забора – тополевая аллея, задняя березовая и с правой стороны – липовая аллея. За тополевой аллеей был участок… засаженный елками… далее был луг, а вдоль заборов росли ивы… в самом конце был дуб»13.

В это же время при садах начинают появляться цветники: «Первая часть сада главным образом была посвящена цветочным клумбам… Эта часть сада стала более нарядной, с фонтаном посредине, с множеством клумб, в которых не переставали цвести левкои, душистый горошек, флокусы, астры, георгины, табак, вообще все, что могло цвести в нашем климате»14.

В садах устраивались беседки; когда приходило тепло, в них обедали, «кушали» чай. У Титовых беседка была двухэтажной, и в верхнем этаже дети проводили лето, как на даче.

Помимо сада и цветников при доме, также традиционно, разводился огород; во многих случаях имелись теплицы для ранних овощей и цветов, а также парники для выращивания собственной рассады, оранжереи, где «выводились разные примёры»15. Для развлечений детей в садах зимой устраивалась гора, летом – гамак и качели.

Вела дом (иногда чисто номинально) мать семейства; эту ее функцию могли исполнять также ближайшая родственница (очень часто незамужняя или вдовствующая сестра мужа) или экономка (из чиновниц или духовного звания, как у Титовых)16.

Можно говорить и о четком распределении функций членов купеческой семьи: хозяйка нанимала и увольняла прислугу, держала в поле зрения все вплоть до мелочей:

«Мама… все время занималась устройством дома, постепенно переменила мебель… это благоустройство ее весьма занимало… она же нанимала и рассчитывала прислугу, заказывала кушанье, для чего повар (впоследствии кухарка) появлялся к ней вечером, чтобы обсуждать меню на следующий день», она же «делала замечания, которых все боялись»17.

В прямой зависимости от величины дома и количества домочадцев находился штат прислуги. У Титовых служили: 3 горничных, 2 няни (для дочерей и сына отдельно), гувернантка, 2 кухарки (хозяйская и людская), 2 прачки (такое же разделение функций), две портнихи, лакей, кучер, садовник, дворник, коровница18. О домашней прислуге у Александра Андреевича остались самые теплые воспоминания. Почти всех он помнит по именам: Прасковью, прослужившую в доме больше 20 лет и знавшую привычки родителей; Аннушку, рябую, очень тихую, прибиравшую комнаты; кучеров Андрея и Ивана, повара Федора Васильевича, кухарку Настасью с ее котом Спирькой, наловчившемся открывать лапкой шкаф с провизией, повариху Варвару Абрамовну…

«Прислуга кроме жалованья получала ежемесячно 1/4 ф. чая и 2 ф. колотого сахара, а к Рождеству и Пасхе отрезы на платье»19.

Глава семьи занимался «делом». Рабочий день его лимитирован не был и начинался, как правило, с посещения предприятия и каждодневных дел: корреспонденции, распоряжений и т.п. В его руках был семейный капитал, хотя у его супруги мог быть и свой собственный20. Если семейное дело было крупным, при нем существовал целый штат приказчиков, которыми ведал также глава семьи.

«Он [Андр. Алекс. Титов. Е.К.] основал Торговый Дом «Титов и Малоземов», возведя в компаньоны старшего приказчика Федора Алексеевича Малоземова и выделив ему 15% капитала. Малоземов был в деле с мальчиков, за приказчиками следил строго и не давал им воровать – т.е. был идеальным «директором»21.

Случайных людей в дело не брали, предпочитая как близких родственников (двоюродные братья Андр. Алекс. Титова, Николай и Александр Михайловичи Кайдаловы, служили в его магазине соответственно кассиром и приказчиком), так и «выращенных» с детства «мальчиков» (при доме И.А. Титова жил целый ряд таких «мальчиков», среди которых был и упомянутый Ф.А. Малоземов).

Обязанностью главы семейства было и обеспечение его в необходимом количестве запасами продуктов питания, которые для экономии крупными партиями могли закупаться в ярмарку. Среди продуктов для «долговременного» хранения можно назвать муку, крупы; птицу, рыбу, мясо (хранили в леднике, а также засаливали); молочные продукты, как правило, были собственного производства; хлеб пекли свой. На зиму солили капусту и огурцы22. Из сладостей употреблялись различные варенья из ягод своего сада, изюм, и столь любимые детьми конфеты и пастила23.

Как уже отмечалось, ростовские купеческие семьи в рассматриваемый период были, как правило, многодетными. У Алекс. Андр. Титова было 4 сестры и старший брат, умерший в младенчестве. Дети появлялись на свет дома. Город содержал повивальную бабку, в состоятельных семьях прибегали к услугам специалистов, в частности, доктора Дувакина24.

В течение первых двух-трех дней жизни ребенка крестили в приходской церкви его родителей. Воспреемниками становились родственники, близкие друзья, хорошие знакомые.

«Решено было, что я совершенно подхожу к этой роли [крестного отца. Е.К.], так как знаю наизусть «Верую», и … при крещении девочки ее несет на руках крестная мать, а крестный отец только держит за ножки… Через несколько дней я фигурировал в роли крестного отца, и я тщательно исполнял свои обязанности, и когда мы должны были повернуться к задней стороне храма с нарисованной на ней картиной Страшного суда и священник сказал «дуньте и плюньте», я основательно плюнул в сторону диавола. Так же усиленно поддерживал «крестницу Сашу» за ножки, когда носили вокруг купели, а потом, когда поехали на квартиру Кайдаловых, чтобы поздравить родителей, я чокался шампанским и дал «золотой» акушерке, которая по обычаю обносила всех шампанским, и вообще чувствовал себя значительным лицом»25.

К новорожденным брали кормилицу, предпочитая здоровых, красивых крестьянок из уезда, многие из которых на долгие годы сохраняли связь с выкормленным ребенком. Кормилица А.А. «была крестьянка из уезда, которая потом изредка являлась к нам, чтобы навестить меня, даже когда я уже был в гимназии. Она была очень застенчива, очевидно смущена обстановкой нашего дома, и оставалась не подолгу»26.

Кормилицу сменяли няни, которые находились при детях неотлучно. Няни несли полную ответственность за своих питомцев, наблюдая за их здоровьем, ухаживая, приучая к самостоятельности, гуляя с ними.

«Значительную роль в нашей детской жизни играли няни…Когда родилась младшая сестра, то ко мне взяли собственную няню, т.наз. «няню Палю»…Она спала вместе со мной. Особа была очень тихая. Ко мне привязалась, как к родному ребенку, никогда на меня не кричала, а только уговаривала27.

«Остались у меня воспоминания того времени о прогулках с няней, то в близлежащий монастырь, где мы «прикладывались» к мощам и гробницам, то на кладбище и к жившим за кладбищем нашим родственникам Кайдаловым»28.

Няни следили за поведением детей за столом, во время их общения, игр. Среди детских игрушек того времени – куклы, как большие, настоящие (покупные), так и вырезанные из модных журналов, с соответственной мебелью и посудой (для девочек), пушки и солдатики – для мальчиков: «…у меня был любимый солдат Яшка, деревянный, с движущимися на шарнирах руками, ногами и головой, с соответственной лошадью, который совершал разные геройские поступки»29; (мечтой Саши Титова был игрушечный поезд).

Отметим, что в исследуемый период, в связи с начавшимся процессом гуманизации внутрисемейный отношений, детей за шалости практически не наказывали: «…ставили в угол, лицом к стене, но очень не надолго, и «На стене в детской одно время висела даже плетка, но я не помню, чтобы когда-нибудь меня «пороли»30.

Родители не связаны детьми, отец и мать заглядывают в детскую при наличии желания и свободного времени. Традиционное обращение детей к родителям – на «Вы», но у Титовых дети на «Вы» с матерью, а с отцом – на «ты»31.

В купеческих семьях ранга Титовых служили и гувернантки. Как правило, их брали к 6-7 летним детям; состоятельность Титовых позволила выписать гувернантку-иностранку:

«Когда мне было почти шесть лет, то отец решил, что нужно взять для нас гувернантку немку, чтоб с детства мы научились иностранному языку. Таких гувернанток выписывали через пастора Лютеранской церкви в Москве»32.

Грамоте дети могли научиться в процессе дидактических игр (Ал. Андр. научился читать по кубикам с буквами в 5 лет33), но для обучения их чтению, счету, письму, подготовки в гимназию, в дом приглашали учителей – как женщин, так и мужчин.

«Когда моей сестре Варе пошел 8-й год, а мне 7-й, то к нам пригласили учительницу, Варвару Ивановну Петропавловскую. Методы преподавания были самые примитивные … сначала мы писали грифелем на маленьких черных досках»; затем «ко мне был приглашен учителем Николай Иванович Чуфаровский, только что постриженный в священники»34.

Чтобы поддержать интерес детей к чтению, для них выписывали специальные журналы, приобретали книги; книг для взрослых детям читать не разрешалось.

В доме Титовых получались журналы «Модный Свет», «Исторический Вестник», «Русская мысль», «Вестник Европы», «Нива»; в их домашнюю библиотеку входили произведения классиков – Пушкина, Толстого, Тургенева, Мельникова-Печерского, а также романы Жюля Верна, Майн Рида35. В этой связи хочется отметить, что в Ростове домашние книжные собрания начинают появляться уже в конце XVIII в. Таким образом, интерес к книге, формирование домашних книжных собраний составляют одну из особенностей ростовской культурной традиции36.

Домашним образованием в то время уже не ограничиваются, и поскольку в Ростове тогда не было ни женской, ни мужской гимназии, детей отправляли в учебные заведения Ярославля, Москвы, Санкт-Петербурга.

«Варю подготовили в гимназию, и она переехала в Ярославль,…Отец решил отдать меня «к немцам», т.е. в Петропавловское Московское Училище… Сестра Валентина, которая была меня старше на 6 лет, училась в Мариинском училище на Софийской набережной37.

Но на каникулы: Рождество, Масленицу, Пасху и на все лето дети приезжали домой…И тогда устраивались всевозможные развлечения вроде домашних спектаклей («Волшебная кисть живописца Кузьмы или раскрашенная нянька»38 у Титовых), ярмарочных удовольствий:

«Когда мы приезжали на Масленицу, то сначала объедались блинами, а потом на 1-ой неделе поста начиналась Ростовская ярмарка, и тогда ходили в балаганы, на карусели, а главное – к приезжавшим из Ярославля кондитерам Лопатину и Петрову и покупали всякие чудные сласти – пряники с цукатами, халву всяких сортов, рахат-лукум, всевозможные пастилы (все это покупалось, чтобы захватить в Москву и немного утешиться по возвращении в «пансион»39.

Каждый праздник имел свои отличительные черты, свой ритуал. На Рождество наряжалась елка «Помню блестящую елку, которую старшие сестры убирали и зажигали в зале, и тогда нас, маленьких, пускали в зал, а тетя играла на рояле, и мы прыгали вокруг елки»40.

Накануне больших праздников «…дом тщательно мылся и прибирался. На праздник нас одевали в новые костюмы и платья, на Рождество мы ходили «славить Христа» и к родителям, и к бабушкам. Отец припасал совсем новые блестящие пятачки, и нам давал; другие давали гостинцы»41.

На Рождество и Пасху в первый и второй день причты всех ростовских церквей ходили «со Святом», т.е., с поздравлением по домам богатых и уважаемых ростовских граждан. Их могли принимать как хозяева дома, так и их представители – старший приказчик, сын.

«Священнику давался серебряный рубль. Духовенство поднималось в «зал» (впоследствии большая столовая), где славили Христа, а затем заходили в гостиную, где был поставлен большой стол с разнообразными закусками и многочисленными бутылками – водка, разные наливки и настойки, десертные вина. Батюшки и псаломщики «прикладывались» и закусывали. Я уже с утра был в зале и принимал священников – подходил ко кресту и давал рубль…»42. Помимо священников с причтом по домам ходили и соборные певчие, которые «громко пели на весь дом, основательно закусывали и получали 3 рубля».

На Пасху в Ростове всем желающим разрешалось подниматься на колокольни и звонить в колокола: «Я мог звонить в колокола на маленькой звоннице, которая стояла рядом с богадельней [Плешановской. Е.К.] в саду и где можно было, встав на скамейку, достать до веревки колоколов»43.

В дни больших праздников в богадельни было принято посылать гостинцы – лакомства, крашеные яйца.

Как уже говорилось, на праздники полагалось надевать новую одежду. Ее можно было приобрести в магазине, заказать у портних - своей или имевшей «заведение» в городе, но дамы ростовского «высшего света» предпочитали одеваться по последней моде (мода же, как известно, один из показателей стремления к индивидуализации личности):

«…Раза два в год она [Н.А. Титова. Е.К.] ездила в Москву, где…проводила 2-3 недели, делая себе туалеты, покупки»44.

Признаком хорошего тона в Ростове того времени считалось лечиться у столичных и даже заграничных докторов (хотя у многих семейств был свой, домашний доктор), посетить театральный спектакль в столице, а также бывать заграницей.

В свободное время женщины из исследуемого нами круга могли заниматься устройством дома, его «дизайном», например, Надежда Александровна Титова устроила себе «…прекрасный будуар с мягкой мебелью, со многими окнами, обращенными на юг и на запад, и была клетка с канарейками, которые усердно распевали»…У нее была большая страсть к цветам. В большинстве парадных комнат стояли в горшках пальмы, филодендры, фикусы, туи. Весной появлялись гиацинты, а затем… – азалии, тюльпаны». В доме был и зимний сад»45.

Свободное время дамы круга Н.А. Титовой было занято чтением, рукоделием, приемами, визитами. Ростовское общество того времени хоть и считалось достаточно открытым, но, как и везде, было разделено на «круги». В доме Титовых бывали духовные лица, их жены, доктора, впоследствии директор и учителя гимназии и интеллигентная молодежь:

«С тех пор, как себя помню, я не видал в нашем доме ни местных купцов, ни офицеров (которых отец не долюбливал)…Мои родители много принимали, катались верхом, ездили и в столицы, и на юг, и заграницу46.

Одним из любимых видов времяпрепровождения были прогулки – в экипаже; верхом могли себе позволить кататься лишь девушки и молодые дамы. Что касается мужчин, то они катались верхом и в более солидном возрасте.

«Отец … часто катался верхом, и когда возвращался домой, сажал меня впереди себя на седло. Это было не очень удобно, но вызывало какое-то гордое чувство…»47.

Одной из ярких особенностей ростовской субкультуры является цикличность торговой деятельности городского купечества, с практически всеобщим участием его в Нижегородской ярмарке, с активным включением в проведение ярмарки Ростовской, а также еженедельных ярмарок в Борисоглебских слободах и базарных дней в Ростове по вторникам, четвергам и субботам48.

Помимо работы в семейном деле, представители того круга, к которому принадлежали Титовы, уделяли много времени и, как тогда говорили, общественному служению, трудам на гражданском поприще. Именно к 80 гг. XIX в. закладываются основы для дальнейшего развития гражданского общества. В Ростове этого времени появляется первое общественное объединение, базирующееся на рациональном основании – «Общество взаимного страхования от огня недвижимых имуществ», в котором «…были застрахованы все городские имущества и в котором старые страхователи уже не платили премий, т.к. проценты с запасного капитала общества целиком покрывали стоимость перестрахования имуществ, застрахованных в обществе…Он [Титов-отец. Е.К.] увлекался народным образованием, и сеть земских народных училищ в Ростовском уезде была столь совершенна, что уже в 1900 году при наборе рекрутов не оказалось ни одного неграмотного»49.

К сожалению, воспоминания свои Ал. Андр.Титов не завершил, и поэтому еще многие черты жизни ростовского купечества не нашли отражения на страницах его мемуаров.

В одной из своих статей его отец Андрей Александрович Титов приводит местное предание о проклятии, которое ростовский митрополит св. Димитрий якобы наложил на тех жителей города, которые, покидая его, забывают родину и теряют с ней связь: «Предание это держалось крепко и ростовцы боялись забывать свой родной город»50.

Думается, дело тут вовсе в страхе грядущего наказания, а в удивительном патриотизме ростовцев, выражавшемся не только в интересе к истории Ростова, но и прочной исторической памяти. Как известно, многие егоуроженцы, уехав, в течение всей жизни сохраняли связь с Ростовом, стремились, если не вернуться сюда, то внести свой вклад в его процветание. В.И. Щапов, В.И. и Е.И. Королевы, А.Л. Кекин – вот далеко не полный перечень имен ростовцев, неразрывно связанных с историей Ростова Великого.

Процесс обогащающейся наследием культуры включает в себя и восстановление забытых имен. Ныне среди них и Александр Андреевич Титов, покинувший Родину в 1918 г.51 и возвратившийся к нам – своими воспоминаниями – навсегда.

Итак, в рассматриваемый период ростовское купечество:
• имеет достаточно высокий уровень жизни;
• стремится к образованности, видит приметы благородства в интеллигентском стиле жизни, не чуждаясь памяти предков. Образование, соединенное с природной одаренностью, порождает в одной семье ряд выдающихся личностей (отец и сын Титовы);

Вместе с тем, ряд купеческих семейств отличает чувство неприятия купечества как слоя, к которому они принадлежали, но уклад жизни продолжает сохраняться в прежних традициях.

В среде ростовского купечества отмечается:
• повышение культурных запросов;
• раскованность и органичность поведения;
• привыкание к современным формам светского общения (балы, совместные обеды в дружеском кругу, поездки с визитами);
• наличие гражданской позиции;
• высокая культура чувств и отношений.

  1. ГМЗРК. КП-38900/1-63; поступила в 2001 г. от дочери Ал. Андр. Титова – м-м В.А. Пеллиссье-Танон.
  2. Крестьянинова Е.И. // Титовы:Ростов-Париж-Москва. Живые голоса. Ростов, 2002. С. 58-60.
  3. Указ. соч. А.А. Титова. Л. 1.
  4. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб, 1994. С. 12.
  5. Маракуев М.И. Записки ростовца // журнал Русский Архив. 1907. С. 107-129.
  6. ЯГВ. 1889 г. № 56, 58.
  7. Мельник Л.Ю. Юношеский дневник Андрея Титова // Титовы… С. 19-42.
  8. Виденеева А.Е. Дневник Вареньки Титовой // Титовы… С. 55-57.
  9. На ярмарку 1888 г. было привезено товаров на сумму 1 млн.164 тыс. 128 р. ЯГВ. 1888. № 30.
  10. Указ. соч. А.А. Титова. Л. 3, 15.
  11. Указ. соч. Л. 2.
  12. Там же. Л. 16, 17.
  13. Там же. Л. 18.
  14. Указ. соч. Л. 19.
  15. Указ. соч. Л. 18.
  16. Там же. Л. 19.
  17. Там же.
  18. Указ. соч. Л. 19-23.
  19. Там же.
  20. Собственный капитал Н.А. Титовой составлял ок. 50 тыс. р. ГМЗРК. А-7256.
  21. ГМЗРК. КП-38900/1-63. Л. 7.
  22. Указ. соч. Л. 23.
  23. Указ соч. Л. 5.
  24. Указ. соч. Л. 24.
  25. Указ. соч. Л. 24.
  26. Указ. соч. Л. 21.
  27. Там же.
  28. Указ. соч. Л. 24.
  29. Указ. соч. Л. 31.
  30. Указ. соч. Л. 25.
  31. Указ. соч. Л. 13.
  32. Указ. соч. Л. 22, 24.
  33. Указ. соч. Л. 24.
  34. Там же. Л. 27.
  35. Там же. Л. 29.
  36. Первое из известных нам книжных собраний, принадлежавшее ростовской купчихе Ирине Ивановне Хлебниковой, насчитывало 13 книг (ок. 1798). РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3151. Л. 35.; собрание Льва Алексеевича Емельянова – 28 книг (1806). РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 4189. Л. 35.
  37. ГМЗРК. КП-38900/1-63. Л. 37 об.
  38. Там же. Л. 26
  39. Там же. Л. 37, 38.
  40. Указ. соч. Л. 24.
  41. Указ. соч. Л. 33.
  42. Там же.
  43. Там же. Л. 34.
  44. Там же. Л. 14.
  45. Там же. Л. 12.
  46. Там же. Л. 11, 5.
  47. Там же. Л. 24.
  48. Там же. Л. 2, 9, 12, 20.
  49. Указ. соч. Л. 9.
  50. А.Nero. Родные картинки. СПб, 1899. С. 154.
  51. Указ. соч. См. Приложение.
Приложение
ГМЗРК. КП-38900/1-63.

Из воспоминаний А.А. Титова (нумерация страниц автора)

Л. 1 Лето 1918 года.

Чрезвычайно трудно писать воспоминания о давно прошедшем (исполнилось уже 36 лет со дня этих событий), когда под рукой нет никаких источников, чтоб проверить точную хронологию и припомнить что-либо, что испарилось из памяти. Но отдельные факты так хорошо запомнились, что попытаюсь занести их на бумагу.

Это происходило в начале лета 1918 года, когда юг России был оккупирован немцами, и шло формирование Добровольческой Армии.

Я перевез свою семью – Марусю с двумя детьми - в Киев. У Юры была кормилица, Вале шел 4-й год.

Мне удалось найти квартиру на Подоле у нашего старого покупателя Суворова (ему мы продавали, главным образом, зеленый горошек). Квартирка была небольшая, но прилично обставленная, и для нас, после жизни по комнатам, казалась, что лучше не надо.

В Киеве было правительство гетмана Скоропадского и мой приятель и сочлен по Н.[ародно]-С.[социалистической] Партии Димитрий Михайлович Одинец был министром по Великорусским делам. Но в это время происходило Ярославское восстание и, не получая никаких известий из дому, я очень беспокоился за своих, и решил поехать в Москву. Получив мандат от какого-то учреждения (вероятно от Всероссийского Кооперативного Союза), я смог добыть себе билет на поезд в вагоне I-го класса, в котором ехала в Москву делегация Гетманского Правительства.

Если не ошибаюсь, в составе делегации был и Мануильский.

Помню, что вышел прогуляться на какой-то станции. (Л. 2.) и слышал, как хохлы между собой толковали, что едет «Жидивска Дэлегация». Даже в числе ее у меня оказался знакомый, но я не очень пускался с ним в разговоры, предпочитая играть в винт, чтоб скорее прошло время.

В Москве из осторожности я не пошел на свою квартиру, а поехал к сестре Гране (Глафире Андреевне Кегель), жившей в самом конце Пречистенки, совсем близ Зубовского бульвара.

От нее я узнал, что ей сообщил управляющий моим домом, что у меня на квартире был обыск, спрашивали меня и взяли какие-то бумаги.

Следовательно, приходилось принять меры осторожности, и первая мера была, что я сбрил свою бороду, думая, что это изменит мое лицо, а также избегал ходить по местам, близким к Газетному переулку.

Поехать к себе в Ростов казалось тоже рискованным, так как меня могли там искать в связи с Ярославским восстанием. И эти мои предположения оправдались.

Кто-то донес большевикам, что я участвовал в восстании, и не нашедши меня, оштрафовали на миллион рублей, которые и были внесены за меня из магазина.

Но, чтобы отдать всякие распоряжения домой, я поехал на станцию Александрово – на полпути из Москвы в Ростов и вызвал туда нашего бухгалтера Вас.[илия] Александр.[овича] Талицкого, человека, глубоко преданного нашему семейству и кристально честного.

С ним мы проговорили часа два – между поездами, и я просил его передать моей матери, чтоб она за меня не беспокоилась, и дал всякие распоряжения материального характера. (Л. 3.) Ведь все мы тогда были уверены, что б[ольшеви]-ки долго не продержатся, нужно только избегать попасться им в руки.

Возвратившись в Москву, я решил не задерживаться там и поскорее пробираться на юг.

В Москве, в связи с покушением на Ленина, начался террор. Из моих знакомых был захвачен и расстрелян Саша Виленкин, офицер какого-то важного полка, арестован целый ряд с[оциал]-р[еволюционе]ров.

От своего зятя Вл.[адимира] Авг.[устовича] Кегеля, у которого я жил, я узнал, что на всех вокзалах производится проверка документов. Чтобы выбраться из Москвы, необходимо было иметь какую-нибудь командировку. Я, не долго думая, поехал в Центросоюз, где знал всех главных деятелей. Нашел Коробова, который тогда был председателем, и попросил его дать мне командировку на Украину для закупки махорки. В это командиров.[очное] свидетельство я просил вписать и двух студентов, как моих помощников – Братанова и Федорова, которые просили меня взять их с собой.

В Центросоюзе ко мне отнеслись по-дружески и необходимую командировку выдали, на бланке с печатями, но я чувствовал, что все они очень озабочены, что творится что-то неладное. После я узнал, что у них был произведен обыск, и что Коробов вместе с некоторыми сотрудниками в тот же вечер были арестованы. Опоздай я хоть на один день, не только не получил бы бумаги, но и сам мог попасться.

Теперь нужно было как-то выбраться из Москвы. Билет ж.[елезно]-д.[орожный] мне взял кто-то из надежных людей, имевший связи на вокзале. Кроме того, я узнал от сестры, что их (Л. 4.) большой друг, судебный следователь Иван Петрович Субботин прикомандирован к Павелецкому вокзалу, очевидно, для разбора всяких возникающих там дел. Его я повидал и попросил проводить меня в вагон вместе с моими двумя спутниками, что он охотно и выполнил. Когда мы стояли в коридоре вагона, я увидел какого-то военного чина в сопровождении солдата с винтовкой, который требовал у всех пассажиров документы.

Так как я знал, что меня разыскивают, и что дело может повернуться очень скверно, то я потихоньку сказал Ивану Петровичу, чтоб он вступил со мной в оживленный разговор при приближении этого чина.

И когда дошло дело до меня, то чин, любезно поздоровавшись с Субботиным, не решился спрашивать моих документов, и прошел мимо к следующим пассажирам.

Поезд тронулся. Я лежал на верхней лавке, а мои два спутника внизу. Вскоре я забылся глубоким сном.

Но уже ночью явились солдаты и довольно грубо меня разбудили, требуя документов. На них я просто закричал: «Зачем будите человека, который для вас же едет добывать табак!» - и показал им командировочное свидетельство. Мой решительный тон возымел действие, и они оставили нас в покое. Поезд шел черепашьим шагом, но все же мы приближались к той конечной станции, откуда нужно было переправляться в оккупированную зону пешком или на подводе, с риском быть ограбленным существовавшими там большев.[истскими] заслонами или просто грабителями.

Выйдя из поезда и решительно пронеся свой багаж через военный контроль, который, по рассмотрении моих документов, не решился меня обыскивать, мы попали в еврейское местечко (надеюсь, что я (Л. 5.) разыщу название этой станции). Там один еврей за приличное вознаграждение взялся переправить нас на ту сторону, но сказал, что мы должны у него остаться до раннего утра, когда переезд менее рискован. Закусивши имевшимися у нас припасами и выпивши чаю, мы расположились в комнате, служившей и кухней, и столовой. Помню еще сейчас, что молоденькая евреечка, его дочка, очень заинтересовалась Братановым – молодым инженером, окончившим Моск.[овское] Техн.[ическое] Училище и работавшим в Химич.[еском] отделе Земгора, где я был Председателем. Она несколько раз спрашивала меня, действительно ли он инженер, и со вздохом добавляла: «Ах, какой он красивый».

Еще не рассвело, как наш хозяин разбудил нас и сказал, что пора отправляться в путь.

Он усадил нас в дроги, очень примитивные и неудобные, и потихоньку повез. Погода была холодная, накрапывал мелкий дождь. Без всяких приключений мы доехали до какого-то моста, где он нас высадил, получивши свое вознаграждение, и сказал, что дальше уже оккупированная зона. Кстати, указал, где мы можем остановиться и что должны сказать немецкому патрулю, если его встретим.

Было уже совсем светло, как мы добрались до постоялого двора. Но тут нас ждал неприятный сюрприз. Оказывается, что накануне был объявлен карантин для всех, кто хотел ехать дальше. Будто бы было какое-то эпидемическое заболевание на Советской стороне, и немцы боялись, что его завезут вглубь их района.

Это меня совершенно не устраивало, и я решился пойти, переговорить с немецким комендантом. (Л. 6.) Я вспомнил, что в моем несессере, в секретном кармане, должна быть моя визитная карточка, остававшаяся с давних времен, с немецким текстом: Dr. Alexsander Titoff, Leipzig. Вот эту карточку я нашел и просил передать коменданту. Я был немедленно принят сравнительно молодым офицером, очевидно, мобилизованным из запаса, и, когда изложил ему свое дело и объяснил, что спешу в Киев и по делам, и по семейным обстоятельствам, то он немедленно написал мне и моим спутникам пропуск, благодаря которому мы сразу получили ж-д. билеты.

Мы доехали до Бердичева, а оттуда пересели на пароходик, доставивший нас без всяких прик

По мнению А.И. Аксенова, крупнейшего исследователя генеалогии российского купечества, в обыденном сознании она ассоциируется или с могучим родословным древом, или, по меньшей мере, с росписью многочисленных филиаций, как бы спаянных в единое целое. Отчасти это справедливо, поскольку поколенная цепь связана генетически. Но в реальности любой род в своем развитии разбивается на отдельные расходящиеся ветви, состоящие из дробящихся семей. Купеческая семья – явление очень сложное, малоисследованное, интереснейшее, в свое время составлявшее особый культурологический пласт русской жизни1. В данной работе предпринята попытка на примере конкретной семьи прояснить вопросы состава, быта, деятельности, функциональных качеств, матримониальных связей, воспитания и образования в ростовской купеческой среде второй половины XVIII – начала XIX веков.

Среди знаменитых купеческих фамилий Ростова род Емельяновых занимает особое место. В отличие от многочисленных и разветвленных семейств Кекиных, Хлебниковых, Мальгиных, Кайдаловых, Щаповых, прослеживающихся здесь на протяжение трех и более веков, «дом» Емельяновых представлен всего 4-мя поколениями, обитавшими в Ростове в течение сотни лет.

Первые документальные свидетельства, касающиеся рода Емельяновых, относятся к 1737 г. В Исповедных росписях церкви Леонтия на Заровье названы Гликерия Тихоновна 60 лет, вдова сокольего помытчика Емельяна Постнова, Матвей Емельянов с. Постнов 28 лет, супруга последнего Ульяна Алексеевна 24 лет2. Позднее за потомками Е. Постнова закрепляется фамилия «Емельяновы».

Соколий помытчик Матвей Емельянов (род. ок. 1703-82)3 в браке с Ульяной Алексеевной (род. ок. 1714-1793)4 имел дочерей Ульяну (род. ок. 1731), Евдоксию (род. ок. 1732), Марфу, Анну (род. ок. 1739)5; дальнейшие их судьбы неизвестны. Род Матвея продолжился по линиями его сыновей Ивана, Петра и Алексея. Их капиталы были в постоянном движении: Емельяновы занимались соляными подрядами, продовольственными поставками к царскому столу, арендовали мельницы, производили кирпич на собственных заводах, но самое главное – они были первыми среди тех, кто рискнул вложить семейные средства в строительство торговых сооружений «на пустых местах, состоявших в прудах и болотах»6 и возвели около 170 лавок7, с которых и началась застройка Ростова по Высочайше Конфирмованному плану 1779 г. Рассмотрим историю семейства Емельяновых по сформировавшимся к последней четверти XVIII в. родам.

Род Ивана Матвеевича Емельянова

И.М. (род. ок. 1733-1807)8 был женат на Ульяне Михайловне (род. ок. 1736-1806)9, имел дочерей Евдокию (род. ок. 1772)10 и Анну (род. ок. 1778-1791)11.

В 1770-х годах И.М. вместе с братом Петром Матвеевичем Емельяновым и его сыном Яковом первыми из всех сокольих помытчиков записались в купцы 1-ой гильдии с общим капиталом 5025 рублей12; с 1778 г. и далее они числятся по 2-ой гильдии (капитал по 1025 р. у каждого)13. В течение последующего десятилетия по основным видам своей торговой и предпринимательской деятельности братья действуют совместно. Так, в 1778 г. Иван и Петр брали соляной подряд в Петровске с расчетом на сумму 1150 р.